Книга
← К списку книгЗагрузка разделов…
активнаАктивные записи участвуют в каталоге и синках. Неактивная книга скрыта, но не удалена из базы.
Книга
Robert G. HagstromRobert G. HagstromINVESTINGINVESTINGИНВЕСТИРОВАНИЕИНВЕСТИРОВАНИЕ
Robert G. Hagstrom
Robert G. Hagstrom
INVESTING
INVESTING
ИНВЕСТИРОВАНИЕ
ИНВЕСТИРОВАНИЕ
Роберт Дж. Хэгстром
The LastLiberalArtThe LastLiberalArt
The LastLiberalArt
The LastLiberalArt
Последнеесвободноеискусство
TEXERENew York • LondonTEXERENew York • London
TEXERE
New York • London
TEXERE
New York • London
ЗАО «ОЛИМП—БИЗНЕС»
Москва • 2005
УДК 330.101.2 ББК 65.262.2
Х99
Перевела с английскогоИ. В. Татаринова
Хэгстром Роберт Дж.
Х99 Инвестирование. Последнее свободное искусство /
Пер. с англ. — М.: ЗАО «Олимп—Бизнес», 2005.— 288 с.
ISBN 5-9693-0003-9 (рус.)
В этой необычной книге представлен новый, нетрадиционный способ мышления об инвестировании. Для понимания поведения такой сложной системы, как фондовый рынок, Хэгстром предлагает решетку интеллектуальных моделей. Он доказывает, что залог долгосрочного успеха в инвестиционном бизнесе — мыслить о финансах и о вложении капитала как об элементе единого целого, об одном сегменте совокупности знаний. Прочитав эту книгу, вы яснее поймете, как работают рынки и экономики, — и все это вы сможете извлечь из основополагающих истин, вкрапленных в ряд, казалось бы, не связанных Друг с другом дисциплин: физику, биологию, социальные науки, психологию, философию и литературу.
Книга адресована индивидуальным инвесторам, финансовым управляющим, аналитикам рынка, преподавателям и студентам школ бизнеса и профильных вузов, а также всем, кого интересуют рыночные тенденции и инвестиционная деятельность.
УДК 330.101.2
ББК 65.262.2
Охраняется Законом РФ об авторском праве. Воспроизведение всей книги или ее части в любом виде воспрещается без письменного разрешения издателя.
© 2000 by Robert G. Hagstorm All rights reserved.
ISBN 5-9693-0003-9 (pyc.)ISBN 1-58799-138-1 (англ.)ISBN 5-9693-0003-9 (pyc.)ISBN 1-58799-138-1 (англ.)© ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз., оформление, 2005 Все права защищены.© ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз., оформление, 2005 Все права защищены.
ISBN 5-9693-0003-9 (pyc.)
ISBN 1-58799-138-1 (англ.)
ISBN 5-9693-0003-9 (pyc.)
ISBN 1-58799-138-1 (англ.)
© ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз., оформление, 2005 Все права защищены.
© ЗАО «Олимп—Бизнес», перевод на рус. яз., оформление, 2005 Все права защищены.
Оглавление
Каким образом одни инвесторы добиваются успеха там, где другие терпят неудачиvi
Предисловие1
Глава 1. Решетка интеллектуальных моделей8
Глава 2. Физика: точка равновесия32
Глава 3. Биология: происхождение новых видов59
Глава 4. Социальные науки: муравьи, лавины и сложные системы88
Глава 5. Психология: типы рыночного сознания117
Глава 6. Философия: прагматичный взгляд на инвестирование143
Глава 7. Литература: чтение для размышлений172
Глава 8. Принятие решений218
Примечания242
Библиография254
От автора263
Указатель имен267
Каким образомодни инвесторыдобиваются успехатам, где другиетерпят неудачи
В
полне возможно, эта книга разочарует торопливого читателя, стремящегося к быстрой и высокой (обязательно быстрой и непременно высокой) прибыли. Разочарует она и людей, ценящих только прикладные знания, под которыми понимают некие магические формулы, дающие ключи к получению быстрой и высокой прибыли. Собственно говоря, эта книга разочарует всех, кто питает надежду на то, что современный фондовый рынок дает возможности для стремительного и легкого обогащения. Другими словами, это — не волшебная сказка о том, чего в природе, увы, не существует.
Одна из причин, в силу которых мы остановили выбор именно на этой книге, — реализм, с каким Роберт Хэгстром изображает современный фондовый рынок и оценивает обслуживающие его научные дисциплины. Люди, выходящие на фондовый рынок, должны знать, что на этом рынке нет «подарков для мелких инвестров», что «невозможно получать сверхприбыли, выполняя простые арифметические подсчеты», что «легкие барыши появляются все реже и реже» и что «невозможно получать прибыль выше средней, не располагая информацией, которая пока неизвестна остальным участникам рынка». И конечно, участники фондового рынка должны усвоить принципиальное различие между инвестированием и спекуляцией, сформулированное Б. Грэмом и приведенное в этой книге.
Если бы Роберт Хэгстром просто свел эти предупреждения в одной книге, она бы уже заслуживала пристального внимания. Но суть книги не сводится к назиданиям, пусть и высказанным такими людьми, как Б. Грэм, Ч. Мангер, У. Баффетт, У. Миллер,— профессиональными инвесторами, которые пользуются безусловным авторитетом среди участников фондового рынка, потому что им удавалось стабильно «обыгрывать рынок» и получать прибыли, заметно превышавшие средний уровень.
Не противоречит ли успех этих людей их же предупреждениям о том, что вероятность подобных успехов близка к нулю? Откровенны ли мастера инвестиционного бизнеса в своих предупреждениях или скрывают за ними сокровенные тайны ремесла от непосвященных? И наконец, каким образом одним инвесторам удается добиваться успеха там, где другие терпят неудачи?
Роберт Хэгстром, автор бестселлеров о самом успешном инвесторе современности Уоррене Баффетте и, между прочим, старший вице-президент крупной инвестиционной компании Legg Mason Focus
Capital, предлагает ответы на эти вопросы. Хэгстром хорошо изучил опасности, которыми чревата погоня за быстрой и высокой прибылью в условиях современного фондового рынка. Хэгстрому известна и подлинная ценность узких прикладных знаний. Он не скрывает скептического отношения к докладам аналитиков, строящих прогнозы подвижек фондового рынка исключительно на основании прикладных знаний, и презрительного отношения к тем инвесторам, которые упрямо цепляются за какую-то одну формулу игры на рынке.
Хэгстром убедительно показывает: дело не в том, что прикладные знания дефектны, и не в том, что формулы, используемые при выборе ценных бумаг, несостоятельны, — дело в том, что, как показывают дискуссии, ведущиеся в американских «мозговых центрах», природа рынка слишком сложна, чтобы ее можно было охватить любой, сколь угодно изощренной формулой. Прикладные знания просто недостаточны для понимания этой природы, а превращение самых удачных формул в заклинания, полный смысл коих остается скрытым для механически повторяющих эти мантры людей, приводит к примитивизации формул, порой — к их откровенному опошлению. А рынок, который современная экономическая теория рассматривает как органическую, живую, развивающуюся и сложно организованную, самоорганизующуюся сущность и который (внимание!) не может состоять только из идеально мыслящих агентов, тем более — из идеально мыслящих агентов, получающих и идеально осмысливающих недоступную остальным и совершенно точную информацию, не терпит ни претензий на всезнание, ни суеверий и карает и за то, и за другое.
Хорошая весть состоит в том, что участники фондового рынка постоянно находят стратегии, позволяющие «обыгрывать рынок». Каким образом удается разрабатывать новые стратегии? Ответ может пока-
заться поразительным. Успешные инвестиционные стратегии возникают благодаря обновленному мировоззрению, основы которого должно закладывать образование или, если время формального обучения уже прошло, самообразование.
Современное образование исходит из посылки, что всего знать невозможно и что профессиональные знания лучше и важнее общих знаний. Хэгстром не отвергает это, но отказывается делать крайний вывод, что существуют лишние знания, в принципе не нужные профессиональному инвестору. Рынок вознаграждает широту, гибкость, непредвзятость, свободу, оригинальность мышления, которые проявляются, в частности, в синтезе знаний из различных научных дисциплин, на первый взгляд не имеющих между собой ничего общего.
Наибольшее удивление у читателя вызовет, пожалуй, рассказ о Колледже Сейнт-Джонс и скупое упоминание о занятиях выпускников этого учебного заведения (глава 7). Просвещенный российский читатель вовсе не против широкого гуманитарного образования, но считает, что люди с таким образованием должны работать в районных, самое большее — университетских библиотеках, ибо широкое гуманитарное образование заведомо дисквалифицирует получивших его людей как профессионалов инвестиционного бизнеса. Природа рынка требует от работающих на нем людей новой целостности знаний, которая порой оказывается важнее узкой специализации. Ссылаясь на Бенджамина Франклина, Хэгстром показывает, что такое отношение к знаниям и образованию можно считать традиционно американским.
Даже те читатели, которые понимают, что инвестиционный бизнес — трудное дело, не обещающее быстрого обогащения, вряд ли осознают, насколько непростые пути ведут к успеху в этом бизнесе. Как показывает Хэгстром, труд профессионального инвестора ныне заключается прежде всего в усвоении
как можно большего объема ключевых концепций разных наук и в построении из этих концепций того, что автор называет «решетка интеллектуальных моделей», в рамках которой возникает, не может не возникнуть синергия.
Сегодня неведомо, может ли знание классической филологии, физиологии и, скажем, философии дзен- буддизма в сочетании с профессиональными знаниями финансов и рынка дать гениальную инвестиционную стратегию, но отметать такую возможность нельзя. Вместе с тем известно: любые, самые гениальные стратегии быстро превращаются в тиражируемые стереотипы и подвергаются примитивизации, в результате чего эффективность этих стратегий падает. В условиях стремительного обесценивания стратегий инвесторы, обладающие большим багажом разнообразных знаний, острее чувствуют рынок, быстрее воспринимают реакции рынка, правильнее осмысливают их и скорее разрабатывают новые стратегии.
Российскому читателю, который пока не слишком интересуется дебатами о природе и свойствах рынка (чуткие к запросам читающей публики издатели игнорируют книги, вызывающие на Западе самые оживленные дискуссии), позиция Хэгстрома может показаться экстравагантной. Стоит, однако, задуматься над тем, что эту позицию разделяют многие лидеры фондового рынка США.
Читатель, возможно, обратит внимание на подзаголовок книги. Почему Хэгстром говорит об инвестиционном бизнесе как о «свободном искусстве» и в чем заключается эта свобода? Прежде всего, в творчестве. Профессиональный инвестор сам строит свою решетку интеллектуальных моделей, и это строительство — бесконечный творческий процесс. Следующая стадия творческого процесса — синтез, создание нового знания и новых технологий успеха. Таким образом, сегодня, более чем когда-либо в прошлом, ключом к успеху в инвестиционном бизнесе становится творчество.
Книга Хэгстрома изменяет представления об инвестиционном бизнесе и его специалистах, о фондовом рынке, пробуждает новые интересы — в общем, вызывает определенные сдвиги в мировоззрении. Достижение такого эффекта определенно входило в намерения автора, которому удалось легко, на уровне здравого смысла написать об очень сложных вещах и предложить читателям своего рода введение в современную теорию фондового рынка.
А. В. Куликов, М. К. Ионова,
Д. В. Парамонов
НИКОЙЛ Private Banking
«Инвестирование^ — дорожная карта потрясающего интеллектуального путешествия, где за каждым поворотом путника ожидают мудрость и прозрения. Прочтите эту книгу и живите в соответствии с ее смыслом. Ваша эффективность как инвестора и ваш ум отблагодарят вас.
Майкл Дж. Мобуссин, главный специалист Credit Suisse First Boston no стратегии инвестирования в США
Это необычная книга об инвестировании. В ней нет математических расчетов и формул. Она дает читателю сетку, пожалуй, даже «решетку», по которой можно лазить, изучая сложные явления. Рынки — типичные сложные адаптивные системы, и книга Хэгстрома — одна из первых, исследующих рынки с помощью новой науки.
Дин ЛеБарон, председатель совета директоров компании Virtualquest. company, член попечительского совета Института Санта-Фе
Инвестор, который не вынесет из этой книги несколько новых идей, просто не человек.
Кеннет Фишер, ведущий рубрики «Стратегия построения портфеля ценных бумаг» с журнале «Forbes», генеральный директор компании Fisher Investment, Inc.
xii
Я прочитал за выходные книгу, напомнившую мне, почему я люблю заниматься инвестированием. Вам тоже следовало бы прочесть ее. Эта книга называется «Инвестирование: последнее свободное искусство». Она представляет собой захватывающее интеллектуальное упражнение, которое вознаграждает последовательность, созидательность и стремление постигать новое и идти против течения. Глубокая благодарность Роберту Хэгстрому за то, что он напомнил всем нам об этом.
Пэт Дррси, Morn ingstar. сот
«Инвестирование» соблазняет читателя прозрачной простотой биологических и психологических метафор.
«Business 2.0»
«Инвестирование: последнее свободное искусство» —элегантно написанная, неотразимая книга.
Джеймс Суровицки, «The New Yorker»
ПосвящаетсяБиллу Миллеру —учителю, коллеге и другу
Предисловие
П
озвольте начать с громкого предупреждения: это — не книга о технологии инвестирования. В ней нет нового комплекса последовательных инструкций, как выбирать акции для покупки или как управлять портфелем ценных бумаг. Впрочем, прочитав эту книгу, вы приобретете —если захотите потратить какое-то время на освоение дерзких, неординарных идей — новый способ мышления об инвестировании и более четкое понимание того, как работают рынки и экономики. Это понимание извлечено не
из учебников по экономике и финансам, а из основополагающих истин, вкрапленных в ряд, казалось бы, не связанных друг с другом дисциплин, в том числе в физику, биологию, социальные науки, психологию, философию и литературу.
Для того чтобы развить такое новое понимание, мы вместе пройдем через указанные области знаний, исследуя в каждой из них базисные и фундаментальные концепции. Иногда, чтобы увидеть, как возникли эти концепции, мы будем начинать с исторического обзора и затем продвигаться вперед. При этом мы попытаемся исследовать, как данные концепции соотносятся с инвестированием и рынками. Рассматривая в каждой главе по одной теме и пребывая в постоянном общении с величайшими умами всех времен, мы разработаем новый, оригинальный способ мыслить об инвестициях.
Я должен признаться: написание этой книги оказалось трудным делом, оно требовало погружения в несколько научных дисциплин и последующей дистилляции сущности каждой из них в одной коротенькой главе. Без ненужных извинений скажу, что обсуждения кратки и имеют общий характер. Если вы — специалист в любой из упомянутых в этой книге наук, то, возможно, посмеетесь над моим изложением или сочтете, что мною опущены некоторые важные концепции. Однако, надеюсь, вы согласитесь с тем, что, поступи я иначе, результатом стала бы книга с главами по сотне страниц, а рукопись в конце концов по объему сравнялась бы с энциклопедией. Работая над книгой, я пришел к убеждению, что гораздо важнее прочитать сокращен-
ную проповедь большему числу людей, чем ограничить аудиторию теми немногими, кто хотел бы услышать диссертацию. По этой-то причине, надеюсь, читатели признают необходимость сведения описаний, касающихся каждой из дисциплин, к первоосновам.
Даже при таких ограничениях многие могут решить, что чтение этой книги требует определенных усилий — не меньших, чем те, которых потребовало от меня ее написание. Трудности возникают на двух уровнях. Во-первых, в некоторых главах, возможно, рассматриваются дисциплины, незнакомые читателям, и освоение этих глав может напомнить им интенсивный семинар в колледже. Тем не менее я надеюсь, что читатели сочтут знакомство с новыми идеями стимулирующим и обогащающим опытом. Во-вторых, поскольку в каждой главе представлена самостоятельная сфера исследований, общая выгода, которую можно извлечь из этой книги, может не проявиться в полной мере, пока вы не дочитаете ее до конца. Это процесс с «нарастающим итогом»: каждая глава добавляет новый пласт идей. Я попытался указать общие темы и интеллектуальные связи, но мои комментарии —не замена вашим личным прозрениям, которые возникнут из тщательного изучения материала и размышления.
Итак, чтение книги «Инвестирование...» требует как любознательности, так и значительного терпения. В мире, который все сильнее стремится удовлетворять наши потребности в кратчайшее время, эта книга, возможно, представляется аномальным явлением. Впрочем, я всегда полагал, что к лучшему, более полному пони-
манию нет коротких путей. Вам просто надо прорваться через первоосновы.
История учит нас: ни одна великая идея никогда еще не рождалась в вакууме, являясь во всей своей полноте человеческому уму мгновенной вспышкой. Пожалуй, каждая мысль, каждое открытие, каждое изобретение строятся на бесчисленном множестве более ранних идей и, в свою очередь, дают толчок появлению огромного числа новых идей, открытий, изобретений. Так происходит общественный прогресс. Сходным образом развивался и замысел этой книги.
Подобно большинству профессионалов в области инвестиционного бизнеса, я начал карьеру с систематического изучения бухгалтерии, экономики и финансов. Вооруженный этими знаниями, я пустился помогать процветанию моих клиентов. Но, несмотря на поглощенные в огромных объемах книги, журналы, специализированные издания и материалы исследований, зачастую я чувствовал, что информация, извлеченная мною из всех этих источников, недостаточна. С годами становилось все более очевидным: каноны инвестиционной отрасли не вполне объясняли то, что я наблюдал и переживал на рынке.
Постепенно я стал искать совета у лучших специалистов в области инвестиций — в надежде на то, что смогу узнать у них азы ремесла и, в свою очередь, добиться успеха. Это путешествие привело меня к изучению методов работы одного из величайших инвесторов всех времен — Уоррена Баффетта, о котором я написал книгу. Именно благодаря Уоррену я в конце концов
узнал о его исключительно талантливом партнере Чарли Мангере. Чарли, который и сам является весьма успешным инвестором, постоянно проповедует необходимость понимания инвестирования как свободного искусства. Достижение практической мудрости, говорит он, существенно поможет людям, стремящимся к более высокой доходности инвестиций. Хотя я признаю ценность предложенной Чарли теории интеллектуальных моделей, для меня она оставалась всего лишь теорией — до тех пор, пока у меня не сложились более тесные дружеские отношениях с Биллом Миллером.
Билл — президент компании Legg Mason Funds Management и управляющий портфелем в компании Legg Mason Value Trust. Несомненно, Билл — самый талантливый и самый успешный из работающих на рынке портфельных управляющих. Он оказался единственным управляющим, который с 1991 по 1999 г. ежегодно демонстрировал эффективность, превосходившую показатели индекса «Standard & Poor's 500». Издание «Morningstar» назвало его лучшим управляющим — специалистом по американским акциям 1998 г., а в следующем, 1999 г. аналитики «Morningstar» избрали его лучшим управляющим — специалистом по американским акциям за десятилетие. Как и большинство из нас, Билл начал профессиональную карьеру с изучения основ финансового дела. К этим знаниям он добавил тщательный анализ деятельности других выдающихся инвесторов, в том числе Бенджамина Грэма и Уоррена Баффетта. Но он сделал еще кое-что, и именно это «кое-что», как я теперь полагаю, в значительной мере обусловило его успех.
Билл Миллер не ограничил свое образование пределами нашей инвестиционной отрасли. Сказать, что он заглядывал за ограду других дисциплин, было бы не точно. Он с энергией и страстью атаковал эти барьеры, тщательно изучая физику, биологию, философию и психологию. Затем он поработал над тем, чтобы увязать уроки, полученные им при изучении других дисциплин, с миром инвестиций.
Этот подход, имеющий столь широкую основу, составляет суть Нового Инвестирования. Теперь уже недостаточно просто обрести и освоить основы бухгалтерского учета, экономики и финансов. Я уверен, что, для того чтобы добиваться доходов выше среднего уровня, требуется гораздо большее. Новое Инвестирование, теория которого была сформулирована Чарли Мангером и которое на практике реализовал Билл Миллер, начинается с первооснов и затем расходится вовне во всех направлениях, к любой из научных дисциплин и ко всем наукам. Новым Инвестированием движет острый интеллектуальный аппетит к новым прозрениям и к их использованию, независимо от того, под каким десятичным кодом Дьюи могут значиться такие прозрения в библиотечных каталогах и насколько они поначалу кажутся не связанными друг с другом.
Теперь поговорим откровенно. Гарантирует ли прочтение этой книги, что вы достигнете таких же успехов в инвестировании, как Билл Миллер? Нет. Более тонкий вопрос таков: поможет
ли вам чтение этой книги добиваться более высоких инвестиционных результатов, чем те, которые были у вас в прошлом? Полагаю, что да. Ошибки при инвестировании чаще всего происходят в результате замешательства инвесторов. По моему мнению, фундаментальные уроки инвестирования, полученные нами до сих пор, не дают нам полного представления о том, как работают рынки. Когда мы чего-то не понимаем, всегда существует 50-процентная вероятность того, что мы примем неправильное решение. Если эта книга повысит — хотя бы незначительно —ваше понимание процесса инвестирования и того, как функционируют рынки, ваши шансы на успех возрастут.
Роберт Дж. Хэгстром Уэйн, Пенсильвания, июль 2000 г.
ГЛАВА 1
Решеткаинтеллектуальныхмоделей
В
апреле 1994 г. студенты Школы бизнеса Маршалла в Южнокалифорнийском университете, посещавшие семинар д-ра Гилфорда Бэбкок- ка по инвестициям, получили редкостное угощение: человек, мнение которого о деньгах принято считать бесценным, дал им мощную порцию знаний о реальном мире.
Перед ними выступил Чарлз Мангер, известный в инвестиционном сообществе как Чарли,— вице-председатель совета директоров Berkshire Hathaway, холдинговой компании, которой ру-
ководит самый прославленный инвестор в мире Уоррен Баффетт. Чарли, получивший юридическое образование, является партнером и другом Баффетта. У него репутация откровенного человека; где бы и когда бы он ни выступал, он всегда овладевает вниманием слушателей.
Чарли Мангер ——интеллектуальная драгоценность, несколько скрытая в тени его более прославленного партнера. В том, что он не на виду, Уоррен не виноват — просто сам Чарли предпочитает держаться незаметно. За исключением некоторых особых появлений на публике вроде упомянутого выступления в Южнокалифорнийском университете и той выдающейся роли, которую Чарли играет на годовых собраниях акционеров Berkshire Hathaway, он в основном остается вне поля зрения общественности. Даже на ежегодных собраниях акционеров он умышленно ограничивается краткими репликами, позволяя Баффетту отвечать на большинство задаваемых вопросов. Но время от времени у Мангера возникает желание добавить кое-что к сказанному Баффеттом, и, когда он говорит, акционеры напрягаются и подаются вперед, стараясь лучше видеть Чарли и улавливать каждое его слово.
В тот апрельский день в классе д-ра Бэбкокка царила примерно такая же атмосфера. Студентам было известно, кого они слушают, и они собирались извлечь пользу из слов человека, обладающего значительным опытом инвестиционной деятельности. То, что они получили вместо практических рекомендаций, оказалось чем-то бесконечно более ценным.
С самого начала Чарли созорничал, признав, что собирается сыграть со своими слушателями
шутку. Вместо того чтобы обсуждать фондовый рынок, он намеревался поговорить о «выборе акций как о подразделе искусства практической мудрости»1. В течение полутора часов он бросал студентам вызов, требуя, чтобы они расширяли свои представления о рынке, о финансах, об экономике в целом и рассматривали эти предметы не как отдельные дисциплины, а как часть более широкого корпуса знаний, включающего также психологию, математику, физику, инженерные и гуманитарные науки.
При таком широком видении, предположил Чарли, каждая дисциплина соединяется со всеми другими и в процессе этого усиливается. Вдумчивый человек из каждой дисциплины черпает важные интеллектуальные модели, ключевые идеи, которые комбинируются друг с другом, для того чтобы в результате дать целостное, непротиворечивое понимание. Люди, культивирующие такое видение, находятся уже на пути к обретению практической мудрости, а она является тем прочным интеллектуальным основанием, без которого успех на фондовом рынке (равно как и на любом ином поприще) оказывается всего лишь кратковременной, эфемерной случайностью.
Для того чтобы донести свой тезис до ума слушателей, Чарли использовал запоминающуюся метафору, описывающую структуру замыкающихся друг на друге идей: решетку моделей. «Вам надо держать в голове модели, — объяснял он, — и попытаться упорядочить ваш опыт, умозрительный и непосредственный, в этой решетке моделей». Этот зрительный образ оказывает столь прямое воздействие, что слово «ре-
шетка» стало в инвестиционном сообществе чем-то вроде сокращения, которым упрощенно обозначают подход Мангера к инвестициям.
К этой теме Чарли часто возвращается. Например, на годовых собраниях акционеров Berkshire Hathaway он нередко делает дополнения к ответам Баффетта на вопросы, цитируя фрагменты из какой-нибудь недавно прочитанной им книги. На первый взгляд цитаты, приводимые Чарли, казалось бы, не имеют прямого отношения к инвестированию, но благодаря его объяснениям быстро становятся уместными. Все это происходит не потому, что ответы Уоррена неполны. Вовсе нет. Просто когда Чарли удается связать идеи Баффетта со сходными идеями из других научных дисциплин, уровень понимания проблемы в группе повышается.
Внимание, которое Чарли уделяет другим дисциплинам, целенаправленно. Чарли действует в твердой уверенности, что объединение заимствованных из разных дисциплин интеллектуальных моделей, совершенное таким образом, чтобы в результате возникла решетка, структура понимания, — это эффективный способ достижения лучших результатов в инвестиционной деятельности. Вероятность принятия правильных инвестиционных решений выше в тех случаях, когда идеи, почерпнутые из различных дисциплин, приводят к одинаковым выводам. Это и есть максимальный выигрыш — более широкое понимание делает нас более успешными инвесторами. Впрочем, последствия такого понимания гораздо шире. Люди, стремящиеся понять взаимосвязи, уже идут к обретению практической мудрости. Благодаря этому мы становимся не
только более искусными инвесторами, но и более совершенными лидерами, более зрелыми гражданами, лучшими родителями, супругами и друзьями.
Как достичь практической мудрости? Кратко говоря, достижение практической мудрости — последовательный процесс, который слагается, во-первых, из обретения ключевых концепций, моделей, заимствуемых из многих сфер знания, и, во-вторых, из обучения тому, как распознать черты сходства в этих ключевых моделях. Первое —вопрос самообразования; второе — получение навыков мыслить и видеть мир иначе.
Обретение знания во многих областях науки — такая задача может показаться устрашающей. К счастью, вам нет нужды становиться специалистом в каждой из дисциплин. Вам надо всего лишь изучить основополагающие принципы — то, что Чарли называет великими идеями, — и усвоить их так хорошо, чтобы они всегда были при вас. Следующие главы этой книги должны послужить отправными точками в процессе такого самообразования. В каждой главе рассматривается конкретная дисциплина — физика, биология, социальные науки, психология, философия и литература — с точки зрения ее вклада в построение структуры моделей. Разумеется, мыслящему исследователю доступны и многие другие источники.
Часто приходится слышать протесты: разве не это, по идее, должно давать нам высшее образование, которое учит нас важнейшим концепциям, выработанным в течение столетий? Конечно. Большинство педагогов со страстью будут доказывать вам, что наилучший способ «произ-
водства» хорошо образованных людей — обширная учебная программа, основанная на свободных искусствах и гуманитарных науках. В теории с этой позицией поспорят немногие. Но в действительности мы стали обществом, которое отдает предпочтение специализации, а не широте знаний.
Это совершенно понятно. Поскольку студенты и их родители платят за высшее образование, они ожидают, что их инвестиции быстро окупятся и принесут прибыль в форме предложений хорошей работы после окончания высшего учебного заведения. Они знают, что большинство специалистов по подбору кадров в корпорациях стремятся нанимать работников, обладающих специализированными знаниями и способных непосредственно внести конкретный вклад в деятельность организации. Неудивительно, что большая часть современных студентов, сталкиваясь с подобным давлением, противится широкому, основанному на гуманитарных науках образованию, предпочитая ему базовую специальность.
По ходу нашего повествования мы получим отличную модель того, из чего складывается хорошее образование. Возможно, нам следует обратить более пристальное внимание на приведенный ниже пример.
Летом 1749 г. подписчики «Pennsylvania Gazette» вместе с очередным номером получили в виде приложения памфлет, автором которого был издатель этой газеты Бенджамин Франклин.
Франклин назвал свой памфлет, озаглавленный «Proposals Relating to the Education of Youth in Pennsylvania» («Предложения, касающиеся образования молодежи в Пенсильвании»), «документом намеков», в котором выразил сожаление по поводу того, что «у молодежи провинции нет академии»2. Юноши в Коннектикуте и Массачусетсе уже посещали Йель и Гарвард, в Вирджинии был Колледж Уильяма и Мэри, в Нью-Джерси студентов обслуживал Колледж Нью-Джерси (позднее ставший Принстонским университетом). А Филадельфия, крупнейший и богатейший город североамериканских колоний, известный как американские Афины, не имела учреждения, которое давало бы высшее образование. В своем памфлете Франклин разъяснял, как исправить это положение, и предлагал учредить Публичную академию Филадельфии.
Для того времени концепция Франклина была уникальной. Гарвард, Йель, Принстон и Колледж Уильяма и Мэри были учебными заведениями для духовенства; в их программах акцент делался на классических исследованиях, а не на практических науках, которые готовили бы молодых людей к занятиям бизнесом и к государственной службе. Франклин надеялся, что филадельфийская академия будет уделять внимание и традиционным классическим наукам (которые он называл «орнаментальными), и практическим дисциплинам. «Что касается учебы, — писал он, — то было бы хорошо, если б их смогли учить всему полезному и всему орнаментальному. Но искусство вечно, а их жизнь коротка. Поэтому предлагается, чтобы они изучали все то,
что, скорее всего, будет наиболее полезным и наиболее орнаментальным, с учетом тех нескольких профессий, к которым они предназначили себя».
Сегодня Публичная филадельфийская академия Франклина называется Пенсильванским университетом. Д-р Ричард Бимен, декан университетского Колледжа искусств и наук, так описывает масштаб достижений Франклина3: «Бенджамин Франклин предложил первую современную светскую программу обучения и выбрал для этого удачное время». В XVIII в. объем знаний в мире резко и стремительно расширялся за счет открытий в математике и естественных науках, и классическая программа, предусматривавшая изучение древнегреческого, латыни и Библии, была уже недостаточна для объяснения этих новых знаний. Франклин предложил включить новые сферы знаний в программу академии и пошел еще дальше, посоветовав студентам обретать комплексы навыков, необходимых для того, чтобы добиться успехов на поприще бизнеса и государственной службы. К этим навыкам он относил умение писать, считать, чертить, а также умение выступать перед публикой. Как только студенты овладеют этими базисными навыками, говорил Франклин, они смогут уделить внимание получению знаний.
«Полезные знания почти любого рода можно обрести благодаря изучению истории», — писал Франклин. Однако он имел в виду нечто гораздо большее, чем то определение, которое мы традиционно придаем исторической науке. Для Франклина понятие «история» охватывало все, что имело значение, все, что заслуживало усво-
ения. Побуждая молодых людей к изучению истории, Франклин хотел, чтобы они осваивали философию, логику, математику, религию, науку управления, право, химию, биологию, медицину, агрономию, физику и иностранные языки. Людям, которые сомневались в том, что столь тяжкая работа действительно необходима, Франклин отвечал, что учение — не бремя, а дар. Надо читать труды по всеобщей истории, говорил Франклин, «это даст вам целостное представление о делах человеческих».
«Бенджамин Франклин был основоположником, родоначальником гуманитарного образования, —указывает Б имен. — Он занимался воспитанием привычек мышления. Филадельфийская академия была имевшей широкую основу платформой пожизненного учения. Разумеется, Франклин являл собой идеальную модель человека, который учился всю жизнь. Он сохранял открытость ума, а его интеллектуальные устремления полностью получали удовлетворение. Как педагог он — мой герой».
Бимен продолжает: «Успех Бенджамина Франклина как педагога основывался на трех постоянных принципах. Во-первых, студент обретал комплекс базисных навыков: он должен был уметь читать, писать, считать, быть физически подготовлен и уметь выступать перед публикой. Затем студента вводили в различные науки. И наконец, его учили культивировать свойства ума путем постижения взаимосвязей, существующих между различными научными дисциплинами».
На протяжении 250 лет, прошедших с момента, когда Франклин выдвинул свое предложение,
американские педагоги спорят о наилучшем методе подготовки молодых умов, а администраторы высших учебных заведений продолжают исправлять учебные программы в надежде привлечь самых способных, самых талантливых студентов. Есть и критики современной системы образования, причем многие из их замечаний представляются обоснованными. Тем не менее наша система образования, при всех ее недостатках, дает вполне хорошие результаты, обеспечивая студентов навыками и генерируя знания, что соответствует первым двум главным принципам Франклина. Правда, нашему образованию зачастую не хватает третьего принципа Франклина: оно не культивирует те свойства мышления, которые стремятся связать воедино различные отрасли знаний.
Мы можем изменить такое положение дел. Даже если годы нашего формального обучения в высших учебных заведениях позади, мы имеем возможность самостоятельно искать связи между идеями из различных сфер знания, связи, которые приводят к истинному пониманию.
Разумеется, легко заметить: культивирование «свойств мышления» по Франклину, как очень удачно назвал это профессор Б имен, есть ключ к достижению того, что Чарли Мангер называет практической мудростью. Но одно дело — видеть, другое — действовать. Культивирование «свойств мышления» претит сложившемуся способу мышления многих из нас. После того как мы потратили немало лет на обучение одной
специальности, нас теперь просят учиться другим наукам. Нам говорят, что не надо ограничиваться узкими рамками той дисциплины, в которой мы стали специалистами; нас призывают перепрыгивать через интеллектуальные барьеры и учиться смотреть на то, что находится за этими барьерами.
Для инвесторов награда за усилия огромна. Если вы позволите себе заглянуть за ближайшие барьеры, то сможете замечать сходные черты в других областях знания и распознавать шаблоны идей. Затем, по мере того как одна концепция будет усиливать другую, потом еще одну и еще одну, вы начнете понимать, что находитесь на верном пути. Ключ лежит в обнаружении связей между идеями. К счастью для нас, человеческий мозг уже работает по этому алгоритму.
В 1895 г. молодой студент-старшекурсник Гарвардского университета Эдвард Торндайк под руководством психолога и философа Уильяма Джеймса начал изучать поведение животных. Далее мы еще встретим м-ра Джеймса, правда, в ином качестве, а пока нас интересуют Торндайк и его новаторские исследования процесса обучения людей и животных. Эдвард Торндайк был первым ученым, разработавшим концепцию того, что ныне мы называем системой «стимул- реакция», в пределах которой происходит обучение, когда между стимулами и реакциями на них возникают ассоциации (взаимосвязи).
Торндайк продолжил свои исследования в Университете Колумбии, где тесно сотрудничал
с Робертом С. Вудвортом. Они вместе изучали процесс передачи знаний. В опубликованной в 1901 г. статье Торндайк и Вудворт пришли к выводу, что обучение в одной сфере не облегчает обучения в других сферах; скорее, утверждали они, знания передаются только тогда, когда и в первоначальной, и в новой ситуациях присутствуют сходные элементы. Другими словами, если мы понимаем явление А и узнаем в явлении Б нечто, имеющее сходство с А, то мы на пути к постижению явления Б. С этой точки зрения обучение новым концепциям имеет меньшее отношение к изменению способности людей учиться, нежели к существованию общих черт. Мы изучаем новые объекты не потому, что каким-то образом стали способнее и умнее, а потому, что научились лучше распознавать структуры объектов.
Выдвинутая Эдвардом Торндайком теория обучения составляет основу существующей в современной когнитивной науке теории, которую называют коннекционизмом. (Когнитивные науки изучают процессы работы мозга — то, как мы думаем, учимся, рассуждаем, запоминаем и принимаем решения.) Коннекционизм, построенный на основе проведенного Торндайком исследования взаимосвязей стимулов и реакций, утверждает, что обучение — это процесс проб и ошибок, в ходе которого благоприятные реакции на новые ситуации (или новые стимулы) фактически изменяют нейронные связи между клетками мозга. Иначе говоря, процесс обучения воздействует на синаптические связи между нейронами, которые постоянно приспосабливаются,
по мере того как мозг узнает знакомые структуры и усваивает новую информацию. Мозг обладает способностью соединять соотносящиеся друг с другом связи в цепи и переносить уже обретенные знания на сходные ситуации; таким образом, интеллект можно считать функцией от числа усвоенных человеком связей.
В последнее время коннекционизм привлекает значительное внимание как руководителей бизнеса, так и ученых, потому что эта теория составляет суть мощной новой системы информационной технологии, известной под названием «искусственные нейронные сети». Нейронные сети (как их чаще упрощенно называют) пытаются воспроизвести работу мозга точнее, чем это могут делать традиционные компьютеры.
В мозгу нейроны функционируют в пределах групп, именуемых сетями, и каждый нейрон взаимосвязан с тысячами других нейронов. Таким образом, мозг можно представить как комплекс нейронных сетей. В свою очередь, искусственные нейронные сети — это «компьютеры», в общих чертах копирующие структуру мозга: они состоят из сотен блоков-процессоров (аналогичных нейронам), которые соединены с другими подобными блоками, встроенными в сложную сетевую структуру. (Удивительно, но скорость работы нейронов на несколько порядков уступает быстродействию кремниевых чипов, однако мозг восполняет зтот недостаток за счет огромного числа связей, которые позволяют ему работать с потрясающей эффективностью.)
Огромная мощь нейронной сети (и то качество, которое придает ему принципиальное отличие от традиционного компьютера) состоит в
том, что взвешивание связей между ее блоками можно регулировать, — аналогично регулируются синаптические связи мозга, которые усиливаются или ослабевают, а то и вовсе переключаются так, как это необходимо для выполнения различных задач. Нейронная сеть может обучаться. Как и человеческий мозг, нейронная сеть способна распознавать сложные структуры, упорядочивать новую информацию и строить ассоциативные связи между новыми данными.
Мы только-только начинаем понимать, как можно применять эту технологию в мире бизнеса. Приведу лишь несколько примеров. Производители детского питания используют эту технологию для управления торговлей фьючерсами на скот. Для предприятий, занимающихся разливом безалкогольных напитков, эта технология выступает как «электронный нос», улавливающий и анализирующий неприятные запахи. Компании, работающие с кредитными картами, применяют ту же технологию для обнаружения поддельных подписей и случаев мошенничества посредством выявления отклонений в индивидуальных способах расходования денег. Компании, гарантирующие ипотечные займы, используют эту технологию при прогнозировании кредитоспособности заемщиков. Многие производители продовольственных продуктов с помощью этой технологии контролируют качество своей продукции. Авиакомпании применяют ее для прогнозирования спроса на полеты, а одна авиакомпания полагается на эту технологию при определении количества прохладительных напитков, которое, скорее всего, потребуют ее пассажиры. Почтовые службы используют нейронные
сети для дешифровки скверных почерков, метеорологические службы — для составления прогнозов погоды, а компьютерные компании — для разработки программных продуктов, способных распознавать написанные от руки сообщения для передачи по факсу и строить рисунки, которые наносятся на бумажные салфетки для коктейлей.
Процесс построения и использования решетки интеллектуальных моделей — это инновационный подход к мышлению. Многим неспециалистам такой процесс может казаться пугающим, пугающим до умственного паралича. К счастью, у этого процесса есть «дорожная карта», которая вполне понятна и которой легко следовать.
Институт Санта-Фе, расположенный в одноименном городе (штат Нью-Мексико), — это многодисциплинарное исследовательское и образовательное учреждение, в котором собраны физики, биологи, математики, специалисты по компьютерным технологиям, психологи и экономисты, занимающиеся изучением сложных систем. Эти ученые пытаются понять строение и принципы действия иммунных систем, центральных нервных систем, экологических систем, экономик, а также предсказать их функционирование, и они остро заинтересованы в новых способах мышления.
Джон Г. Холланд, профессор Мичиганского университета, работающий на двух факультетах (психологии и инженерных и компьютерных наук), — частый гость в Институте Санта-Фе,
где он читает лекции об инновационном мышлении. По его мнению, инновационное мышление требует, чтобы мы совершили два важных шага. Во-первых, мы должны понять основы дисциплин, из которых намереваемся извлекать знания, и, во-вторых, нам необходимо осознать пользу и выгоды метафор.
Очевидно, что первый шаг полностью соответствует первой фазе процесса обретения практической мудрости, описанного Чарли Манге- ром. Способность увязывать интеллектуальные модели и затем извлекать пользу из установленных связей предполагает, что вы понимаете основу каждой из составляющих решетку моделей. Если у вас нет ни малейшего представления о том, как действует каждая модель и какие явления она описывает, связывать интеллектуальные модели бесполезно. Впрочем, помните: вам вовсе не обязательно становиться глубоким специалистом по каждой из дисциплин; важно понимать основополагающие принципы.
Второй шаг (нахождение метафор) может поначалу показаться удивительным, особенно если это ассоциируется у вас с уроками родного языка в девятом классе средней школы. Упрощенно говоря, метафора — это способ передачи смысла с помощью необычного языка, в котором слова не имеют своего буквального значения. Когда мы жалуемся: «Работа была сущим адом», мы на самом деле вовсе не подразумеваем, что весь день орудовали лопатой посреди пламени и горячего пепла, а скорее хотим поведать, причем со всей определенностью, что в офисе выдался трудный день. Примененная подобным образом метафора — это предельно сжатый, запо-
минающийся и зачастую красочный способ выражения чувств.
В более глубоком смысле метафоры представляют собой не только необычный язык, но также образ мыслей и действия людей. Лингвисты Джордж Лейкофф и Марк Джонсон в книге «Metaphors We Live Ву» («Метафоры, в соответствии с которыми мы живем») высказывают предположение, что «наша обычная концептуальная система, в рамках которой мы мыслим и действуем, по природе своей в сущности метафорична»4.
Но, как утверждает Холланд, метафоры — нечто большее, чем просто красочная, яркая форма речи, даже больше, чем представление мыслей. Метафоры также помогают нам вводить идеи в модели. И это, говорит Холланд, составляет основу инновационного мышления. Так, прибегая к метафорам, вы можете передавать суть одной концепции, сравнивая ее с другой, общепонятной концепцией или используя простую модель для описания идеи, которая помогает осознать сложности, присущие похожей идее. В обоих случаях мы используем одну концепцию (концепцию-источник), для того чтобы лучше понять другую (концепцию-цель). Таким образом, метафоры не только выражают существующие идеи, но и стимулируют появление новых идей.
В книге «Connections» («Связи»), в основу которой легла серия передач на канале PBS,
Джеймс Бёрк описывает несколько случаев, когда изобретатели приходили к открытиям, сначала подметив сходства, существовавшие между более ранним изобретением (источником) и тем, чего они хотели добиться (целью). Отличной иллюстрацией этой связи является автомобиль. Карбюратор автомобиля генетически связан с распылителем духов, который, в свою очередь, связан с одним жившим в XVIII в. итальянцем, пытавшимся понять, как обуздать гидравлическую энергию воды. Электрический пистолет, первоначально изобретенный Алессандро Вольта для проверки чистоты воздуха, в конце концов, 125 лет спустя, стал зажигать искрой топливо, распыленное карбюратором. Система передач автомобиля — прямой потомок водяного колеса, а происхождение поршней и цилиндров двигателя можно проследить до двигателя насоса, изобретенного Томасом Ньюкоменом для откачки воды из угольных шахт. Каждое крупное открытие связано с более ранней идеей, моделью, которая стимулировала оригинальное мышление.
В нашем случае основной объект, который мы хотим лучше понять (модель-цель), — это фондовый рынок или экономика. С годами мы накопили в рамках финансовой дисциплины бесчисленное множество моделей-источников для объяснения происходящих на рынке процессов, но эти модели слишком часто подводят нас. Функционирование рынков и экономик во многих отношениях по-прежнему остается загадкой. Возможно, настало время расширить число дисциплин, к которым мы взываем в поиске понимания. Чем больше дисциплин нам надо иссле-
довать, тем больше вероятность того, что мы найдем сходства механизмов, которые прояснят загадки. Инновационное мышление, являющееся нашей целью, чаще всего возникает тогда, когда две или большее число моделей действуют в совокупности.
Понятие «решетка» само по себе метафора. И на первый, поверхностный взгляд — очень простая метафора. Что такое решетка, известно всякому, и у большинства людей есть непосредственный опыт обращения с решетками. Вероятно, в Америке не найдется человека, кто, занимаясь тем, что называется «сделай сам», в какой-то момент не воспользовался бы решеткой, длина которой вдвое превышает ширину. Мы используем такие решетки для украшения оград, для создания тени над нашими патио и как опору, поддерживающую вьющиеся растения. Поэтому не нужно слишком богатого воображения, чтобы представить себе метафорическую решетку как поддерживающую структуру, которая упорядочивает набор интеллектуальных моделей.
Однако, как и в случае многих других идей, поначалу кажущихся простыми, чем пристальнее мы изучаем метафору «решетка», тем сложнее становится эта метафора и тем труднее сохранять ее как сугубо интеллектуальную концепцию. Одним из понятных свойств человеческого ума является изменчивость, с которой он получает и обрабатывает информацию. Любой педагог знает: лучший способ научить чему-то новому одного человека не даст ни малейшего
эффекта при обучении другого. Поэтому наиболее опытные педагоги имеют виртуальную связку разнообразных ключей, позволяющих открывать умы разных людей.
Сходным образом я обнаружил, что использую разнообразные аналогии для представления концепции решетки интеллектуальных моделей. Говоря с теми, кто обладает знаниями высоких технологий, я часто сравниваю процесс построения решетки с конструированием нейронной сети — и такие люди моментально понимают огромные возможности этой концепции. Разговаривая с математиками, я могу попросить их подумать о концепциях, впервые явившихся Джорджу Булу и позднее формализованных гарвардским ученым Гарреттом Биркоффом в книге «Lattice Theory» («Теория решетки»); это дает нам двойное усиление сопоставимых теоретических структур, которые, по случайности, называют одинаково. Психологи легко соотносят решетку с коннекционизмом; педагоги связывают понятие «решетка» со способностью мозга искать и находить закономерности. Беседуя с людьми, чья зона интеллектуального комфорта прочно укоренена в гуманитарных науках, я говорю о ценности метафор как средства расширения пределов нашего понимания. Многие другие, не являющиеся, как и я, учеными, часто лучше всего откликаются на описание реальной решетки, в точках пересечения прутьев которой горят маленькие огоньки.
Я наткнулся на эту аналогию однажды после полудня, когда глядел из окна на ограду моего заднего двора. Вся ограда была увенчана декоративной решеткой, которая зрительно разбива-
лась на секции, повторяющие обозначенные столбами секции самой ограды. Глядя на нее и размышляя об интеллектуальных моделях, я постепенно стал рассматривать каждую секцию решетки как одну из сфер знания: ближняя к гаражу секция стала психологией, следующая — биологией и т. д. В пределах каждой секции точки переплетения и соединения двух прутьев было легко представить как узлы. Затем, так как мозг перескакивает от одной аналогии к другой, я внезапно подумал о внешнем рождественском убранстве двора, и пред моим умственным взором явились крошечные лампочки, мерцающие в каждом узле решетки.
Предположим, я силюсь понять какую-то тенденцию рынка (рыночный тренд) или принять инвестиционное решение. Я налагаю неопределенность на эту решетку. Рассматривая вопрос с позиций биологии, я мог бы увидеть, как вспыхивает несколько лампочек. Если я перейду к следующей секции, допустим, к психологии, то, возможно, загорится еще несколько лампочек. А если бы новые лампочки загорались и при переходе к следующей секции, а потом к еще одной, я понял бы, что могу идти вперед с обоснованной уверенностью, поскольку мои мысли, поначалу нерешительные, теперь получили бы подтверждение. И наоборот: если бы в процессе размышления над проблемой не вспыхнуло никаких огоньков, я воспринял бы это как ясное указание на то, что двигаться вперед не стоит.
Такова мощь решетки интеллектуальных моделей, и эта мощь выходит за рамки узкой проблемы выбора акций. Решетка способна подвести
нас к пониманию всего спектра рыночных сил — новых предприятий, отраслей и трендов, новых формирующихся рынков, денежных потоков, международных сдвигов, экономики в целом и действий людей, работающих на рынках.
Через два года после того как Чарли Мангер озадачил студентов Южнокалифорнийского университета, постигающих финансовые науки, призывом рассматривать инвестирование как подраздел практической мудрости, он повторил идею решетки моделей в Стэнфордской школе права, на этот раз — в более развернутой, подробной форме5.
Чарли начал со своей центральной темы: настоящий и долгосрочный успех приходит к тем людям, которые прилагают усилия, направленные сначала на построение решетки интеллектуальных моделей, а затем на то, чтобы научиться мыслить ассоциативно, многодисциплинарным образом. Чарли предупредил, что это потребует определенного труда, особенно в том случае, если полученное вами образование принудило вас к узкой специализации. Но как только эти модели прочно займут место в вашем уме, вы окажетесь интеллектуально оснащенными, для того чтобы решать множество самых разнообразных задач. «Вы сможете потянуться и взять ту модель, которая дает самое лучшее решение стоящей перед вами проблемы. Все, что вам надо сделать, — это знать и развивать правильные алгоритмы мышления». Несомненно, Бенджамин Франклин согласился бы с этой мыслью.
Я уверен: людей, желающих попытаться открыть комбинации различных моделей, ожидают необычайные награды. Когда это происходит, в дело вступает то, что Чарли называет «особенно мощными силами». Результат действия таких сил превосходит результат простого сложения. Это мощь взрыва критической массы, то, о чем Мангер, мастер красочного языка, говорит: «эффект прозрения».
Развитие способности мыслить о финансах и инвестировании как об элементе единого целого, как об одном сегменте общей совокупности знаний — такова суть философии инвестирования, излагаемой в этой книге. Правильное развитие такой способности приносит эффект прозрения. Полагаю, что в этом — самая большая надежда на долгосрочный успех нашей инвестиционной деятельности.
Давайте теперь предоставим Чарли Мангеру заключительное слово. Отвечая на вопросы студентов Стэнфордской школы права, интересовавшихся процессом открытия моделей, Чарли заметил:
Практическая мудрость по большей части очень, очень проста. Есть сравнительно небольшое число дисциплин и сравнительно малое количество подлинно крупных идей. А вычисление этих величин доставляет огромное удовольствие, даже больше того — удовольствие, которое никогда не заканчивается. Вдобавок это удовольствие приносит большие деньги, как я могу засвидетельствовать на основании моего личного опыта.
То, к чему я вас так настойчиво призываю, не так уж трудно сделать. А награда за усилия — просто ошеломляющая... Это поможет вам в бизнесе. В занятиях юриспруденцией. В жизни. И в любви... Это повысит вашу способность быть полезными для других, для себя и сделает вашу жизнь более радостной.
ГЛАВА 2
Физика:точкаравновесия
Ф
изика — наука, изучающая материю, энергию и их взаимодействия. Другими словами, это наука о том, как работает наша Вселенная. Физика охватывает все силы, управляющие движением, звуком, светом, теплом, электричеством и магнетизмом, и их проявление во всех формах — от мельчайших частиц атомов до целых звездных систем. Физика составляет интеллектуальную основу многих хорошо известных и общепризнанных принципов вроде гравитации и таких головоломных совре-
менных концепций, как квантовая механика и теория относительности.
Все это весьма серьезные предметы, которые зачастую пугают людей, не являющихся учеными. Есть ли физике место в нашей предназначенной для инвесторов решетке интеллектуальных моделей? По моему мнению, да.
Разумеется, многие полагают, что физика чересчур трудна для обыкновенных смертных или слишком абстрактна, чтобы иметь какое-либо реальное приложение к современным финансам. Если вы в числе таких людей, вспомните на минутку ваш последний визит в антикварный магазин. Когда у владельца антикварной лавки слишком большие запасы товаров, неожиданно оказывается, что можно поторговаться и добиться снижения цены. А если вам действительно понравится какая-то антикварная вещица, то вы, даже зная, что цена на нее весьма высока, поскольку это редкость, возможно, захотите заплатить такую цену, потому что ваше желание владеть этой редкостью будет настолько же сильным.
То, что происходит в антикварной лавке, подчиняется правилу спроса и предложения. Последнее, в свою очередь, представляет собой классический пример действия закона равновесия, а «равновесие» является одним из основополагающих понятий физики.
В главе 2 я расскажу о том, как были открыты эти концепции и в какой степени они ныне обретают несколько иные формы, оказывая глубочайшее воздействие на финансы и экономику.
♦ ♦ ♦
В сущности, эта история начинается с сэра Исаака Ньютона, человека, которого многие историки считают величайшим научным умом всех времен. Он родился на Рождество 1642 г. на семейной ферме в английском графстве Линкольншир. Ничто в условиях жизни его семьи тогда не указывало на то, что появившийся на свет преждевременно болезненный ребенок превратится в гения, который впоследствии будет посвящен в рыцарское достоинство и станет сэром Исааком Ньютоном. Его отец, не умевший ни читать, ни писать, умер через несколько месяцев после рождения Исаака. Ввергнутая в нищету, мать Ньютона была вынуждена оставить младенца на попечение бабушки, у которой маленький Исаак прожил 9 лет. Ребенок занимался изобретением хитроумных водяных мельниц, водяных часов и мельниц, в которых в качестве тягловой силы работали мыши. Этот детский опыт сослужил Ньютону добрую службу позднее, когда он стал конструировать собственные научные приборы и аппараты для проведения своих экспериментов. Затем, в 19 лет, не имея никакого формального образования в математике или иной науке, Ньютон поступил в Колледж Тринити Кембриджского университета — и попал в ослепительный мир, полный новых идей.
В 1661 г., когда Ньютон начал учиться в Кембридже, почти все (как крупные ученые, так и обыватели) были уверены в том, что миром с помощью неизъяснимых, сверхъестественных сил управляет Бог. Но движение к прогрессу, которое мы теперь называем научной револю-
цией, уже началось. За пределами аудиторий, где проходили формальные занятия, кембриджские студенты изучали смелые и противоречивые идеи величайших ученых XVII столетия — Иоганна Кеплера, Галилео Галилея и Рене Декарта,— именно эти идеи стимулировали мышление студентов. То, что Ньютон почерпнул у этих трех ученых, в конце концов привело его к новому видению функционирования Вселенной, и в частности к формулированию закона равновесия.
Иоганн Кеплер, первым повлиявший на мышление Ньютона, начал свою научную карьеру в качестве помощника Тихо Браге, датского аристократа и ученого, который сконструировал большой квадрант для изучения движения планет. В те времена астрономы разрывались между двумя конкурирующими теориями устройства Вселенной. Одна из них, первоначально выдвинутая Аристотелем и спустя примерно 400 лет усовершенствованная Птолемеем, гласила, что Солнце, звезды и планеты вращаются вокруг Земли. Другая теория, постулированная в 1543 г. польским астрономом Николаем Коперником и еще в XVII в. воспринимавшаяся как еретическая, утверждала, что Солнце неподвижно, а все планеты, включая Землю, движутся вокруг Солнца.
До Браге ученые, в каком бы из двух лагерей они ни находились, при измерениях положения небесных тел полагались лишь на свое зрение — телескоп еще не был изобретен. Квадрант Браге походил на нечто вроде прицела пушки и мог фиксировать положения планет под двумя углами, один из которых измерялся от горизонта, а второй — от истинного севера.
На протяжении 25 лет Браге в мельчайших подробностях записывал все данные о положении планет. В 1601 г., незадолго до смерти, Браге передал результаты своих наблюдений молодому ученику. Талантливый математик, Кеплер заново проанализировал подробные данные Браге и сделал осмысленные выводы из этого анализа. Свои выводы Кеплер обобщил в виде трех главных законов движения небесных тел. Ко времени учебы Ньютона в Кембридже законы Кеплера уже стали брать верх над существовавшими геоцентрическими теориями в астрономии и прочно поставили Солнце в центр Вселенной.
Урок, полученный Ньютоном от Кеплера, неоднократно повторяется на протяжении всей истории: наши возможности давать ответы на вопросы даже о самых фундаментальных аспектах человеческого бытия в значительной мере зависят от имеющихся в распоряжении измерительных инструментов и от способности ученых прилагать к данным строгие правила математических рассуждений.
Вторым, кто оказал влияние на мышление Ньютона, стал Галилео Галилей, который умер в год рождения Ньютона. Галилея, итальянского философа, математика, изобретателя и физика, считают первым современным ученым-экспериментатором. В числе его многих изобретений — термометр, часы с маятником, транспортир, которым пользуются чертежники, и, самое главное для нашей истории, телескоп. Таким образом, Галилей был первым человеком, который действительно наблюдал небесные тела, описанные астрономами более ранних времен — Кеплером,
Коперником, Птолемеем и Аристотелем. С помощью технологии увеличительных оптических инструментов Галилей смог раз и навсегда доказать, что Земля не является центром Вселенной.
Галилей способствовал математизации науки. Он был уверен, что в природе можно открыть количественные соотношения, но спешил прибавить, что существование таких отношений не противоречит учению Церкви. По его мнению, важно было проводить различие между «словом Божьим» и «творением Божьим». Галилей полагал, что главным является творение Божье, а задача ученых состоит в том, чтобы на основе логических рассуждений открыть заложенные в природе соотношения. Современные ученые ценят его прежде всего как создателя экспериментальных методов исследования.
Третьим, кто оказал влияние на Ньютона, был Рене Декарт, французский математик и ученый, которого часто называют отцом современной философии. Он одним из первых выступил против аристотелевского видения мира, предложив вместо этого эмпирический и механистический подход. Декарт умер в 1650 г., когда Ньютону было 8 лет, и ко времени его поступления в Кембридж идеи Декарта стали получать признание в определенных кругах.
Декарт продвигал механистическое видение мира. Он утверждал, что построение механической модели интересующего нас объекта, хотя бы в воображении, — это единственный способ понять, как данный объект функционирует. Согласно Декарту, человеческое тело, падающий камень, растущее дерево или ночное ненастье —
все это указывает на действие законов механики. Такое механистическое видение мира давало ученым XVII столетия обширную программу интенсивных исследований, которая предполагала, что, сколь бы сложными или трудными ни были наблюдения, можно открыть законы механики, лежащие в основе наблюдаемых явлений, и с их помощью объяснить эти явления.
Когда Ньютон поступил в Кембридж, он не знал о новых открытиях и теориях этих трех ученых. Но благодаря своей необыкновенной способности к сосредоточению Ньютон, упорно учась, вскоре постиг основные идеи Кеплера, Галилея и Декарта. Суть нашей истории заключается в том, что Ньютон сделал с этими идеями.
Еще будучи студентом, Ньютон попытался объединить открытые Кеплером небесные законы движения светил с открытыми Галилеем земными законами падения тел и интегрировать и то и другое в космологию Декарта, утверждавшую, что Вселенная должна функционировать в соответствии с неизменными законами механики. Такой подход дал Ньютону общие принципы, в рамках которых он начал формулировать универсальные законы физики.
Затем, в 1665 г., жизнь Ньютона приняла неожиданный оборот. Из-за чумы, обрушившейся на Лондон, занятия в Кембридже были прекращены, и Ньютону пришлось уехать на ферму, где хозяйствовала его семья. Там, в одиночестве и покое, его гений расцвел. В течение года, который впоследствии был назван «annus mitabilis» («год чудес»), Ньютон выдвигал новые идеи с захватывающей дух быстротой. Его первым круп-
ным открытием стало изобретение того, что мы ныне называем дифференциальным и интегральным исчислением. Затем он разработал оптическую теорию. Прежде полагали, что цвет — это смесь света и темноты. Ньютон с помощью ряда экспериментов с использованием призмы в темной комнате открыл, что свет представляет собой комбинацию цветов солнечного спектра. Но главным его открытием того года стал закон всемирного тяготения.
Согласно легенде, Ньютон увидел, как с дерева упало яблоко, и в моментальном прозрении постиг идею гравитации. Если Кеплер сформулировал три закона движения планет, а Галилей подтвердил тот факт, что падающие тела движутся с одинаковым ускорением, Ньютон с присущей ему гениальностью свел воедино законы Кеплера и наблюдения Галилея. Ньютон рассудил, что сила, действующая на яблоко,— это та же самая сила, которая удерживает Луну, двигающуюся по орбите вокруг Земли, и планеты, вращающиеся вокруг Солнца. Это был невероятный интуитивный прорыв.
Удивительно, но Ньютон в течение более 20 лет не публиковал свой закон тяготения. Поначалу, будучи неспособным представить собственные открытия с математической точностью, он ожидал выхода в свет своего шедевра, книги «Principia Mathematical («Математические начала натуральной философии»), в которой были описаны сформулированные им три закона движения1. Используя эти три закона, Ньютон смог продемонстрировать, как действует сила тяготения между двумя телами. Он показал: планеты остаются на определенных орбитах, по-
тому что скорость их поступательного движения сбалансирована силой тяжести, притягивающей их к Солнцу. Таким образом, две равные по величине силы создают состояние равновесия.
Равновесие определяют как равенство двух противоположно направленных сил, энергий или воздействий. Модель равновесия обычно описывает систему, пребывающую в состоянии покоя. Такое равновесие называют статичным, или равновесием покоя. Когда силы согласованы, система достигает динамического равновесия. Линейка, оба конца которой уравновешивают друг друга, представляет собой пример статичного равновесия. Заполните ванну водой, а затем перекройте кран, и вы также увидите статичное равновесие. Но если вы вытащите пробку из сливного отверстия, а затем откроете кран настолько, чтобы уровень воды в ванне не менялся, то станете свидетелем динамического равновесия. Другим подобным примером является человеческое тело. Оно сохраняет динамическое равновесие до тех пор, пока потери тепла при охлаждении уравновешиваются потреблением сахаров.
После публикации «Principia Mathematical ученые быстро приняли теорию, утверждающую, что всем в природе управляют универсальные законы, а не божество, волю которого не может познать ни один человек. Преувеличить значение этого сдвига в сознании невозможно; он являл собой не менее чем полный пересмотр основ, на которых мыслилось человеческое существование. Как следствие, ученым более не надо было полагаться на божественное откровение в понимании. Если бы они сумели выявить естественные
законы, действующие во Вселенной, они могли бы предсказывать будущее на основании имеющихся у них данных. Научный процесс, применяемый для изучения этих естественных законов, —это и есть наследие Исаака Ньютона.
В ньютоновском видении мира наука представляет собой исследование упорядоченной Вселенной, предсказуемой как часы. Действительно, для описания нютоновского видения мира часто используют метафору «заводная Вселенная». Точно так же, как можно понять работу часов, разобрав их механизм на детали, Вселенную можно понять, анализируя составляющие ее элементы. В сущности, это определение физики: сведение явлений к нескольким фундаментальным частицам и установление сил, действующих на эти частицы. Дробление природы на составляющие более чем на триста лет стало главным занятием науки.
Физика всегда занимала завидное положение среди наук. Ее математическая точность и неизменные законы соблазняют нас ощущением определенности и утешают абсолютными ответами. Поэтому нам не следует удивляться, узнав, что все другие науки в поисках ответов обращаются прежде всего к физике, которая изучает кроющийся за беспорвдочностью природы порвдок. Например, в XIX в. некоторые ученые задавались вопросом, нельзя ли применить концепцию Ньютона к делам человеческим. Адольф Кетле, бельгийский математик, известный своими попытками приложить теорию вероятности к общественным явлениям, ввел в оборот идею «социальной физики». Огюст Конт (с ним мы снова
встретимся в главе 4) разработал науку, объясняющую социальные организации и направляющую социальное планирование, — науку, которую он назвал «социология». Экономисты также обратили внимание на ньютонову парадигму и физические законы.
После Ньютона ученые, работающие во многих отраслях, сосредоточили внимание на системах, находящихся в равновесии (статическом или динамическом), полагая, что такое состояние является конечной целью природы. Если в действии сил происходили какие-либо отклонения, ученые предполагали, что отклонения эти незначительны и временны и система всегда вернется к состоянию равновесия. Важной для нашей истории точкой является то, как концепция равновесия вышла за пределы небесной механики и получила гораздо более широкое прикладное применение, особенно в экономике.
На протяжении более 200 лет экономисты, объясняя поведение хозяйственных систем, полагаются на теорию равновесия. Альфред Маршалл, британский экономист, был главным сторонником концепции динамического равновесия в экономике. Его прославленный труд «Principles of Economics» («Принципы экономической науки»)*, впервые изданный в 1890 г., считается одним из наиболее важных вкладов в экономическую литературу. В книге V «Принципов экономической науки», посвященной рассмотрению взаимоотношений спроса, предложения и цены,
См.: Маршалл А. Принципы экономической науки: В 3 т. М.: Прогресс—Универе, 1993. — Примеч. ред.
Маршалл уделяет три главы экономическому равновесию, наблюдая проявления такого равновесия на уровне отдельных людей, компаний и рынка. Говоря о людях, Маршалл объясняет:
Простейший случай сбалансированности или равновесия желания и усилия обнаруживается, когда человек удовлетворяет свои потребности непосредственно собственным трудом. Когда мальчик собирает голубику, чтобы поесть ягоды, процесс сбора ягод какое-то время, вероятно, сам по себе доставляет ему удовольствие; еще какое-то, более продолжительное, время удовольствия от поедания голубики более чем достаточно, чтобы вознаградить усилия, необходимые для ее сбора. Но после того как мальчик изрядно полакомился ягодами, желание съесть еще уменьшается, а процесс сбора ягод начинает вызывать утомление, которое на самом деле может быть связано не столько с физической усталостью, сколько с монотонностью занятия. Равновесие достигается в тот момент, когда желание мальчика играть и его нежелание продолжать сбор ягод уравновешивает желание есть голубику2.
Объясняя, как равновесие воздействует на компании, Маршалл пишет:
Предприятие растет и достигает мощи, а затем, возможно, вступает в полосу стагнации и упадка; в точке поворота возникает баланс, или равновесие, сил жизни и упадка3.
Даже на рынке действуют силы равновесия, которые поддерживают баланс между спросом и предложением и помогают устанавливать цены на товары. Маршалл утверждает, что, «когда цена спроса равна цене предложения, объем производства не имеет тенденции ни к росту, ни к сокращению; это и есть равновесие»4.
По мнению Маршалла, экономика, достигшая равновесия, достигает стабильности. Собственно говоря, Маршалл полагал, что равновесие —это естественное состояние экономики. Если цены, спрос или предложение выйдут из равновесия, экономика заработает, чтобы вернуться к своему естественному равновесному состоянию. Привожу его красноречивое доказательство этого тезиса:
Когда спрос и предложение находятся в стабильном равновесии, то, если какая- либо случайность нарушит равновесие объема производства, моментально в игру вступят силы, имеющие тенденцию восстановить равновесие, — совершенно так же, как сила тяжести сразу же имеет свойство возвращать подвешенный на веревке и выведенный из равновесия камень обратно в положение равновесия. Колебания масштабов производства вокруг положения равновесия будут носить примерно такой же характер5.
«Принципы экономической науки» Маршалла были образцовым учебником по экономике на протяжении большей части XX в., до тех пор пока в 1948 г. не появилась книга Пола Саму-
эльсона «Economics» («Экономика»). Хотя в колледжах и вузах более современному учебнику Самуэльсона быстро отдали предпочтение перед классическим трудом Маршалла, центральная догма равновесия осталась неизменной. Согласно Самуэльсону, миллионы цен и миллионы продуктов подсоединены к взаимозависимой системе, подобной паутине. В рамках этой системы семьи, предпочитающие определенные продукты и услуги, взаимодействуют с компаниями, обеспечивающими их данными продуктами и услугами. Эти компании, движимые стремлением к максимизации прибылей, трансформируют информацию, поступающую из семей, в продукты, которые продают семьям. Логической структурой такого обмена, говорит Самуэльсон, является система всеобщего равновесия.
Пол Самуэльсон, в 1970 г. удостоенный Премии памяти Альфреда Нобеля по экономике,— человек огромного интеллекта. Заинтригованный фондовым рынком, он с подозрением относится к любому профессионалу, который выступает с претензиями на способность предсказывать изменения цен и таким образом обыгрывать рынок. «Уважение к доказательствам, — однажды написал Самуэльсон, — заставляет меня склониться к тому, что большинству людей, принимающих решения о портфельных инвестициях, следовало бы уйти из бизнеса и заняться ремонтом водопровода, преподавать древнегреческий или помогать производству годового
ВНП, работая в качестве управляющих корпорациями»6.
Прослеживание того, как Самуэльсон, при его уважении к доказательствам и научным методам, разработал собственные теории установления цен рынком, составляет важную часть нашего повествования. И в качестве еще одной демонстрации кумулятивной природы человеческого знания отмечу, что отношение Самуэльсона к рынку сформировалось под влиянием трудов Луи Ба- шелье, Мориса Кендалла и Альфреда Коулса.
В 1932 г. Альфред Коулс создал Комиссию Коулса по экономическим исследованиям. Будучи подписчиком на издания нескольких инвестиционных служб, ни одна из которых не предсказала краха фондового рынка в 1929 г., Коулс взялся установить, могут ли рыночные прогнозисты на самом деле предсказывать будущие движения рынка. В ходе одного из самых подробных исследований комиссия проанализировала 6904 прогноза, опубликованных с 1929 по 1944 г. По словам Коулса, «доказательств способности успешно предсказывать будущие движения фондового рынка выявить не удалось»7.
Морис Кендалл, профессор статистики в Лондонской школе экономики, обратился к прошлому, которое исследовали прогнозисты рынка, чьи работы изучила Комиссия Коулса, и проанализировал движения цен на отдельные акции. В опубликованной в 1953 г. статье под названием «The Analysis of Economic Time Series» («Анализ экономических временных рядов») Кендалл рассмотрел поведение цен на акции на протяжении более 50 лет и не смог обнаружить
в этих ценах какой-либо модели или структуры, которые позволили бы сделать точный прогноз. По словам Питера Бернстайна, книга которого «Capital Ideas» («Фундаментальные идеи») посвящена исследованию истоков современной теории финансов, интерес Самуэльсона к фондовому рынку был в значительной мере вызван сообщениями о том, что статью Кендалла с огромным энтузиазмом встретили в Королевском статистическом обществе.
Размышляя о работе Кендалла, Самуэльсон связал идею движения котировок с классической экономической теорией цены и стоимости. На протяжении почти 200 лет, прошедших с момента опубликования «The Wealth of Nations» («Исследование о природе и причинах богатства народов»)* Адама Смита, экономисты единодушно считали, что существует некая фундаментальная, неотъемлемая стоимость, «подлинная стоимость», которая и лежит в основе рынка, а цены колеблются вокруг этой величины, то превышая ее, то падая ниже. Разумеется, и экономистов, и инвесторов с тех пор терзает вопрос о том, что такое «подлинная стоимость». Альфред Маршалл внушает нам, что конкуренция в конечном счете определяет цену равновесия. Если цены колеблются, это является следствием временного нарушения баланса между предложением и спросом, но в конце концов рынок восстанавливает равновесие.
Самуэльсон, со своей стороны, считал: котировки пляшут вокруг некоторого значения вслед- * См., например: Смит Адам. Исследования о природе и причинах богатства народов: В 2 т. М.: Соцэкгиз, 1931; 1935; 1962. — Примеч. ред.
ствие того, что у участников рынка нет определенности относительно будущей стоимости акций. Вопрос о том, стоит ли акция IBM 100 дол. или 50 дол., решается в процессе идущих на рынке споров о будущем росте прибылей IBM, о сравнительной силе конкурентов этой корпорации и о предполагаемых уровнях инфляции и процентных ставок. В своей эпохальной статье «Proof That Properly Anticipated Prices Fluctuate Randomly» («Доказательство случайности колебаний правильно предвосхищенных цен»), опубликованной в 1965 г., Самуэльсон ввел в оборот концепцию теневых цен, которые выражают стоимость — возможно, неочевидную, но внутренне присущую акциям. Проблема, конечно же, заключалась в том, как сделать теневые цены основой рынка. Далее Самуэльсон произвел поистине «революционный переворот», предложив новый подход к тому, как составлять представление о поведении фондовых рынков.
Опираясь на материалы малоизвестной докторской диссертации, написанной в 1900 г. французским математиком Луи Башелье, Самуэльсон начал ткать теорию рыночных цен. Башелье доказал, что изменения цен на рынке предсказать невозможно. Логика его рассуждений проста. «Противоречащие друг другу мнения относительно изменений, ожидаемых на рынке, расходятся столь сильно, что в один и тот же момент покупатели верят в рост цен, а продавцы — в их снижение», — писал Башелье. Полагая, что в общем и целом ни покупатели, ни продавцы не обладают особой проницательностью, Башелье сделал удивительный вывод: <<Представляется, что рынок, будучи совокупностью спекулянтов,
в любой конкретный момент не верит ни в свой подъем, ни в свое падение, поскольку при любых котировках число покупателей соответствует числу продавцов». Таким образом, по Башелье, «математически выраженное ожидание спекулянта равно нулю»8.
Логика Башелье указала Самуэльсону путь для выдвижения сформулированной им концепции теневых цен из-за кулис рынка на его авансцену. Совершив гигантский скачок, Самуэльсон предположил, что рыночные цены Башелье являются наилучшим показателем теневых цен. Возможно, этот показатель не всегда совершенно точен, говорит Самуэльсон, но нет лучшего критерия оценки внутренне присущей акциям стоимости, чем постулированная Башелье совокупность покупателей и продавцов.
Для того чтобы укрепить теорию теневых цен, Самуэльсон предложил гипотезу «рациональных ожиданий». Он пишет: «Нам следовало бы ожидать, что участники рынка, руководствуясь алчной и разумной корыстью, станут учитывать те элементы будущих событий, которые в вероятностном смысле можно заметить по теням, отбрасываемым ими впереди себя^9. Иными словами, Самуэльсон считал, что люди принимают рациональные решения, соответствующие их индивидуальным предпочтениям. Отсюда следует, что котировки акций в любой момент отражают эти рациональные решения; таким образом, теневые цены и рыночные цены оказываются одним и тем же.
Есть и другой способ разобраться в этом. Самуэльсон взял концепцию равновесия в экономике и перенес ее на фондовый рынок, соединив идею движения котировок с классической
мыслью о том, что между рыночной ценой акций и их стоимостью существует равновесие. Его идея, что инвесторы действуют на основе рациональных ожиданий, утверждает концепцию равновесия на фондовом рынке.
♦ ♦
Человеком, которому принадлежит заслуга выведения теоретических представлений Самуэльсона о рынке на следующий уровень, является Юджин Фама. Его написанная в Чикагском университете докторская диссертация под названием «The Behavior of Stock Prices» («Поведение котировок») сразу же привлекла внимание инвестиционного сообщества. Эта работа была полностью опубликована в 1965 г. в «Journal о Business», а позднее выдержки из нее приводились в журналах «The Financial Analysts Journal) и «Institutional Investor». Идеи Фамы составил! основание того, что стали называть современ ной теорией портфельных инвестиций.
Суть концепции Фамы очевидна. Биржевые котировки непредсказуемы, потому что рыно1 слишком эффективен. На эффективном рыню огромное множество умных людей (Фама назы вает их «агенты, рационально стремящиеся 】 максимизации прибыли») имеют одновремен ный доступ ко всей относящейся к делу инфор мации и энергично применяют эту информации таким образом, который вызывает моменталь ную коррекцию котировок (и, следовательно восстановление равновесия), прежде чем кто-ли бо успевает извлечь прибыль. На эффективно]* рынке предсказаниям о будущем нет места, по
скольку котировки в полной мере отражают всю доступную информацию. Важно помнить, что теория эффективного рынка, выдвинутая Фа- мой, применима только в пределах гораздо более широкой концепции рыночного равновесия, предложенной и обоснованной Маршаллом, Самуэльсоном и еще одним экономистом ——Уильямом Шарпом.
В 1990 г\ Шарп получил Премию имени Альфреда Нобеля по экономике за разработку теории рыночного равновесия цен на активы в условиях риска. Общие контуры его теории впервые были очерчены в опубликованной в 1964 г. статье «Capital Assets Prices: A Theory of Market Equilibrium under Condition of Risk» («Цены на капитальные активы: теория рыночного равновесия в условиях риска»). Шарп объясняет: «При равновесии существует простая линейная связь между ожидаемой прибылью и стандартным отклонением от этой величины (определяемым как риск)»10. По мнению Шарпа, увеличение риска ——единственный способ достижения более высокой прибыли. Для того чтобы повысить ожидаемые прибыли, инвесторам надо всего лишь выйти за пределы рынка капиталов. И наоборот: если инвесторы стремятся к снижению риска, они должны оставаться в этих пределах и, поступая таким образом, довольствоваться меньшими прибылями. В любом случае равновесие сохраняется.
♦ ♦
Концепция равновесия столь глубоко укоренена в нашей теории экономики и фондового рынка,
что трудно представить какую-либо иную идею, объясняющую, как могли бы функционировать эти системы. Как мы видели, равновесие — не просто становой хребет классической экономики; оно служит также основой современной теории портфельных инвестиций. Сомневаться в обоснованности модели равновесия —— значит вступать в бой с легионами ученых, которые сделали свои карьеры на отстаивании этого идеала. Хотя аналогия может быть слегка натянутой, у противников существующей экономической догмы, очень вероятно, возникнут такие же трудности, как те, с которыми столкнулся Коперник, когда поставил под вопрос религиозные представления о геоцентрической Вселенной. И все же, невзирая на риск, некоторые ученые начали сомневаться в истинности теории равновесия, определяющей наши представления об экономике и фондовом рынке.
Одним ИЗ МЕСТ, ГДЕ СТАВЯТ этот вопрос, является Институт Санта-Фе. Работающие там ученые специализируются в различных отраслях знания и исследуют сложные адаптивные системы ——системы, состоящие из множества взаимодействующих элементов, которые постоянно изменяют свое поведение в ответ на изменения окружающей среды. Простые системы, в отличие от сложных, характеризуются немногим числом взаимодействующих элементов. Примерами сложных адаптивных систем служат центральные нервные системы, экосистемы, колонии муравьев, политические системы, социальные структуры и экономики. В этот перечень сложных адаптивных систем следует внести еще одну — фондовые рынки.
Любая сложная адаптивная система в сущности представляет собой сеть, которая состоит из множества индивидуальных агентов, действующих параллельно друг другу и при этом взаимодействующих друг с другом. Критической переменной, обусловливающей сложность и адаптивность системы, является способность составляющих систему агентов (будь то нейроны, муравьи или инвесторы) накапливать опыт в процессе взаимодействия с другими агентами, а затем изменяться таким образом, чтобы приспособиться к меняющейся среде. Ни один вдумчивый человек, наблюдающий за современным фондовым рынком, не может не прийти к заключению, что рынок проявляет все характерные черты сложной адаптивной системы. Это наблюдение подводит нас к сути дела: если сложная адаптивная система, по определению, постоянно адаптируется. то любая подобная система, в том числе и фондовый рынок, не может когда-либо достичь состояния совершенного равновесия.
Что означает это предположение для рынка? Оно ставит под серьезное сомнение классические теории экономического равновесия11. Стандартная теория равновесия рациональна, механистична и эффективна. Она исходит из посылки, что идентичные отдельные инвесторы разделяют рациональные ожидания в отношении движения котировок, а затем эффективно «встраивают» эту информацию в рынок. Далее, стандартная теория равновесия исходит из того, что не существует прибыльных стратегий, которые не были бы уже оценены рынком.
Сформулированный в Институте Санта-Фе противоположный подход таков: рынок не ра-
ционален, он не механистичен, а органичен, а его эффективность несовершенна. В основе этого представления лежит следующая посылка: индивидуальные агенты, в сущности, иррациональны и потому с неизбежностью неправильно определяют цены на акции, что создает возможность для разработки стратегий получения прибыли. (В следующих главах мы рассмотрим лежащую в основе такого поведения психологию, которая заставляет людей вести себя иррационально в случаях, когда речь идет о деньгах.)
Катализатором формирования этого альтернативного представления о рынках стал обвал фондового рынка, случившийся в 1987 г. Согласно классической теории рынка, внезапные изменения цен происходят потому, что рационально мыслящие инвесторы приспосабливаются к новой рыночной информации. Однако в ходе исследований, проведенных после 1987 г., не удалось выявить какую-либо информацию, которая могла бы вызвать произошедшее падение цен. Если придерживаться строгой интерпретации рыночного равновесия, то следует исключить как бумы, так и крахи, как высокие объемы торгов, так и высокие коэффициенты оборота. Но, как всем нам слишком хорошо известно, объемы торгов и коэффициенты оборота продолжают расти, а высокая волатильность, подвижность цен стала скорее нормой, нежели исключением из правил. Не может ли статься, что автоматическое признание концепции рыночного равновесия и дополняющей ее гипотезы эффективного рынка более не заслуживает оправдания?
По всей справедливости я должен указать на то, что классические экономисты и адепты со-
временной теории портфельных инвестиций признают: их системы неспособны к совершенному равновесию. Ближе к концу жизни даже Альфред Маршалл не был вполне убежден в этом (см. примечание 5 в главе 3). Пол Самуэльсон считает, что хотя люди не начинают с совершенной рациональности, но со временем рациональный и вдумчивый инвестор превзойдет инвестора, иррационально мыслящего, полагающегося на интуицию. Сходным образом Фама уверен, что эффективный рынок не требует ни абсолютной рациональности, ни совершенной информации; однако, говорит он, поскольку рынок эффективен^ практически никто не может обыграть рынок.
Тогда каким образом гипотеза эффективного рынка объясняет невероятные успехи инвестиционной деятельности Бенджамина Грэма, Уоррена Баффетта, Питера Линча и Вилла Миллера или разнообразные стратегии, с помощью которых в недавнем прошлом удавалось обыгрывать рынок? Эндрю Ло, профессор финансов в Массачусетском технологическом институте и соавтор книги «А Non-Random Walk down Wall Street» («Прогулка по Уолл-стрит не наугад»), указывает, что «на протяжении последних трех десятилетий в ряде исследований сообщалось о так называемых аномалиях ——стратегиях, которые, будучи применены к данным прежних лет, приводили к такой разнице в прибылях, какую нелегко объяснить одними различиями в уровнях риска»12. Эти аномалии охватывают «эффекты размера компаний» (предполагается, что акции компаний с малой капитализацией прино-
сят весьма высокие прибыли), «календарные эффекты» (предполагается, что в конце календарного года акции компаний с малой капитализацией приносят прибыли намного большие, чем акции компаний с высокой капитализацией) и загадку «Value Line》(имеется в виду некое исследование, в котором доказано, что акции, названные в специализированном издании «Value Line》самыми перспективными, со временем постоянно приносят прибыли выше среднего рыночного уровня).
Мы вынуждены прийти к заключению, что гипотеза эффективного рынка имеет свои недостатки. Принимая во внимание только что упомянутые аномалии и, что более важно, факторы, обусловленные психологией и человеческой природой, которые будут рассмотрены в следующих главах, мы не можем сказать, что все котировки всех акций всегда точно отражают положение дел. Собственно говоря, Эндрю Ло утверждает, что среди экспертов по финансовым вопросам нет консенсуса относительно гипотезы эффективного рынка, и, полагаю, он прав. Как я подозреваю, большинство экономистов, если их прижать, сознаются в том, что концепция рынка, состоящего из одних только рациональных инвесторов, которые обрабатывают совершенно точную информацию, — это идеализированная система, проявляющая все присущие любой подобной системе ограничения. Постулированное Луи Башелье равное число покупателей и продавцов, которые демонстрируют провозглашенную Самуэльсоном рациональность и обрабатывают декларированную Фамой совершенную информацию, определенно противо-
речит тому, что происходит в реальном инвестиционном мире. Специалисты по инвестиционному бизнесу, продолжающие отстаивать идеализированную систему в противовес реальности, могут завести нас на ложную тропу.
И все-таки мы придерживаемся веры в то, что закон равновесия абсолютен и со всей определенностью управляет финансами, экономиками и рынками. Мы цепляемся за эту веру, потому что вся ньютонова система, частью которой является равновесие, в течение 300 лет была и до сих пор остается нашей моделью мышления о мире. Освободиться от столь глубоко укоренившихся идей нелегко. Однако, действуя в духе Ньютона, Галилея и Коперника, мы должны стремиться к тому, чтобы видеть мир таким, каков он есть, а это означает создание пространства для новых идей.
Позвольте мне здесь сказать со всей ясностью: я не прошу вас отречься от веры в равновесие или прийти к выводу, что моя книга отменяет закон спроса и предложения. Мир не настолько прост, чтобы я мог делать подобные заявления в черно-белых тонах; собственно говоря, в этом и заключается суть. В сложных условиях простых законов недостаточно для объяснения поведения всей системы.
Возможно, равновесие действительно является естественным состоянием мира, а восстановление нарушенного равновесия — целью природы, однако равновесие — не постоянное условие, предусматриваемое физикой Ньютона. На рынке в любой конкретный момент можно обнаружить как равновесие, так и его нарушение. Это очень похоже на фотографии с оптическим
эффектом, на которых одновременно запечатлены две разные сцены. Например, многие наверняка видели фотографию, на которой, как поначалу кажется, изображен бокал для вина, и, лишь посмотрев на картинку под другим углом или с другого расстояния, вы заметите на ней силуэт женщины в старинном платье. Оба образа правильны, оба существуют одновременно. Образ, на котором мы фокусируем внимание, ——вопрос личной точки зрения. Аналогично равновесие между предложением и спросом, между ценой и стоимостью всегда будет присутствовать в повседневном функционировании рынка, однако оно больше не дает нам полного ответа.
Подобно тому как наша точка зрения на мир изменилась, когда было наглядно показано, что Земля более не является центром мироздания, так, полагаю, изменятся и наши представления о рынке, когда мы признаем, что механические законы Ньютона не строго управляют рынком и на нем действуют и другие силы.
И тут возникает очевидный вопрос: что еще можно добавить к ньютоновой перспективе, если она сама по себе неадекватна? Ответ, изложенный в следующей главе, возможно, удивит вас.
ГЛАВА 3
Биология:происхождениеновых видов
О
бвал рынка, случившийся в 1987 г., застал большинство экономистов, ученых и специалистов по инвестициям врасплох. В классическом, основанном на концепции равновесия представлении о рынке, которое столь долго считали неприкосновенным, ничто и никак не могло предсказать или хотя бы описать события 1987 г. Эта несостоятельность существующей концепции открыла возможности для появления конкурирующих теорий. Главным стало убеждение в том, что рынок и экономику лучше всего
рассматривать и понимать в биологической перспективе.
Обращение к биологии в поисках более глубокого постижения финансов и инвестирования на первый взглвд может показаться странным, но точно так же, как мы делали при изучении физики, сосредоточим внимание лишь на одной центральной идее биологии — на эволюции. Поскольку в природе эволюционный процесс — это процесс естественного отбора, рассмотрение рынка в рамках концепции эволюции позволит нам наблюдать действие закона экономического отбора.
Концепция эволюции — не исключительное открытие ума одного человека. Еще в VI в. до н. э. греческие и китайские философы высказывали догадки о возможности развития разнообразных видов. И все же сегодня принцип эволюции четко ассоциируется с именем одного человека, человека, чьи идеи дали толчок научной революции столь же глубокой, как та, которую полутора веками ранее вызвали труды Исаака Ньютона.
♦ ♦
Чарлз Роберт Дарвин родился в 1809 г. в семье ученых в Шрюсбери, Англия. Его дедом по отцовской линии был врач и ученый Эразм Дарвин, а дедом по материнской линии — знаменитый гончар Джозайя Веджвуд1. Отец Чарлза, также бывший уважаемым врачом и очень сильной личностью, настаивал на том, чтобы сын изучал медицину, и записал его в Эдинбургский университет. Но медицина не интересовала Чарл-
за. Занятия в аудитории он счел скучными, а зрелище хирургических операций, совершаемых без анестезии, вызвало у него бурную и болезненную реакцию. Гораздо больше его интересовала природа, и молодой Дарвин провел много часов, читая труды по геологии и собирая коллекцию насекомых и других видов.
Осознав, что его сын никогда не станет врачом, Роберт Дарвин отправил Чарлза в Кембриджский университет изучать теологию. Будучи снова далеко не лучшим студентом, Чарлз все же получил степень бакалавра теологии. Более важными, чем формальные занятия, оказались связи, которые установились у него с несколькими преподавателями Кембриджа. Достопочтенный Джон Стивенс Хенслоу, профессор ботаники, разрешил исполненному энтузиазма любителю присутствовать на своих лекциях и сопровождать себя во время ежедневных прогулок, посвященных изучению жизни растений. В компании профессора Чарлз провел так много времени, что в университете его стали называть «человек, который гуляет с Хенслоу». Закончив университет, Дарвин отправился с геологической экспедицией в Уэльс, и этот опыт побудил его задуматься над карьерой геолога. Но, вернувшись домой, он нашел поджидавшее его письмо, которое навсегда изменило его жизнь.
В письме, написанном профессором Хенслоу, сообщалось, что профессор рекомендовал Дарвина на должность натуралиста в военно-морскую экспедицию. Корабль ее величества «Бигль» под командованием капитана Роберта Фитцроя должен был вскоре отправиться в научное плаванье, преследовавшее две цели: продолжить
процесс картографирования побережья Южной Америки и дополнить исследования географической долготы серией хронологических показателей. Выполнение этих задач требовало почти кругосветного плавания, которое должно было занять по меньшей мере два года (как оказалось, путешествие продлилось пять лет). Место натуралиста не подразумевало получения жалованья —на самом деле натуралист должен был оплатить свои расходы, — но открывшаяся перспектива привела Дарвина в восторг.
Путешествие едва не сорвалось. Столкнувшись с энергичными возражениями отца, Чарлз поначалу отклонил предложение. К счастью, в дело вмешался дядя Чарлза — пользовавшийся уважением д-ра Дарвина Джозайя Веджвуд II, который убедил зятя в том, что молодому человеку предоставилась блестящая возможность. Таким образом, когда 27 декабря 1831 г. «Бигль» отплыл из английского порта Плимут, на его борту находился и Чарлз Дарвин, на которого были возложены обязанности собирать, записывать и анализировать все образцы флоры и фауны и все прочие аспекты естественной истории, с какими доведется столкнуться во время путешествия. Дарвину был 21 год.
Чувствовавший себя на суше лучше, чем на море, Дарвин периодически страдал морской болезнью и во время плаванья часто держался особняком, читая книги из корабельной библиотеки и из своего собственного собрания научных трудов. Но всякий раз, когда судно приставало к берегу, он с готовностью погружался в изучение местной природы. То, что ныне известно как самые важные наблюдения Дарвина,
было сделано им вскоре после начала плаванья, во время пребывания на Галапагосских островах, лежащих близ экватора у тихоокеанского побережья Южной Америки, примерно в 600 милях к западу от Эквадора.
Как геолог-любитель, Дарвин знал, что острова архипелага Галапагос классифицируются как океанические острова, — это означает, что они возникли из моря в результате вулканической деятельности, без каких-либо форм жизни. Природа создала эти острова и стала ждать, кто явится на их берега. Океанические острова со временем становятся обитаемыми, но их заселяют только те виды, которые либо сумели достичь их по воздуху, например на крыльях (как птицы), либо были занесены ветром (как споры или семена). Дарвин предположил, что черепахи и морские игуаны — пловцы, способные долгое время находиться под водой, — могли совершить длительное путешествие на Галапагосские острова из Южной Америки, уцепившись за плавучие обломки, которые гнало течение. Дарвин также понял, что прочие обнаруженные им на островах животные были завезены моряками и авантюристами, побывавшими здесь до него. Но многое из увиденного на архипелаге заинтриговало и озадачило его.
Особенно Дарвин был поражен присутствием на островах 13 разновидностей вьюрков. Сначала он предположил, что эти галапагосские вьюрки (ныне их называют вьюрками Дарвина) являются представителями подвида южноамериканских вьюрков, которых он изучал ранее и которых, скорее всего, унесло в море штормом. Но по мере того как Дарвин исследовал модели расселения,
он обратил внимание на то, что на большинстве островов архипелага обитали две-три разновидности вьюрков; разнообразие их видов наблюдалось только на более крупном главном острове. Еще больше его заинтриговало то, что все галапагосские вьюрки различались размерами и поведением. Одни были большеклювьши и питались семенами, а другие имели клювы поменьше и предпочитали насекомых. Проплыв по всему архипелагу, Дарвин обнаружил, что вьюрки с острова Худ отличались от вьюрков с острова Тауэр, а обе эти разновидности отличались от вьюрков, обитавших на острове Индефатигэбл. Дарвин задумался, что произошло бы, если бы нескольких вьюрков с острова Худ сильный ветер занес на другой остров, и пришел к следующему выводу: будучи подготовленными, заранее адаптированными к новой среде обитания, пришельцы выжили и размножились бы, создав свою колонию рядом с исконными обитателями. А если пришельцы не были заранее адаптированы к новой среде обитания, их численность быстро сократилась бы. Эта мысль стала одной из нитей того, что в конце концов превратится в знаменитый тезис Дарвина.
Когда в 1836 г. Дарвин вернулся на родину, его ожидал восторженный прием в английском научном сообществе. Дарвин сразу же стал членом Геологического общества, а три года спустя его избрали в члены Королевского общества. Он с головой погрузился в работу. Со стороны казалось, что Дарвин занят подготовкой публикации своих многочисленных геологических и биологических открытий. Но в частном порядке он работал еще и над построением новой теории.
Просматривая записи, сделанные во время плаванья, Дарвин пришел в недоумение. Почему птицы и черепахи, обнаруженные на некоторых островах архипелага, напоминали виды, живущие в Южной Америке, а птицы и черепахи, обитавшие на других островах, не были похожи на южноамериканских сородичей? Это наблюдение еще сильнее взбудоражило Дарвина, когда он узнал, что вьюрки, которых он привез с Галапагосских островов, принадлежат к разным видам, а не являются простыми разновидностями одного вида, как он считал ранее. Дарвин также обнаружил, что собранные им птицы-пересмешники принадлежат к трем различным видам, а черепахи представляют два вида. Он назвал эти тревожащие его вопросы «проблема видов» и изложил свои наблюдения в тетради, которую позднее озаглавил «Тетрадь о превращении видов».
Теперь Дарвин развернул интенсивные исследования вариаций видов. Он поглотил все опубликованные к тому времени труды по данному вопросу и вел обширную переписку с ботаниками, натуралистами и держателями зверинцев — со всеми, кто обладал информацией о мутации видов или имел мнение на этот счет. Все, что он узнал в тот период, убедило его: он со своей рабочей гипотезой, предполагавшей, что виды действительно изменяются в зависимости от места обитания или с течением времени, находится на верном пути. Эта догадка была не просто радикальной, но и богохульной. Дарвин прилагал все силы, чтобы сохранять работу в тайне.
Продолжая исследовать и размышлять, Дарвин все более утверждался в мысли, что эволю-
ция действительно имеет место, но не понимал, как это происходит. Лишь в 1838 г. он смог собрать фрагменты в целостную картину. Осенью 1838 г. Дарвин начал читать «Ап Essay on the Principle of Population» («Опыт о законе народонаселения») британского экономиста Томаса Мальтуса. Рассмотрев соотношение между производством продовольствия и численностью населения, Мальтус пришел к выводу, что население возрастает в геометрической прогрессии, тогда как средства пропитания (производство продовольствия) увеличиваются в арифметической прогрессии. Таким образом, численность населения всегда будет увеличиваться опережающими темпами по сравнению с производством продовольствия; население продолжит расти до тех пор, пока этот рост не будет сдержан войнами, голодом или заболеваниями.
Дарвин усмотрел непосредственную параллель между работой Мальтуса и оставшимися без ответа вопросами о популяциях животных и растений. Теория Мальтуса провозглашала, что ограниченность средств пропитания ввергнет возросшее население в постоянную борьбу за выживание. Опираясь на свои многолетние наблюдения, Дарвин рассмотрел описанный Мальтусом процесс в животном мире. «Меня, хорошо подготовленного длительными наблюдения-
ми за привычками животных и растений к тому, чтобы оценить идею борьбы за существование,— писал Дарвин в тетради, — однажды осенило, что в этих обстоятельствах благоприятные вариации имеют свойство сохраняться, а неблагоприятные ——исчезать. Результатом этого должно стать формирование новых видов. И тут я, наконец, обрел теорию — процесс этого формиро- ванияУ.
Оригинальность теории Дарвина заключается в том, что борьба за выживание происходит не только между разными видами, но и между представителями одного и того же вида. Например, если обладание более длинным клювом увеличивает шансы птицы на выживание, то большее количество птиц с длинными клювами выживет, даст более многочисленное потомство и, таким образом, с большей вероятностью передаст потомству это преимущество. В конце концов более длинный клюв станет доминантной чертой в данном виде3. Путем такого естественного отбора, теоретизировал Дарвин, благоприятные вариации сохраняются и передаются следующим поколениям. После смены нескольких поколений мелкие постепенные изменения вида начинают накапливаться и проявляться в более значительных изменениях. Так происходит эволюция.
К 1842 г. Дарвин завершил краткое описание своей новой теории, но воздерживался от публикации результатов. Возможно, предчувствуя яростную полемику, которую вызовет его теория, он настаивал на разработке более полной документации. Затем, 18 июня 1858 г., Дарвин получил экземпляр статьи, написанной натуралистом Альфредом Расселом Уоллесом. В ней
Уоллес кратко изложил теорию, над которой Дарвин работал в течение 20 лет. Дарвин призвал на совет двух коллег, геолога Роберта Лайелла и ботаника Джозефа Хукера, и они решили представить общественности труды и Дарвина, и Уоллеса в одной публикации. В следующем году Дарвин опубликовал книгу «On the Origins of Species by Means of Natural Selection, or the Preservation of Favoured Races in the Struggle for Life» («О происхождении видов путем естественного отбора, или Сохранение избранных видов в борьбе за выживание»), которая была распродана в первый же день. К 1872 г. «Происхождение видов», как называли эту книгу, выдержала шестое издание.
Дарвин написал книгу столетия, а возможно, говорит известный биолог-эволюционист Ричард Доукинс, книгу тысячелетия. «„ Происхождение видов" раз и навсегда изменило представление человечества о человечности, обо всей жизни», — пишет Доукинс4. Эта книга также изменила наше представление о других областях знания, в том числе и об экономике. Именно на этом изменении мы и сосредоточим внимание в данной главе.
♦ ♦
Брайан Артур, прежде работавший в Стэнфорде, а ныне являющийся профессором экономики от Citibank в Институте Санта-Фе, был одним из первых экономистов, пожелавших по-новому взглянуть на реальное функционирование экономики. Воспитанный на классической экономике, Артур был поглощен учениями Маршал-
ла и Самуэльсона, и в особенности концепцией равновесия рынков — стабильности, существующей между предложением и спросом5. Но мир, описанный представителями классической экономики, отличался от того, что видел Артур. Неважно, насколько упорно он стремился постичь учение о стабильности, — вокруг он наблюдал одну нестабильность. Мир постоянно меняется, думал Артур. Мир полон обвалов и неожиданностей. Мир непрерывно развивается.
В ноябре 1979 г. Артур начал записывать свои наблюдения в личной тетради, одну из страниц которой он озаглавил «Экономика: старая и новая». Разделив эту страницу на две колонки, он стал перечислять в них специфические черты двух экономик. В колонке «Старая экономика» Артур охарактеризовал инвесторов как идентичных друг другу, рациональных и равных по способностям агентов рынка. Система, в которой действовали такие агенты, была лишена какой бы то ни было динамики. Все находилось в состоянии равновесия. Экономика основывалась на принципах классической физики и убеждении в том, что в структурном отношении система проста. В колонке «Новая экономика» Артур записал, что люди обладают индивидуальностью и различаются по своим способностям. Люди эмоциональны, а система сложна и постоянно меняется. По мнению Артура, экономика по природе своей не проста, а сложна и более походит не на физику, а на биологию.
Вежливый, скромный ирландец, Артур признается, что был не первым, кто осмыслил экономику таким образом, однако он точно был первым, кто столкнулся с этой проблемой.
Кен Эрроу, лауреат Премии памяти Альфреда Нобеля по экономике, ввел Брайана в тесный круг ученых, работающих в Институте Санта-Фе. Осенью 1987 г. Эрроу пригласил Артура сделать доклад о его последних исследованиях на конференции с участием физиков, биологов и экономистов. Конференция была организована в надежде на то, что идеи, введенные в оборот в естественных науках, а именно концепция сложности, стимулируют появление новых способов мышления в экономике6. Общим знаменателем исследований сложности является идея о том, что действие сложных адаптивных систем характеризуется множеством составных элементов, и каждый из них адаптируется к моделям, которые создаются такими системами, или реагирует на эти модели. Сложные адаптивные системы пребывают в процессе постоянного развития. Подобные системы знакомы биологам и экологам, но ученые, работающие в Институте Санта-Фе? полагали, что концепцию, возможно, надо расширить и что пришло время для включения исследований экономических систем и фондовых рынков в рамки всеобъемлющей концепции сложности.
Освободившись от оков классический теорий, ученые из Института Санта-Фе смогли указать четыре особенности, подмеченные ими в экономике.
Рассеянное взаимодействие. То, что происходит в экономике, определяется взаимодействием великого множества отдельных агентов, которые оперируют параллельно друг другу. При этом действия любого из
них зависят от ожидаемых им действий ограниченного числа других агентов, а также от созидаемой ими системы.
Отсутствие глобального управления. Хотя существуют законы и учреждения, некой глобальной сущности, которая управляла бы экономикой, нет. Скорее, ею управляют конкуренция и координация действий агентов системы.
Постоянная адаптация. Поведение, действия и стратегии агентов, а также их продукты и услуги подвергаются постоянному пересмотру на основании накопленного опыта. Другими словами, система все время адаптируется. Она создает новые продукты, новые рынки, новые институты и новые формы поведения. Это постоянно работающая система.
Неравновесная динамика, В отличие от моделей равновесия, господствовавших в классической экономике и мышлении ее представителей, ученые из Института Санта-Фе убеждены в том, что экономика, вследствие переживаемого ею постоянного изменения, действует отнюдь не в состоянии равновесия.
Существенным элементом любой сложной адаптивной системы является петля обратной связи: агенты системы сначала формируют ожидания или модели, а затем действуют на основании прогнозов, генерируемых этими моделями. Но со временем модели меняются в зависимости от того, насколько точно они предсказыва-
ют поведение окружающей среды. Если модель полезна, ее сохраняют, а если нет, агенты модифицируют модель, для того чтобы увеличить ее прогностические возможности. Очевидно, что точность прогнозов — главная, важнейшая характеристика для участников фондового рынка, и, научившись рассматривать рынок как своеобразную сложную адаптивную систему, мы сможем более глубоко понимать его.
Вся идея сложных систем — это новый способ видения мира, способ, который нелегко усвоить. Как именно взаимодействуют агенты в сложной адаптивной системе? Каким образом они коллективно создают, а затем модифицируют модели прогнозирования будущего? Тем из нас, кто не является ученым, полезно поупражняться в том, как находить способ видения процесса. Для иллюстрации этого Брайан Артур предлагает пример, который он окрестил «проблема „Эль Фароля'"».
«Эль Фароль» — это бар в Санта-Фе, штат Нью-Мексико, в котором вечером по четвергам играют ирландскую музыку. Ирландец Артур обожает ходить в это заведение, чтобы послушать свои любимые мелодии. По большей части посетители бара — люди воспитанные, так что бар — славное место, где приятно посидеть и послушать музыку. Но порой по вечерам бар набит пьющими, поющими и буйными людьми, и обстановка там становится мало приятной. Итак, Артур столкнулся с проблемой: как определить, в какие вечера стоит ходить в «Эль Фароль», а в какие — лучше сидеть дома? Случайно возникшая необходимость принимать решение привела Артура к формулированию математической тео-
рии, которую он назвал «проблема „Эль Фаро- 〃я“》и которая, по его словам, включает все характеристики сложной адаптивной системы.
Предположим, говорит Артур, в Санта-Фе есть сотня людей, кому интересно ходить в «Эль Фароль», чтобы послушать ирландскую музыку, но, если в бар набьется много народу, ни один человек из этой сотни не захочет идти туда. Теперь предположим, что бар публикует еженедельные данные о количестве посетителей, побывавших в нем за последние 10 недель. Располагая этой информацией, любители музыки построят модели для прогнозирования числа посетителей, которые заявятся в бар в следующий четверг. Некоторые могут посчитать, что в баре будет столько же посетителей, сколько и в прошлый четверг. Другие предположат, что число посетителей будет равно среднему числу людей, побывавших в баре за последние несколько недель. А очень немногие попытаются соотнести данные о посещаемости бара с погодой или с другими развлечениями, привлекающими ту же самую публику. Способов построения моделей, позволяющих предсказать число людей, которые придут в бар, — бесконечное множество.
А теперь давайте допустим: каждый любитель ирландской музыки решает, что число посетителей, при котором в маленьком баре сохраняется уровень комфорта, составляет 60 человек. Все 100 любителей ирландской музыки, используя любую из самых точных моделей прогноза числа посетителей за последние несколько недель, решат, когда будет достигнут указанный предел. Поскольку у каждого — своя собственная прогностическая модель, в любой определенный
четверг одни отправятся в «Эль Фароль», а другие останутся дома, потому что их модели предсказывают: этим вечером в баре будет больше 60 посетителей. На следующий день «Эль Фароль» публикует данные о числе посетителей, и 100 меломанов обновляют свои модели и готовятся к построению прогноза на следующую неделю.
Артур говорит, что «процесс „Эль Фароляи» можно определить как среду, состоящую из прогностических моделей. В любой момент имеется группа моделей, которые считаются «живыми», работающими, то есть позволяющими достаточно точно прогнозировать число посетителей бара. И наоборот: модели, оказавшиеся неточными, будут медленно «умирать». Каждую неделю новые прогностические модели и новые убеждения будут конкурировать за возможность быть использованными любителями музыки.
Легко заметить, что «процесс „Эль Фаро- ля"» — это отзвук дарвиновской идеи выживания в ходе естественного отбора и что такой процесс можно логически распространить на экономику и рынки. Прогностические модели, которыми пользуется каждый участник рынка, конкурируют за выживание с моделями других участников, а генерируемая рынками обратная связь способствует модификации одних моделей, а другие — заставляет исчезнуть. Как говорит Артур, это мир, который сложен, адаптивен и эво- люционен.
Здесь вы, возможно, зададитесь теми же вопросами, которые возникли и у меня, когда я впервые узнал о «проблеме „Эль Пароля"». Является ли эта проблема чем-то большим, нежели занятной теорией, сформулированной для
того, чтобы помочь нам понять трудности, возникающие при попытках предсказать поведение сложных адаптивных систем? Существует ли подобная проблема на реальном рынке? Ответ на оба эти вопроса — да.
♦ ♦ ♦
Ежегодно компания Merrill Lynch проводит опрос группы институциональных инвесторов для определения факторов, которые оказывают наиболее сильное влияние на выбор акций. Респондентов просят ранжировать по значимости следующие 23 фактора:
Неожиданная прибыль на акцию
Рентабельность акционерного капитала
Пересмотр прибылей
Соотношение «цена/денежные потоки»
Предполагаемый рост прибылей за пять лет
Коэффициент «долг/акционерный капитал»
Инерционность прибыли на акцию
Относительная сила
Коэффициент «цена/прибыль»
Коэффициент «рыночная цена/балансо- вая стоимость»
Изменение мнения аналитиков
Изменчивость прибылей
Модель дисконтирования дивидендов
Коэффициент «цена/объем продаж»
Акции, которыми пренебрегают
Величина бета
Дисперсия прогнозируемой прибыли
Дивидендная доходность
Неопределенность прибыли
Подверженность внешним рискам
Размер компании
Дешевизна акций
Чувствительность к изменению процентной ставки
Все эти факторы отражают определенные модели убеждений, которыми пользуются инвесторы для прогнозирования поведения котировок. Сравнив результаты опросов за несколько лет, можно увидеть, как изменяется популярность этих моделей со временем.
В конце 80 — начале 90-х годов XX в. наибольшей популярностью пользовались такие показатели, как коэффициент «долг/акционерный капитал», дивидендная доходность и коэффициент «рыночная цена/балансовая стоимость». В те времена скупка предприятий за счет займов была обычным делом, и эти модели были полезны для
выявления возможных кандидатов на поглощение. Но по мере того как указанные модели становились все менее эффективными при прогнозировании изменения котировок, их популярность падала. В последние годы самыми значимыми показателями стали неожиданные прибыли, коэффициент «цена/денежные потоки» и рентабельность акционерного капитала.
Думаю, обзоры, проводимые Merrill Lynch,— отличный пример сформулированной Артуром «проблемы „Эль Пароля"» в приложении к инвестиционному сообществу. Можно сказать, что все 23 модели образуют экосистему одновременно развивающихся гипотез. При изменении среды одни модели отмирают, а вместо них появляются другие. Это и есть сущность эволюции — того, что можно назвать прикладной эволюцией, которая разыгрывается в сфере экономики.
♦ ♦
Брайан Артур — не единственный из работающих в Институте Санта-Фе ученых, занимающихся изучением связей между биологией и экономикой. Дойн Фармер, физик по образованию, знал, что классическая экономика основана на законах равновесия, которые он изучал в высшем учебном заведении. Но он также знал, что реалии, наблюдаемые на рынках, не всегда соответствуют этим законам.
Фармер был убежден в том, что рынок неэффективен. Уж это-то ему было ясно. Лоуренс Саммерс, впоследствии ставший министром финансов США, был одним из самых активных участников конференции, посвященной эконо-
мике и сложным системам, которая состоялась в Санта-Фе в 1987 г. Саммерс изучил 100 самых крупных дневных подвижек рынка и смог установить связь между такими подвижками и новостями лишь в 40% случаев. Другими словами, более половины крупнейших подвижек на рынке происходит без какого-либо соответствующего информационного повода. Фармер знал, что такое поведение в высшей степени противоречит теории эффективного рынка. Было ясно, что чрезмерная подвижность рынка обусловлена какой-то внутренней динамикой. Но какова эта динамика? Фармер, обладающий врожденным любопытством, которое постоянно толкает его к изучению новых предметов, подумал, что разгадку можно найти не в законах, объясняющих движение небесных тел, а, скорее, в законах, объясняющих поведение экосистем.
В рабочем докладе Института Санта-Фе, озаглавленном «Market Force, Ecology, and Evolution» («Рыночные силы, экология и эволюция»), Фармер сделал первый важный шаг к описанию поведения фондового рынка в категориях биологии. Проведенная им аналогия между биологической экосистемой взаимодействующих видов и финансовой экосистемой, слагающейся из взаимодействующих стратегий, обобщена во врезке, представленной на с. 79 7.
Дойн Фармер первым признал несовершенство такой аналогии, но она послужила стимулом к появлению нового способа размышлений о рынке. Более того, эта аналогия связывает процесс таких размышлений со вполне определенной наукой, изучающей поведение и развитие живых систем.
Биологическая экосистема
Виды
Отдельные организмы
Генотипы (генетическая конституция)
Фенотипы (наблюдаемая внешность)
Популяция
Внешняя среда
Отбор
Мутации и рекомбинации
Финансовая экосистема
Стратегии торговли Трейдеры Функциональное представление стратегии
Действия, обусловленные стратегией (покупки и продажи)
Капитал
Цены и другая новая информация
Распределение капитала
Создание новых стратегий
Если мы углубимся в историю фондового рынка и попробуем выявить главные, преобладавшие в прошлом стратегии его участников, мы, как я полагаю, обнаружим четыре основные стратегии (которые в построенной Фармером аналогии играют роль видов). В 30—40-х годах XX в. господствовала стратегия «дисконта с балансовой стоимости». Эту стратегию впервые предложили Бенджамин Грэм и Дэвид Додд в своем классическом учебнике «Security Analysis» («Анализ ценных бумаг»). После Второй мировой войны и в 1950-х годах в финансовом сооб-
ществе преобладала вторая главная стратегия — модель роста дивидендов. По мере того как исчезали воспоминания о крахе рынка в 1929 г. и воцарялось процветание, последовавшее за Второй мировой войной, инвесторов все сильнее влекли акции, приносящие высокие дивиденды, а облигации, дающие низкие прибыли, вышли из милости. К началу 1960-х годов появилась третья стратегия. Инвесторы поменяли акции, приносящие высокие дивиденды, на акции компаний, прибыли которых, как ожидалось, должны были расти. К 80-м годам XX в. доминировать стала четвертая стратегия. Инвесторы начали отдавать предпочтение моделям, основанным не на величине прибыли, а на денежных потоках. Сегодня, хотя это еще и не вполне очевидно, возникает, по-видимому, пятая стратегия, в основу которой положена рентабельность инвестированного капитала.
Большинство из нас легко узнают эти хорошо известные стратегии. Можно без труда согласиться с тем, что каждая из них получала предпочтение перед ранее господствовавшей стратегией, а затем уступала место новой. Одним словом, на фондовом рынке эволюция вершится посредством экономического отбора.
Как происходит экономический отбор? Вспомните: в сравнении Дойна Фармера биологическая популяция аналогична капиталу, а естественный отбор осуществляется посредством распределения капитала. Это означает, что величина капитала меняется в зависимости от популярности стратегии. Если стратегия успешна, она привлекает больше капитала и становится господствующей. Когда открывают новую стра-
тегию, происходит перераспределение капитала ——говоря языком биологии, изменение популяции. Как замечает Фармер, «долгосрочную эволюцию рынка можно изучать в категориях денежных потоков. Деньги влияют на финансовую эволюцию в общем таким же образом, каким пища влияет на биологическую эволюцию»8.
Почему финансовые стратегии столь разнообразны? По мнению Фармера, ответ на этот вопрос начинается с того, что основные стратегии определяют модели поведения. Участники рынка рвутся использовать эти очевидные модели, что создает эффект насыщения. Чем больше участников рынка пользуется одной и той же стратегией, тем меньше доходность их бизнеса. Неэффективность становится очевидной, и первоначальную стратегию отбрасывают. Затем на сцене появляются участники, которые приносят с собой новые идеи. Они формируют новые стратегии, и любое число из них могут оказаться прибыльными. Капитал перераспределяется, и новые стратегии стремительно распространяются, что запускает эволюционный процесс по новому кругу.
Станет ли рынок когда-нибудь эффективным? Вероятно, нет. Каждая стратегия, уничтожающая неэффективность, вскоре, в свою очередь, будет вытеснена новой стратегией. Рынок всегда будет сохранять определенную степень разнообразия, а, как нам известно, это является главной причиной эволюции.
Итак, мы узнаем, что изучение экономических и финансовых систем очень сходно с изучением биологических систем. В обоих случаях центральным является понятие «изменения» —
то, что биологи называют эволюцией. Модели, которыми мы пользуемся для объяснения эволюции финансовых стратегий, в математическом отношении сходны с уравнениями, которые используют биологи при изучении популяций в системах «хищник—добыча», конкурентных или симбиотических системах.
♦ ♦ ♦
Концепция эволюции должна быть не чужда финансовым аналитикам. За пределами рынков можно легко заметить множество претерпевающих изменения систем ——от моды до языка и массовой культуры во всех ее проявлениях. Если кому-то понимание финансовых рынков в категориях эволюции кажется устрашающим, то это, как я подозреваю, скорее всего, происходит из-за слов, используемых биологами для описания процесса: «вариация», «адаптация», «мутация», «генетическая рекомбинациям.
Возможно, нам станет легче, если мы перейдем на знакомый корпоративному миру язык, в котором концепция управляемого изменения, поощряющая инновации и адаптацию к требованиям рынка, вполне определена и понятна. Говоря попросту, вся концепция адаптации строится на идее, что существуют некие проблемы, и виды — либо отрасли или компании — в конце концов решают эти проблемы, приспосабливаясь к окружающей среде.
Итак, что мы теперь увидим, если обратим внимание на финансовые рынки? Все те же адаптацию и изменения, только проявляющиеся в иных формах. Индекс «Standard & Poor's 500»,
существовавший в 60-х годах прошлого века, имеет мало общего с сегодняшним индексом. В то время господствующее положение в индексе занимали акции промышленных компаний, выпускающих оборудование; в 2000 г. здесь доминировали высокотехнологичные и финансовые компании. Как мы уже видели, инвестиционные стратегии также претерпели изменения. Если вы все еще выбираете акции с помощью дисконтирования к голой балансовой стоимости или полагаетесь на модель роста дивидендов, надеясь на то, что эти модели поведают вам, когда фондовый рынок пере- или недооценен, то вряд ли вы можете рассчитывать хотя бы на среднюю рентабельность ваших инвестиций. Если в недавние годы какая-то инвестиционная компания использовала эти модели в качестве основной стратегии, то она, скорее всего, либо сменила свои модели, либо ушла из бизнеса. Эволюция/адап- тация ——общая черта, присущая как финансовым, так и биологическим системам.
Многие прогрессивно мыслящие люди, включая некоторых из тех, с кем мы встретились в этой главе, полагают, что теория эволюции может стать самой могущественной силой в финансовой науке. «Существует много возможностей для приложения принципов биологии к взаимодействиям, происходящим в сфере финансов,—— поясняет Дойн Фармер. — В конце концов, финансовые учреждения — это уникальные человеческие изобретения, обеспечивающие нашему виду преимущества в адаптации. Это поистине новый рубеж, исследование которого только- только началось»9.
Таким образом, возникает соблазн на полной скорости рвануться к биологической интерпретации экономики и фондового рынка. Можно обнаружить, что экономика и фондовый рынок имеют больше аналогий с биологическими системами, нежели с физическими. Но надо умерить наш энтузиазм: этот подход еще только разворачивается, и в нем недостает нескольких фрагментов. По словам Фармера, одним из таких отсутствующих фрагментов является вопрос скорости: по сравнению с медленно протекающим процессом случайных вариаций в биологических системах инновации на финансовых рынках происходят стремительно. По этой причине, считает Дойн Фармер, достижение рынком эффективности — вопрос нескольких десятилетий.
Некоторых людей пугает мысль, что эволюционная биология не может давать надежные прогнозы. Но ведь Дарвин никогда и не претендовал на такую способность. В значительной мере суть дарвиновской революции заключается в том, что изменение заменило статику, благодаря чему мы получили более точную картину поведения всех живых существ. Джейн Джейкобс очень верно формулирует суть дела в книге «The Nature of Economies» («Сущность экономики»): «Живые системы могут формироваться по мере своего существования»10. Я думаю, что по одной лишь этой причине биологические системы, в том числе и фондовые рынки, в отличие от физических систем, никогда не обретут стабильного усредненного состояния.
Немецкий философ Иммануил Кант однажды сказал, что «никогда не будет Ньютона у травы». Он ошибся. Интеллектуальная революция, вызванная выдвинутой Дарвином теорией естественного отбора, оказалась во всех отношениях столь же мощной, как и та, толчок которой дал закон всемирного тяготения Ньютона.
Действительно, переход от механистического мировоззрения к биологическому называют второй научной революцией. Сегодня, после 300 лет господства, созданное Ньютоном представление о Вселенной — механической, действующей в совершенном равновесии, — устарело. Старая наука занималась Вселенной, состоящей из отдельных частей, управляемой строгими законами и движимой простыми силами. Системы старой науки были линейными: изменение должно быть пропорционально прилагаемым силам. Мелкие изменения завершаются мелкими результатами, крупные изменения дают крупные результаты. В старой науке системы предсказуемы.
Старая наука была поглощена пониманием законов бытия. Новая наука занимается постижением законов становления. Какая ирония — биологи, которых некогда считали пасынками науки, ныне ведут нас от старой науки к науке новой ——Новой Науке, которая является критически важным элементом платформы Нового Инвестирования.
♦ ♦
Мне кажется, было бы справедливо предоставить заключительное слово Чарлзу Дарвину. Он был одаренным писателем, научные наблюдения ко-
торого стали литературными шедеврами. Один из наиболее известных отрывков из работ Дарвина —последний абзац «Происхождения видов» может служить удачным завершением этой главы.
Интересно вообразить берег со сложным рельефом, с богатой и разнообразной растительностью, птицами, поющими в кустарнике, с вьющимися роями разных насекомых и червями, ползающими в толще сырой земли, и подумать о том, что все эти тщательно сконструированные формы, настолько отличающиеся друг от друга и находящиеся в столь сложной зависимости друг от друга, порождены законами, которые действуют вокруг нас. Взятые в самом широком смысле, эти законы таковы: Рост через Воспроизводство; Наследственность, которую почти подразумевает воспроизводство; Изменчивость вследствие косвенного и прямого воздействия внешних условий жизни и использования или неиспользования; Уровень Прироста — настолько высокий, что приводит к Борьбе за Жизнь и, как следствие, к Естественному Отбору, который влечет за собой Расхождения Характеров и Исчезновение менее приспособленных форм. Таким, из естественной войны, из голода и смерти, непосредственным образом следует самый возвышенный объект, какой только мы можем вообразить, а именно производство высших животных. В этом видении жизни, которую, со всеми ее разнообразными силами, вдох-
нули в несколько форм или даже в одну, есть величие; и пока наша планета продолжает свое вращение по орбите в соответствии с неизменным законом тяготения, эта жизнь из столь простого начала развилась и продолжает развиваться в бесконечное разнообразие самых прекрасных и удивительных форм.
ГЛАВА 4
Социальныенауки:муравьи, лавиныи сложныесистемы
С
оциальные науки стремятся изучать формы функционирования людей в обществе — в надежде когда-нибудь понять групповое поведение. Когда мы перестаем принимать во внимание, что все участники рынка составляют группу, становится очевидным: пока мы не пой-
мем групповое поведение, мы никогда не узнаем причины, в силу которых рынки и экономики ведут себя именно так, как они себя ведут.
На протяжении истории человечества поэты, писатели, философы, политические лидеры и теологи высказывали мнения о том, как функционируют общества. Отличительная черта специалистов по социальным наукам состоит в том, что они признают научный процесс. В сущности, этот процесс сопряжен с разработкой теорий (гипотез) и последующей их проверкой серией управляемых и повторяющихся экспериментов. Это тот же подход, который в поисках ответов на интересующие их вопросы используют химики, физики, биологи и все прочие ученые.
Специалисты по социальным наукам в ходе работы над выявлением и объяснением того, как люди образуют коллективы, организуются и взаимодействуют, восприняли научную методологию и разрабатывают теории, приводящие к построению моделей, которые можно сопоставить с собранными данными и таким образом испытать и проверить эти теории. Впрочем, поскольку исследования специалистов по общественным наукам по определению сопряжены с субъективным и непредсказуемым поведением людей, процесс, изучаемый этими науками, менее точен, чем процесс, изучаемый естественными науками, и во многих научных кругах социальные науки пока не удостоились того же уровня признания, каким пользуются астрономия, физика, химия и биология.
Действительно, высказываются предположения, что недостаточная зрелость социальных
наук самым непосредственным образом обусловлена отсутствием твердых количественных результатов, которые обычно ассоциируют с естественными науками. Но теперь, когда необъятная мощь компьютеров позволяет собирать огромные базы данных, это положение меняется. Впрочем, все равно остаются те, кто ставит под сомнение правомерность применения понятия «наука» к изучению социальных систем. Можно, пожалуй, сказать, что социальные науки все еще ждут своего Исаака Ньютона.
Развитие социальных наук идет по двум направлениям: 1) порыв к единой, интегрированной теории; и 2) все более узкая специализация. Первый подход, оказавшийся безуспешным, был предложен французским философом Огюстом Контом, призвавшим в середине XIX в. к созданию новой науки, которой предстояло занять место рядом с астрономией, физикой, химией и биологией. Эту новую науку Конт назвал «социология». Она должна была объяснить организацию общества и помочь социальному планированию. Конт считал изучение общества целостным занятием, утверждая, что общество неделимо, а потому неделимым должно быть и его исследование. Но, несмотря на усилия Конта добиться синтеза, XIX столетие завершилось не созданием единой, интегрированной теории социальных наук, а, скорее, развитием нескольких разных дисциплин, в том числе экономики, политических наук и антропологии.
Среди социальных наук статус отдельной дисциплины первой обрела экономика. Некоторые люди возводят начало современной экономики
к 1776 г., когда шотландский экономист Адам Смит опубликовал свой знаменитый труд «Исследование о природе и причинах богатства народов». Смит, считающийся основоположником экономики, был также одним из первых, кто описал воздействие этой науки на общество. Современным экономистам Смит более всего известен своей защитой капитализма от государственного вмешательства, в том числе от регулирования промышленности и от таможенных пошлин. Смит утверждал, что экономическая система лучше всего функционирует, когда основывается на собственном естественном механизме, —этот механизм он образно назвал «незримая рука».
Смит полагал, что причиной роста производительности и, в конечном счете, богатства собственников капитала является разделение труда. Впрочем, он осознавал социальные последствия разделения труда — упадок общих навыков и ремесленничества, вовлечение женщин и детей в состав рабочей силы и тенденцию к расслоению общества на экономические классы, имеющие противоположные интересы. Смит признавал, что с течением времени собственники капитала попытаются ограничить заработки рабочих. Так был вызван к жизни противоположный подход к экономике, разработанный Карлом Марксом и другими социалистами, которые доказывали, что капитализм — всего лишь временная, преходящая стадия развития человечества и ее вскоре заменит более гуманная экономическая система, основанная на кооперации, планировании и общей собственности на средства производства.
Принимая во внимание эти дебаты о взаимодействии экономики и общества, не будем удивляться тому, что одновременно ученые все интенсивнее изучали и деятельность правительств. К XIX столетию роль государства так же зачаровала группу людей, занимавшихся социальными науками и вскоре получивших название специалистов по политическим наукам, как воздействие капитала зачаровало экономистов. Эти новые специалисты по политическим наукам приступили к исследованию политических последствий свободной от государственного вмешательства экономики, провозглашенной Адамом Смитом. Как следовало правительствам реагировать на новые демократические права трудящихся, одновременно защищая права частной собственности владельцев капитала? Решение вопросов о том, кто, что, когда, где и как получает, стало сутью новой научной дисциплины, называемой политической наукой, или политологией.
Вскоре наряду с экономикой и политологией как отдельная дисциплина в рамках социальных наук обособилась еще одна наука — антропология. С самого начала антропология была разделена на две разновидности: антропология физическая и антропология культурная. Физическая антропология занималась главным образом изучением эволюции человека как вида и существующими в мире генетическими системами, такими как различные расы. В свою очередь, культурная антропология изучала социальные аспекты многочисленных и разнообразных человеческих учреждений, обнаруживаемых как в первобытных, так и в современных обществах.
Именно на этой основе сформировалась и обособилась наука социология. Поначалу отделить специалистов по культурной антропологии от новоявленных социологов было трудно, но, когда социологи стали ограничивать свои исследования современными обществами, предоставляя изучение примитивных обществ антропологам, различие стало более четким и понятным.
К началу XX в. социология дифференцировалась на социальную психологию и социальную биологию. Социальные психологи изучали способы, посредством которых сознание отдельных людей, а также коллективное сознание соотносятся с общественным порядком. Они стремились объяснить, как культура влияет на психологию и, наоборот, как коллективная психология влияет на культуру. Более подробно об этом будет рассказано в следующей главе.
Социальные биологи, со своей стороны, многим обязаны Чарлзу Дарвину. Все большее признание в академических кругах эволюционной теории Дарвина и научная зрелость последней побудили некоторых специалистов по социальным наукам к перенесению биологических представлений на общество. У этого подхода не было более горячего защитника, чем Уильям Грэм Самнер — социолог из Йельского университета, который основал интеллектуальное движение, получившее известность как со- циал-дарвинизм. В рамках этого течения Самнер стремился соединить провозглашенный Адамом Смитом принцип невмешательства государства в экономическую деятельность с концепцией естественного отбора, сформулированной Чарлзом Дарвином.
По мнению Самнера, между борьбой за выживание в природе и борьбой за существование в обществе есть тесная связь. Он считал, что, подобно природе, рынок — это постоянная борьба за скудные ресурсы и что процесс естественного отбора среди людей неизбежно приведет к общественному, политическому и нравственному прогрессу.
После Второй мировой войны социал-дарви- низм почти на 50 лет практически исчез из научных дискуссий. Биологическая концепция вновь проявилась лишь совсем недавно. Некоторые ученые, прежде всего Эдвард О. Уилсон, заново ввели проблему связей, существующих между социальными науками и биологией, в дисциплину, ныне называемую социобиологией. Большинство ученых, однако, пожелали дистанцироваться от причастности к предположению о том, что естественный отбор может быть оправданием социального неравенства. Такое предположение новые социобиологи считают вопиющим искажением сути учения Дарвина. Вместо этого они сосредоточили свою энергию на разработке более научных принципов, ассоциируемых с эволюцией и ее связью с общественным развитием.
Все социальные науки — социобиология, политология, экономика и различные более узкие дисциплины, существующие в пределах этих наук,——являются в определенном смысле лишь разными платформами для размышлений над одной крупной проблемой: как люди организу-
ются в группы или общества и как ведут себя эти группы. Политология дает нам внутреннее понимание процесса и механизмов создания людьми правительств; экономика помогает нам понять, как люди производят товары и обмениваются ими, и т. д. Разумеется, каждый человек одновременно входит в состав нескольких групп, поэтому главной, высшей проблемой для людей, стремящихся понять человеческое поведение, является загадка: как все эти элементы собираются воедино и влияют друг на друга?
Хотя идея интегрированной теории социальных наук угасла в конце XIX столетия, ныне, в начале XXI в., усиливается интерес к тому, что можно было бы представить как новый обобщенный подход. Теперь ученые стали изучать поведение целостных систем — то есть не только поведение индивидуумов и групп, но и их взаимодействия и механизмы, посредством которых такие взаимодействия могут, в свою очередь, влиять на поведение отдельных людей и групп в будущем. Вследствие этой обоюдности влияния наша социальная система постоянно вовлечена в процесс социализации, результаты которого не только изменяют индивидуальное поведение, но нередко приводят к неожиданным формам группового поведения.
Нет слов, это сложная перспектива для изучения человечества. Но никто и не говорит, что человек — простая тварь, а потому те, кто желает понимать поведение людей, должны искать способы работы в условиях сложности. По счастью, руководство лежит под рукой, в сфере научных исследований, известной как теория сложности.
В первых главах этой книги мы определили экономические структуры и фондовые рынки как сложные системы (то есть системы, состоящие из множества элементов). Многие специалисты по социальным наукам сегодня исходят из той же посылки. Они признают, что человеческие системы — экономические, политические или социальные — также являются сложными системами. Еще нам известно, что экономические системы и фондовые рынки — системы адаптивные (то есть их поведение постоянно изменяется, по мере того как включенные в них элементы взаимодействуют друг с другом и самой системой). И теперь социологи снова признают адаптивность универсальной чертой всех социальных систем.
От ученых-первопроходцев, ныне исследующих сложные адаптивные системы, мы можем получить новые представления об огромной социальной системе, именуемой человечеством, и спроецировать их на функционирование специфических систем вроде фондовых рынков.
Один из аспектов этих систем — процесс их формирования. Как люди собираются для того, чтобы образовать сложные системы (социеталь- ные единицы), и затем организуются в определенном порядке? Этот вопрос привел к появлению новой гипотезы, которая, возможно, даст общую структуру для описания поведения всех социальных систем. Эту гипотезу называют теорией самоорганизации.
Экономист Пол Кругман занялся систематическим изучением теории самоорганизации, осо-
бенно в приложении к экономике. Для того чтобы проиллюстрировать процесс самоорганизации, Кругман предлагает нам вообразить город Лос-Анджелес. Мы знаем, что сегодня Лос-Анджелес представляет собой не однородный пейзаж, а собрание разных в социально-экономическом, расовом и этническом отношениях кварталов или общин вроде Кориатауна, Уоттса и Беверли-Хиллз. Вокруг Лос-Анджелеса — еще одно собрание множества разных деловых районов, причем каждый из них создан не специалистами по городскому планированию, а возник в результате спонтанного процесса самоорганизации. Корейцы переместились в Кориатаун, чтобы быть ближе к другим корейцам. По мере роста населения в этот район переехало еще больше корейцев. Таким образом, самоорганизовавшееся сообщество стало еще и генерировать собственный рост. Это обязательное для всех решение не принимал какой-либо главный управляющий, объясняет Кругман; просто город спонтанно развивается и организуется подобным образом.
Эволюция большого города ——сравнительно простой пример самоорганизующейся и усиливающей себя системы, но подобное поведение можно наблюдать и в экономических системах. Кругман полагает, что если на минуту пренебречь случайными спадами и подъемами, вызванными внешними событиями вроде резких скачков цен на нефть или военных конфликтов, то можно увидеть, что циклы экономической активности в значительной мере обусловлены эффектом автоматического, спонтанного усиления. В периоды процветания процесс спонтанного усиления приводит к увеличению объемов стро-
ительства и производства до пределов, по достижении которых рентабельность инвестиций начинает падать. В этот момент начинается экономический спад. Спад является самоусилива- ющимся процессом; эффект автоматического усиления приводит к сокращению производства, а сокращение производства со временем вызывает повышение рентабельности инвестиций. Тем самым весь процесс запускается заново. Кое-кто может утверждать, что Федеральная резервная система (ФРС), изменяя процентные ставки, выступает в роли главного управляющего рынками, но мы-то знаем, что спекулянты, работающие на рынке облигаций, зачастую упреждают решения ФРС. Остановившись и подумав, мы поймем, что у рынков акций и облигаций нет никакого главного управляющего, причем оба рынка являются блестящими примерами самоорганизующихся и генерирующих собственный рост систем.
Важно иметь в виду, что теория самоорганизации — это всего лишь теория. Хотя она, по-ви- димому, правдоподобно объясняет функционирование социальных систем, пока еще не построены модели, которые позволяли бы испытывать эту теорию, тем более предсказывать ее поведение в будущем. Однако теория самоорганизации, по-видимому, является законным кандидатом на первенство среди обобщенных теорий поведения социальных систем.
Вторая характеристика сложных адаптивных систем — адаптивность — заложена в теории, известной под названием «теория возникновения» (theory of emergence). Это название отсылает нас к способу, посредством которого инди-
видуальные единицы — будь то клетки, нейроны или потребители — комбинируются, для того чтобы образовать нечто большее, нежели просто их сумма. Пол Кругман предполагает, что «незримая рука» Адама Смита — это совершенный пример возникающего поведения. Множество индивидуумов, каждый из которых стремится удовлетворить свои собственные, личные материальные потребности, вступают в отношения купли-продажи с другими индивидуумами, создавая тем самым возникающую структуру, называемую рынком. Взаимное приспособление индивидуальных единиц, соединенное с самоорганизующимся поведением системы, рождает поведенческое целое, возникающее свойство или качество, которое превосходит индивидуальные единицы, слагающие это целое.
Точно так же, как и концепция самоорганизации, теория возникновения — всего лишь теория. Однако она представляется разумным объяснением того, что происходит в действительности, когда индивидуальные единицы сходятся и организуются. Хотя ученые столкнулись с трудностями моделирования явления самоорганизации, в моделировании возникающего поведения они добились определенного прогресса. Одну удивительную модель этого явления разрабатывают в Нью-Мексико.
Национальная лаборатория Лос-Аламос — крупнейшая в Соединенных Штатах лаборатория Министерства энергетики США и одно из крупнейших в мире учреждений, где проводятся много- дисциплинарные исследования. Лаборатория занимает площадь 43 кв. мили, и в ней работают
почти 10 тысяч человек, в том числе физики, инженеры, химики, биологи и специалисты по наукам о Земле.
Большинству людей Лос-Аламос известен как место, где была создана первая атомная бомба, но сегодня сфера интересов лаборатории расширилась и охватывает несколько научных программ, направленных на сохранение и повышение качества жизни на Земле. Одним из недавних смелых начинаний по изучению принятия решений является проект «Симбиотический интеллект» (ПСИ). Цель ПСИ — понять, как люди, используя сетевую информацию, решают проблемы и создают новые знания. Другими словами, ПСИ должен способствовать лучшему пониманию возникающих явлений.
Норман Л. Джонсон — один из ученых, работающих в рамках ПСИ с самого начала. Хотя терминология теории возникновения, возможно, нова для непосвященных, Джонсон указывает, что опыт соприкосновения с возникающими явлениями обычен, даже банален. На протяжении тысячелетий слагающие общество структуры демонстрируют способность коллективно решать проблемы, угрожающие самому их существованию.
Самоорганизующиеся системы, объясняет Джонсон, обладают тремя отличительными чертами. Во-первых, сложное всеобщее поведение вызывают простые соединенные друг с другом локальные процессоры. В социальных системах роль локальных процессоров выполняют индивидуумы. Во-вторых, решение возникает из разнообразия вкладов, вносимых индивидуумами. В-третьих, функциональность системы, ее проч-
ность гораздо выше, чем те же самые характеристики, присущие любому из индивидуальных процессоров. Джонсона восхищают последние достижения в области высоких технологий, особенно внедрение и широкое применение Интернета. Джонсон убежден, что симбиотические комбинации людей и сетей (как в Интернете) принесут коллективу гораздо лучшие результаты, чем те, которых может добиться любой индивидуум, действующий в одиночку. Джонсон предвидит, что «возросшая человеческая активность в умных системах распределенной информации вроде Интернета приведет к беспрецедентным способностям организаций и обществ к решению проблем»1.
Одним из величайших достоинств Интернета является предоставляемая им возможность управления информацией; в этом отношении, говорит Джонсон, Интернет по сравнению с прежними системами имеет три существенных преимущества. Во-первых, в отличие от других систем, в которых информация зачастую разделена физически, Интернет позволяет интегрировать широкий диапазон знаний. Во-вторых, Интернет может улавливать и демонстрировать глубину информации. Благодаря оцифровке системы предоставляют огромные объемы данных по любой конкретной теме без существенных дополнительных затрат. В-третьих, Интернет способен правильно обрабатывать информацию. Как мы узнаем из следующей главы, посвященной психологии, сбои в коммуникации между индивидуумами иногда приводят к потере весьма важной информации. Через Интернет информация передается точно, в общем так же, как
могут передавать информацию книги и документы. Джонсон уверен, что эти три преимущества, наряду со взаимосвязанностью миллионов человек резко усилят коллективную способность самоорганизующихся систем к решению проблем.
В КАЧЕСТВЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ ЯВЛЕНИЯ ВОЗНИКНОВЕНИЯ рассмотрим знакомую всем социальную систему: колонию муравьев. Поскольку муравьи — социальные насекомые (они живут колониями, а их поведение ориентировано не на выживание отдельных особей, а на выживание всей колонии), процесс принятия муравьями решений издавна интригует специалистов по социальным наукам. Одна из самых интересных форм поведения муравьев —заготовка пищи и последующее определение ими кратчайшего пути между муравейником и обнаруженным источником пищи2. При движении между этими двумя точками муравьи метят путь феромоном, что позволяет им отыскивать дорогу и показывает другим муравьям местонахождение нового источника пищи.
Поначалу поиск пищи имеет случайный характер: муравьи расползаются в самых разных направлениях от муравейника. Как только они находят пищу, они возвращаются в муравейник, оставляя по пути феромоновый след. Но тут проявляется весьма изощренный аспект коллективного решения проблемы: колония, действуя как единое целое, способна выбирать кратчайший путь. Если один муравей случайно находит более короткий путь от муравейника до источника пищи, то вследствие его более быстрого возвращения домой концентрация феромона в оставляемом им следе выше. Другие муравьи имеют
свойство выбирать тот путь, где концентрация феромона максимальна, и с этого момента они двигаются по вновь открытому кратчайшему пути. Возросшее число муравьев, передвигающихся по этому пути, оставляют еще больше феромона, что сильнее привлекает новых муравьев, и так происходит до тех пор, пока этот путь не становится предпочтительным маршрутом движения. Ученым удалось экспериментально продемонстрировать, что основанное на феромоновом следе поведение колонии муравьев позволяет им решать проблему кратчайшего пути. Говоря иначе, это оптимальное решение является возникающим свойством в коллективном поведении колонии муравьев.
Норман Джонсон, которого, как и многих других, очаровало поведение муравьев, взялся проверять способность людей к коллективному решению проблем. Он построил компьютерную версию лабиринта с бесчисленным множеством ходов, из которых лишь немногие являются короткими. Компьютерная модель состоит из двух фаз: фазы обучения и фазы применения. На первой стадии человек исследует лабиринт, не имея ни малейшего представления о том, как выбраться из него, до тех пор пока не достигает цели. Эта стадия идентична началу поиска пищи муравьем. На стадии применения люди просто используют полученные ими знания. Джонсон установил, что на первой стадии человеку необходимо сделать в среднем 34,3 хода для разгадки лабиринта, а на второй — 12,8 хода. Затем, для того чтобы найти коллективное решение, Джонсон объединил все индивидуальные решения и применил результат такой комбинации на вто-
рой стадии. Он обнаружил, что, если учитывать в комбинации индивидуальные результаты по меньшей мере пяти человек, их коллективное решение будет лучше усредненного индивидуального результата. Для нахождения кратчайшего пути через лабиринт требуется коллектив, состоящий из всего лишь 20 человек, даже если у них нет общего представления о проблеме. Это коллективное решение, утверждает Джонсон, и есть возникающее свойство системы.
Хотя построенный Джонсоном лабиринт — простая компьютерная модель решения проблемы, тем не менее она наглядно демонстрирует возникающее поведение. Кроме того, она подводит нас к лучшему пониманию существенно важной характеристики, которой должна обладать самоорганизующаяся система, для того чтобы порождать возникающее поведение. Этой характеристикой является разнообразие. Джонсон объясняет: коллективное решение здраво и надежно в том случае, если индивидуальные вклады в его разработку отражают широкий спектр опыта членов коллектива в решении стоящей проблемы. Джонсон сделал интересное открытие: если система ограничена только высокоэффективными специалистами, качество коллективного решения снижается. Представляется, что разнообразный по составу коллектив лучше адаптируется к неожиданным изменениям структуры3.
Рассматриваемое под более широким углом зрения, исследование Джонсона предполагает, что фондовый рынок прочнее в том случае, когда состоит не из исключительно одаренных, а из различающихся по своим способностям агентов: некоторые из них обладают средним интел-
лектом, некоторые — интеллектом ниже среднего, а есть и потрясающе умные. На первый взгляд это открытие кажется противоречащим интуиции. Сегодня мы, не задумываясь, возлагаем ответственность за чрезмерную неустойчивость рынка на любительское поведение индивидуальных инвесторов и дневных трейдеров. Но если Джонсон прав, то разнообразие всех инвесторов, трейдеров и спекулянтов — как умных, так и тупых ——должно укреплять, а не ослаблять рынок. И история подтверждает тезис Джонсона: оглядываясь назад, мы видим, что во времена, когда никто еще не слыхивал о дневном трейдинге, на рынке было множество внезапных оживлений и обвалов, а институциональные инвесторы разрушали рынок задолго до того, как в систему включились индивидуальные инвесторы.
Другим важным прозрением Нормана Джонсона является то, что пока система сохраняет достаточное разнообразие, она относительно нечувствительна к умеренным уровням шумов (под шумами Джонсон разумеет любую разрушительную, противоречащую логике рынка деятельность). Для того чтобы доказать это предположение, Джонсон умышленно ухудшил индивидуальные вклады в решение общей проблемы — и увидел, что это не оказало воздействия на обнаружение участниками кратчайшего выхода из лабиринта. Даже при более высоких уровнях нарушения коллективное поведение после короткой паузы привело к нахождению кратчайшего пути. Коллективный процесс принятия решений разваливается, лишь когда шум в системе достигает наивысшего уровня.
Как известно, в последние годы XX столетия фондовый рынок отличался необыкновенной волатильностью. В 2000 г. вслед за несколькими крутыми спадами индекса Доу-Джонса совокупный индекс NASDAQ за один день рухнул на ошеломляющие 10%. Аналитики мигом возложили вину за эту подвижность на неопытных инвесторов, но, судя по исследованиям Джонсона, разнообразие участников на самом деле помогает рынку находить оптимальные решения, а не обязательно является причиной нестабильности рынка. Но столь же очевидно, что рынок время от времени достигает критического уровня напряжения, который в конце концов дестабилизирует систему, что и случилось 14 апреля 2000 г.
Когда происходят катастрофы, мы, естественно, стремимся выявить главную причину случившегося, чтобы избежать новой катастрофы или, по меньшей мере, извлечь некоторое удовлетворение из понимания произошедшего. Конечно, самый идеальный случай — если мы можем определить одну конкретную, легко выявляемую причину катастрофы, но, к сожалению, это не всегда возможно. Многие ученые полагают, что крупномасштабные события в биологии, геологии и экономике необязательно являются результатами одного-единственного крупного события. Скорее, они оказываются результатом развертывания многих мелких событий, которое порождает эффект лавины. Датский физик Пер Бак разработал целостную теорию поведения систем и
назвал ее теорией «самоорганизации критического состояния».
По мнению Бака, большие сложные системы, состоящие из миллионов взаимодействующих частиц, разваливаются не только вследствие одного катастрофического события, но и потому, что мелкие события слагаются в цепную реакцию, которая может привести к большой катастрофе. Для того чтобы проиллюстрировать концепцию самоорганизующейся критической массы, Бак часто использует метафору кучи песка. Вообразите аппарат, который по одной бросает песчинки на большой плоский стол. Сначала песок распределяется по всей поверхности стола, а затем начинает образовываться маленький холмик. По мере того как все новые песчинки падают на уже лежащие, холмик растет, пока со всех его сторон не сформируются пологие склоны. В конце концов наступает момент, когда песчаный холм больше не может расти в высоту. После этого песчинки скатываются вниз по склонам с той же быстротой, с какой они сыплются на вершину холма. По словам Бака, кучу песка следует считать самоорганизующейся системой в том смысле, что она формируется сама — ведь никто не укладывает песчинки в том или ином порядке. Песчинки в куче сцеплены друг с другом в бесчисленных комбинациях. Когда куча достигает максимальной высоты, объясняет Бак, можно сказать, что песок находится в критическом состоянии: масса песка — на грани перехода в нестабильное состояние.
Если в этот момент к куче добавить всего лишь одну песчинку, она может вызвать лавину:
песок поползет по склонам кучи. Каждая из скатывающихся по склону песчинок остановится, когда ей удастся упасть в стабильное положение. В противном случае песчинка продолжала бы падать и, быть может, ударяла другие песчинки, которые также могут находиться в нестабильном состоянии; эти пришедшие в движение песчинки влекли бы за собой вниз по склону еще больше песчинок. Лавина прекращается, когда все нестабильные песчинки смещаются настолько далеко, насколько им угодно. Если в результате лавины куча песка становится плоской, мы можем сказать, что она находится в субкритической фазе, в которой и будет пребывать до тех пор, пока к ней не добавят больше песка. Это снова приведет к формированию песчаного холма и его склонов, и процесс повторится сначала.
Использованная Пером Баком метафора кучи песка — весьма эффективный инструмент, который помогает понять поведение многих разных систем. И у естественных, и у социальных систем мы видим одну и ту же динамику: системы становятся классом взаимосвязанных подсистем, которые самоорганизуются до критического предела и порой стремительно разрушаются только для того, чтобы позднее заново организоваться. Является ли фондовый рынок такой системой? Абсолютно такой, говорит Пер Бак.
Бак представляет свой тезис в работе «Price Variations in a Stock Market with Many Agents» («Колебания цен на фондовом рынке с участием многих агентов»), написанной в соавторстве с двумя коллегами4. Эти трое ученых построили очень простую модель, позволяющую понять поведение действующих на фондовом рынке аген-
тов двух типов. Исследователи назвали эти типы «шумные трейдеры» и «рациональные агенты». Принося извинения авторам, я вместо этих названий использую более привычные понятия: фундаменталисты и следующие тренду. Следующие тренду стремятся извлечь прибыль из изменений, происходящих на рынке, либо покупая акции, если цены на них растут, либо продавая их в случае снижения цен. Фундаменталисты же покупают и продают не по причине определенного направления изменения цен, а скорее из-за разницы между котировкой акций и лежащей в основе их рыночной цены стоимостью. Если стоимость акции выше текущей котировки, фундаменталисты покупают; если стоимость акции ниже ее котировки, они продают.
Большую часть времени взаимодействие следующих тренду и фундаменталистов имеет в общем сбалансированный характер. Купля-продажа идет без каких-либо заметных изменений в общем поведении рынка. Можно было бы сказать, что куча песка растет без возникновения эффектов лавины. Но когда котировки акций повышаются, соотношение следующих тренду и фундаменталистов начинает возрастать. И это понятно. По мере роста цен увеличивается число фундаменталистов, решающих продать свои акции и уйти с рынка, а на их место приходит все больше следующих тренду, которых привлекают растущие цены. Как объясняет Бак, когда относительная численность фундаменталистов становится небольшой, на фондовом рынке возникают «пузыри», поскольку цены акций намного превышают те справедливые, разумные цены, которые готовы уплатить за них фундаменталисты. Разви-
вая метафору кучи песка, скажем, что, по мере того как число фундаменталистов на рынке сокращается, а доля следующих тренду растет, склон песчаной кучи становится все круче, вследствие чего возрастает вероятность возникновения лавины. И наоборот, когда число фундаменталистов на рынке велико, котировки, как правило, замыкаются в диапазоне, определяемом заявками фундаменталистов и следующих тревду на покупку и продажу. В этом случае можно было бы сказать, что подошва песчаной кучи находится в субкритическом состоянии.
14 апреля 2000 г. залповые продажи, отраженные в ивдексах Доу-Джонса и NASDAQ, можно было уподобить отлично сформированной лавине. Можно также предположить, что стремительный рост NASDAQ, наблюдавшийся в течение предшествующего года, когда ивдекс вырос на 88%, означал, что численность следующих тревду на этом рынке намного превысила численность фувдаменталистов. К концу 1999 г. склон песчаной кучи уже был очень крутым. Затем, в апреле 2000 г., одна песчинка начала скользить вниз по склону, и вскоре весь склон кучи обрушился.
Важно запомнить, что хотя выдвинутая Пером Баком концепция самоорганизации критического состояния позволяет в общем и целом объяснить возникновение лавин, она нисколько не объясняет любой конкретный обвал. Когда мы наконец обретем способность прогнозировать возникновение и развитие отдельных лавин, мы будем обязаны этим не концепции самоорганизации критического состояния, а какой-то иной, пока не открытой науке.
Сказанное нисколько не преуменьшает значение адей Бака. Действительно, некоторые известные экономисты, включая лауреата Премии памяти Альфреда Нобеля Фила Андерсона из Принстонского университета, и Брайана Артура, прежде работавшего в Стэнфордском университете, сочли теорию Пера Бака о самоорганизации критического состояния вполне правдоподобным объяснением поведения сложных адаптивных систем. Оба указанных ученых признают, что самоорганизующимся системам свойственно пребывать преимущественно в состоянии нестабильных колебаний и что такая нестабильность стала неизбежным качеством экономических систем.
Конечно, неустойчивость фондового рынка до боли знакома всем причастным к этому рынку. Это предательская грань, которую мы все часто заступаем. Если мы лучше поймем природу нестабильности, нам, разумеется, полегчает. Чтобы получить более полное представление о динамике нестабильности, нам надо вернуться к социальным наукам и на сей раз прибегнуть к помощи специалистов по политическим наукам.
Дайана Ричардс, адъюнкт-профессор политических наук в Университете штата Миннесота, изучает причины нестабильности сложных систем, состоящих из взаимодействующих агентов. Или, говоря языком Пера Бака, она стремится определить, как образованные множеством людей сложные системы достигают самоорганизован- ного критического состояния.
По мнению Ричардс, любая сложная система необходимым образом предполагает совокупность широкого спектра выборов, которые приходится делать людям, входящим в эту систему5. Такую совокупность Ричардс называет «коллективный выбор». Конечно, соединение всех индивидуальных выборов не всегда дает определенный коллективный выбор. Не следует также полагать, что совокупный выбор, являющийся суммой ивдивидуальных выборов, обязательно приводит к стабильному результату. Коллективный выбор, говорит Ричардс, делается тогда, когда все агенты системы объединяют информацию так, что это позволяет системе достичь единого коллективного решения. Для достижения такого коллективного решения нет необходимости в том, чтобы все агенты владели идентичной информацией. Необходимо, чтобы они разделяли общую интерпретацию различных выборов. Ричардс полагает, что эта общая интерпретация, которую она называет взаимным знанием, играет критически важную роль в обеспечении стабильности всех сложных систем. Чем ниже уровень взаимного знания, тем выше вероятность нестабильности.
Вернемся на минутку к проводимому компанией Merrill Lynch и описанному в главе 3 обзору 23 факторов, которые влияют на способы выбора акций институциональными инвесторами. Используя концепцию Ричардс, можно сказать, что наиболее популярные среди институциональных инвесторов в каком-либо году варианты выбора отражают коллективное решение, существовавшее в данном году у этой конкретной группы. Но тезис Ричардс призывает к чему-то
большему, нежели согласие относительно того, какой фактор является главным. Ричардс считает более важным вопрос, одинаково ли все члены группы интерпретируют все возможности. Например, означает ли понятие «инерция прибыли на акцию» одно и то же для всех участников? Если да, то система останется стабильной даже в том случае, когда люди придают определенному фактору различную важность. Если нет, то целостность системы подорвана и ограничена.
Очевидный вопрос, который возникает в этой связи, таков: каким образом люди делают выбор из спектра вариантов решения? По мнению Ричардс, если среди вариантов нет явного фаворита, в системе прослеживается тенденция постоянно колебаться в выборе вариантов, по кругу переходя от одного к другому. Возможно, вы подумаете, что эта цикличность приводит к нестабильности, но, говорит Ричардс, это необязательно так, если агенты разделяют сходные интеллектуальные концепции (то есть взаимное знание) в отношении разных вариантов выбора. Возникновения нестабильности надо опасаться, когда включенные в систему агенты не имеют сходных концепций относительно возможных вариантов выбора. Именно такая ситуация существует на фондовом рынке.
Если отступить и подумать о рынке, легко заметить ряд групп, демонстрирующих различные интеллектуальные концепции. Нам уже известно, что фундаменталисты и следующие тренду имеют разные мета-модели. А что сказать о спекулянтах, которых интересуют лишь изменения общих тенденций на рынке? Что сказать о трейдерах и арбитражерах? О рисковых капиталистах
и предпринимателях? А об азартных игроках, для которых рынок — это развлечение? Каждая из этих групп действует исходя из разных реальностей, руководствуясь разным пониманием того, как функционируют рынки и каким образом им следует оперировать на рынке. На самом деле на фондовом рынке действует много различных мета-моделей, и если тезис Ричардс корректен, он практически гарантирует периодическую нестабильность.
Ценность такого взгляда на сложные системы состоит в том, что, если мы знаем, почему системы становятся нестабильными, у нас появляется ясный путь к решению, нахождению способов снижения общей неустойчивости. Один из выводов Ричардс состоит в том, что нам следует рассматривать не специфические особенности вариантов выбора, а структуры убеждений или верований, лежащих в основе разных интеллектуальных концепций. Другой вывод таков: признать, что если взаимное знание дает сбой, то проблема может заключаться в способе передачи знания в системе. В следующей главе, посвященной психологии, мы сосредоточим внимание на двух моментах: на том, как ивдиви- дуумы формируют структуры убеждений, а также на механизмах и каналах обмена информацией на фондовом рынке.
Теперь у нас есть компас, ориентированный на анализ социальных систем. Неважно, являются ли эти системы экономическими, политическими или социальными, — мы можем сказать, что
они сложны (у них большое число ивдиввдуаль- ных единиц) и адаптивны (ивдивадуальные единицы изменяют свое поведение, по мере того как взаимодействуют друг с другом и с системой в целом). Мы также признаем, что эти системы обладают свойством самоорганизации и что, однажды организовавшись, они генерируют новое (возникающее) поведение. Наконец, мы понимаем, что сложные адаптивные системы постоянно нестабильны и периодически достигают самоорганизованного критического состояния.
Мы приходим к этим выводам, изучив большое число сложных адаптивных систем из весьма разных сфер естественных и общественных наук. В ходе этого изучения мы постоянно ограничивались пониманием того, как вели себя системы до сих пор. Мы не совершили научного прорыва, который позволил бы нам прогнозировать будущее поведение систем, особенно сложных социальных систем, в которых действуют в высшей степени непредсказуемые единицы —люди. Но, возможно, мы находимся на верном пути к чему-то даже более ценному.
Возможность изменить поведение индиввду- альных составляющих в социальных системах — вот особенность, разделяющая изучение сложных естественных систем и изучение сложных социальных систем. В то время как мы вряд ли в силах изменить траекторию движения ураганов или развитие эмбрионов, в ситуациях, касающихся человеческих групп, мы можем воздействовать на результат, влияя на реакции людей на разные ситуации. Иными словами, хотя самоорганизующееся критическое состояние ——
свойство, внутренне присущее всем сложным адаптивным системам, в том числе экономическим, и хотя некоторая степень нестабильности неизбежна, мы можем изменить возможные лавины лучшим пониманием того, что делает критические состояния неотвратимыми.
ГЛАВА 5
Психология:типырыночногосознания
П
сихология — это наука, изучающая механизмы работы человеческого сознания. На первый взгляд она может показаться весьма отдаленной от мира инвестиционного бизнеса, мира безличных балансов и отчетов о прибылях и убытках, особенно потому, что само упоминание о психологии чаще всего вызывает в воображении образ человека с измученной душой,
простертого на кушетке психотерапевта. Но дисфункции мышления — лишь малая часть того, что охватывает психология, название которой означает «изучение сознания». Таким образом, психологи стремятся понять все процессы работы мозга — человеческого органа, управляющего познанием (процессом мышления и знания), а также эмоциями. Такая установка приводит психологов к изучению механизмов обучения, мышления, общения, переживания эмоций, обработки информации, принятия решений и формирования ключевых убеждений, которые и управляют нашим поведением.
Все эти аспекты функционирования мозга включаются при инвестировании, поскольку взаимодействие эмоций и познания приводит людей к принятию инвестиционных решений — как удачных, так и нелепых. О понимании того, как психология воздействует на котировки акций и поведение рынка, мы и поговорим в этой главе. Мы исследуем эмоциональные и когнитивные сферы психологии и то, какое влияние оказывают они на отдельных людей и на группы. Чтобы продемонстрировать эту связь, обратимся сначала к замечаниям очень мудрого человека —не психолога, а инвестора, глубоко понимающего психологию инвестирования.
Среди людей, которых по праву можно назвать величайшими инвесторами XX столетия, Бенджамин Грэм не имеет себе равных. Он был не только успешным инвестором, но и педагогом, писателем и лидером инвестиционной отрасли.
Грэм создал в Колумбийском университете группу, названную «анализ ценных бумаг», что стало вехой в развитии финансовой науки, и преподавал в этой группе. Именно там он встретился с другим профессором Колумбийской школы бизнеса, Дэвидом Доддом, в соавторстве с которым в 1934 г. написал «Security Analysis» («Анализ ценных бумаг») — богатый идеями учебник для инвесторов. Годы спустя, в 1949 г. Грэм опубликовал книгу «The Intelligent Investor» («Разумный инвестор»), ставшую мировым бестселлером. Вскоре после этого он начал активно пропагандировать идею организации профессионального общества финансовых аналитиков. Сегодня в мире более 40 тыс. дипломированных финансовых аналитиков.
Весной 1976 г. Бен Грэм, которому вот-вот должно было стукнуть 82 года, стал главным действующим лицом семинара, спонсированного компанией Donaldson, Lufkin & Jenrette. Инвестиционное сообщество в то время все еще пошатывало от последствий «медвежьего» рынка 1973—1974 гг., и брокеры фондовой биржи и финансовые управляющие хотели получить у этого великого наставника уроки, которые помогли бы им избежать сходных ошибок в будущем.
Выступая в формате «вопрос—ответ», Бен Грэм и Чарлз Эллис, организатор семинара, осветили широкий круг тем. Для большинства участников семинара самым важным уроком стала оценка Грэмом современного состояния фовдо- вого рынка. Грэм напомнил присутствующим, что на протяжении всей истории фондового рынка котировки растут, по мере того как воз-
растает реинвестирование нераспределенной прибыли компаний. Однако Грэм не остановился на этом. Он сказал, что катастрофа 1973— 1974 гг. отчасти объясняется тем, что фовдовая биржа превратилась в «сумасшедший дом», а большинству специалистов по инвестициям, хотя они и обладали интеллектом выше среднего, недоставало «общего понимания обыкновен- ных акции»1.
После семинара Эллис и Грэм какое-то время беседовали друг с другом. Грэм настаивал на том, что проблема инвестиционного бизнеса заключается не в спекуляции как таковой; спекуляция всегда была, остается и будет частью рынка. Ошибка профессионалов, продолжал Грэм, — в устойчивой неспособности проводить различие между инвестициями и спекуляциями. Но если это различие не в состоянии провести профессионалы, то каким образом могут сделать его ивдивидуальные инвесторы? Грэм предупредил: величайшая опасность, с которой сталкиваются инвесторы, состоит в том, что они, сами того не сознавая, обретают привычки спекулянтов. Переродившись, они заканчивают погоней за спекулятивной прибылью, а это нельзя считать мудрым использованием сбережений, сделанных другими людьми за целую жизнь2.
На протяжении всей своей карьеры Грэм подходил к этой проблеме с поистине миссионерским пылом. В книге «Анализ ценных бумаг» он сформулировал различие между спекуляциями и инвестициями очень четко: «Инвестиционная операция — это операция, которая основана на тщательном анализе и сулит безопасность основного капитала и приемлемую доходность. Опера-
ции, не удовлетворяющие этим требованиям, являются спекулятивными»3. Если вы — инвестор, ваши решения о покупке и продаже основаны на экономических факторах, определяющих стоимость ваших акций. Если вы — спекулянт, ваши решения о покупке или продаже основаны на ваших представлениях о краткосрочном движении котировок. Суть этого различия удачно изложил другой великий экономист, Джон Мейнард Кейнс: «Капиталовложения — это прогнозирование доходности активов на протяжении срока их существования... спекуляция — это предсказание психологии рынка»4.
В книге «Разумный инвестор» Грэм возвращает профессионалов инвестиционного бизнеса к их делу: «Мы часто говорим, что Уолл-стрит как учреждению лучше всего восстановить это различие (между инвестициями и спекуляциями) и акцентировать его во всех своих отношениях с общественностью. В противном случае на фондовые биржи могут в один прекрасный день возложить ответственность за тяжелые спекулятивные убытки, о возможности которых тех, кто их понесет, в свое время не предупредили должным образом»5. Именно это и произошло в 1973—1974 гг. и, несомненно, именно поэтому Грэм, не колеблясь, дал жесткую отповедь участникам семинара: в течение многих лет его уроками пренебрегали, а теперь спрашивают его, как им выбраться из этого дерьма.
Как педагог и писатель, Бен Грэм посвятил большую часть своей деятельности тому, чтобы научить людей понимать критическое различие между инвестициями и спекуляциями. Но суть его учения гораздо глубже простых дефиниций.
Грэм настаивал на том, что, хотим мы того или нет, обыкновенные акции имеют как инвестиционную, так и спекулятивную составляющие. Иными словами, нам известно, что тенденции движения котировок в конечном счете определяются экономическими факторами, которые лежат в основе цен, но следует также признать, что «на протяжении большей части времени обыкновенные акции являются объектом иррациональных и чрезмерных колебаний цен верх и вниз, обусловленных присущей большинству людей склонностью к спекуляциям или азартным играм, то есть проявлениями надежды, страха и алчности»6. Чтобы оживить суть своей проповеди, Грэм создал аллегорический персонаж, демонстрирующий поведение, в которое порой впадают все инвесторы, — м-ра Маркета, вечно пребывающего в рыночной горячке.
М-р Маркет, объясняет Грэм, — это ваш партнер по бизнесу. У вас и у него равные доли в частном предприятии. Не пропуская ни единого дня, м-р Маркет пристает к вам с просьбами продать ему вашу долю в компании — или же купить у него его долю по такой-то цене. Проблема в том, что предлагаемые им цены всегда несообразны, ибо м-р Маркет эмоционально неустойчив. В иные, «хорошие» дни он оживлен и полон оптимизма, и тогда за вашу долю в компании он готов дать необоснованно высокую цену. А в «плохие» дни, когда он подавлен и погружен в уныние, предлагаемые им цены крайне низки. Но даже если вы отклоните его предложение сегодня, м-р Маркет не сдастся. Завтра он снова явится к вам с новым предложением.
Главный урок для инвесторов, предупреждал Грэм, состоит в том, что внимание следует сосредоточивать на записной книжке м-ра Маркета, а не на его причудах. Если м-р Маркет заявляется с глупым предложением, вы вольны либо пренебречь им, либо воспользоваться им, но если вы подпадете под его чары, это станет катастрофой.
Прирожденный учитель, Грэм по образованию не был психологом, а потому никогда не излагал свои мысли в категориях психологии. Но упорство, с которым он настаивал на неспособности инвесторов понять разницу между спекулятивной игрой и инвестициями, показывает, что он говорил о существенной ошибке познания. И дав нам непредсказуемого, неустойчивого, незабываемого м-ра Маркета, Грэм предупреждает нас об опасности совершения инвестиционных ошибок, обусловленных эмоциями.
Все мы, разумеется, понимаем, что м-р Маркет —не конкретный человек. Представляя этого господина, Грэм на самом деле говорит о целой группе людей, которые занимаются куплей-продажей акций, и об их коллективном поведении. В действительности чары м-ра Маркета — это психология поведения толпы.
Специфический эффект, который оказывает толпа на составляющих ее людей, был обнаружен много лет назад. Его описал французский социолог Гюстав Ле Бон. В опубликованной в 1895 г. книге «La psychologic des fbules» («Психология толпы») Ле Бон сделал интересное наблюдение: действуя в группе, люди, которые во всех отношениях могут очень сильно отличаться
друг от друга, превращаются в единое целое, обладающее коллективным сознанием, и это коллективное сознание заставляет членов группы вести себя совсем не так, как они повели бы себя, если бы действовали в одиночку. Чувство толпы и ее действия крайне заразительны, отмечает Ле Бон, и часто заставляют людей приносить свои личные интересы в жертву коллективному интересу.
В том, что эффект толпы работает на рынках, не может быть сомнений. Еще до Ле Бона Чарлз Маккей в книге «Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds» («Чрезвычайные массовые заблуждения и безумие толп»), опубликованной в 1841 г., объяснил образование спекулятивных пузырей на рынке эпизодическими вспышками массовой истерии. Наиболее известными примерами такой истерии были «тюльпа— номания» 1636 г. и калифорнийская золотая лихорадка 1840 г. Сегодня многие наблюдатели полагают, что все крайние, резкие изменения цен, которые происходят в моменты, когда рынок достигает максимальных и минимальных значений, связаны с поведением толпы. Тысячи тысяч человек, несмотря на очевидность и вопреки тому, что они, возможно, сделали бы, если бы принимали решения поодиночке, просто топчут друг друга, покупая акции, котировки которых растут, и сбрасывая большие пакеты акций, котировки которых падают.
Что лежит в основе этого безумия? Ответ отчасти можно найти в точке пересечения экономики и психологии, в сфере исследований, известной под названием «финансовое поведение» («бихевиоризм в финансах»).
Финансовое поведение стремится объяснить неэффективность рынка с помощью психологических теорий индивидуального поведения. Суть этой дисциплины — в понимании иррациональности, которая лежит в основе принимаемых людьми решений, имеющих отношение к деньгам. Некоторые проявления такой иррациональности обусловлены нашими эмоциональными реакциями на деньги и все, что они представляют. Какие-то из этих проявлений возникают вследствие ошибок суждения. Таким образом, финансовое поведение охватывает и когнитивные, и эмоциональные проблемы.
Соединение денег с человеческой природой — бесконечно чарующее явление, и в последние годы многие (в том числе и я) пишут о финансовом поведении. Поэтому в данном разделе я просто обобщу ряд ключевых концепций и предложу читателям для более глубокого ознакомления с проблемой погрузиться в некоторые из книг, указанных в библиографии к этой главе.
По общему мнению, финансовое поведение как наука возникло в 1985 г., когда в журнале «Journal of Finance» были опубликованы две важные работы, посвященные исследованию влияния психологии на биржевые котировки.
Авторы первой из статей, «Does the Stock Market Overreact?» («Чрезмерна ли реакция фовдо- вого рынка?»), Вернер Де Бовдт и Ричард Тей- лер утверждали, что инвесторы зачастую слишком остро реагируют на новую информацию — неважно, плохая она или хорошая. Вследствие такой чрезмерной реакции котировки имеют
свойство возрастать выше уровня, оправданного экономическими показателями компаний, когда новости хороши, и падать гораздо ниже того же уровня, когда новости дурны. В результате проигравшие на первом такте на следующем выигрывают, в то время как выигравшие ныне находятся в одном шаге от проигрыша. Противоположная инвестиционная стратегия стремится извлечь прибыль из этих чрезмерных психологических реакций.
Во второй статье, написанной Хершем Шеф- рином и Меиром Статманом и озаглавленной «The Disposition to Sell Winners Too Early and Ride Losers Too Long: Theory and Evidence» («Предрасположенность к слишком быстрой продаже выгодных акций и слишком долгому удерживанию невыгодных акций: теория и доказательства»), обсуждается эффект предрасположенности — характерной для инвесторов тенденции слишком долго держать в своих портфелях акции, которые не приносят прибыли, и слишком быстро продавать акции, которые дают прибыль.
Обе статьи опирались на более раннюю работу двух известных психологов, Эймоса Тверски и Дэниела Канемана. Эти ученые первыми документально подтвердили проявление иррациональности при принятии решений и показали, как такие когнитивные ошибки укореняются в нашем способе систематического мышления. В 1979 г. они опубликовали в журнале «Economet- rica》работу, которой предстояло стать вехой в их творчестве, — статью «Prospect Theory: An Analysis of Decision Making under Risk» («Теория перспективы: анализ принятия решений в условиях риска»).
Разумеется, оценка допустимого риска исключительно важна для профессионалов, занимающихся инвестиционным бизнесом, и в своей статье Тверски и Канеман разработали структуру, проясняющую, каким образом люди принимают решения в условиях риска. В ходе исследований эти ученые документально доказали, что страдания от потерь гораздо — в два с половиной раза — сильнее удовлетворения от выигрышей. Принимая решения, результат которых отличается неопределенностью, люди выбирают такой вариант, чтобы шанс избежать потерь был, по их мнению, наивысшим. Например, если приходится делать выбор между решением, сопряженным с явной потерей 7500 дол., и решением, влекущим 75-процентную вероятность потери 10000 дол. и 25-процентную вероятность того, что удастся избежать любого убытка, то подавляющее большинство людей отдает предпочтение второму решению. Психологи называют такое поведение «отвращение к потерям»; оно в значительной мере приближает нас к объяснению инвестиционных решений, порой представляющихся мистическими.
В течение последних 15 лет специалисты по финансовому поведению продолжают изучать взаимосвязь психологии и инвестирования. Последние исследования позволили более точно описать феномен чрезмерно острой реакции инвесторов. Многие психологи ныне полагают, что инвесторам как группе свойственно чересчур сильно реагировать на дурные новости, особенно если они приходят регулярно и часто, и в то же время слишком медленно реагировать на добрые известия. Построение необоснованных экстрапо-
ляций на основе небольшого числа негативных сообщений, известное под названием «предрасположенность к чрезмерной реакции», привело не одного консультанта к предположению — и вовсе не шуточному, — что большинству инвесторов было бы лучше никогда не открывать ежемесячные отчеты о прибылях и убытках.
Из всех психологических тенденций, тревожащих инвесторов, возможно, самой серьезной является чрезмерная уверенность (не путать с чрезмерной реакцией). Сама по себе уверенность отнюдь не плохая черта; это то, что помогает людям добиваться великих целей. Но чрезмерная уверенность — совсем другое дело. Чрезмерная уверенность может быть опасной, когда люди ошибочно полагают, что в какой-то области они более квалифицированны, чем это есть в действительности. Эта черта распространена гораздо шире, чем вы, может быть, думаете. В одном из недавних исследований людей попросили оценить свои навыки вождения автомобиля — и 82% участников зачислили себя в лучшие 30%! Согласно другому исследованию, из 2994 владельцев новых компаний 81% считали, что у их компаний шансы на успех равны 70%, и лишь 39% полагали, что другие компании преуспеют точно так же, как их собственные7.
Слишком самоуверенные инвесторы в своей работе исходят из убеждения, что они обладают знаниями и способностями большими, чем те, которые есть у среднего инвестора. Поначалу это может показаться сравнительно безвредным са- мовозвеличиванием, но реальный эффект такой чрезмерной уверенности в своих силах и способностях весьма серьезен. Одна из опасностей, свя-
занных с чрезмерной самоуверенностью, — увеличение торговой активности. Самоуверенные инвесторы, надеясь извлечь прибыль из того, что они считают своей превосходной информированностью, лихорадочно покупают и продают акции, даже если явно доказано, что стратегии, основанные на высоких оборотах торговли, работают хуже стратегий, основанных на приобретении и сохранении акций8.
Поскольку чрезмерная уверенность с большой вероятностью может привести нас к катастрофе, нам следует проявить мудрость и понять генерирующую эту уверенность психологию. Представляется, что чрезмерная уверенность, более чем из чего-либо еще, произрастает из неспособности правильно оценивать информацию, вследствие чего слишком уверенные в себе люди собирают неполную или неточную информацию, неадекватно анализируют ее и приписывают ей ложную значимость. Как правило, такие инвесторы придают слишком большое значение обнаруженной ими информации и, поскольку истово веруют в свою правоту, отметают любые сведения, которые могут дать основание предполагать, что они ошибаются.
Таким образом, если наша обязанность — помочь инвесторам избежать определенных несчастий, то нашим следующим шагом должно стать изучение того, какими способами люди собирают и интерпретируют информацию, а затем используют ее для формирования своих убеждений. Другими словами, как мы понимаем и как приходим к определенному мнению? Чтобы ответить на столь серьезные вопросы, нам следует заглянуть в обе сферы психологии — в когни-
тивную психологию и в психологию эмоционального, ибо поставленные вопросы затрагивают оба этих аспекта.
Психологи говорят, что наша способность понимать абстрактные или сложные идеи зависит от наличия в наших умах рабочей модели явления, с которым мы столкнулись. Эти интеллектуальные модели так же представляют реальные или гипотетические ситуации, как архитектурная модель представляет планируемое здание, а цветная модель, собранная из деталей конструктора «Tinkertoy», — сложные атомные структуры9. Например, чтобы понять инфляцию, мы используем интеллектуальные модели, которые отражают, что означает для нас инфляция: скажем, растущие цены на бензин и, возможно, повышение жалованья нашим служащим.
Первым, кто выдвинул этот тезис, был шотландский психолог Кеннет Крейк. В небольшой, но выдающейся работе «The Nature of Explanation» («Природа объяснения»), опубликованной в 1943 г., Крейк писал, что люди являются процессорами обработки информации и строят интеллектуальные модели реальности, которые помогают им предвосхищать будущие события. Крейк считал, что, имея в уме «мелкомасштабную модель внешней реальности и возможных действий», мы способны «проверять различные варианты поведения, делать выводы, какое поведение является наилучшим, реагировать на будущие ситуации еще до того, как они возникают, использовать знания о прошлых событиях,
имея дело с событиями настоящего и будущего, и реагировать на чрезвычайные ситуации, с которыми мы сталкиваемся, гораздо более полным, безопасным и компетентным образом»10. Понимание механизмов построения таких интеллектуальных моделей, говорил Крейк, станет великим психологическим открытием.
Жизнь Крейка трагически оборвалась в 31 год в результате несчастного случая. С тех пор лидерство в изучении интеллектуальных моделей в значительной мере оставалось за Филипом Н. Джонсон-Лейрдом. В ходе серии управляемых экспериментов по изучению способов построения интеллектуальных моделей — эти эксперименты подробно описаны в книге «Mental Models» (^Интеллектуальные модели») — Джонсон- Лейрд зафиксировал некоторые стереотипы систематических ошибок, совершаемых людьми в процессе мышления.
Во-первых, мы склонны думать, что все модели равновероятны. Иными словами, имея некий набор интеллектуальных моделей, мн, скорее всего, придаем им всем равное значение, а не ранжируем модели по их возможному вкладу в решение проблемы. Можно сказать, что люди интеллектуально не подключены к выполнению вероятностных умозаключений. Джонсон-Лейрд также обнаружил, что, когда у людей есть рад интеллектуальных моделей какого-то явления, им свойственно концентрировать внимание только на нескольких моделях, порой всего лишь на одной. Очевидно, что зависимость от ограниченного числа интеллектуальных моделей может привести к ошибочным выводам. (В заключительной главе, посвященной принятию решений, мы вер-
немея к феномену равновероятных и имеющих равное значение интеллектуальных моделей.) Благодаря Джонсон-Лейрду мы также узнаем, что интеллектуальные модели, как правило, представляют истинное явление, а не ложное. Нам легче построить модель того, что такое инфляция, чем модель того, что не является инфляцией.
Продолжающиеся исследования показывают, что в общем и целом использование нами интеллектуальных моделей зачастую дефектно. Мы строим неполные представления явления, которое пытаемся объяснить. Даже когда наши модели точны, мы используем их ненадлежащим образом. Мы склонны забывать их детали, в особенности по прошествии некоторого времени, и потому наши модели зачастую оказываются нестабильными. Наконец, у нас, к сожалению, есть склонность создавать интеллектуальные модели на основе предубеждений и необоснованных верований.
Поскольку интеллектуальные модели позволяют нам постигать абстрактные идеи, хорошие модели особенно важны для инвесторов, многие из которых считают основополагающие концепции, управляющие рынками и экономикой, устрашающе абстрактными. И, так как интеллектуальные модели определяют наши поступки, не следует удивляться тому, что модели, построенные на основе скверной информации, приводят к плохим результатам нашей инвестиционной деятельности.
Что заставляет людей принимать на веру сомнительную информацию и руководствоваться ею в
своих действиях? Почему, например, когда ясно, что никто не в состоянии предсказать поведение фондового рынка в самое ближайшее время, инвесторов завораживают прогнозы рыночных предсказателей? Вполне разумные в других ситуациях люди замирают, чтобы услышать, что говорят о рынке прорицатели, и иногда даже принимают инвестиционные решения на этом основании. Что делает людей столь внушаемыми? Согласно мнению Майкла Шермера, высказанному им в книге «How We Believe» («Как мы веруем»), разгадка лежит в могуществе системы убеждений и верований.
Нам следует начать с общепринятой среди психологов посылки, утверждающей, что люди ——существа, стремящиеся к упорадочива- нию. Действительно, наше выживание как вида зависит от этой способности. Шермер пишет: «Люди, которые лучше всех обнаруживали упорядочивающие модели (стоять по ветру от дичи плохо для охоты, коровий навоз хорош для урожая), оставили самое большое потомство, [и] мы — их наследники»11. Благодаря силам эволюции все мы ориентированы на поиск моделей, объясняющих наш мир, и эти модели составляют основание наших систем убеждений, даже когда они внутренне всего лишь правдоподобны.
Шермер предполагает, что мы сможем лучше оценить роль системы убеждений, вообразив, что вернулись в Средневековье. В ту эпоху 90% населения было неграмотно. Небольшим объемом научной информации владели немногие, составлявшие интеллектуальную элиту. Все прочие в объяснениях функционирования окружав-
шего их мира полагались на черную магию, колдовство и чудовищ. Причиной чумы считали неудачное расположение светил, причиной смерти ребенка — вампиров или призраков, живущих в пещерах. Верили, что человек, увидевший падающую звезду или услышавший в ночи волчий вой, к утру должен умереть.
Ньютонова революция, сопровождавшаяся ростом общей грамотности, избавляла людей от явных суеверий. На смену алхимии пришла химия. Математика Паскаля объяснила невезение. Социальная гигиена снизила заболеваемость, а развитие медицины привело к увеличению продолжительности жизни. В общем, можно сказать, что Век Науки сократил число ошибок мышления и иррациональных верований. Однако, утверждает Шермер, он не уничтожил магическое мышление полностью. Многие спортсмены ради поддержания наилучшей физической формы до сих пор соблюдают диковинные ритуалы. Игроки в лотерею полагаются на астрологические знаки. Число 13 зачастую вводит людей в ступор, а бессчетное множество других отказывается выбрасывать «письма счастья», опасаясь страшных последствий такой смелости. Магическому мышлению подвержены все люди независимо от их образования, интеллекта, расы, религии или национальности.
Мы родились не в доисторические времена, пишет Шермер, но наше сознание было сформировано тогда, и сегодня мы действуем так, как люди действовали на протяжении всей истории человечества. В результате долгого процесса эволюции, сталкиваясь с неопределенностью, мы испытываем дискомфорт и беспокойство, и
эти чувства настолько сильны, что мы готовы прислушиваться к тем, кто обещает облегчить нам жизнь. Даже если рациональной частью своего сознания мы понимаем, что рыночные прорицатели не могут предсказать, что случится завтра или на следующей неделе, мы хотим верить в то, что они способны сделать это, ибо альтернатива слишком неудобна.
Вспомните замечание, сделанное в начале этой главы: изучение психологии разделяется на две большие сферы — эмоциональную и когнитивную. Взаимодействие психологии и инвестирования сопряжено с обеими сферами, которые порой работают одновременно. До сих пор мы рассматривали отдельные, частные аспекты обеих сфер человеческой психологии и их взаимодействие с инвестированием. Благодаря Бену Грэму мы увидели, что совершаем серьезную когнитивную ошибку, путая инвестирование со спекуляциями; благодаря придуманному Грэмом м-ру Маркету мы также получили памятный урок относительно инвестиционных ошибок, совершаемых под влиянием эмоций. Мы поговорили о практически непреодолимом соблазне поведения толпы и рассмотрели многие слабости, которые обнаруживает человеческая природа при решении денежных вопросов, назвав эти психологические особенности финансовым поведением. Мы увидели, как интеллектуальные модели помогают нам усваивать абстракции и как шаткие модели могут привести к провальным результатам инвестиционной деятельности.
Наконец, мы обсудили склонность людей находить модели объяснения мира, даже если эти модели основаны не на реальной информации, а на магическом мышлении.
По необходимости нам приходится рассматривать эти темы последовательно, по одной, но мы знаем, что действительность не столь упорядочена. Нет ничего сложнее человеческого мозга и ничего беспорадочнее действий людей. Мы думаем, что занимаемся инвестированием, но на самом деле продолжаем спекулировать. У нас есть ясный план, куда мы собираемся вкладывать наши деньги, но одной журнальной статьи достаточно, для того чтобы мы отбросили свой план и вместо этого начали делать то, что делают все вокруг нас. Мы проводим серьезное и длительное изучение конкретных акций — и прислушиваемся к правдоподобным рекомендациям так называемых экспертов по прогнозированию. И все это происходит в одно и то же время. Такую хаотичную среду, насыщенную слухами, ложными расчетами и дурными новостями, бурлящими вокруг хороших новостей, Фишер Блэк, человек, которого я считаю исключительно способным специалистом инвестиционного бизнеса, окрестил шумом.
Прежде чем Блэк начал работать в компании Goldman Sachs, он был профессором финансовых наук в Чикагском университете и в Массачусетском технологическом институте. Коллеги, вероятно, в основном знают Блэка (наряду с Майроном Шольцем и Робертом Мертоном) как одного из разработчиков формулы, которой мы ныне пользуемся для определения цены опционов, но я-то лучше всего запомнил обращение,
с которым он выступал как президент Американской финансовой ассоциации в 1986 г. В этой речи, названной просто «Шум», почтенный ученый бесстрашно выступил против коллег и бросил вызов практически общепризнанному мнению, что биржевые котировки имеют рациональный характер. Блэк полагал: то, что люди слышат на рынке,——это не чистая информация, которая приводит к рациональному формированию цен, а шум, ни к чему, кроме путаницы, не ведущий. 3амешательство инвесторов, в свою очередь, еще более усиливает этот шум. «Шум, — сказал Блэк, — это то, что делает наши наблюдения несовершенными. Шум препятствует поддержанию соответствия между наблюдаемыми и теневыми ценами или стоимостью, внутренне присущей ценным бумагам»12.
Есть ли решение проблемы рыночного шума? Можно ли провести различия между шумовыми и фундаментальными ценами? Очевидный ответ таков: надо знать основополагающие экономические характеристики акций, в которые вы инвестируете, чтобы правильно оценивать моменты, когда цены этих акций превышают их внутреннюю стоимость и когда они падают ниже указанной величины. Именно это проповедовали Бен Грэм и Уоррен Баффетт. Но глубоко укоренившиеся психологические механизмы слишком часто берут верх над этой рекомендацией здравого смысла. Сказать, что нам следует игнорировать шумы на рынке, легко, но совсем иное дело совладать с психологическими эффектами, которые вызывает шум. Инвесторам необходим процесс, который позволил бы им снижать шум и облегчил принятие рациональных решений.
Этот процесс — не больше и не меньше, чем точная передача информации.
В июле 1948 г. математик Клод Э. Шеннон опубликовал в журнале «The Bell Systems Techincal Journal» статью «А Mathematical Theory of Communication» («Математическая теория коммуникации»), ставшую научным прорывом. «Коренная проблема коммуникации, — писал Шеннон,— состоит в точном или приблизительно точном воспроизведении сообщения, отправленного в одной точке, в другой точке»13. Другими словами, теория коммуникации, в сущности, рассматривает способы получения в точке Б точной и полной информации, посланной из точки А. Такое получение информации есть одновременно и инженерная, и психологическая проблема.
Коммуникационная система состоит из пяти частей. Это:
источник информации, который предоставляет сообщение или серию последовательных сообщений;
передатчик, генерирующий на основании сообщения сигнал, который можно передавать по каналу;
канал — среда, используемая для передачи сигнала от передатчика до приемника;
приемник, который реконструирует сообщение, то есть производит операцию, противоположную той, что выполняет передатчик;
адресат — лицо, которому предназначено сообщение.
Что такое инвестиционная коммуникационная система? Источником информации здесь служат фондовые рынки или экономика, которые постоянно генерируют сообщения или серии последовательных сообщений. В числе передатчиков —журналисты, репортеры, управляющие компаний, брокеры, финансовые менеджеры, аналитики и все прочие лица, передающие информацию, в частности таксисты, врачи, соседи. Каналами могут быть телевизор, радио, газеты, специализированные или обычные журналы, веб-сайты, аналитические доклады и бытовые разговоры на всевозможные темы. Приемником служит разум человека — точка, где информацию обрабатывают и реконструируют. Конечным адресатом является инвестор, который использует реконструированную информацию, то есть на основании ее предпринимает действия.
Шеннон предостерегает, что существует несколько точек, в которых информация из источника может быть искажена, прежде чем достигнет адресата. Кроме того, Шеннон предупредил, что величайшей опасностью является шум в системе, возникающий либо при передаче информации по каналу, либо на передающем или принимающем «терминале》. Не следует автоматически полагать, что передатчики правильно собирают информацию, поступающую из источника (с рынка), перед тем как поместить ее в передающий канал. Сходным образом приемник может неправильно обрабатывать информацию, что приводит к ошибкам у адресата. Известно
также, что одновременная передача множества бит информации по одному каналу может повышать уровень шума.
Для преодоления шумов в коммуникационной системе Шеннон рекомендовал использовать то, что он назвал «корректирующее устройство», которое надо устанавливать между приемником и адресатом. Это устройство должно получать информацию из приемника, отделять шумы, а затем реконструировать сообщения таким образом, чтобы конечному адресату поступала правильная информация.
Корректирующая система Шеннона — это совершенная метафора того, как должны обрабатывать информацию инвесторы. Надо мысленно встроить корректирующее устройство в наши информационные каналы. Первая задача такого устройства — обеспечивать целостность информации, исходящей из источника. Устройство должно отфильтровывать неправильную информацию, которую предоставляет источник, и корректировать сигнал, если он искажается. Процесс такой корректировки — в пределах нашего контроля, а сама установка корректирующего устройства означает повышение нашей способности собирать и анализировать информацию и использовать ее для совершенствования понимания происходящих процессов. (Об этом будет подробнее рассказано в главе 7.)
Другая сторона нашего корректирующего устройства —сторона, обращенная к приемнику, —отвечает за проверку и подтверждение того, что информация надлежащим образом передана, точно получена и свободна от воздействия психологических факторов. Процесс вы-
полнения этой задачи также находится в пределах нашего контроля, хотя и весьма сложен. Необходимо осознать все способы, которыми наши неверные эмоциональные реакции и ошибки мышления могут повлиять на принятие правильных инвестиционных решений. Более того, мы должны быть постоянно начеку, чтобы не совершать ошибок, обусловленных собственной психологией.
В современной финансовой науке существует прямая преемственность идей — от Бенджамина Грэма к Уоррену Баффетту и Чарли Мангеру. Человек, который потребовал, чтобы профессионалы инвестиционного бизнеса проводили различие между инвестированием и спекуляцией, и создал м-ра Маркета, для того чтобы продемонстрировать нам опасность иррационального поведения, искренне одобрил бы проповедуемый Чарли Манге ром исключающий бессмыслицу подход.
Чарли описывает свой образ действий понятием «двусторонний анализ». Во-первых, он определяет известные факты и рациональные факторы, управляющие ситуацией. Затем он настраивается на улавливание любых сигналов о подсознательных психологических ошибках — как своих, так и совершаемых другими участниками рынка. Это и есть разработанная Чарли версия корректирующего устройства: вопрос передается дважды, сначала для определения рациональности и точности информации, а затем для выявления любых мельчайших признаков того,
что Чарли называет «психология ошибочных суждений». В сущности, именно такую методологию все мы — как профессиональные финансовые управляющие, так и инвесторы-одиночки —должны использовать, прежде чем принимать инвестиционные решения. Не следуя за Чарли, мы, скорее всего, будем действовать гораздо хуже.
ГЛАВА 6
Философия:прагматичный взглядна инвестирование
И
з всех дисциплин, обзор которых дан в этой книге, философия является одновременно и самой простой, и самой сложной. Философия проста, потому что занимается знакомыми проблемами, которые ежедневно влияют на каждого из нас, и каждый приходит в этот мир, оснащенный тем, что необходимо для его осмысления: мозгом, сердцем и душой.
В то же время философия — сложнейшая из наук по одной простой причине: философия требует от нас размышлений. В отличие от точных
наук, она не дает набора абсолютных, готовых к употреблению ответов. Например, хотя многие из нас считают изучение квантовой механики крайне сложным делом, единожды освоив ее основы, мы можем двигаться дальше с уверенностью в том, что, пока какая-то наука будущего не откроет новых истин, мы, в сущности, уже знаем все необходимое. Но у философии нет подобных абсолютных истин. Истины, которые содержит философия, по природе своей сугубо индивидуальны и существуют только для тех, кто их исповедует.
Сказанное не означает, что мы не можем изучать философию. Изучение идей, выдвинутых величайшими философами мира, — наилучший (некоторые сказали бы, единственный) способ достичь ясности в наших собственных убеждениях. Но философские концепции по самой своей природе нельзя перенести из сознания одного человека в сознание другого. Философская догма, кто бы ни сформулировал ее первым, не существует для нас до тех пор, пока не пройдет через когнитивный фильтр нашей собственной интерпретации, нашего опыта и наших представлений.
Слово «философия» происходит от двух древнегреческих слов, обычно переводимых как «любовь» и «мудрость». Таким образом, философ — это человек, любящий мудрость и посвятивший себя поискам смысла. Поиск истины — это активный нескончаемый процесс открытий. Подлинный философ преисполнен страсти к позна-
Философия: прагматичный взгляд на инвестирование • 145 нию — процессу, у которого нет и не может быть конца.
В некотором смысле философия возникла на ранних этапах существования человечества, во времена, когда первобытные общества пытались осмыслить свой мир. Но можно с разумной определенностью сказать, что как формальная область познания философия появилась, по крайней мере в западном мире, около 600 г. до н. э., когда древнегреческие мыслители начали развивать представления о Вселенной, отличающиеся от диктатов религиозных верований. В последующие 25 веков на поприще философии подвизались многие сотни людей. Некоторые из них хорошо известны, некоторые менее знамениты, но количество различных убеждений и подходов почти равно числу их создателей. «The Oxford Companion to Philosophy» («Оксфордский путеводитель-справочник по философии»), всеобъемлющий справочный труд, состоит из более тысячи страниц, на которых перечислены отдельные философы, концепции и смежные темы. Мы сведем этот огромный корпус знаний к тем работающим элементам, которые имеют самое непосредственное отношение к нашим потребностям.
Исключительно для простоты философские исследования можно разделить на три обширные категории. Это, во-первых, критическое мышление в его приложении к общей природе мира, называемое «метафизика». Как мы уже знаем, физика — это изучение материальных, осязаемых объектов и сил природы, например столов, стульев и их молекулярных составляющих, наклонных плоскостей и свободно падающих шариков, законов движения, управля-
ющих Солнцем и Луной. Слово «метафизика» означает «за пределами физики». Обсуждая метафизические вопросы, философы описывают идеи, существующие независимо от нашего пространства и времени. Среди примеров метафизических концепций — концепции Бога и потусторонней жизни. Это не осязаемые объекты вроде столов и стульев, а, скорее, абстрактные идеи, которые выходят за пределы естественного мира. Философы, занимающиеся метафизическими вопросами, охотно признают существование окружающего нас мира, но не согласны с нашими обычными представлениями о сути, природе и смысле этого мира.
Вторая категория философских исследований охватывает три взаимосвязанные сферы — эстетику, этику и политику. Эстетика — это теория прекрасного. Философы, занимающиеся изучением эстетики, пытаются установить, что люди считают прекрасным, присуще ли это свойство созерцаемым людьми объектам или же оно возникает в достигаемом ими особом состоянии сознания. Исследования прекрасного не следует считать несерьезным занятием, поскольку то, как мы воспринимаем прекрасное, может сказываться на наших суждениях о том, что истинно и что ложно, какой политический порадок правилен и как следует жить людям. Этика — отрасль философии, изучающая проблемы правильного и неправильного и определяющая, что морально, а что аморально, какое поведение является должным, а какое ——нет. Этика исследует действия, предпринимаемые людьми, суждения людей, ценности, исповедуемые ими, и характеры, к обретению которых они стремятся.
Политическая философия тесно связана с идеей этики. В то время как этика исследует доброе и правильное на уровне отдельного человека, политическая философия изучает вопрос о добром и правильном на уровне общества. Политическая философия — это спор о принципах, в соответствии с которыми должны быть организованы общества, о законах, которые надлежит принять, и об отношениях, связывающих людей с общественными организациями.
Эпистемология, третья категория философских исследований, — отрасль философии, стремящаяся постичь пределы и природу познания. Этот термин происходит из двух древнегреческих слов:《episteme», что означает «знание», и «logos», что означает «дискурс», а в более широком смысле относится к любому виду исследований или интеллектуальных поисков. Таким образом, эпистемология — это изучение теории познания. Говоря попросту, занимаясь эпистемологическими исследованиями, мы мыслим о мышлении.
Когда о мышлении размышляют философы, они пытаются уяснить, какие категории объектов познаваемы, что есть знание (противопоставляемое убеждениям и верованиям) и как мы можем сказать, что объект познан нами. Они также размышляют о том, какого рода знания можно иметь о разных объектах. Например, нам известно, что наше знание физики отличается от знания биологии, которое отлично от нашего знания социальных наук, в свою очередь отличающегося от знания психологии.
Так или иначе, все эти отрасли философии затрагивают нашу повседневную жизнь. У любо-
го из нас есть представление об этом мире и, вероятно, некое представление о потустороннем мире. Ставя те же проблемы, метафизика заменяет посылки, не являющиеся предметами обсуждения, рационально организованным исследованием понимания мира в целом. Сходным образом каждый из нас имеет собственное понятие о прекрасном, о правильном и неправильном, о справедливом и несправедливом. Рассматривая те же проблемы, эстетика, этика и политика предполагают систематическое изучение правил и принципов, которые следует воспринять индивидуумам и обществам. Наконец, все мы в какой-то момент начинаем сомневаться в нашем образе мышления и ставим его под вопрос. Эпистемология, изучающая эти вопросы, стремится прояснить процесс формирования наших убеждений и устранить путаницу, которая может возникнуть, когда в наше мышление вкрадываются ошибки.
Теперь несомненно, что каждая из основных отраслей философских исследований является достойным интеллектуальным занятием. Но в этой главе мы сосредоточимся исключительно на эпистемологии. Хотя кое-кто может утверждать, что социально ответственное инвестирование непосредственно связано с вопросами эстетики, этики и политики, я не хочу анализировать здесь правильность или ошибочность действий конкретных компаний. Не хочу я и рассматривать связь инвестирования с религией. Перечисленные темы, несомненно, достойны обсуждения, однако другие люди могут сделать это лучше, чем я. Впрочем, меня глубоко интересуют вопросы эпистемологии. Я хочу понять, как про-
исходит процесс формирования мыслей и как можно обрести навыки хорошего мышления.
Мышление — нечто большее, чем просто получение знаний. Мыслить можно плохо или хорошо. Научившись мыслить хорошо, мы с большей вероятностью избежим путаницы, шума и двусмысленностей. Мы обретем не только умение лучше осознавать возможные альтернативы, но и большую способность строить надежные доказательства. То, как мы мыслим об инвестировании, в конечном счете определяет то, как мы ведем инвестиционный бизнес. Если мы сознательно принимаем эпистемологический подход, всегда на каком-то уровне думая, строг и последователен ли процесс нашего мышления, мы можем существенно улучшить результаты наших инвестиций.
Одна из фундаментальных идей, которыми пронизана вся эта книга, такова: рынок — сложная адаптивная система. В этом определении отражены все характеристики такой системы. До сих пор наше исследование сложных адаптивных систем имело преимущественно научную ориентацию. Мы изучили рыночное поведение с точки зрения физики, биологии, социальных наук и психологов. Вы, наверное, подумаете, что философия мало что может предложить для наших попыток постичь науку сложности. Но Ли МакИнтайр, адъюнкт-профессор философии Университета Колгейт, не согласен с этим мнением. Он уверен, что философия — переменная, критически важная для понимания сложности, и лю-
бое исследование сложности должно касаться философских аспектов проблемы1.
Первый вопрос, который ставит Макинтайр, таков: является ли изучение сложных адаптивных систем по природе своей эпистемологическим или онтологическим? Онтологию лучше всего представлять как отрасль метафизики. Онтологические вопросы — это вопросы бытия. К числу их относится, например, вопрос: какова природа реальности? Вполне возможно, что природа реальности настолько сложна, что нам никогда ее не понять. Если это так, то наша неспособность понять — вопрос онтологиче ский. Но, возможно, наша неспособность понять природу реальности обусловлена недостатком наших знаний; этот вывод превращает вопрос в эпистемологический. Онтологические пределы обусловлены природой вещей, эпистемологические —ограниченностью понимания.
Что представляют собой научные тайны — результат природы вещей или нашего ограниченного понимания мира? В начале любого нового научного исследования ученые сталкиваются с фундаментальным вопросом: является ли мир неопределимым, или же существуют лишь скрытые переменные, которые еще предстоит открыть? При изучении сложных адаптивных систем этот вопрос возникает сразу же. Мы знаем, что такие системы нельзя исследовать традиционными линейными методами, поскольку они нелинейны. Нам также известно, что возникающие свойства указанных систем практически исчезают при попытках упростить их или свести к отдельным составным элементам, — это обесценивает редукционистские методы исследова-
ния. Сложные адаптивные системы следует изучать на том уровне описания, который сохраняет их целостность. «Таким образом, — объясняет Макинтайр, — главной идеей, лежащей в основе теории сложности, является то, что у нашего знания некоторых систем, даже упорядоченных, есть пределы, поскольку нам приходится изучать этот порядок только на том уровне исследования, на котором сохраняется неуничтожимость сложности системы»2.
Но что кроется за этими пределами понимания? Действительно ли интересующие нас сложные адаптивные системы так сложны и необъяснимы (то есть мы имеем дело с онтологической проблемой), или же они сложны только вследствие наших ограниченных способностей понять их (то есть мы имеем дело с эпистемологической проблемой)? Это фундаментальная проблема философии, тождественная той, которую поставили более 350 лет назад. До того как Ньютон предложил свои законы движения планет, сделав проблему эпистемологической, функционирование природы и Вселенной считалось сложным до необъяснимого (то есть проблема имела онтологические ограничения).
Макинтайр считает, что сложные адаптивные системы внутренне не сложны, а скорее кажутся таковыми вследствие ограниченности наших дескриптивных способностей. «Как только человек соглашается с тем, что сложные системы сложны лишь для описания, всегда появляется возможность того, что какое-то альтернативное описание — некое иноописание [курсив Хэгстро- ма] — системы выявит более простые закономерности, которые может рассматривать нау-
ка, — объясняет Макинтайр. — Если в основе сложных систем есть какой-то порядок и если альтернативные описания снимают проблему сложности, то не следует ли отсюда, что одни иноописания выявят этот порядок, а другие не смогут сделать этого?»3 Таким образом, Макинтайр предлагает задуматься над тем, что сложность является не особенностью мира, обусловленной его природой, а скорее производной от способа нашего мышления. Перефразируя слова поэта Александра Поупа, беспорядок — это не более чем ложно понятый порядок.
Макинтайр указывает, что беспорядок, проявляющийся на поверхности, на более глубоком уровне ощущается меньше, а потому ученые должны продолжать поиски иных описаний, которые затрагивали бы более глубокие пласты рассматриваемых явлений. Если остановиться и задуматься, станет ясно, что это и есть самая суть научного исследования: обнаружение новых способов описания наблюдаемых явлений.
Однако иноописания — сфера не одной лишь науки. Они также являются исключительно важным инструментом людей, которые, не будучи учеными, ищут понимания. Если объекты остаются тайнами за семью печатями, наше дело — перетасовать описания и предложить иноописания. Представьте это так: иноописания — эффективные, могущественные инструменты, способные взламывать замки, порой встречающиеся на пути к пониманию. Я, например, уверен, что одной из причин, в силу которых мы испытываем такие трудности при понимании рынков, является наша замкнутость на концепции равновесия при описании того, как должны работать рынки. Чтобы до-
стичь более высокого уровня понимания, надо сохранять открытость ума для восприятия новых описаний систем, которые кажутся сложными,— будь то финансовые рынки, социальные и политические системы или физический мир.
Не следует, впрочем, думать, что я защищаю своего рода интеллектуальный бесплатный сыр. Цель ученых — объяснять природу в дескриптивных категориях, которые не нарушают фундаментальных посылок самой природы. Цель инвесторов —объяснять рынок в категориях, соответствующих его основополагающим принципам. Нельзя лепить любые описания или комбинации описаний, которые, на первый взгляд, вроде бы дают подобие законного объяснения. Нельзя создавать порядок там, где нет никакого порядка. Природа не настолько требовательна. Не настолько требовательны и рынки. Наивные корреляции быстро растают.
Прочно усвоив это предупреждение, мы готовы приступить к исследованию, полному ино- описаний. Поскольку эта глава посвящена философии, поищем сначала философские ориентиры, которые сделают наше путешествие более осмысленным. Такой ориентир мы находим в философии прагматизма.
Как формальному течению философской мысли, прагматизму всего 100 лет. Впервые внимание к прагматизму привлек Уильям Джеймс в лекции, прочитанной им в 1898 г. в Калифорнийском университете в Беркли. В этой лекции под названием «Philosophical Conceptions and Prac-
tical Results» («Философские концепции и практические результаты») Джеймс ввел в оборот то, что он назвал «принцип Пирса, главного прагматика». Это название явно было данью уважения, которое Джеймс питал к своему другу и коллеге - философу Чарлзу Сандерсу Пирсу.
За 20 лет до этого небольшая группа ученых, философов и других интеллектуалов из Кембриджа (штат Массачусетс), среди которых были Джеймс, Пирс и Оливер Уэнделл Холмс, организовали Метафизический клуб для критического обсуждения метафизических вопросов, касающихся убеждений и реальности. Вскоре Пирс обнаружил, что под воздействием ведущихся в клубе дискуссий он все больше отходит от метафизических абстракций к иному способу определения реальности. Математик по образованию, Пирс пришел к убеждению, что реальность является функцией не абстрактных абсолютов, а практических отношений между сущностями, которые он называл символами, или знаками (что отражало его увлечение алгеброй).
В процессе оживленных дискуссий, которые велись в Метафизическом клубе, Пирс уточнил свои теории и в конце концов сформулировал следующий принцип: благодаря мышлению люди разрешают свои сомнения и формируют убеждения и в последующих действиях руководствуются этими убеждениями, которые превращаются в привычки. Поэтому любой человек, стремящийся к истинному определению убеждения, должен концентрировать внимание не на самом убеждении, а на обусловленных им действиях. Пирс назвал этот принцип «прагматизм», отметив, что термин имеет один корень со словами «практи-
ка» и «практический». Эта семантика закрепила представление Пирса о том, что смысл идеи тождествен ее практическим результатам. «Наши представления о каком-либо объекте, — объяснял Пирс, — это наши представления о постигаемых чувствами результатах данного объекта». В опубликованной в 1878 г. классической работе «How to Make Our Ideas Clear» (《Как придать ясность нашим идеям») Пирс развивает ту же мысль: «Функция мысли всецело состоит в производстве привычек действия. Поэтому, для того чтобы развить содержание мысли, нам надо попросту установить, какие привычки создает эта мысль, ибо значение мысли — это просто привычки, которые она влечет за собой»4.
Первая публикация указанной работы не вызвала особого отклика за пределами маленького кружка коллег Пирса по клубу. Но идеи Пирса оказали глубокое влияние на другого члена клуба, Уильяма Джеймса, который 20 годами позднее привлек к ним внимание общественности, начав пропаганду этих идей лекцией, прочитанной в 1898 г. в Беркли.
Заметим, что Пирса интересовала разработка логического метода решения философских проблем, —говоря конкретнее, метода определения смысла вещей. Он намеревался разработать концепцию, применимую главным образом в научных исследованиях. Джеймс, со своей стороны, взял метод Пирса и применил его в приложении к мышлению в целом. Он ушел от узкого вопроса о том, как мы устанавливаем смысл, и занялся более обширными проблемами, касающимися смысла и истины. Убеждение, говорил Джеймс, истинно не потому, что способно вы-
держать логическое рассмотрение, а потому, что человек, придерживаясь данного убеждения, благодаря ему оказывается в более полезных отношениях с миром.
Как и Пирс, Джеймс пришел к выводу, что философы потратили слишком много времени на обсуждение абстрактных принципов (метафизических вопросов) и на попытки доказать истинность различных философских принципов или опровергнуть их. Вместо этого, утверждал Джеймс, философам следовало бы задаться вопросом, каковы практические эффекты приверженности той или иной философской концепции. В своем знаменитом заявлении Джеймс формулирует этот вопрос в еще более жесткой форме: «какой денежный эквивалент» обретает убеждение в процессе практической деятельности человека?
Джеймс, популярный и харизматический оратор, вскоре обрел большую известность как главный защитник прагматизма, чем Пирс. В конце концов Пирс дистанцировался от деятельности Джеймса и даже дал своей теории несколько иное название 一 pragmaticism («прагматицизм»), которое он считал «слишком уродливым для того, чтобы его могли похитить». На склоне жизни Пирс обнищал и стал эксцентричным отшельником. Уильям Джеймс оказывал ему финансовую помощь и всегда признавал Пирса основоположником того философского движения, которое сделало знаменитым самого Джеймса.
Уильям Джеймс родился в 1848 г. в шумной, нетрадиционной семье интеллектуалов. Его отец,
Генри Джеймс, был теологом и малоизвестным философом. Образование своим детям он давал, в основном заставляя их присутствовать на дискуссиях, которые велись между приглашаемыми в дом взрослыми гостями, и безжалостно таская семью из одной европейской столицы в другую в поисках интеллектуальных стимулов. Младший брат Уильяма, получивший имя Генри в честь отца, стал знаменитым писателем.
В юности Уильям мечтал быть профессиональным художником, но вскоре признал, что у него не хватает таланта, необходимого для успеха на поприще живописи. В 18 лет он поступил в Научную школу Лоуренса при Гарвардском университете и завершил свое образование, получив степень по медицине в Гарвардской медицинской школе, где уделял особое внимание психологии. Он начал преподавать в Гарварде и приобрел известность как психолог, достижения которого стали достоянием общественности после публикации в 1890 г. его классического труда «Principles of Psychology» («Принципы психологии»). Как мы уже знаем, одновременно Джеймс все больше и больше посвящал свои недюжинные интеллектуальные способности изучению философии.
Подход Джеймса отличался необычайной широтой. Он хорошо знал классическую философию и поддерживал оживленные личные контакты с несколькими современными ему философами, особенно с Пирсом. Образование психолога позволяло Джеймсу полнее понимать функционирование человеческого ума, чем большинству философов. Кроме того, его захватила теория эволюции, которая в те годы была совсем нова и
вызывала значительный интерес у американских ученых (книга Дарвина «Происхождение видов» была опубликована примерно в то время, когда Джеймс поступил в аспирантуру Гарвардского университета). Дополнив все это собственными размышлениями, Джеймс постепенно создал свой вариант прагматизма. Поскольку большую часть своей энергии он, как профессионал, уделял написанию работ и чтению лекций о прагматизме и поскольку публика хорошо принимала и его статьи, и его лекции, Джеймс стал самым известным пропагандистом этой философии, а его идеи получили признание в качестве массового представления о прагматизме.
Говоря предельно просто, прагматизм гласит, что истина (деклараций) и правильность (действий) определяются их практическими результатами. Мысль и действие истинны, реальны и благи, если дают ощутимый результат. Таким образом, чтобы понять нечто, нам надо спросить себя, каков его результат, каковы его последствия. «Истина, — писал Джеймс, — это название всего, что в качестве убеждения оказалось благим^5.
Если истинность и стоимость определяются их практическим применением в реальном мире, значит, истина изменяется при изменении обстоятельств и появлении новых открытий о мире. Наше понимание истины эволюционирует. Дарвин улыбнулся бы этой мысли.
В этом отношении прагматизм — прямая противоположность большинству более ранних школ философской мысли, которые утверждали, что их версия истины (как бы ее ни конструировали) абсолютна и неизменна. Но Джеймс
полагал, что никогда нельзя рассчитывать на получение абсолютного доказательства чего бы то ни было. Например, спрашивать, существует ли Бог, может оказаться пустой тратой времени, ибо ответ на этот вопрос не имеет значения. Нам следует лишь спросить себя, какую разницу в нашей жизни создает вера или неверие в Бога. Такое отношение стало главным в прагматическом подходе Джеймса.
Джеймс провозгласил свои идеи в серии лекций, рассчитанных на широкий круг слушателей, которые их посещали. Джеймс обращался к массам, поскольку считал, что именно они, а не философы пользуются наибольшим авторитетом в философских вопросах. Во времена, когда не существовало телевидения, события, подобные лекциям Джеймса, были весьма популярны, и Джеймса принимали очень хорошо. Его ораторская манера отличалась динамичностью, а в его изысканном, стильном языке в какой-то мере проявлялись те же дарования, которые обнаружил его брат-писатель.
Одна из типичных лекций Джеймса, прочитанная им в 1907 г. для большой аудитории в Нью-Йорке, называлась «What Pragmatism Means» («Что такое прагматизма). В начале лекции Джеймс попросил слушателей обратить внимание на то, как развивалась наука во времени. Когда были открыты первые законы математики и физики, сказал он, люди уверились, что получили «точную расшифровку предвечных мыслей Всемогущегох>, и, следовательно, такие законы абсолютны. Но по мере развития науки, продолжал он, стало очевидно, что наши основные законы — не абсолюты, а всего лишь при-
ближения. Более того, количество самих законов увеличилось, а в каждой дисциплине появилось множество различных и противоречащих друг другу формулировок этих законов. Ученые, сказал Джеймс, стали понимать, что ни одна теория не является «абсолютной точной расшифровкой реальности, и любая из них, с известной точки зрения, может оказаться полезной»6.
По словам Джеймса, великая польза убеждений состоит в том, что они помогают обобщать уже известные факты и прокладывают путь новым фактам. В конце концов, напомнил он слушателям, все наши убеждения рукотворны. Они составляют концептуальный язык, которым мы пользуемся для фиксирования наших наблюдений за природой, и, как таковые, становятся выбором, который мы делаем на основании опыта. Итак, подвел итог Джеймс, «идеи (сами по себе являющиеся всего лишь элементами нашего опыта) становятся истинными постольку, поскольку они помогают нам вступить в удовлетворительные отношения с другими аспектами нашего опыта»7.
Как мы переходим от старых убеждений к новым? По мнению Джеймса, этот путь тождествен ! тому, которым следует любой ученый.J
У человека уже есть запас старых представ- j лений, но он сталкивается с новым опы- j том, который деформирует эти старые ； представления. Нечто вступает в противоречие с ними; или же в момент размышле-; ний человек обнаруживает, что его старые ； представления противоречат друг другу; или { же человек узнает о фактах, несовмести-，
мых с этими представлениями; или у него возникают желания, которые старые идеи перестают удовлетворять. Результатом становится внутренняя, ранее неведомая его уму проблема, которой человек стремится избежать, модифицируя основной массив своих прежних представлений. Он сохраняет максимально возможное число старых убеждений, ибо в вопросах убеждений все мы — крайние консерваторы. Итак, человек пытается сначала изменить одно представление или убеждение, затем другое (ибо они с весьма различной силой противятся изменениям), и так продолжается до тех пор, пока на него не нисходит некая идея, которую можно начертать на совокупности прежних убеждений с минимальным нарушением этой совокупности,— идея, которая становится посредницей между совокупностью старых убеждений и новым опытом и соединяет их самым удачным и целесообразным образом8.
Обобщая мысль Джеймса, можно сказать, что происходит следующее: новую идею усваивают при сохранении старых истин с минимально возможным их нарушением. Новые истины выполняют роль простых посредников, амортизаторов перехода, которые помогают нам попасть из одного пункта в другой. «Наши мысли становятся истинными постольку, поскольку они успешно выполняют свою посредническую или связующую функцию», — говорит Джеймс9. Убеждение истинно и имеет «денежную стоимость», если оно помогает нам продвинуться из одной
точки в другую. Таким образом, истина становится глаголом, а не существительным.
Итак, можно сказать, что прагматизм — это процесс, позволяющий людям находить курс плаванья в мире неопределенности и не оказываться выброшенными на необитаемый остров абсолютных истин. Прагматизм свободен от предрассудков, догм или строгих канонов. Прагматизм подхватит любую гипотезу и изучит все доказательства. Если вы нуждаетесь в фактах, берите факты. Если вам необходима религия, берите религию. Если вам нужно экспериментировать, экспериментируйте себе на здоровье. Джеймс говорит: «Короче, прагматизм расширяет сферу поиска Бога. Единственный предъявляемый прагматизмом тест на вероятную истину —чтб лучше всего помогает нам находить верный курс»10.
Прагматизм называют уникальной американской философией. Его расцвет, пришедшийся на начало XX в., совпал с величайшим расширением страны на Запад, и во многих отношениях прагматизм является отголоском того духа первопроходцев, который мы ассоциируем с движением на Запад. Расцвет прагматизма совпал также с периодом огромного роста экономики и промышленности США, со временем, когда чувство оптимизма и успеха, которого добился Но-； вый Свет, казалось, требовало появления новой философии. Позднее суть прагматизма нередко искажали, превращая это учение в оппортунис-； тический подход, в соответствии с которым : удовлетворительный результат служит оправда-； нием любых, даже преступных действий. Но такая трактовка вовсе не входила в намерения
Джеймса. Предметом его главной озабоченности была мораль; он предложил философский метод, который позволял жить хорошо и достойно вместе с другими людьми и в согласии с окружающим миром.
Подводя итоги, можно сказать, что прагматизм ——это не столько философия, сколько способ творения философии. Прагматизм процветает в условиях открытости умов и ликующе призывает к экспериментам. Он отвергает косность и догмы; он приветствует новые идеи. Он настаивает на необходимости непредвзятого изучения всех возможностей, ибо важные новые прозрения нередко являются в обличье легкомысленных, даже нелепых идей. Прагматизм стремится к новому пониманию посредством новой, иной постановки старых проблем. Вы можете вспомнить приведенные в начале этой главы слова Ли Макинтайра о важности иноописания непонятных нам явлений. Хотя Уильям Джеймс не использовал слово «иноописание», оно весьма созвучно сути его доктрины. Мы учимся благодаря тому, что пробуем новые вещи, воспринимаем новые идеи, мыслим иначе, чем мыслили прежде. Так происходит прогресс знания.
В свое время Уильям Джеймс был центральной фигурой прагматизма как философского течения и снискал себе уважение и среди коллег, и у общественности в целом. Одним словом, как философ Джеймс добился успеха. Но в качестве успешного финансового управляющего он неизвестен истории. На этой стадии нашего обзора
философии представляется полезным обратиться к современному инвестору и посмотреть, какие выгоды он извлек из философских учений, в частности из прагматизма. К счастью, мы можем это сделать.
Билла Миллера, портфельного управляющего компании Legg Mason Value Trust, многие считают самым успешным инвестором 1990-х годов. После того как на протяжении девяти лет подряд (1991 — 1999) его результаты превышали показатели индекса «Standard & Poor's 500», издание «Mornigstar» назвало его лучшим портфельным управляющим десятилетия. Когда в 1989 г. журнал «Business Week» опубликовал статью «The Heroes of Value Investing» («Герои создания стоимости в инвестиционном бизнесе»), она была посвящена только пяти людям11. Их список открывали Бенджамин Грэм и Дэвид Додд, авторы книги «Анализ ценных бумаг». Далее шел Джон Бэрр Уильямс, книга которого «Theory of Investment Value» («Теория инвестиционной стоимости») ввела в оборот модель приведенных дивидендов и канонизировала определение понятия «стоимость» как «приведенная стоимость будущих денежных потоков». Четвертым героем инвестиционной стоимости был Уоррен Баффетт, а сразу же за ним следо-彳 вал Билл Миллер.，
Путь Билла на Уолл-стрит необычен. В 1972 г. g он закончил Университет Вашингтона и Ли с ； отличием по экономике и истории Европы. На 彳 последнем курсе он посещал семинар «Философия языкам, который вел профессор Дж. Рамзи Мартин, и этот семинар открыл Биллу новый ； мир. По окончании университета Билл не сколь-
ко лет служил в Германии офицером армейской разведки. Еще находясь на военной службе, он записался в участники программы по философии для выпускников высших учебных заведений в Университете Джонса Гопкинса в Балтиморе, с которым тесно связана философия прагматизма. Чарлз Сандерс Пирс был профессором этого университета, и именно здесь получил степень доктора философии Джон Дьюи, ведущий философ-прагматик и современник Джеймса.
Как мы уже знаем, прагматизм делает акцент не на абстрактных идеалах, а на практических результатах. Прагматик полагается не на абсолютные стандарты, а на то, что действительно работает и помогает достигать целей. Билл потратил немало времени на размышления об инвестиционных моделях, но вскоре понял, что любая модель крайне чувствительна к целям, ради которых построена.
Рассмотрим, например, классическую стратегию «стоимости акций», построенную на основе выбора акций, характеризующихся низкими значениями коэффициентов «цена/прибыль», «рыночная цена/твердая балансовая стоимость» и дивидендной доходностью выше среднего уровня. Эта модель базируется на результатах научных исследований, показавших, что данная стратегия может обеспечить доходы выше среднерыночных. Билл объясняет: наши знания о моделировании свидетельствуют о том, что модели имеют свойство работать какое-то время, а затем неожиданно их действие прекращается. Внезапно модель как инструмент объяснения утрачивает ценность, но некоторые люди продолжают настаивать на том, что она по-прежнему дает точ-
ное представление о механизмах функционирования мира. Как установить истину?
«Если у вас есть соответствующая теория истины, —говорит Билл, — вы обычно придерживаетесь этой модели гораздо дольше, поскольку убеждены, что она охватывает, отражает и описывает некую глубинную структуру рынков, иными словами, нечто такое, что соответствует реальным обстоятельствам, приводящим к результатам выше средних для данного рынка». Приверженность соответствующей модели теории истины эквивалентна использованию абсолютных истин.
Теперь противопоставим этот подход прагматизму. «Если вы придерживаетесь прагматической теории, — продолжает Билл, — вам, как правило, легче отбросить всю модель, но важнее то, что вы поймете: модель нужна вам только потому, что она помогает решить определенную задачу»12. В результате Билл готов рассматривать все, что даст ему возможность принимать более удачные решения. Разумеется, признает он, «нас интересует только то, что действует, помогая нам делать деньги»13.
Успех Билла и его эффективность в прошлом непревзойденны, но слава далась ему не даром. Некоторые критики осудили подход Билла, заявив, что его прагматичные методы несовместимы со стратегиями, основанными на стоимости, которые он предположительно использует. Когда компания Value Trust приобрела акции America Online, Dell Computer, а позднее и акции Amazon.com, некоторые критики утверждали, что после этих покупок Билла нельзя считать инвестором, генерирующим стоимость. Билл возразил,
что он, несомненно, инвестор, генерирующий стоимость, поскольку никогда не игнорировал разработанную Уильямсом модель приведенных дивидендов и данное Уильямсом определение стоимости14.
Этот спор — часть давно идущих дебатов, в центре которых стоит очень важный вопрос: что является лучшим мерилом стоимости? Модель приведенных дивидендов Уильямса — корректный метод определения стоимости, и ее следует считать моделью первого порядка. Однако многих инвесторов отвращают внутренне присущие этой модели сложности15. Вместо того чтобы разобраться в ней, они отбрасывают один из уровней объяснения и избирают уровень моделей второго порядка, например низкие значения коэффициентов «цена/прибыль», или «рыночная цена/балансовая стоимость», или высокие уровни дивидендной доходности, или какой-то иной конкретный критерий, за который они держатся мертвой хваткой как за единственно правильный. В противоположность этой публике инвесторы вроде Уоррена Баффетта пренебрегают всеми простыми количественными объяснениями стоимости, отдавая предпочтение модели приведенных дивидендов.
Что следует делать прагматикам? Джеймс посоветовал бы нам использовать то, что работает. Настоящий прагматик никогда не отбросит полностью модель первого порядка, но одновременно он готов обратить внимание на любую модель второго порядка, которая помогает достижению цели. Билл Миллер заявил бы, что никогда не повернется спиной к модели первого порядка, модели приведенных дивидендов, но
без колебаний будет перескакивать от одной модели второго порядка к другой, по мере того как они становятся прибыльными.
Помните: фондовый рынок — это огромный механизм дисконтирования, постоянно проводящий переоценку акций. Иногда акции, в которых заложен максимальный дисконт со стоимости компании (модель приведенных дивидендов), одновременно оказываются с минимальным значением коэффициента «цена/прибыль», но в других случаях самые крупные скидки могут быть заложены в акциях с высокими значениями указанного коэффициента. Ни один количественный показатель не является абсолютом; ни один количественный показатель не может быть всегда верным. Инвесторы-прагматики могут — и должны —применять любую полезную модель второго порядка и отбрасывать любую подобную модель, утратившую полезность, не нарушая при этом модели первого порядка.
Вспомните, Джеймс говорит нам, что «даже самые насильственные революции в убеждениях человека оставляют большую часть его старого мировоззрения нетронутой». Так, когда мы принимаем какую-то новую идею, мы по-прежнему можем сохранять старые идеи, минимально видоизменив их. С точки зрения прагматика допустимо и даже желательно искать объяснения, которые действуют. «Растяните их так, чтобы они приняли новшество, — говорил Джеймс,——но мыслите о них способами настолько привычными, насколько это позволяет ситуация»16.
Философские основания успеха Билла Миллера двояки. Во-первых, Билл быстро улавливает разницу между моделями первого и второго
порядков и поэтому никогда не становится пленником абсолютов второго порядка, то есть не совершает ошибку, за которую наказаны столь многие прочие инвесторы. Во-вторых, он выполняет свои прагматические исследования вдали от сферы финансов и экономики. Билл давно сотрудничает с Институтом Санта-Фе, в котором пропагандируется многодисциплинарный подход к изучению сложных адаптивных систем. В настоящее время он является одним из членов попечительского совета этого учреждения. «Работа, выполненная в Санта-Фе, — говорит Билл, — помогла нам освободиться от простых моделей и творчески размышлять о сложности рынка»17.
Один из секретов успеха Билла — его готовность применять к инвестированию подход, использованный в кубике Рубика. Билл с энтузиазмом исследует все вопросы под всеми возможными углами зрения, с позиций всевозможных дисциплин, для того чтобы получить наилучшее из описаний — или иноописаний — происходящего. Только сделав все это, он чувствует, что в состоянии дать объяснение.
В свои исследования Билл привносит открытия из многих сфер знания. Разумеется, он остается в курсе процессов, происходящих в финансах и экономике, — никому не добиться эффективности Билла как инвестора, не овладев финансовой и экономической наукой, — но не останавливается на этом. Он постоянно штудирует литературу по физике, биологии и социальным наукам, изыскивая идеи, которые помогут ему стать еще более успешным инвестором. Большинство инвесторов читают одни и те
же газеты и журналы, изучают одни и те же аналитические доклады и смотрят одни и те же телепрограммы. «Единственный способ работать лучше других или, что еще важнее, лучше рынка, —говорит Билл, — владеть способом интерпретации данных, отличающимся от того способа интерпретации, которым пользуются другие. Надо иметь иные источники информации и иной опыт»18.
Так в одной ювелирно отточенной фразе сформулирована фундаментальная цель этой книги, заключающаяся в том, чтобы помочь читателям найти другие источники информации. Изучая деятельность поистине великих инвесторов, мы обнаруживаем, что самой выдающейся чертой этих людей является широта их интересов. Как только вы расширите поле вашего зрения, вы сможете более полно понять то, что видите, и затем использовать эти прозрения для достижения больших успехов в инвестиционной деятельности. Мы живем и работаем в мире, в котором изменения происходят с ошеломляющей быстротой, и как только мы начинаем думать, что ситуация вряд ли сможет меняться быстрее, темп изменений снова увеличивается. Эффективность в таком мире требует гибкости мышления. В стремительно меняющейся среде гибкое мышление всегда берет верх над мышлением косным и приверженным абсолютам.
«Денежный эквивалент» изучения философии вполне реален. Если говорить без затей, философия учит нас лучше мыслить. Как только вы посвятите себя философии, вы обнаружите, что взяли курс на критическое мышление. Вы заметите, что начинаете иначе смотреть на ситуации
и по-иному подходить к инвестированию. Больше видите и больше понимаете. Распознаете модели и взаимосвязи и поэтому меньше боитесь внезапных перемен. Сохраняя открытость сознания, которая придает остроту и пряность новым идеям, вы знаете, что делать с этими новыми идеями, и твердо стоите на верном пути.
ГЛАВА 7
Литература:чтениедля размышлений
К
огда Чарли Мангер (который предложил концепцию решетки интеллектуальных моделей, вдохновившую автора на написание этой книги) излагает свои идеи слушателям, его часто спрашивают, как можно научиться этим моделям. Люди могут облекать свой вопрос в разные слова, но все они, по существу, говорят: «Разумеется, я признаю ценность знания ключевых идей, заимствованных из разных дисциплин, и построения собственной решетки, но
ничего этого я в школе не проходил, и мне придется начинать с нуля. По-правде, задача представляется неподъемной. Как мне развить ту глубину и ту широту знаний, которые приводят к практической мудрости?».
Чарли известен тем, что не лезет в карман за словом и его ответы резки. Большинство людей не получают правильного образования, говорит Чарли. Образование, которое дают очень многие учебные заведения, слишком узко, слишком специализировано и слишком замкнуто на какие-то конкретные вопросы, для того чтобы сосредоточиваться на главной задаче, решение которой помогает учащимся становиться подлинно образованными людьми. Даже получение академической степени в престижном университете не гарантирует, что удостоившиеся такой почести обрели качество, которое Чарли называет практической мудростью, или хотя бы начали идти по ведущему к ней пути.
Если проблема в этом, говорит Чарли с улыбкой, то ответ прост: мы должны заняться самообразованием. Главные принципы, подлинно великие идеи уже записаны и ждут, когда мы откроем их для себя и сделаем их своими.
Средством решения этой проблемы является книга, точнее, целая библиотека, дополненная всевозможными другими носителями знаний — как традиционными, так и современными. Назову лишь самые очевидные из таких носителей: газеты, журналы, теле- и радиокомментарии, специализированная периодика и аналитические доклады.
Это не просто вопрос количества. Глупо предполагать, что вы попытаетесь прочесть все на-
писанное по физике, биологии или любым другим наукам, о которых идет речь в этой книге. Даже если бы вам каким-то чудом удалось совершить такой подвиг, я готов биться об заклад, что из-за одного лишь объема обрушившихся на вас мыслей дело закончилось бы тем, что вы вместо обретения просвещенности, оказались бы в еще большем смятении. Итак, мы должны учиться быть разборчивыми читателями: надо анализировать прочитанное, оценивать его важность в более широком контексте и либо отвергать то, что вы узнали, либо включать это в собственную решетку интеллектуальных моделей.
Да, знаю... Вам уже приходится читать слишком много. Но я прошу вас на минуту задуматься, действительно ли вы читаете то, что нужно. Подозреваю, что большая часть того, что вы ныне регулярно читаете (того, что, по вашему мнению, «вы просто обязаны прочесть»), лишь прибавляет новые факты, не увеличивая понимания. Нас же интересует понимание, а не накопление фактов. Если мы усовершенствуем нашу способность вдумчиво читать, то сможем в процессе чтения обрести новые прозрения. Выгоды очень глубоки: вы не только существенно увеличите ваши рабочие знания в различных областях, но одновременно отточите способность критически мыслить.
Изучив эту главу, вы узнаете, как анализировать книги (или другие материалы) и критически оценивать их содержание. Это позволит вам понять, ценен ли материал и стоит ли его углубленное изучение вашего времени. На протяжении большей части главы мы будем разговаривать о том, как читать книги, используя книги
просто ради удобства, ибо в действительности мы изучаем процесс. Книги — самый очевидный пример, но процесс, если им овладеть, можно применить в работе с любыми материалами, в том числе специализированными документами, с которыми инвесторам приходится постоянно иметь дело.
Этот процесс подобен анализу инвестиционных возможностей и так же нацелен на то, чтобы способствовать формированию информированных, ясных решений. Вспомните, что и Чарли Мангер, и Уоррен Баффетт постоянно подчеркивают важность понимания основополагающих характеристик любой компании или отрасли, в которые вы инвестируете. И они имеют в виду подлинное понимание, а не просто сбор данных, понимание, которое возникает только из тщательного изучения и разумного анализа. Продуманный выбор инвестиционных решений требует тех же умственных способностей, которые необходимы для вдумчивого чтения книг.
Но каких книг, по какой проблематике? В каком порядке их следует читать? Как выбирать книги, для того чтобы усвоить содержащиеся в них мысли, и как убедиться в том, что мы читаем должным образом? Что читать, как и почему —именно эти вопросы мы и рассмотрим в настоящей главе.
Для начала заглянем в один университетский городок.
♦ ♦ ♦
Вечерами по пятницам все студенты Колледжа Сейнт-Джонс в Аннаполисе, штат Мэриленд,
вместе со своими преподавателями собираются на лекцию в аудитории Фрэнсиса Скотта Кея. Лекция, которую читает один из преподавателей колледжа или специально приглашенный докладчик, может быть посвящена какой-нибудь великой книге, либо выдающемуся автору, либо теме вроде правосудия, любви или мудрости. Эти вечера, как сухо отмечают в колледже, — единственное время, когда студентам читают лекции. По окончании лекции слушатели вступают с лектором в пространную беседу по рассматриваемой теме, комментируя услышанное и задавая вопросы, углубляющие проблему, причем первые полчаса вопросы могут задавать только студенты. В колледже считают, что такая форма обучения служит двум важным целям: усиливает привычку вникать в материал, который может быть совершенно незнакомым, и дает студентам возможность отшлифовать способности к публичным выступлениям.
И все это происходит вечером в пятницу, в то самое время, которое в большинстве студенческих городков обычно посвящено вечеринкам и общению? Достаточно сказать, что Колледж Сейнт-Джонс не похож на большинство высших учебных заведений. Собственно говоря, он не походит ни на один другой колледж США1. Колледж Сейнт-Джонс, студенты которого четыре года изучают различные гуманитарные науки, известен своей Программой великих книг. Это программа обучения, всецело посвященная чтению и обсуждению выдающихся произведений западной цивилизации. В колледже не преподают отдельные дисциплины, в нем нет отделений, нет факультативов. На протяжении четырех лет
студенты Сейнт-Джонса (которых называют «джонниз») читают классические литературные произведения и труды по философии, теологии, психологии, науке, управлению, экономике и истории и интенсивно обсуждают прочитанное на семинарах, в которых участвуют 18—20 человек. В более мелких группах студенты изучают музыку, изобразительные искусства, языки (древнегреческий —на первом и втором курсах, французский — на двух последних), математику, а также проводят лабораторные занятия.
Программа обучения приблизительно следует хронологической последовательности изучаемых произведений (см. приведенный на с. 181—185 список литературы). На первом курсе студенты сосредоточивают внимание исключительно на наследии великих мыслителей Древней Греции. Программа второго курса охватывает периоды Древнего Рима, Средневековья и Возрождения, а также классическую музыку и поэзию. На третьем курсе студенты читают главные труды мыслителей XVII—XVIII веков. Студенты выпускного курса переходят к произведениям, созданным в XIX—XX веках.
Благодаря интенсивному, формализованному процессу чтения важных работ и совместному обсуждению этих трудов студенты Колледжа Сейнт-Джонс получают то широкое гуманитарное образование, которое Бенджамин Франклин отстаивал 250 лет назад в знаменитом памфлете, упоминаемом в первой главе этой книги2.
Работая над этой главой, я беседовал с несколькими людьми, недавно окончившими Колледж Сейнт-Джонс и уже достигшими успеха в финансовой сфере. Их комментарии были пора-
зительно похожи. Все они говорили, что самой главной наукой, усвоенной ими в колледже, была наука не о том, как стать лучшим трейдером, инвестиционным банкиром, брокером или аналитиком, а о том, как лучше, совершеннее мыслить, и именно это сделало всех их, без исключения, более компетентными в профессиональном отношении3.
Ли Мансон, старший вице-президент компании Prime Charter Ltd., так объяснил этот главный момент: «Образование, которое я получил в Сейнт-Джонсе, дало мне чувство перспективы, более широкое мировоззрение. Совершенно ясно, что, для того чтобы добиться успеха, мне необходимо рассматривать все возможности, а не просто следовать по тому узкому коридору, который задает стандартное финансовое образование. Как трейдер, я полагаюсь на те мысли, которые нахожу неизменными снова и снова. Да, они могут выглвдеть чуть-чуть иначе, но в действительности они все те же. У меня гораздо более четкая перспектива, чем у людей, которые думают, что видят нечто такое, чего никогда еще не случалось.
В школах бизнеса учат вещам — формулам, теоремам, графикам. Но вся эта наука сводится к щелканью по клавишам калькулятора. И хуже того, вы усваиваете один-единственный метод выполнения определенных действий, а потом уже не можете изменить мышление настолько быстро, насколько это необходимо, чтобы соответствовать изменениям рыночной конъюнктуры. Разумеется, важно выполнять все исследования и выполнять их тщательно, но, в конце концов, не ищите помощи в принятии решений
исключительно в изучении состояния рынка или отрасли. Смотрите за их пределы, учитывайте более широкий контекст; это позволит вам мыслить свободно. Если вы не знаете, как мыслить, вы всегда будете нести убытки».
Дон Белл, работающий в компании Goldman Sachs, добавляет: «В Сейнт-Джонсе я научился еще одной исключительно полезной вещи: тому, как в конструктивной манере вести осмысленную дискуссию по деликатным вопросам с другими людьми, а не просто перебрасываться мнениями. Этот навык развивается прямо у вас на глазах. Все новички буквально горят желанием высказать собственное мнение; они просто никого не слушают и ничего не слышат, дожидаясь момента, когда кто-то переводит дух, чтобы немедленно ворваться в дискуссию. Но к третьему и четвертому курсам все мы уже умеем внимательно слушать, взвешивая то, что говорят другие, и излагать собственную точку зрения в уважительной, неконфронтационной манере. Ия пользуюсь этим навыком каждый день моей жизни».
Уоррен Спектор, исполнительный вице-президент компании Bear Stearns, указывает, что одним из важнейших уроков, усвоенных им в Сейнт-Джонсе, было понимание важности обращения к первоисточникам и формирования собственных выводов на основании изучения этих первоисточников. «Наши наставники не держались как эксперты — собственно говоря, в Сейнт-Джонсе их и называют не профессорами, а наставниками. Наши сокурсники также не были экспертами. Итак, чтобы отстоять свои доводы, нам надо было идти изучать оригинальную работу, первоисточник. Я считаю этот метод пра-
вильным и теперь, когда занимаюсь инвестиционным бизнесом. Не полагайтесь на так называемые труды экспертов вроде конфиденциальной информации о курсе акций, информации, распространяемой в чатах, или мнений брокеров, о которых вы ничего не знаете, но обращайтесь к первоисточнику, то есть непосредственно к самой компании. Добывайте собственные факты и делайте собственные выводы. Это единственный способ быть уверенным в своих решениях».
♦ ♦
Я не хочу сейчас вдаваться в дискуссию о преимуществах и недостатках чтения великих произведений или построения программы обучения на этой основе. Разумеется, людей настолько глупых, чтобы утверждать, что эти произведения не имеют ценности, нет. Со своей стороны, с трудом могу вообразить что-либо в интеллектуальном плане более стимулирующее, чем чтение всей литературы, указанной в приведенном ниже списке. Обсуждение того, почему в список включены именно эти книги, а не другие, и какова актуальность любого конкретного произведения, равно как и того, что составляет образование, выходит за рамки данной главы. Сейчас нас интересует более фундаментальный и вместе с тем весьма практический вопрос: что нам необходимо, для того чтобы стать более совершенными читателями, лучше воспринимать идеи и благодаря этому лучше мыслить.
♦ ♦
Список обязательной литературыдля студентов Колледжа Сейнт-Джонс
ПЕРВЫЙ ГОД
Гомер. «Илиада», «Одиссея»
Эсхил. «Агамемнон», «Хоэфоры», «Эвмениды», «Прикованный Прометей»
Софокл. «Царь Эдип», «Эдип в Колоне», «Антигона», «Филоктет»
Фукидид. «История Пелопоннесской войны»
Еврипид. «Ипполит», «Вакханки»
Геродот. «История»
Аристофан. «Облака»
Платон. «Мено», «Горгий», «Государство», «Апология Сократа», «Критий», «Федон», «Пир», «Парменид», «Теэтет», «Софист», «Тимей», «Федр»
Аристотель, «Поэтика», «Физика», «Метафизика», «Никомахова этика», «О поколении и развращении», «Политика», «Части животных», «О возникновении животных»
Евклид. «Начала»
Лукреций. «О природе вещей»
Плутарх, «7\икург», «Солон»
Никомах. «Арифметика»
Лавуазье. «Начальный учебник химии»
Гарвей. «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных»
Эссе Архимеда, Фаренгейта, Авогадро, Дальтона, Канниццаро, Вирхова, Мариотта, Дриша, Гей-Люса- ка, Шпеманна, Стирса, Дж. Дж. Томпсона, Менделеева, Бертолле, Ж. Л. Пруста
ВТОРОЙ ГОД
Библия
Аристотель. «О душе», «Об истолковании», «Пред- аналитика», «Категории»
182 • Глава 7
Аполлоний. «Конические сечения»
Вцргилий, «Энеида»
Плутарх. «Цезарь», «Катон Младший»
Эпиктет. «Беседы», «Руководство»
Тацит. «Анналы»
Птолемей. «Альмагест»
Плотин. «Эннеады»
Августин. «Исповедь»
Св. Ансельм. «Прослогион»
Фома Аквинский. «Сумма теологии», «Сумма против язычников»
Данте. «Божественная комедия»
Чосер. «Кентерберийские рассказы»
Де Пре. «Месса»
Макиавелли. «Государь», «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия»
Коперник. «Об обращениях небесных сфер»
Лютер. «Свобода христианина»
Рабле. «Гаргантюа и Пантагрюэль»
Палестрина. «Месса папы Марцелла»
Монтень. «Опыты»
Виет. «Введение в аналитическое искусство»
Бэкон. «Новый Органон»
Шекспир. «Ричард II», «Генрих IV», «Генрих V», «Буря», «Как вам зто понравится», «Гамлет», «Отелло», «Макбет», «Король Лир», «Кориолан», Сонеты
Поэзия Марвелла, Донна и других поэтов XVI—XVII веков
Декарт. «Геометрия», «Рассуждение о методе»
Паскаль. «Происхождение конических сечений»
Бах. «Страсти по Матфею», Сочинения
Гайдн. Квартеты
Моцарт. Оперы
Бетховен. Сонаты
Литература: чтение для размышлений • 183
Шуберт. Песни
Стравинский. «Симфония псалмов»
ТРЕТИЙ ГОД
Сервантес. «Дон-Кихот»
Галилей. «Две новые науки»
Гоббс. «Левиафан»
Декарт. «Размышления о первой философии», «Правила для руководства ума»
Мильтон. «Потерянный рай»
Ларошфуко. «Максимы»
Лафонтен. «Басни»
Паскаль. «Мысли»
Гюйгенс. «Трактат о свете», «О движении тел под влиянием удара»
Элиот. «Мидлдмарч»
Спиноза. «Богословско-политический трактат»
Локк. «Второй трактат о правительстве»
Расин. «Федра»
Ньютон. «Математические начала натуральной философии»
Кеплер. «Извлечение IV» («Сокращение коперниковой астрономии»)
Лейбниц. «Монадология», «Рассуждение о метафизике», «Опыт о динамике», «Философские эссе», «Начала природы и благодати, основанные на разуме»
Свифт. «Путешествия Гулливера»
Юм. «Трактат о человеческой природе»
Руссо. «Общественный договор», «Рассуждение о начале и основаниях неравенства»
Мольер、«Мизантроп»
Адам Смит. «Исследование о природе и причинах богатства народов»
Кант. «Критика чистого разума», «Основы метафи
зики морали»
飞炉於:綁齡舉也総;袋货艱爆g綠懸忠幽*㈱:燃:婦宮瀛①千手尸經史宓点球孑齡**袋恚£:图然^^忌忐^
Моцарт. «Дон Жуан»
Джейн Остин. «Гордость и предубеждение»
Дедекинд. Очерки по теории чисел
Эссе Янга, Максвелла, Тейлора, Эйлера, Д. Бернулли
ЧЕТВЕРТЫЙ, ПОСЛЕДНИЙ ГОД
Статьи Конфедерации
Декларация независимости
Конституция Соединенных Штатов
Решения Верховного суда США
Гамильтон, Джей, Мздисон. «федералист»
Дарвин. «Происхождение видов»
Гегель. «Феноменология духа», «Логика» (статья из « Энцикло педии »)
Лобачевский, «Новые начала геометрии с полной теорией параллельных»
Токвиль, «Демократия в Америке»
Линкольн. Избранные речи
Кьеркегор. «Филосфские фрагменты», «Страх и трепет»
Вагнер. «Тристан и Изольда»
Маркс. «Капитал», «Политико-экономические рукописи 1844 г.», «Немецкая идеология»
Достоевский. «Братья Карамазовы»
Толстой. «Война и мир»
Мелвилл. «Бенито Серено»
Твен. «Приключения Гекльберри Финна»
О'Коннор. Избранные рассказы
Уильям Джеймс. «Психология, краткий курс»
Ницше. «Рождение трагедии из духа музыки», «Так говорил Заратустра», «По ту сторону добра и зла»
Фрейд. «Лекции по введению в психоанализ»
Валери. Стихотворения
Букер Т. Вашингтон. Избранные сочинения
Дюбуа. «Душа черного народа»
Хайдеггер. «Что такое философия?»
Гейзенберг. «Физические основы квантовой теории»
Эйнштейн. Избранные статьи
Милликен. «Электрон»
Конрад. «Сердце тьмы»
Фолкнер. «Медведь»
. Поэзия Йитса, Т. С. Элиота, Уоллеса Стивенса, Бодлера, Рембо
Эссе Фарадея, Дж. Дж. Томсона, Менделя, Минковского, Резерфорда, Дэвиссона, Шредингера, Бора, Максвелла, де Бройля, Дрейша, Орстеда, Ампера, Бо- вери, Саттона, Моргана, Бидла и Тейтума, Сассмена, Уотсона и Крика, Джейкоба и Монода, Гарди
Из -главы 5 вы помните, что одним из путей через зыбучие пески психологии, воздействующие на нашу способность принимать хорошие инвестиционные решения, является коммуникация —передача точной и полной информации, очищенной от шума. Вся цепь коммуникации, начиная с источника передачи исходной информации, должна быть избавлена от шума. В идеале, для того чтобы информация была точной и аутентичной (в противном случае мы будем заниматься правильной передачей ошибок), она должна быть в разумной степени релевантной по отношению к подлежащей решению проблеме (иначе мы будем попросту без толку крутить шарманку) и касаться коренной проблемы (в противном случае мы будем лишь впустую тасовать данные, не увеличивая понимания проблемы).
Один из способов убедиться в том, что исходная информация точна и релевантна, заключается в применении корректирующего устройства, о котором мы кое-что узнали в главе 5. В системах электронной коммуникации корректирующее устройство — это реальный, осязаемый элемент оборудования. В человеческих интеллектуальных системах коммуникации корректирующим устройством может быть любой когнитивный механизм, который мы способны изобрести для установления аутентичности информации. Одно из очень эффективных подобных изобретений (по меньшей мере, при передаче) — способность проводить анализ в процессе чтения и критически осмысливать прочитанное.
Как только мы разовьем у себя навыки внимательного чтения, мы сможем определять, достойно ли прочитанное передачи по каналу коммуникации. Для тех, кто занимается финансами и инвестированием, это крайне важно, ибо объем подлежащего прочтению материала сам по себе практически гарантирует, что в нем есть информация второстепенной важности. Ради простого самосохранения нам необходимо уметь отсеивать самое важное и самое ценное от не столь важного и не столь ценного.
Для того чтобы быть в состоянии вводить в коммуникационный канал лишь доброкачественную информацию, необходимо развить способность к распознаванию: научиться различать в море информации то, что грозит утопить нас, и то, что действительно расширяет наши знания. Способность правильно выбирать достойные чтения материалы и читать их разумным, чутким образом, для того чтобы повысить зна-
ния, — такова суть данной главы. И здесь студенты Колледжа Сейнт-Джонс дают нам весьма ценный инструмент.
♦ ♦ ♦
В ДОПОЛНЕНИЕ К ПОЛНОМУ СПИСКУ ОБЯЗАТЕЛЬНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, рассчитанному на четырехлетний срок обучения, почти каждый студент Колледжа Сейнт-Джонс близко знакомится с книгой, название которой не упоминается в списке,— «How to Read a Book» («Как читать книги») Мортимера Дж. Адлера4. Среди студентов ходят затасканные, пестрящие пометками на полях и подчеркиваниями экземпляры этой книги, и многие считают ее непременным инструментом извлечения максимальной пользы из чтения. Эта замечательная книга неожиданно ставшая бестселлером при первом издании в 1940 г., в 1972 г. была пересмотрена, и ее все еще издают, а студенты Сейнт-Джонса бережно передают ее друг другу5.
Существуют и другие книги, в которых изложена система «как следует читать». Некоторые из них вышли в свет после книги Адлера (см. список литературы к этой главе), но я не знаю ничего лучше, чем «Как читать книги». Мой экземпляр этой книги донельзя испещрен подчеркиваниями желтым маркером, поля покрыты примечаниями, стрелками и восклицательными знаками, но всякий раз, открывая ее, я нахожу там нечто новое. Хотя первоначальной концепции Адлера уже 60 лет, уроки, которые эта книга дает нам как инвесторам, обладают вечной ценностью. Думаю, что стоит потратить время на глубокое изучение этих уроков.
Главная цель чтения любой книги, по мнению Адлера, заключается в обретении понимания. (Пока мы отодвигаем в сторону идею чтения ради удовольствия.) Чтение ради обретения понимания —не то же самое, что чтение ради получения информации. Это различие крайне важно, и я полагаю, что особенно важно оно для инвесторов.
Большую часть материалов, которые мы ежедневно прочитываем (если только мы сознательно не отбираем материалы для чтения за пределами наших основных занятий, что является несомненно достойным делом), мы читаем ради сбора информации. Действительно, «The Wall Street Journal», «Forbes», «Financial Times», «Business Week» и другие газеты, журналы, специализированные издания и аналитические отчеты, ложащиеся на наши рабочие столы, содержат новую информацию, но необязательно дают нам новые прозрения. В процессе чтения этого материала мы получаем дополнительные данные, однако наше понимание проблем в общем не увеличивается. Очевидно, информация — непременное условие просвещения, но, говорит Адлер, вся соль в том, чтобы не останавливаться на стадии информированности.
Есть простой способ объяснить различие между сбором информации и обретением понимания. Всякий раз, когда вы, читая нечто, обнаруживаете, что можете легко «понять» прочитанное, вы, скорее всего, просто каталогизируете информацию, разносите ее «по полочкам». Но если вы сталкиваетесь с работой, которая заставляет вас остановиться, задуматься и перечитать написанное, чтобы лучше, яснее понять
суть, то более чем вероятно, что в процессе этого ваше понимание увеличивается. Используя этот пример в качестве лакмусовой бумажки, подумайте, сколько вы прочитали за последний год ради получения информации и сколько — ради лучшего понимания.
Чтение, которое заставляет вас остановиться и задуматься, есть путь к лучшему, более совершенному пониманию — не только из-за содержания того, что вы читаете, но и в силу размышлений, в которые вы вовлечены. Вы получаете уроки как у вашего собственного мышления, так и от автора. Вы строите новые связи. Адлер описывает это как разницу между обучением в результате наставлений и обучением в результате открытия. Такая разница с очевидностью проявляется в удовлетворении, которое люди испытывают, не получив готовый ответ со стороны, а найдя его самостоятельно. Хотя, имея готовый ответ, вы, возможно, быстрее решите проблему, поиск ответа и его нахождение в результате собственных исследований гораздо мощнее воздействуют на ваше общее понимание.
Процесс движения от меньшего понимания к большему — исключительно важное путешествие для всех, кто стремится к мудрости. Дело не просто в том, чтобы прочитать одну книгу, отложить ее и потянуться за следующей. Достижение подлинного понимания требует от человека труда — размышлений. В той мере, в какой ваше чтение сопряжено с новыми для вас предметами, вы, как читатель, начинаете не на равных с автором — автор знает об этих предметах больше, чем вы. И чем менее знаком вам материал,
тем больше усилий надо прилагать для преодоления этого неравенства.
К тому же некоторых авторов просто труднее понимать из-за особенностей их стиля, и чтение их работ требует от нас больших усилий. Адлер сравнивает чтение с отношениями между питчером (подающим) и кэтчером (принимающим мяч) в бейсболе. Питчеры, как и ряд авторов, могут отличаться буйным нравом и неуправляемостью, что требует от кэтчера большего труда. Хотя некоторые идеи контролируемы и точны, уловить другие гораздо сложнее. Таким образом, если вы собираетесь стать хорошим читателем, вам порой придется делать дополнительные усилия, чтобы ухватить неряшливо поданную идею.
Адлер предлагает всем активным читателям обязательно и постоянно держать в уме четыре фундаментальных вопроса6.
О чем вообще эта книга?
Что конкретно в ней говорится?
Верна ли эта книга — полностью или частично?
Каковы выводы из этой книги?
Неважно, сколь велик объем материала, каков его жанр (художественная это литература или научная) и какова непосредственная причина прочтения этого материала (получение информации, расширение знаний или просто удовольствие), —если вы хотите быть разумным, раз； мышляющим читателем, вам всегда следует оценивать прочитанное, задавая себе четыре указанных вопроса.
В сущности, описанный Адлером процесс слагается из четырех уровней чтения: элементарного, ознакомительного, аналитического и синоптического (или сравнительного). Каждый из этих уровней образует основание для следующего, а процесс в целом имеет кумулятивный характер.
Элементарное чтение — это самый базовый уровень, уровень, которого мы достигаем в начальной школе. При ознакомительном чтении, чтении второго уровня, акцент ставится на время. Исходная предпосылка в данном случае такова: человек не знает, хочет ли он читать эту книгу целиком, а время ограничено. Цель — как можно быстрее определить, о чем эта книга. Такое чтение сопряжено с систематическим процессом, который можно назвать целевым перелистыванием. При элементарном чтении главный вопрос — «Что говорится в этом предложении?», при ознакомительном — «О чем эта книга?».
Ознакомительное чтение, в свою очередь, имеет два уровня: предварительное чтение (или беглый просмотр) и поверхностное чтение. Предварительное чтение — это быстрый просмотр, который нужен, чтобы установить, заслуживает ли книга более внимательного изучения. Сначала читают предисловие, в котором авторы обычно вкратце объясняют суть своей книги, причину ее написания и, возможно, схематично дают содержание. Далее внимательно рассматривают оглавление книги — это позволяет получить общее представление о ее содержании. Затем открывают последние страницы и проглядывают указатель, обращая внимание на знакомые и незнакомые термины. Эта процедура дает представление о главных темах, раскрытых
в книге. Многое о книге можно узнать из приведенной в ней библиографии. Знаете ли вы имена авторов, на которых ссылаются в книге, и читали ли какие-то их работы?
Далее Адлер рекомендует систематический просмотр. Прочтите несколько абзацев из разных частей книги, в том числе из раздела, в котором рассматривается в какой-то мере знакомая вам тема, а затем загляните в самый конец книги и ознакомьтесь с авторским резюме. Вся описанная процедура — от чтения предисловия, просмотра оглавления, указателя и библиографии до систематического просмотра — должна занять от получаса до часа, после чего вы будете знать, о чем вообще эта книга (то есть получите ответ на первый фундаментальный вопрос Адлера), что нового она расскажет вам, хотите ли вы потратить свое драгоценное время на ее чтение.
Если книга вас интересует, Адлер предлагает прочитать ее поверхностно, то есть на втором уровне ознакомительного чтения. При этом вы частично сможете ответить на второй фундаментальный вопрос: «Что конкретно говорится в этой книге?». Цель такого чтения состоит в том, чтобы ознакомиться с книгой полностью, не увязая в отвлекающих моментах вроде неизвестной вам терминологии. Обращайте внимание на то, что знаете, и перескакивайте через трудные для вас части. В противном случае вы увязнете в процессе ознакомительного чтения. Если вы сочтете книгу достойной аналитического чтения (о котором мы поговорим ниже), у вас будет достаточно времени, для того чтобы сбросить скорость, изучить новые понятия и усвоить незнакомые предметы. Но до тех пор пока вы не ре-
шите, что книга заслуживает усилий, нет смысла тратить время на ее аналитическое чтение.
Ознакомительное чтение требует высокого уровня концентрации внимания. Даже если вы просто просматриваете книгу, не следует предаваться грезам наяву. Сохраняйте собранность и фокусируйте внимание на том, что читаете, так чтобы вы могли понять основные положения, изложенные в книге. Адлер предлагает нам выступать в роли детектива, постоянно ищущего улики, которые поведают о том, заслуживает ли книга более глубокого изучения.
Сказанное подводит нас к аналитическому чтению, чтению третьего уровня. Это самый тщательный и полный способ усвоения книги. «Если ознакомительное чтение является лучшим и самым полным чтением, какое возможно в условиях ограниченного времени, — говорит Адлер, —то аналитическое чтение — лучшее и самое полное чтение в условиях неограниченного времени»7. Аналитическое чтение позволяет получить (или подтвердить) ответы на два первых фундаментальных вопроса: «О чем вообще эта книга?» и «Что конкретно в ней говорится?». Аналитическое чтение также дает самый полный ответ на третий вопрос: «Верна ли эта книга?».
У аналитического чтения три задачи: 1) развитие детализированного понимания содержания книги; 2) интерпретация содержания путем изучения особой точки зрения автора на предмет; 3) анализ того, удалось ли автору достичь успеха, убедительно изложив свою точку зрения.
Возможно, вы сочтете полезным сначала подойти к аналитическому чтению так, как вы под-
ходили бы к чтению литературы, обязательной для семинарских занятий. Берите блокнот и конспектируйте ключевые темы по главам. Записывайте собственными словами то, что, по вашему мнению, было главной целью автора при написании книги. Составьте список того, что, как вам кажется, является основными доводами автора, а затем сравните этот список с кратким оглавлением. Решите для себя, справился ли автор с первоначально указанными целями, отстоял ли свои доводы и убедил ли вас в своей основной мысли. Спросите себя, не выглядит ли автор нелогичным и не излагает ли он материал, известный вам из других источников, неточно. Если что-то представляется вам неполным или неудовлетворительным, то признается ли автор в том, что полный ответ по каким-либо причинам невозможен, или же пытается ввести читателей в заблуждение?
Прочитав несколько книг таким дотошным образом, вы, вполне вероятно, обнаружите, что ваши аналитические способности улучшаются и что вы можете обходиться и без блокнота. Однако вам всегда следует стремиться к ответам на следующие фундаментальные вопросы: «О чем конкретно говорится в книге?» и «Верна ли она?». Подробное изучение книги посредством аналитического чтения начинает давать ответ на четвертый фундаментальный вопрос: «Каковы выводы из этой книги?».
Четвертый и наивысший уровень — это то, что Адлер называет синоптическим, или сравнительным, чтением (мы будем пользоваться понятием «сравнительное чтение», которое я считаю более
описательным). На высшем уровне чтения мы заинтересованы в получении знаний о некотором предмете и для этого мы сравниваем и противопоставляем работы разных авторов, а не сосредоточиваем внимание только на одной работе конкретного автора (или авторского коллектива). По мнению Адлера, это самый взыскательный и самый сложный уровень чтения, на котором читатель сталкивается с двумя проблемами: во-первых, с проблемой поиска литературы по определенной теме; во-вторых, после того как такая литература найдена, с принятием решения, какие книги следует читать.
Как только вы определите предмет, который желаете изучить, вы делаете следующий шаг: составляете библиографию. В зависимости от предмета библиография может включать мало или много наименований. Для аналитического чтения большого числа книг понадобятся месяцы, а то и годы. Поэтому людям, занимающимся сравнительным чтением, следует прибегать к сокращенному или усеченному чтению, используя стратегию, которая сходна со стратегией ознакомительного чтения. Это предполагает просмотр каждой книги, для того чтобы убедиться, что в ней говорится нечто важное о предмете, и отсеивание менее подходящих книг. После того как вы решите, какие книги следует включить в круг чтения, вы готовы приступить к сравнительному чтению.
Первый шаг при сравнительном чтении — выявление наиболее важных фрагментов в каждой книге. Вы не проводите полный анализ каждой книги по отдельности, но находите в каждой из них важные фрагменты, имеющие
отношение к предмету, о котором вам необходимо узнать. Этот подход в корне отличается от анализа книги во всей ее полноте. При аналитическом чтении вы воспринимаете информацию от автора в том виде, в каком она представлена им; при сравнительном чтении ваши исследования должны служить вашим собственным потребностям.
Составьте перечень вопросов, сформулированных вашим языком, и проанализируйте, насколько хорошо выбранные книги дают ответ на эти вопросы. Не пугайтесь, если разные авторы по-разному отвечают на ваши вопросы; потратьте время на то, чтобы установить контекст ответа, который дает каждый из авторов.
Заключительный этап сравнительного чтения —обсуждение предмета всеми авторами. Проявите осторожность: не принимайте безоговорочно ту или иную позицию и позвольте дебатам авторов развертываться с определенной объективностью. Разумеется, абсолютная объективность возможна крайне редко, но чем сильнее ваша способность противиться перепрыгиванию к окончательным выводам, тем лучше будет ваше общее понимание предмета. В конце концов вы получите ответ на четвертый фундаментальный вопрос Адлера: «Каковы выводы из этой книги?». А также ответ на вопрос: «Важен ли этот материал для меня и не надо ли мне узнать побольше?».
Проиллюстрируем процесс относительно несложным примером. Предположим, вас заинтересовала история Чарлза Дарвина и его открытий. Вы хотите лучше разбираться в процессе эволюции и его приложении к финансам и рын-
кам, но вам также любопытно узнать больше о Дарвине как человеке и о его научной деятельности. Итак, вы мысленно очерчиваете себе то, чем заинтересовались, и не редактируете сами себя. У вас получился следующий перечень.
♦ Мне кое-что известно о плаванье под парусами; разве не приятно попробовать вообразить кругосветное путешествие на маленьком корабле, которое длится пять лет?
♦ Всякий раз, когда я катаюсь на велосипеде, я наслаждаюсь пением птиц, но я никогда не задумывался о небольших различиях между видами птиц. Какого рода ум надо иметь, для того чтобы замечать форму клюва и затем размышлять о том, почему это важно?
♦ Я помню, каково быть молодым и начинать профессиональную карьеру. Как Дарвину, имевшему формальное образование в совершенно иной сфере (теологии), удалось пройти через критическое рассмотрение его трудов более старшими учеными коллегами, завоевавшими прочные позиции в научном мире?
♦ Дедом Дарвина по материнской линии был Джозайя Веджвуд, создатель замечательного фарфора. Любопытный факт. Интересно, не унаследовал ли Дарвин свой творческий стиль по этой линии?
♦ Дарвин намеревался выдвинуть теорию, которая, как он знал, вызовет к нему личную враждебность и презрение профессионалов; как он справился с этим?
♦ Что подумал бы Дарвин о применении, которое получили его идеи? Например, поддержал бы он социал-дарвинизм или отверг его?
♦ Большая часть теории Дарвина подтверждена современными более совершенными методами исследований, но некоторые ее аспекты оказались неточными. Что думают о Дарвине современные ученые?
Преобразуйте все ваши «интересно» в перечень ключевых вопросов. В итоге вы, возможно, получите примерно такой список.
♦ Я хочу узнать о ранних годах жизни Дарвина и о том, что и как повлияло на его интеллектуальное развитие.
♦ Я хочу узнать о плаванье «Бигля» во всей полноте, в богатстве подробностей.
♦ Я хочу узнать, как развивались теоретические воззрения Дарвина, как их воспринимали современники и как их рассматривают современные ученые.
Итак, вам надо изучить книги двух типов: биографии Дарвина и работы, посвященные анализу его трудов современными учеными или писателями, которые специализируются на научной проблематике. Вы сводите воедино список возможных книг (заимствуя их наименования из библиотечного каталога, ресурсов Интернета, библиографии из других книг и т. д.) и бегло просматриваете их в порядке ознакомительного чтения. Книги, содержащие материал по занимающим вас вопросам, оставляете; с теми, в
которых такого материала нет, вы дальше работать не будете.
Теперь вы готовы к тому, чтобы сравнивать книги. (Поскольку вы ищете ответы на два комплекса вопросов, у вас на столе, вероятно, будет две стопки книг. Процесс одинаков для обеих стопок.) В каждой книге вы находите фрагменты, касающиеся ваших вопросов. Авторы могут использовать разную терминологию при рассмотрении различных вопросов; в этом случае вы должны унифицировать терминологию и перевести ее в обычную лексику. Сравнивайте то, что авторы говорят в избранных фрагментах, выделяйте все, что можно узнать о собственной точке зрения каждого автора, и постепенно вы почувствуете, какие книги вызывают у вас наибольшее доверие. Именно эти книги и заслуживают полного и внимательного прочтения.
Не удивляйтесь, если чтение этих книг откроет вам нечто новое о Дарвине, если новые мысли приведут к расширению первоначального списка вопросов и в конце концов заставят вас прочесть еще больше книг. В этом-то и состоит вся прелесть чтения.
Оглядываясь на полную программу Адлера, мы замечаем тщательно выстроенные им связи. Каждый уровень чтения связан со следующим, и процесс идет нарастающим итогом. Очевидно, что, не имея базисных навыков элементарного чтения, никто и никогда не сможет заниматься ознакомительным чтением. Нам также понятно, насколько важно ознакомительное чтение для чтения аналитического. Наконец, мы видим, что при подготовке к сравнительному чтению необ-
ходимо как ознакомительное, так и аналитическое чтение. Нельзя надеяться на достижение высшего уровня чтения, не овладев более простыми его уровнями.
Важно отметить, что обсуждаемые до сих пор приемы применимы к научной литературе или к книгам, которые Адлер называет демонстрационными (художественную литературу мы рассмотрим чуть позднее). Демонстрационной, по его мнению, является любая книга, передающая знания. Адлер делит эти книги на две категории: литературу практическую и литературу теоретическую.
Теоретические книги посвящены идеям ——истории, математике, естественным и социальным наукам. Практические книги, напротив, предполагают деятельность. Любые содержащиеся в практических книгах истины становятся реальными, только когда вы предпринимаете действия; одного чтения здесь недостаточно. Самым известным примером подобной литературы являются книги о том, «как сделать...». Любая книга, содержащая набор правил, которым вы должны следовать, или ряд действий, которые вы должны осуществить для достижения определенной цели, является практической книгой. Разумеется, у многих практических книг есть и теоретические составляющие. Как правило, вначале излагаются общие принципы, которые затем трансформируются в последовательность действий.
Практические книги в значительной мере посвящены процессам — поэтапным правилам —
и конечным результатам. Для того чтобы анализировать практическую книгу, вам следует сосредоточить внимание и на комплексе правил (средствах), и на цели (результате). Правила должны представляться вам разумными и выполнимыми.
Адлер говорит, что «Как читать книги» — работа практическая. В ней есть комплекс правил и конечный результат или цель. Когда вы анализируете какую-либо книгу, вам прежде всего надо решить, достойна ли цель, с которой написана книга, а затем понять, являются ли изложенные в ней правила самым логичным путем достижения этой цели. Конечно же, мы частенько обнаруживаем, что нам надо побольше узнать о теме, и начинаем поиск книг, которые могут дать необходимую информацию. Это означает, что мы уже поставили для себя задачу и теперь изыскиваем наилучшие ресурсы. В этом случае особенно ценным является сравнительное чтение. Продолжая развивать пример с книгой Адлера, сравните несколько книг по теме «критическое чтение» — возможно, вы выберете «Как читать книги» в качестве путеводителя, а быть может, и нет.
Чтение теоретической литературы — совсем иное дело. При чтении такой литературы мы не интересуемся комплексами правил и конечными результатами; мы просто хотим узнать что-то об истории, о какой-то из естественных или точных наук, о философии или иной отрасли, в которой, как мы думаем, наши знания неполны.
Цели авторов теоретических книг также отличаются от целей, которые преследуют авторы демонстрационной литературы. Авторы теоретических книг стремятся не указать читателям маршрут движения к цели, а передать — посредством объяснений и рассуждений — знания.
Проблема, с которой сталкиваемся мы как читатели теоретической литературы, состоит в восприятии знаний и интегрировании этих знаний в нашу решетку интеллектуальных моделей. То, насколько хорошо мы можем решать эту проблему, является функцией двух очень разных факторов: способности автора объяснять и нашей способности быть внимательными, вдумчивыми читателями. Первая, собственно говоря, не в нашей власти. Мы можем лишь отбросить конкретную книгу и взяться за другую. Но вторая всецело зависит от нас.
Как уже говорилось, трудности, с которыми мы сталкиваемся как читатели, возрастают, когда мы имеем дело с незнакомым материалом. Для большинства из нас эта проблема особенно остро встает при чтении книг, посвященных естественным или точным наукам либо математике, где даже простое понимание материала может быть устрашающей задачей. Большинство современных ученых пишут исключительно для других ученых; непосвященные читатели для них —— отнюдь не приоритетная группа.
Все это разительно отличает современную теоретическую литературу от теоретических книг, которые писали сто лет назад. И сегодня даже те из нас, кто не является ученым, могут читать «Математические начала» Ньютона или «Происхождение видов» Дарвина и понимать эти труды.
Хотя Ньютон и Дарвин, несомненно, хотели, чтобы их идеи дошли до других ученых, они были особенно заинтересованы в разъяснении своих концепций широкой публике.
Сегодня такая заинтересованность не является всеобщей. Некоторые ученые и писатели, специализирующиеся на научной литературе, успешно закрывают пропасть между высокой наукой и массовой литературой, но они в меньшинстве. Джордж Джонсон, Джеймс Глейк, Ричард Доукинс, Митчелл Уолдроп, Стивен Джей Гулд — вот авторы некоторых научных книг, доступных уму среднего читателя. Ричард Фейнман написал несколько понятных неспециалистам книг по физике, а Мюррею Гелл-Манну в книге «The Quark and the Jaguar» («Кварк и ягуар») удалось изложить сложные проблемы физики, не нагоняя при этом ужаса на всех нас.
Кроме того, я рекомендую ознакомиться с приведенным на с. 204—206 списком книг, ставших современной классикой. Список блестящих научных работ, доступных массовому читателю, составлен специально для этой книги исследовательским отделом Института научной информации. Я просил отобрать 10 лучших книг, что оказалось явно мучительной задачей для этих удивительно осведомленных исследователей.
Перечисленные ниже авторы составляют, к сожалению, исключения. Я не могу подсказать легких решений для тех, кто хочет читать и понимать современную научную и математическую литературу. Если люди не изучали эти науки в колледже и не имеют определенных представлений об их основных концепциях и терминологии, то зачастую остаются за чертой.
Современные классические книги,написанные о науке учеными
Это — весьма субъективный список. В него вошли 10 лучших книг, написанных учеными (а не журналистами, специализирующимися на научно-популярной литературе) и опубликованных за последние несколько десятилетий. Эти книги стали воплощением наивысшего мастерства в написании книг о науке, научных методах или о жизни и деятельности ученых. Здесь указаны даты первой публикации книг; большинство из них издавались неоднократно.
Richard Dawkins. The Selfish Gene. New York: Oxford University Press, 1976.
Книга об эволюции и генетике, написанная с точки зрения наших генов. Мы — средства их выживания. Советую также ознакомиться с двумя другими известными книгами Доукинса «The Blind Watchmaker» и «Unweaving the Rainbow», однако «The Selfish Gene» — вероятно, самая известная книга этого автора.
Richard Р. Feynmant with Ralph Leighton. Surely You're Joking, Mr. Feynman: Adventurers of a Curious Character / Ed. Edward Hutchings. New York: W. W. Norton, 1984.
Написание книг о Ричарде Фейнмане — физике, лауреате Нобелевской премии, работающем в Калифорнийском технологическом институте, стало буквально надомным промыслом, но сначала прочитайте его собственную книгу.
Stephen Jay Gould. The Mismeasure of Man. New York: Norton, 1981.
Любая книга Гулда достойна внимания читателей, но эта, посвященная научным исследованиям рас о-
вых различий и коэффициентов интеллектуального развития, дает хорошее представление о научном складе мышления.
Francois Jacob. The Statue Within: An Autobiography. New York: Basic Books, 1988.
Элегантная, легко читаемая философская книга французского ученого — лауреата Нобелевской премии представляет собой искусное описание его жизни, отданной науке.
Thomas S. Kuhn. The Structure of Scientific Revolutions. Chicago: University of Chicago Press, 1962.
В этой авторитетной классической работе рассматривается динамика развития науки, а также то, как ученые реагируют на новые идеи.
Roger Penrose. The Emperors New Mind: Concerning Computers, Mindsr and the Laws of Physics. New York: Oxford University Press, 1989.
Вызывающий размышления трактат о том, почему машины не могут мыслить, написанный с позиций математики и физики.
Oliver Sacks. The Man Who Mistook His Wife for a Hat and Other Clinical Tales. New York: Summit Books, 1985.
Автор-невролог показывает, как интеллектуальные отклонения и расстройства восприятия раскрывают нормальные функции мозга.
Lewis Thomas. The Lives of a Cell: Notes of a Biology Watcher. New York: Viking Press, 1974.
Эти написанные эрудитом очерки охватывают широкий круг связанных с исследованиями тем (феромоны, зародыши, компьютеры) и многие иные вопросы.
James D. Watson. The Double Helix: A Personal Account of the Discovery of the Structure of DNA. New York: Atheneum, 1968.
Будучи глубоко личной историей поразительного открытия, сделанного очень молодым человеком, эта книга позволяет бросить взгляд изнутри на соперничество ученых и понять важность приоритета в науке.
Steven Weinberg. The First Three Minutes: A Modern View of the Origin of the Universe. New York: Basic Books, 1977.
Лауреат Нобелевской премии по физике драматически описывает, как все начиналось.
Источник; Institute for Scientific Information (ISI— Thomson Scientific), Research Department, Philadelphia, PAf 2000.
:K®泌！? SS/SSSS驚磯綬4务SSSSi添SS*2KSK53Sж絲絲照S滋SSZSs戀#來綴®終絲®5®綵JSS®添應魁!够終滁SS分薇SSS®S«S4g：SfiSsSKSSKS*瓏玄Й处版縫5。
Чтение философской литературы подобно чтению любых других демонстрационных книг в том смысле, что требует от нас активного «включения» в материал, иными словами, тщательного рассмотрения сформулированных Адлером четырех фундаментальных вопросов. В то же время чтение философской литературы отличается от чтения демонстрационных книг, поскольку лишь посредством тщательного мышления и можно читать философские труды. В отличие от научных работ мы не можем независимо установить, верна ли, например, книга по философии. Мы можем лишь определить, кажутся ли нам верными мысли автора, согласуются ли
они с нашими собственными размышлениями о тех же вопросах.
Итак, как следует подходить к чтению философских трудов? Прежде всего, используя принципы Адлера, необходимо делать все, что в ваших силах, для того чтобы понять перспективу автора, основополагающие посылки, лежащие в основе его идей. Если они не сформулированы явным образом, вам надо провести определенное расследование. Возможно, в поисках ключей к пониманию вам придется изучить несколько работ данного автора или постараться больше узнать об истории и культуре эпохи, когда жил и творил автор. А быть может, потребуется почитать работы других философов, занимавшихся теми же самыми вопросами. Затем вам надо решить, придерживается ли автор своих собственных посылок.
Далее, попытайтесь понять лексику, использованную для описания проблем. Язык авторов может порой быть очень замысловатым, так как словам, заимствованным из обыденного языка, нередко придают весьма специфический смысл. Наконец, и это самое важное, составьте собственное мнение на основе здравого смысла и своих наблюдений за окружающим миром. «Действительно, самым отличительным признаком философских вопросов является то, что каждый должен отвечать на них сам, — указывает Адлер. —Присвоение чужих мнений — не решение философских вопросов, а увиливание от них»8.
Проиллюстрирую процесс на собственном примере. Глава 6 этой книги посвящена философии —науке, в которой я не особенно сведущ. Размышляя о том, как охватить столь огромный
предмет в одной главе, я понял, что сначала сам должен изучить основные философские концепции, а затем определить, какие из них могут быть особенно важны для инвесторов. Первым шагом, который я предпринял, стало обзорное чтение литературы о философии как науке. (Обратившись к библиографии к главе 6, вы найдете некоторые из книг, служивших мне источниками ценной информации при написании этой главы.)
Затем оказалось, что я могу воспользоваться определенным преимуществом: пойти по кратчайшему пути. К этому моменту я знал, что мой коллега Билл Миллер, феноменально успешный финансовый управляющий, изучавший философию в аспирантуре, находит философскую школу прагматизма исключительно ценной. Поэтому я начал вести поиск именно в этом направлении (не будь у меня такого короткого пути, я просто продолжал бы обзорное чтение и осмысление прочитанного до тех пор, пока не почувствовал бы, что в состоянии делать собственные выводы).
Я прочитал несколько книг, посвященных прагматизму, в том числе важные работы крупнейших представителей этого учения. Чтобы узнать побольше о жизни Уильяма Джеймса и его эпохе, я прочел новую биографию Джеймса, хорошо принятую читателями. Я изучил произведения самого Джеймса и работы других философов-прагматиков. Наконец, я нашел время, для того чтобы спокойно посидеть и сделать обобщения, тщательно продумывая все, что прочитал, в контексте некоторых личных переживаний. По мере того как прочитанное постепенно раскла-
дывалось в моем уме «по полочкам», я пришел к выводу, что прагматизм — это область философии, которая, по всей вероятности, таит в себе уроки, важные для инвесторов.
Вообще говоря, самые популярные и наиболее доступные пониманию демонстрационные книги можно найти среди литературы по социальным наукам. Опыт, описанный в этих книгах, зачастую всем нам хорошо знаком, и у всех нас давно сложились свои убеждения. Но парадокс состоит в том, что именно эти убеждения усложняют чтение литературы по социальным наукам. Не забывайте, что ваша цель как читателя — определить, правдива ли книга, а не установить, подтверждает ли она ваши собственные мысли по данному вопросу. «Вы прежде всего должны проверить, правильно ли ваше мнение, — советует Адлер. — Вы не сможете понять книгу, если отказываетесь слушать то, что она говорит вам»9.
Когда мы читаем книги по социальным наукам, важно отделить наши предвзятые мнения от мнения автора. Еще более важен метод сравнительного чтения. Люди, покупающие книги по социальным наукам, чаще всего хотят больше узнать о проблеме и не интересуются репутацией того или иного автора. Поэтому вместо аналитического чтения одной книги полезнее заняться сравнительным чтением нескольких книг.
Давайте сделаем паузу и постараемся шире посмотреть на то, что мы узнали из этой главы. Начнем с неопровержимого утверждения: интеллектуальная способность к критическому мышлению крайне важна для успеха в инвестицион-
ном бизнесе. Совершенствование этого навыка — развитие склада ума, благоприятствующего тщательному анализу, — тесно связано с навыком вдумчивого, внимательного чтения. Под действием своего рода двойной петли обратной связи один навык усиливает другой. Хорошие читатели являются хорошими мыслителями; хорошим мыслителям свойственно быть книгочеями, и е процессе чтения они учатся быть еще более хорошими мыслителями.
Итак, сам процесс чтения существенно улучшает ваши аналитические способности. В то же время содержание того, что вы читаете, расширяет ваш запас знаний, и это исключительно ценно. Если вы решаете расширить основу ваших знаний, читая литературу по лежащим за пределами финансов дисциплинам (включая некоторые из тех, что представлены в этой книге), вы занимаетесь сборкой собственной решетки интеллектуальных моделей из разных элементов.
Говоря конкретнее, стремление стать внимательным читателем дает инвестору два огромных преимущества — делает его умнее в самом широком смысле этого слова и позволяет ему понять ценность развития критического склада ума, а не принимать любую информацию за истинную.
Этот критический склад ума, в свою очередь, имеет два аспекта, связанных с процессом чтения: 1) способность оценивать факты; 2) способность отделять факты от мнений. Чтобы понять, как действует этот процесс, рассмотрим аналитические доклады. Я выбрал эти доклады в качестве конкретного примера, потому что все мы тратим очень много времени на их чтение, но
общий подход можно (и должно) использовать при работе с любой литературой.
Прежде всего, вы должны обратить внимание на факты, содержащиеся в докладе. Как известно, аналитики нередко допускают элементарные ошибки в своих расчетах. Убедиться в точности цифр — самый простой способ начать двойную перепроверку фактов. Затем следует обратить внимание на другие содержащиеся в докладе фактические данные и подумать, как вы могли бы провести их независимую проверку. Возможно, полезным окажется изучение собственных публикаций интересующей вас компании, или сопоставление фактов, приведенных в вашем докладе, с фактами, опубликованными в независимом источнике вроде «Value Line》，или сравнение доклада с другими подобными докладами, составленными другими аналитиками.
Далее попытайтесь сознательно установить, каков в прочитанном вами докладе удельный вес фактов и мнений или интерпретаций этих фактов. Если вы уже выяснили, что некоторые факты шатки, можете считать это четким указанием на то, что львиная доля прочитанного вами, вероятно, является мнением составителей доклада. Но даже если факты верны, нельзя исключить того, что большая часть комментариев отражает мнение одного человека. Здесь вам надо остановиться и подумать, что кроется за этим мнением. Не действует ли в данном случае некий корыстный интерес? Нет ли у этого аналитика какой-нибудь старинной склонности, проявляющейся в данном докладе? Не изменилось ли мнение аналитика по сравнению с теми мнениями, которые он высказывал в более ранних
докладах, и если изменилось, то есть ли законная причина этому? Всякий раз, читая доклад подобным образом, вы совершенствуете свои способности к критическому мышлению.
То, чему мы учились до сих пор, касалось тщательного чтения демонстрационных работ, но знания, прозрения и мудрость содержатся не только в научной литературе. Романы, поэзия, очерки, пьесы, рассказы, даже так называемое массовое чтиво могут формировать и расширять наше понимание мира, в котором мы живем.
Отмечая, что ненаучная литература апеллирует более к нашему воображению, нежели к нашему интеллекту, Адлер помещает все такие книги под общую рубрику «художественная, основанная на воображении литература». Хотя четыре главных вопроса в полной мере относятся к любой литературе, Адлер считает, что чтение художественной литературы — дело гораздо более трудное, чем чтение демонстрационной литературы.
Демонстрационная литература передает знания, объясняет Адлер. Когда мы читаем демонстрационные книги, наша цель — определить их правдивость. Художественная же литература передает опыт. С этим опытом связана красота книги. Однако любой опыт крайне субъективен, а потому его невозможно анализировать. Проблема в том, что читатели художественной литературы должны просто приветствовать этот опыт, раскрыть свои чувства и воображение для его восприятия. «Не пытайтесь противиться воздей-
ствию, которое оказывает на вас художественная литература, — говорит Адлер, — пусть она делает то, что хочет»10.
Для того чтобы обогатиться чтением художественной литературы, необходимы иные навыки, чем при чтении демонстрационной литературы. Совет начинающим: учтите, что авторы художественной литературы пользуются языком иначе. Множественные метафоры, оттенки смысла передают между строк больше того, что сказано явным образом. Таким образом, целое произведение имеет больший смысл, чем сумма составляющих его слов. Наше познание содержащейся в произведении истины также протекает иначе. Технические ошибки, встречающиеся в демонстрационной литературе, могут снизить наше доверие к книгам. Но при чтении художественного произведения вопрос, изображает ли писатель действия и чувства персонажей правдоподобным образом, важнее вопроса, точны ли конкретные технические подробности описываемого.
Тем не менее в других отношениях критическое чтение художественной литературы подобно критическому чтению научной литературы. Читая художественное произведение, точно так же необходимо вникать в его содержание, понимать характеры персонажей и их взаимоотношения, находить главные утверждения автора, полностью погружаясь в воображаемый мир, следовать «линии доказательства» автора, переживая то, что переживают персонажи книги. Однако в итоге главным оказывается не вопрос, согласны ли вы с книгой, а вопрос, понравилось ли вам произведение и почему.
Практично мыслящие люди наверняка зададут вопрос: какие уроки могут извлечь инвесторы из чтения художественной литературы? Если чтение такой литературы не расширяет знаний об инвестировании, то зачем же тратить на него свое бесценное время? Мой ответ прост: это стоит делать, потому что мы учимся на опыте — и не только на собственном. Точно так же, как на своем повседневном опыте мы учимся быть лучшими партнерами, родителями, гражданами и инвесторами, мы способны учиться всему этому на вымышленном опыте, который вносят в наше воображение авторы художественной литературы. В этом отношении художественная литература может и развлекать, и учить нас.
Замечали вы когда-нибудь, что, читая повесть, роман или, например, поэму, вы застываете, наткнувшись на предложение, которое совершенным образом отражает ваши личные переживания, но вы неспособны столь ясно выразить их словами? Мысль автора художественного произведения не нова, но внезапно она начинает казаться более яркой и более реальной. Это прозрение истины может быть столь же сильным и внезапным, как разряд электрического тока, и она навсегда останется с вами. Такова сила художественной литературы: она помогает нам познать то, что мы знаем, почувствовать то, что мы чувствуем, поверить в то, во что верим.
Любой человек, читавший Шекспира, многое узнал о человеческой природе, но он также был захвачен красотой и драматизмом речи персонажей. Великие поэты многое рассказывают нам о любви, жизни и смерти. Писатели-натура-
листы заставляют нас подумать о нашей роли в земной экосистеме. Современные романисты и драматурги побуждают нас задуматься над великими и внушающими трепет вопросами нашего времени, при этом развлекая нас.
Я вовсе не говорю, что лишь «серьезная» художественная литература может чему-то научить нас. Даже книжки, которые мы читаем в основном чтобы развлечься, могут дать нам новые мысли, повлиять на наше мировоззрение или показать нам лучшие способы действий. Позвольте привести сугубо личный пример. Я очень люблю «Записки о Шерлоке Холмсе» Конан Дойла. Я читаю эти рассказы ради удовольствия, но одновременно и учусь. Методы, которыми Холмс разгадывает загадки, научили меня кое-каким способам решения инвестиционных вопросов.
Если охваченные обвинительным зудом полицейские Скотланд-Ярда всегда спешат делать выводы, Холмс противится соблазну легких решений. Например, в рассказе «Долина страха» Холмс предупреждает молодого инспектора, идущего по горячему следу профессора Мориарти: «Искушение создавать незрелые теории на основе недостаточных данных — проклятие нашей профессии».
В рассказе «Скандал в Богемии^ озадаченный д-р Уотсон спрашивает: «Как вы думаете, что это значит?». Холмс отвечает: «Пока у меня нет данных. Строить теории, не имея данных, — величайшая ошибка. Человек, сам того не ощущая, начинает гнуть факты под теории, а теории под факты».
Можно ли в более сжатой и четкой форме сказать о необходимости тщательного анализа?
Да, я признаю, что чтение рассказов о Шерлоке Холмсе никогда напрямую не помогало мне выбрать какие-то конкретные акции, но я уверен, что произведения Конан Дойла сделали меня как инвестора лучше.
Чтение полезно уму. Даже если вам повезло получить широкое образование, которое отстаивал Бен Франклин и которое культивируют в учебных заведения вроде Колледжа Сейнт-Джонс, вы захотите читать всю жизнь. Изучение нестандартных, бросающих вызов идей дает вам стимулы, поддерживает открытость и живость ума. А если благодаря образованию, которое вы получили, у вас есть конкретные и «практические» знания, но не хватает широты понимания, то завершить начатое, восполнить пробелы в знаниях — это уж ваше дело. В любом случае процесс протекает легче и более плодотворен, если вы владеете навыками интеллигентного, привыкшего к аналитическому восприятию читателя.
Мне хотелось бы гарантировать, что такой подход автоматически принесет вам практическую мудрость Чарли Мангера. Но это невозможно. Одного лишь чтения как такового для этого недостаточно. Вы должны включить себя — ваш ум и отчасти вашу душу — в процесс, научившись размышлять над прочитанным. Действительно, чем упорнее вы работаете над тем, чтобы понять и впитать в себя прочитанное, тем глубже вы усваиваете его содержание. Как говорит сам Чарли, «хорошая литература позволяет вам достичь немногого. Затем она оказывает бо-
лее сильное воздействие. Если же вы доберетесь до сути прочитанного, она накрепко входит в ваше сознание»11.
Но если вы по-прежнему скептически относитесь ко всему, о чем мы здесь говорили, и обеспокоены тем, что вам придется читать еще больше, чем раньше, и особенно литературу, которая, как вы опасаетесь, окажется слишком трудной для понимания, еще раз прислушайтесь к словам Чарли Мангера:
Я верю…что овладение самым лучшим из открытого другими людьми полезнее, чем сидеть и пытаться самостоятельно измыслить уже открытое. Если вы займетесь чтением в дарвиновском стиле, с любознательностью и упорством читая все более сложные книги, чтение не покажется вам столь уж трудным делом. Вы удивитесь тому, как хорошо вы постигаете суть... Не усваивать элементарную практическую мудрость —огромная ошибка... Если вы будете усваивать практическую мудрость, открытую другими людьми, ваша жизнь обогатится —не только в финансовом, но и во многих других отношениях12.
ГЛАВА 8
Принятиерешений
В
одну из пятниц мая 2000 г., в 6.30 вечера в конференц-зале Нойса Института Санта- Фе возобновил работу семинар «За пределами равновесия и эффективности»]. Этот тревднев- ный семинар, организованный Дойном Фармером, профессором-исследователем Института Санта-Фе от компании McKinsey, и Джоном Джинакоплосом из йельского Фонда Коулса (Cowles Foundation), был задуман с целью объединения представлений о поведении рынков и инвестировании. В его работе участвовала пестрая группа физиков, экономистов, профессоров финансовых наук и финансовых управляющих,
в том числе некоторые лучшие финансисты мира.
Развернувшиеся в тот вечер дебаты по теме «Эффективны ли рынки?» вел Билл Миллер, президент компании Legg Mason Funds Management и портфельный управляющий Legg Mason Value Trust. Для того чтобы определить рамки дискуссии, Билл начал с обобщения основных точек зрения, изложенных на семинаре ранее. Билл отметил, что и Ричард Ролл из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, и Стив Росс из Массчусетского технологического института привели правдоподобные доказательства способности рынка эффективно определять цены. Затем он упомянул выступления Ричарда Тейле- ра из Чикагского университета, Роберта Шиллера из Фонда Коулса при Йельском университете и Франко Модильяни из Массачусетского технологического института, которые убедительно доказали, что люди, занимающиеся инвестированием, по-прежнему принимают иррациональные решения. Итак, заявил Билл, в результате мы остались в недоумении. Инвесторы и трейдеры, работающие на рынке, не рациональны, но ценообразование на рынке эффективно. Как это может быть?
Одно из возможных объяснений связано с возникающим качеством коллективного поведения, иллюстрацией которого служит описанный в главе 4 теоретический лабиринт Нормана Джонсона. Поскольку рынок состоит из неоднородной группы агентов (одни из них имеют способности ниже средних, другие ходят в «середнячках», а очень немногие обладают способностями выше средних), вероятно, рыночные цены
являются оптимальным результатом, возникающим качеством системы, характеризующейся разнообразием.
И здесь Билл высказал собравшимся собственное мнение. Он уверен, что рыночные тренды эффективны, то есть текущие цены отражают информацию, касающуюся будущего направления движения рынка, которая известна в настоящий момент. Разумеется, на следующее утро может произойти нечто совершенно неожиданное, и это неожиданное событие способно изменить тенденцию. Кроме того, всегда есть трейдеры, которые изменяют свои ставки на основании собственных представлений о будущем, но, в общем и целом, рыночные цены отражают всю информацию, доступную участникам рынка в настоящее время.
Однако, продолжал Билл, некоторые люди полагают, что рынок неэффективен в межотраслевом отношении. Это значит, что рынок каким-то образом неверно определяет цену одних акций относительно цен других акций. Другими словами, рынок в целом определяет цены правильно, но курс тех или иных акций может быть установлен неверно. Рассматривая акции компаний одной отрасли, можно обнаружить, что акции двух очень похожих компаний нередко имеют совершенно разные котировки. У этого расхождения может быть две причины, и они порой действуют одновременно. Одной из причин является то, что инвесторы зачастую подвержены влиянию эмоций, вследствие чего совершают ошибки в суждениях. Другая причина — неполный или недостаточно глубокий анализ. Большинство инвесторов пользуются
простыми количественными моделями, которые не раскрывают реальной, внутренне присущей компаниям стоимости и в лучшем случае дают лишь поверхностное представление об этой стоимости.
Это сочетание — ошибки, вызванные эмоциями, плюс неадекватный анализ акций — порождает случайные, преходящие возможности извлечь прибыль из неправильного определения цены отдельных акций. По мнению Миллера, именно этим объясняется, что некоторые портфельные управляющие могут добиваться результатов, которые превосходят средние для рынка.
Слегка изменив постановку задачи в ходе дебатов, Ролл заявил, что эффективность рынка — необязательно результат теории рациональных ожиданий; более тесно она связана с интенсив* ностью конкуренции на рынке. Да, люди могут вести себя иррационально, да, цены могут порой отклоняться от внутренней стоимости компаний, но ожесточенная, яростная конкуренция между трейдерами, арбитражерами и другими инвесторами, которые действуют как акулы, плавающие в рыночных водах, приводит к тому, что любые проявления неэффективности ценообразования немедленно используются для получения прибыли. Ролл предположил, что нам следует отказаться от употребления слова эффективный в современной теории портфеля и заменить его словом конкурентный. Далее он сказал, что описал бы рынок как на 98% эффективный и на 2% неэффективный. Иначе говоря, 98% эффективного ценообразования на рынке определяется конкурентной природой участников рынка, что оставляет всего лишь 2% рынка, на ко-
торых могут получить прибыль чрезвычайно талантливые и энергичные менеджеры.
Сегодня, продолжал Ролл, понятие «конкурентный рынок» не означает, что все люди живут одинаково хорошо. Сельское хозяйство, например, конкурентно, но не все фермеры получают одинаковую прибыль. Конкурентная природа рынка означает лишь то, что, если вы занялись инвестиционным бизнесом, не обладая каким-то исключительным талантом, у вас возникнут проблемы. Ролл сказал: «Для инвесторов- маргиналов у рынка нет даров».
Стив Росс из Массачусетского технологического института добавил: «Стоимость любой инвестиционной стратегии, которая использует информацию, полученную с поверхности рынка, является стоимостью текущей инвестиционной стратегии». Другими словами, продолжал Росс, «получить чрезмерно высокую прибыль нельзя, до тех пор пока вы не располагаете информацией, которая еще не учтена рынком».
Участвовавшие в семинаре практикующие инвесторы в знак согласия закивали головами. Собственники-трейдеры из Goldman Sachs и Morgan Stanley признали, что «легкие барыши» случаются, к сожалению, все реже и реже. Норман Паккард, управляющий нейронными сетями глобальных компьютерных систем в компании Prediction Company, сразу же откликнулся на эти слова, указав, что проявления неэффективности все еще имеют место, но длятся очень недолго. Более того, добавил Паккард, становится все труднее заработать на случаях ошибочного определения цены акций рынком и капитализировать эту прибыль. Сэнди Гроссман, 15 лет пре-
подававший экономику в Принстонском и Пенсильванском университетах, а затем отправившийся сколачивать состояние в качестве трейдера компании Quantitative Financial Strategies, выступил еще более резко. «Вам не заработать ренту, лишь выполняя простые математические подсчеты». По его представлениям, «ренты», означающие «чрезмерно высокие прибыли^, недоступны инвесторам, не желающим много и напряженно работать.
Поведение большинства инвесторов, сказал Гроссман, напоминает ему старый анекдот. Однажды некий джентльмен, хвативший лишнего в таверне, поздней ночью из последних сил бредет домой. Посередине улицы он спотыкается, падает и роняет ключ. Кое-как поднявшись, этот джентльмен идет к фонарю на обочине улицы и начинает искать ключи там. К нему подходит полицейский, который совершал обход и был свидетелем всего случившегося.
—Что это вы делаете? — спрашивает полицейский.
— Ищу ключи, сэр, — отвечает пьяный.
—Но ведь вы потеряли их вон там. Так почему же вы ищете их здесь?
Пьяный поворачивается и с хитрой улыбкой говорит:
—Да потому, что здесь светло!
Инвестирование^ сказал Гроссман, в значительной степени превратилось в поиски прибылей под фонарем; обнаружив прибыль, инвесторы разрывают ее в клочья. «Люди, получающие прибыли на рынке, — продолжил Гроссман,— это те, кто способен обнаружить аномалии, еще не замеченные рынком».
Некоторые участники семинара, особенно ученые, громко возражали, что место под фонарем —вообще единственное, где пьяному следует искать ключи, даже если шансы обнаружить их там невелики, по той простой причине, что, блуждая во тьме, он вообще не имеет шансов их найти2. В сущности, эти люди утверждали, что научный прогресс происходит потому, что ученые концентрируют внимание на освещенных участках, а не бредут наугад во мраке. Но, как всем нам известно, инвестирование немного отличается от науки.
Давайте представим рынок не в виде одного фонаря, а в виде большой парковки, которую освещает сотня фонарей, распределенных по всей площадке. На парковке много инвесторов, они сбиваются в группы под разными фонарями, где ожидают, когда появятся ключи (прибыли). Когда кто-нибудь находит ключи, все прочие слышат визги восторга и всей толпой бросаются в это «счастливое» место. Иногда ключи обнаруживают на одной стороне парковки, потом —на другой стороне, то в правом углу, то в левом, то в центре и так далее. Кажется, что у времени и места обнаружения ключей не существует каких-либо заметных закономерностей, но когда эти закономерности проявляются, в точке возникновения сверхприбыли и в момент ее возникновения уже находится множество инвесторов, готовых расхватать эту сверхприбыль, а от других фонарей валит еще более многочисленная толпа инвесторов.
К концу длившихся весь вечер дебатов многие участники продолжали упорно придерживаться своего мнения об эффективности рынка,
тогда как не меньшее число людей по-прежнему утверждали, что рынки по большей части неэффективны. Впрочем, большинство согласилось с тем, что рынки, в сущности, являются высококонкурентными. В краткосрочной перспективе, сказал Билл Миллер в заключительном слове, представляется, что из короткой игры в поиски ключей нет легкого пути к прибыли. Да, некоторые шустрые трейдеры и оснащенные мощными компьютерами люди могут находить неожиданные и удачные решения раньше других. Но для огромного большинства участников рынка, по-видимому, нет легкого пути за короткое время пожать на рынке сверхприбыли. Вместе с тем, отметил Билл, у людей, желающих играть в «найди ключи» несколько иным образом, все еще есть возможности получать прибыли.
Участники семинара пришли к общему мнению: при использовании простых подходов добиться сверхприбыли на рынке практически невозможно. Даже если кому-нибудь удается найти сравнительно простой инструмент прогнозирования движения биржевых котировок, конкурентная природа рынка быстро уничтожит возможности получения прибыли посредством серии перепродаж. Итак, если простые и очевидные подходы — это стратегии, которые чаще всего нейтрализуют силы рыночной конкуренции, то какого рода стратегию поиска следует применять инвесторам? Билл Миллер пришел к выводу, что оптимальной долгосрочной стратегией для инвесторов является поиск ключей в темноте.
Иные стратегии инвестирования (поиск ключей в темноте) требуют созидательного, творческого мышления, нового, инновационного подхода к усвоению информации и разработке интеллектуальных моделей.
Из главы 1 вы помните, что, для того чтобы построить новую решетку интеллектуальных моделей, надо сначала научиться думать в многодисциплинарных категориях и отбирать основополагающие концепции некоторых дисциплин (или самостоятельно освоить эти концепции), а затем при помощи метафор суметь связать то, что мы узнали, с миром инвестиций. Метафора —это средство перехода из известных и понятных нам сфер в новые сферы, о которых мы знаем меньше. Общее осознание основ различных дисциплин в совокупности со способностью к метафорическому мышлению — вот ключевой фактор успеха при построении интеллектуальных моделей.
Искусство построения моделей зависит от нашей способности к конструированию и последующему использованию строительных блоков3. Вспомните классическую детскую игрушку «Бревенчатый дом Линкольна». Чтобы построить модель хижины, дети конструируют из различных бревнышек то, что, по их представлениям, является уменьшенной копией бревенчатого дома. В современных наборах много разных бревнышек: одни короткие, другие длинные; некоторые используются для сооружения кровли, некоторые —для дверных косяков и оконных рам. Прежде чем построить хорошую бревенчатую хижину, делают ее модель, соединив бревна определенным образом.
Конструирование эффективной модели инвестирования очень похоже на строительство бревенчатого дома. В предыдущих главах книги нам дали ряд разных строительных блоков. Построение хорошей модели напоминает умелое, искусное комбинирование строительных блоков. Должным образом совмещенные, эти блоки предоставят вам разумную модель функдионирова- ния рынков и, надеюсь, добавят понимание, которое поможет вам стать более успешными инвесторами. Продолжая аналогию с домом, представьте: если у вас всего лишь пара строительных блоков, легко ли вам будет построить из них точную модель бревенчатой хижины? То же самое справедливо и в отношении инвестиций. Если вы располагаете немногими строительными блоками, то как вы вообще можете построить полезную модель?
Итак, первое правило построения эффективных моделей гласит: конструирование надо начинать, имея достаточное количество строительных блоков. Чтобы построить всеобъемлющую модель рынка (если угодно, мета-модель рынка), будем использовать строительные блоки из различных интеллектуальных моделей, описанных в этой книге, — ключевые идеи, заимствованные из разных дисциплин. После того как мы соберем достаточное количество строительных блоков, приступим к конструированию из них рабочей модели.
Одно из крайне важных различий между моделью бревенчатой хижины и моделью поведения рынка заключается в том, что наша инвестиционная модель должна быть динамичной, способной изменяться по мере изменения ситу-
ации на рынке. Как мы уже установили, строительные блоки, созданные полвека назад, сейчас непригодны, поскольку рынок, подобно биологическому организму, развивается.
Модель, меняющую свою форму при изменении среды, трудно вообразить. Чтобы попытаться понять, как это работает, представьте себе имитатор полетов. Огромное преимущество такого имитатора состоит в том, что он позволяет летчикам тренироваться и совершенствовать летные навыки в различных условиях без риска разбить самолет. Пилоты учатся летать ночью, в плохую погоду или в ситуациях, когда у самолета возникают механические повреждения. Всякий раз, когда пилоты «проигрывают» один из сценариев, им приходится строить новую модель действий, которая позволила бы им совершить полет и благополучно приземлиться. Каждая из этих поведенческих моделей может включать сходные строительные блоки, однако собранные в различной последовательности; пилот учится тому, на какие строительные блоки делать акцент в каждом из сценариев.
Летчики также учатся распознавать модели и экстраполировать из них информацию, необходимую для быстрого принятия решений. Когда выявляется определенный набор условий, летчик должен быть способен распознать лежащую в основе этих условий закономерность или модель и вывести из нее полезную идею. Пилот, думая быстрее, чем я могу это описать, а вы — прочитать написанное мною, рассуждает примерно так: раньше я никогда не сталкивался с этим, но что-то похожее я видел и знаю, как оно происходило в предыдущей ситуации; от-
сюда-то я и начну, модифицируя мое поведение по мере развития ситуации.
Создание эффективной инвестиционной модели очень похоже на работу с имитатором полетов. Поскольку нам известно, что среда постоянно изменяется, мы должны быть в состоянии смещать строительные блоки, так чтобы составлять из них новые модели. Говоря прагматически, мы ищем правильную комбинацию блоков, которая наилучшим образом описывает среду в ее текущем состоянии. В конце концов, когда вы нашли строительные блоки, подходящие для каждого сценария, вы моделируете переживания, которые, в свою очередь, позволяют вам распознавать модели и закономерности и принимать верные решения.
Следует помнить, что принятие эффективных решений в значительной степени касается соизмерения необходимых строительных блоков и расположения их в определенном порядке. Хотя мы, наверное, никогда не узнаем, какими должны быть оптимальные блоки, мы можем выстроить процесс совершенствования того, чем уже располагаем. Если у нас есть достаточное количество строительных блоков, то создание моделей в значительной мере сводится к определению заново удельных весов этих строительных блоков и их рекомбинированию в различных обстоятельствах.
Из последних исследований Джона Холланда и других ученых (см. главу 1) нам известно: люди скорее изменят относительный вес имеющихся у них строительных блоков, нежели станут тратить время на поиск новых. Вот здесь-то и кроется ошибка. Мы, утверждает Холланд, должны
найти способ производительно использовать то, что нам уже известно, и одновременно вести энергичный поиск новых знаний — или, как он это образно описывает, находить баланс между эксплуатацией и исследованием. Когда наши модели указывают на возможность получения прибыли, нам, конечно же, надо энергично использовать неэффективность рынка. Но никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя прекращать поиск новых строительных блоков.
Хотя максимальное число муравьев из одной колонии будут следовать к источнику пищи по пути, отмеченному наибольшей концентрацией феромона, всегда найдутся муравьи, которые начнут наугад искать новый источник пищи. Когда американские индейцы уходили на охоту, большинство отправлялись на проверенные охотничьи угодья. Однако небольшое число охотников, направляемых шаманом, который крутил магические кости, расходились в разные стороны в поисках новых стад. Точно так же действовали и норвежские рыбаки. Каждый день большинство рыболовецких судов следовали к тому месту, где вчера улов был максимальным, но несколько шхун уходили в море в разных направлениях, чтобы обнаружить новые косяки рыбы. Как инвесторы, мы тоже должны находить баланс между эксплуатацией самых очевидных знаний и выделением определенной интеллектуальной энергии на изучение новых возможностей.
Рекомбинируя имеющиеся у нас строительные блоки, мы, в сущности, учимся и адаптируемся к изменяющейся среде. Обратитесь на минуту к приведенным в главе 1 описаниям нейронных сетей и теории коннекционизма. Вам
моментально станет ясно, что, выбирая, а затем рекомбинируя строительные блоки, мы, по сути дела, создаем собственную нейронную сеть, свою коннекционистскую модель.
Этот процесс подобен перекрещиванию хромосом в биологической эволюции. Действительно, биологи сходятся во мнении, что перекрещивание является главным механизмом эволюции. Сходным образом постоянная рекомбинация имеющихся интеллектуальных моделей со временем станет определять большую часть прогресса в области инвестиций. Однако бывают случаи, когда какое-то новое и необычное открытие предоставляет инвесторам новые возможности. В общем, так же как мутация может ускорять эволюционный процесс, новые открытия ускоряют наше продвижение к пониманию функционирования рынков и инвестиций. Если вы способны найти новый строительный блок, значит, вы можете дополнить вашу модель понимания еще одним уровнем.
Важно понять: у вас есть возможность найти много нового и добавить новые строительные блоки к вашим интеллектуальным моделям, не подвергая себя чрезмерному риску. Вы можете включить в вашу совокупность идей множество новых теорий и концепций, собрать из них модели и, подобно летчику, занимающемуся на имитаторе полетов, испытать их на рынке. Если новые строительные блоки окажутся полезными, сохраните их и придайте им надлежащий удельный вес. Но если выяснится, что они не создают никакой дополнительной стоимости, отправьте их в дальнее хранилище, чтобы когда- нибудь в будущем снова воспользоваться ими.
Но помните: ничего этого не произойдет, если вы придете к выводу, что уже знаете достаточно. Никогда не прекращайте поиск новых строительных блоков. Если какая-нибудь корпорация свертывает свой бюджет на исследования и разработки, чтобы сосредоточить ресурсы на текущих потребностях, это в краткосрочной перспективе, может, и приведет к росту прибылей, но в какой-то момент в будущем с большой вероятностью поставит корпорацию в положение конкурентного риска. Сходным образом если мы прекратим поиск новых идей, то, возможно, какое-то время продолжим плыть по волнам фондового рынка, но, скорее всего, поставим себя в невыгодное положение в среде, которая уже завтра станет другой.
♦ ♦ ♦
В центре кампуса Пенсильванского университета, там, где Локаст-уок пересекает 37-ю улицу, находится бронзовая скульптура Бенджамина Франклина. Выполненная в натуральную величину, она изображает Франклина, сидящего на парковой скамье. Он одет в рубашку с жабо, штаны до колен, длиннополый сюртук и жилет, на ногах —— туфли с квадратными пряжками. На самом кончике носа Франклина, читающего экземпляр «The Pennsylvania Gazette»,— круглые очки. Из 41 статуи Бена Франклина, установленной в Филадельфии, мне больше всего нравится эта, работы Джорджа У. Ландина. Скамья под прекрасным, дающим густую тень деревом — удобное место, для того чтобы посидеть и поразмышлять о решетке интеллектуальных моделей рядом с человеком, который
столь страстно отстаивал ценность образования, основанного на гуманитарных науках.
37-я улица — главная магистраль университетского городка. Каждое утро перед началом занятий студенты толпами вываливают из общежития, называемого Прямоугольником, и устремляются по 37-й улице. На углу Локаст-уок поток студентов разделяется на группы, которые расходятся в разных направлениях в аудитории, где проводятся занятия по избранным студентами дисциплинам.
Старшекурсники-физики сворачивают направо и идут к Лаборатории Дейвида Риттенхауса на 33-й улице. Старшекурсники-биологи поворачивают налево и идут в Лаборатории Лейди на Юниверсити-авеню. Налево же сворачивают и старшекурсники-социологи, которые направляются в Сосиолоджи - билд ин г, расположенный на Локаст-уок. Старшекурсники-экономисты тоже поворачивают налево и устремляются в Мак- нейл-билдинг. Старшекурсники-политологи продолжают идти прямо по 37-й улице: они направляются в Стайтелер-холл. Старшекурсники-психологи тоже движутся прямо по 37-й улице в Псайколоджи-билдинг на Уолнат-стрит. Старшекурсники-философы и будущие специалисты по английскому языку и литературе сворачивают направо и по Локаст-уок идут в Логан-холл.
Меньше всего надо идти студентам, которые в Пенсильванском университете изучают финансовые науки в знаменитой Уортонской школе бизнеса. Под пристальным взглядом хранящего молчание Бена Франклина, они сворачивают направо на углу Локаст-уок и 37-й и, сделав буквально несколько шагов, попадают в Стейнберг-
холл/Дидрих-холл. В этом здании они следующие четыре года будут изучать курсы под названием «Монетартная экономика», «Корпоративные и международные финансы», «Анализ ценных бу- маг», «Ценные бумаги с фиксированным доходом», «Недвижимость», «Управление инвестициями» и «Спекулятивные рынки». После четырех лет обучения, имея на руках дипломы, большинство выпускников станут искать работу в отрасли финансовых услуг. Немногие из окончивших университет пойдут в аспирантуру и после двух лет интенсивного штудирования того, что они уже узнали за четыре университетских года, получат степень МВА.
Однажды весенним днем, сидя рядом с Беном Франклином, я задумался над тем, какие возможности откроются перед этими студентами, в поте лица своего изучающими финансы, после того как они закончат университет, и какие дополнительные преимущества они получили бы, если бы во время учебы потратили больше времени на освоение других дисциплин. Прослушав всего лишь один курс физики, они узнали бы о принципах Ньютона, о термодинамике, теории относительности и квантовой механике. Возможно, они узнали бы также о движении волн, турбулентности и нелинейности. Они могли бы понять, что те же самые законы, которые описывают движение лавы в центре Земли или демонстрируют, как очень малые изменения тектонических плит вызывают крупные землетрясения, управляют и силами, действующими на финансовых рынках.
Старшекурсники-биологи на протяжении четырех лет осваивают молекулярную биологию и
теорию эволюции, микробиологию и генетику, нейробиологию, биологию беспозвоночных и позвоночных, а также ботанику и развитие растений. Но старшекурсник, изучающий финансовые науки, прослушав один-единственный курс «Введение в биологию», узнал бы о вирусах и бактериях, об одноклеточных и растениях, о разнообразии процессов и механизмов адаптации и эволюции. Из одного этого курса восприимчивый студент за один семестр смог бы понять, что закономерности, существующие в биологии, очень похожи на те, которые наблюдаются в компаниях и на рынках.
Студентам Уортонской школы бизнеса приходится тратить много времени на изучение теории и структуры финансовых рынков, но какие более глубокие знания они смогли бы обрести, прослушав курсы «Экономическая история и развитие», «Политический анализ и революционное поведение», «Практика социальной работы и изменение бюрократических организаций»! Для того чтобы быть успешным инвестором, не надо убивать четыре года на изучение экономики, политических наук и социологии, но даже несколько курсов этих дисциплин помогут лучше осознать, как организованы различные системы, как они функционируют, приходят в упадок и реорганизуются.
Сегодня тот факт, что психология влияет на инвестирование, не вызывает особых споров. Какую «добавленную стоимость» извлекли бы студенты-финансисты из нескольких курсов психологии? Например, курс, посвященный восприятию и обучению: разве не полезно знать, как человек приобретает знания и как опыт вли-
яет на поведение? Или курс когнитивной психологии: разве не важно понимать интеллектуальные процессы, происходящие в человеческом мозгу, в частности то, как люди используют распознавание моделей и закономерностей при принятии решений? Даже вводный курс в психопатологию помог бы старшекурснику-финансисту проводить различие между нормальным и ненормальным поведением и понимать, как разные типы поведения влияют на стиль жизни.
Могут ли студенты, намеревающиеся по окончании университета работать в сфере финансов (а это работа, сопряженная с принятием решений), обойтись без курсов современной философии, логики и критического мышления? Какие интеллектуальные инструменты смогли бы они получить, изучив теории знания, сознания и реальности, разработанные Декартом, Кантом, Гегелем, Джеймсом, Виттгенштейном и Дьюи? Подумайте о конкурентных преимуществах, которые могли бы извлечь студенты из курса критического мышления — он дал бы им методы анализа доводов в естественных и статистических науках. Наконец, коллекцию каких прекрасных озарений собрали бы студенты-финансисты, прочитав хотя бы несколько великих книг, рекомендуемых на любом из 49 курсов литературы, которые предлагают старшекурсникам, изучающим английский язык?
Глядя на студентов, идущих один за другим мимо меня на занятия по избранным ими главным дисциплинам, я не мог не задуматься над тем, что будет с ними через 50 лет. Окажется ли полученное ими университетское образование достаточным для того, чтобы подготовить их к
конкуренции на самом высоком уровне? А когда они достигнут пенсионного возраста и захотят оглянуться назад, смогут ли они оценить дело своей жизни как успех или же их оценка собственных достижений будет более скромной?
Это — те же самые вопросы, которые задал свои однокашникам Чарли Мангер на 50-й встрече выпускников Гарвардской школы права 1948 г.4 «Было ли наше образование достаточно многодисциплинарным? — спросил Мангер.— Насколько далеко продвинулось за последние 50 лет элитарное академическое образование к формированию постижимой, совершенной по структуре многодисциплинарности?» Для того чтобы объяснить суть своего отношения к мышлению, замкнутому на одну проблему, Чарли часто использует пословицу «Человеку, у которого есть только молоток, любая проблема кажется гвоздем». «Один из способов излечения склонности, присущей человеку с молотком, очевиден: если человек обладает широким набором навыков, почерпнутых из многих дисциплин, он, по определению, располагает множеством инструментов и потому ограничит скверные когнитивные последствия тенденции, присущей человеку с молотком. Если А — узкопрофессиональная доктрина, а Б состоит из крупных, чрезвычайно полезных концепций, заимствованных из других дисциплин, то, ясное дело, профессионал, располагающий и А и Б, как правило, будет действовать лучше, чем профессионал, полагающийся на одну лишь доктрину А. Да и может ли быть иначе?»
Чарли считает, что масштабные проблемы, с которыми сталкивается наше общество, могут
быть решены только посредством их помещения в решетку, охватывающую многие академические дисциплины. Поэтому, утверждает он, учебные заведения должны повысить качество многодисциплинарного образования. При этом он тут же добавляет, что, вероятно, «нам не надо повышать уровень знаний небесной механики, которым обладает каждый, до уровня Лапласа и просить всех достичь таких же знаний в других науках». Чарли говорит: помните, «наибольшую весомость, как оказывается, несут поистине великие идеи каждой из дисциплин, постигнутые лишь в сущности». Он уверен, что достижение широты многодисциплинарных знаний не требует увеличения продолжительности и без того уже дорогостоящего высшего образования. 《Все мы знаем людей, современных Бенов Франклинов, которым удалось синтезировать огромные массивы многодисциплинарных знаний и при этом затратить на свое формальное образование времени меньше, чем то, которое тратят наши блистательные молодые люди. Таким образом они добились большего, а не меньшего совершенства в своих узких дисциплинах, несмотря на то что во время учебы отвлекались на изучение предметов, лежащих за обычными пределами этих узких дисциплин». Чарли уверен в том, что общество получит пользу, если большее число курсов по более широкому спектру научных дисциплин сделают обязательными, а не избирательными.
По мере приближения к концу книги мы обнаруживаем, что, совершив полный круг, верну-
лись к началу нашего повествования. Проблемы, с которыми мы сталкиваемся как инвесторы и нередко просто как люди, обусловлены не только и не столько доступными нам знаниями, сколько методами, с помощью которых мы сводим фрагменты этих знаний воедино. Аналогично основная проблема образования сопряжена с объединением дисциплин в программы обучения. «Продолжающаяся фрагментация знаний и возникающий в результате этой фрагментации хаос являются не отражениями реального мира, а продуктами науки», — объясняет Эдвард О. Уилсон в книге «Consilience: The Unity of Knowledge^5 («Согласованная наука: единство знания»). Сводная наука, которую Уилсон описывает как «совмещение» знаний из разных дисциплин,— единственный путь к построению общей структуры объяснений.
Одна из главных задач этой книги заключалась в том, чтобы дать читателям более широкое объяснение поведения рынков и помочь им принимать удачные инвестиционные решения. Пока мы узнали одно: наша неспособность объяснить происходящее обусловлена нашей неспособностью описать его. На семинаре в Санта-Фе эту мысль не раз формулировал Бенуа Мандельброт, известный йельский математик, отец фрактальной геометрии. Если мы не можем точно описать какое-либо явление, то вполне очевидно, что мы не сможем и дать ему точное объяснение. Урок, который следует вынести из этой книги, таков: описания, основанные исключительно на финансовых теориях, недостаточны для толкования и объяснения поведения фондовых рынков.
Искусство достижения того, что Чарли Мангер называет «практической мудростью», вероятно, имеет больше общего с древностью и средневековьем, нежели с исследованиями современности, которые делают акцент на необходимости обретения конкретных знаний в одной-един- ственной дисциплине. Никто не станет спорить с тем, что с годами мы пополнили наши запасы знаний, но столь же очевидно, что сегодня нам не хватает мудрости. Наши высшие учебные заведения могут разделять знания на категории, но мудрость — это то, что объединяет знания, делает их одним целым.
Люди, прилагающие усилия ради обретения практической мудрости, наделены особым даром. Ученые из Института Санта-Фе называют его становлением. Чарли Мангер называет его эффектом озарения — дополнительным стремительным ускорением, наступающим в момент, когда происходит комбинация основополагающих концепций, которые начинают действовать в одном направлении, усиливая заложенные в каждой из них фундаментальные истины. Но как ни называй этот эффект, именно такое широко обоснованное понимание является краеугольным камнем практической мудрости.
Римский поэт Лукреций писал:
Нет ничего сладостнее полного обладания Теми спокойными высотами, хорошо сложенными, хорошо укрепленными Учением мудрых, с которых взираешь вниз На заблудших, смятенных, лихорадочно ищущих верный путь.
Многих, очень многих людей финансовые рынки приводят в смятение, а инвестирование стало лихорадочным поиском верного пути. Но быстрый выбор исхоженных путей — не решение проблемы. Скорее, решение состоит в том, чтобы взирать на происходящее со спокойных высот знания, полученного из учений мудрых. Люди, которые постоянно и во всех направлениях ведут тщательный поиск того, что может помочь им принимать правильные решения, в будущем станут успешными инвесторами.
Сидя на скамье в университетском парке, Бен Франклин и я смотрим, как мимо поспешает последний из студентов-финансистов, уже опаздывающий на занятия. Любопытно, что думает Франклин о нынешнем образовании и будущем студентов? Может быть, он интересуется тем, достаточно ли начитанны современные студенты, для того чтобы вырабатывать то «целостное представление о делах человеческих», которое он столь красноречиво отстаивал в своем памфлете 1749 г.? Или тем, начали ли они культивировать склонности мышления, которые позволят им устанавливать связи и соединять концепции? Тем, стали ли они на путь пожизненного обучения?
Он должен думать обо всем этом, ибо я, кажется, слышу, как он негромко читает заголовок статьи из номера «Gazette», который держит в руке: «Хорошее образование молодежи во все века мудрые считали сладким основанием счастья». Эта простая формула личного и общественного успеха сегодня верна так же, как и 250 лет назад. Она же служит вечной дорожной картой на пути к достижению практической мудрости.
Примечания
Глава 1
Полный текст выступления Чарли Мангера перед участниками семинара д-ра Бэбкокка в слегка отредактированном виде был опубли- кован 5 мая 1995 г. в «Outstanding Investor Di- gest» (OID). Цитируемые фрагменты взяты из зтой публикации. Вслед за редактором данно- го издания Генри Эмерсоном я настоятельно рекомендую всем инвесторам читать и перечитывать эту статью.
Benjamin Franklin. Proposals Relating to the Education of Youth in Pensilvania, 1749. Все приведенные здесь цитаты из Франклина взяты из этого памфлета.
Интервью, взятое автором 23 декабря 1999 г. у профессора Ричарда Бимена, декана Коллед- жа искусств и наук Пенсильванского университета.
George Latkoff, Mark Johnson. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press, 1980, p. 3.
Высказывания Мангера на семинаре в Стэнфордском университете и его ответы на вопросы студентов опубликованы в двух номерах «Outstanding Investor Digest»: от 29 декабря 1997 г. и 13 марта 1998 г. Повторяю совет: читателям следует изучить лекцию Мангера, которую редактор OID Эмерсон очень удачно назвал «возвращение практической мудрости» во всей полноте этого понятия.
Глава 2
Первый закон движения Ньютона гласит: неподвижный объект будет пребывать в состоянии покоя, а движущийся объект — в состоянии равномерного прямолинейного движения, до тех пор пока на него не воздействует неуравновешенная сила. Это и есть закон инерции. Второй закон движения таков: ускорение, которое придает телу сила, прямо пропорционально величине этой силы и обратно пропорционально массе тела. Третий закон гласит: у каждого действия есть равное ему и противоположно направленное противодействие.
Alfred Marshall. Principles of Economics. 8th ed. Philadelphia: Porcupine Press, 1920, p. 276.
Ibid., p. 269.
Ibid., p. 287.
Ibid., p. 288.
Цит. no: Peter Bernstein. Capital Ideas: The Improbable Origins of Modern Wall Street. New York: Free Press, 1992, p. 113.
Ibid., p. 37.
Bernstein. Capital Ideas..., p. 21.
Paul Samuelson. Proof That Properly Anticipated Prices Fluctuate Randomly // Industrial Management Review, 6, 1965, Spring.
William F. Sharpe. Capital Asset Prices: A Theory of Market Equilibrium under Conditions of Risk// Journal of Finance, 19, 1964, Summer, № 3, p. 436.
IL Brian Arthur etal. Asset Pricing under Endogenous Expectations in an Artificial Stock Market. Working paper 96-12-093, Santa Fe Institute Economics Research Program, 1996.
Andrew Lo, Craig MacKinlay. A Non-Random Walk down Wall Street. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1999, p. 185.
Глава 3
Эразм Дарвин, выдающийся и весьма успешный врач, был еще и поэтом. Он предпочел изложить свои размышления об эволюции, определенно опережавшие его время, именно в поэтических произведениях, прежде всего в 《Zoonomia». Современник Эразма, Сэмюэль Тэйлор Кольридж называл теории своего друга дарвинизированием («darwinizing»). И хотя позднее Чарлз Дарвин будет утверждать, что теории деда не оказали на него особого влияния, маловероятно, чтобы эти теории были ему неизвестны.
Autobiography of Charles Darwin.
При всех своих достижениях Чарлз Дарвин не мог объяснить, как происходят вариации в пределах одного вида. Этот вопрос был разрешен Грегором Иоганном Менделем, австрий-
ским ботаником и селекционером, который первым дал математическое обоснование генетики как науки. Современные биологи знают, что внутривидовые вариации обусловлены вариациями генов, возникающими у отдельных представителей вида.
Richard Davkins. International Books of the Year and the Millennium // Times Literary Supplement, 1999, December 3.
Интересно, что биологическое видение экономики не ускользнуло от внимания великого экономиста Альфреда Маршалла. В предисловии к восьмому изданию своего знаменитого учебника «Principles of Economics» Маршалл пишет: «Мекка экономиста находится в экономической биологии, а не в экономической динамике. Но биологические концепции сложнее концепций механики, поэтому и приходится уделять сравнительно большое место аналогиям с механикой» (1920, р. xii). Таким образом, в 20-х годах XX в. Маршалл заявил, что из-за сложности экспериментирования и статистических измерений продвигать биологическую концепцию рынка будет очень сложно. Чтобы добиться вообще какого-то прогресса, приходилось идеализировать механическую систему, которая поддавалась измерениям. Но теперь ситуация изменилась. С появлением компьютеров ученые смогли выполнять множественные расчеты, необходимые для понимания сложных систем.
В результате таинственных проволочек конференция, планировавшаяся в течение долгих месяцев, состоялась в 1987 г., то есть в год обвала фондового рынка — события, заставившего многих усомниться в концепции абсолютного рыночного равновесия.
/. Doyne Farmer. Market Force, Ecology, and Evolution. Working paper, version 4.1 Santa Fe Institute, 2000, February 14.
Farmer. Market Force..., p. 1, 34.
J. Doyne Farmer^ Andrew Ж £o. Frontiers of Finance: Evolution and Efficient Markets. Working paper 99-06-039. Santa Fe Institute, 1999, April 11.
Jane Jacobs. The Nature of Economies. New York: Modern Library, 2000, p. 137.
Глава 4
Norman Johnson, S. Ramsussed, M. Kantor. The Symbiotic Intelligence Project: Self-Organizing Knowledge on Distributed Networks Drive by Human Interaction. Los Alamos National Laboratory, LA-UR-98-1150, 1998.
Marco Dorigo, Gianni Di Caro, Luca M. Gambar- della. Ant Algorithm for Discrete Optimization 〃 Artificial Life, 5, 1999, № 3, p. 137-172.
Мы, возможно сами того не понимая, стали свидетелями анекдотичного примера возникающего поведения. Недавний бестселлер Шерри Зонтаг и Кристофера Дрю «История подводного шпионажа против СССР» (Sherry Sontag, Christopher Drew. Blind Mans Bluff: The Untold Story of American Submarine Espionage) весьма убедительно иллюстрирует процесс возникновения. Авторы книги рассказывают о произошедшем в 1966 г. крушении бомбардировщика В-52 с четырьмя атомными бомбами на борту. Три бомбы вскоре нашли, но четвертую обнаружить не удалось, хотя к поискам быстро подключились и русские. Военно-
морской инженер по имени Джон Крейвен получил задание установить местонахождение пропавшей бомбы. Он построил несколько сценариев того, что могло произойти с четвертой бомбой, и попросил членов спасательной команды высказать свои мнения о том, где может находиться эта бомба. Затем Крейвен с помощью компьютерной программы проверил все возможные варианты и, даже не выходя в море, на основании коллективного решения смог точно указать местонахождение бомбы.
Per Вак, М. Paczuski, М. Shubik, Price Variations in a Stock Market with Many Agents. Working paper 96-09-078, Santa Fe Institute Economics Research Program, 1996.
Diana Richards, 5. McKay, W. Richards. Collective Choice and Mutual Knowledge Structures 〃 Advanced Complex Systems, 1, 1998, p. 221 — 236.
Глава 5
Charles Ellis. A Conversation with Benjamin Graham // Financial Analysts Journal, 1976, September/October, p. 20.
Серия интервью, взятых автором у Чарлза Эллиса в 1993—1994 гт.
Benjamin Graham, David Dodd. Security Analysis. New York: McGraw-Hill, 1951, p. 38.
John Maynard Keynes. The General Theory of Employment, Interest, and Money. New York: Harcourt Brace, 1964.
Benjamin Graham. The Intelligent Investor. New York: Harper & Row, 1973, p. 3.
Цит. по: Ellis. A Conversation..., р. 20.
Brad Barber, Terrance Odean. The Courage of Misguided Convictions // Financial Analysts Journal, 1999, November/December.
В 1997 г. Терренс Одиан, профессор финансовых наук в Калифорнийском университете, проанализировал 10 тыс. выбранных наугад отчетов одной из крупных брокерских фирм и сравнил их со среднерыночными показателями за несколько периодов. Как он установил, эти инвесторы ежегодно продавали и снова покупали 78% акций из своих портфелей, что имело катастрофические результаты: приобретенные ими акции постоянно отставали от рынка, а котировки акций, которые они продавали, превосходили среднерыночные показатели (см.: Barber. Odean. The Courage of Misguided Convictions). Подробнее об этом см.: Fuerbringer. Why Both Bulls and Bears Can Act So Bird Brained // New York Times, 1997, March 30, Sect. 3, p. 6.
В этом отношении термин «интеллектуальные модели» имеет более конкретный смысл, чем вкладывает в него Чарли Мангер. Смысл, который придает этому термину Чарли, ближе к понятиям «ключевой принцип» или «центральная идея», нежели к понятию «простран-. ственное представление».
Kenneth Craik. The Nature of Explanation. London: Cambridge University Press, 1952.
Michael Shermer, How We Believe. New York: W. H. Freeman, 2000, p. 36.
Цит. no: Bernstein, Capital Ideas..., p. 124.
Claude £. Shannon. A Mathematical Theory of Communication // The Bell Systems Technical, 1948, July.
Глава 6
Lee McIntyre. Complexity: A Philosopher's Reflections 〃 Complexity, 3, 1998, № 6, p. 26.
Ibid., p. 27.
Ibid., p. 28.
Charles S. Peirce. How to Make Our Ideas Clear // Popular Science Monthly, 1878, January. Cm. также: Pragmatism: A Reader / Ed. Louis Menand. New York: Random House, 1997, p. 26.
William James. Pragmatism: Conception of Truth. Lecture VI 〃 Pragmatism (впервые опубликована в 1907 г.; репринт 1995 г.). New York: Dover Publications, 1995, p. 30.
Ibid., p. 22.
Ibid., p. 23.
Ibid., p. 24.
Ibid., p. 26.
Ibid., p. 31.
Jeffery M. Laderman. Value Investing Learns New Tricks // Business Week, 1999, June 14, p. 128.
Jim Rappen Fund Phenom, Bill Millefs Silent Advisors: Peirce, Dewey, & James // Washington and Lee Alumni Magazine, 1999, Fall, p. 25.
Diane Baregas. Natural Fund Manager, Bill Miller Sees Value in Business Network // SFI Bulletin, 1998, Winter, p. 13.
Чтобы получить представление об этих классических аргументах, стоит ознакомиться с дискуссией между Биллом Миллером и Джеймсом Крамером, описанной в: Robert Hagstrom. The Warren Buffett Portfolio. New York: Wiley, 1999, p. 101-104.
Правильное использование модели приведенных дивидендов требует выполнения сложных расчетов. Каковы ожидаемые в будущем темпы роста компании в течение ее жизненного цикла? Какой объем денежных средств будет генерировать компания? Какую ставку дисконтирования следует применять при составлении прогноза денежных потоков? Ответы на эти весьма непростые вопросы являются обязательными переменными, которые надо вводить в модель приведенных дивидендов. Трудности усугубляются опасением, что из-за неопределенности долгосрочных прогнозов применение этой модели станет сомнительным упражнением. Возникает и дополнительная проблема, связанная с тем, что стоимость весьма зависит от состояния компании; малейшее изменение темпов ее роста или ставки дисконтирования может очень сильно повлиять на стоимость. Поэтому-то инвесторы для определения стоимости часто ищут короткие пути (используют модели второго порядка).
James. Pragmatism..., р. 24.
Baregas. Natural Fund Manage..., p. 14.
Rapper. Fund Phenom..., p. 27.
Глава 7
В ряде высших учебных заведений введены специальные программы гуманитарного образования, основанные на изучении работ величайших мыслителей человечества. Освоение некоторых из них необходимо для получения дипломов с отличием, другие представляют собой короткие программы интенсивного обу-
чения. Колледж Сейнт-Джонс — единственный известный мне университет, программа обучения в котором построена всецело и исключительно на «великих трудах». Список обязательной для студентов Колледжа Сейнт- Джонс литературы постоянно пересматривают и обновляют.
Действительно, Колледж Сейнт-Джонс был основан в 1696 г. — за пять лет до основания Йеля, за 50 лет до основания Принстона и за 65 лет до появления знаменитого манифеста Франклина об образовании.
Дон Белл из Goldman Sachs ( выпускник Колледжа Сейнт-Джонс 1992 г.) и Ли Мансон из Prime Charter Ltd. (выпускник 1997 г.) дали интервью автору этой книги 7 июня 2000 г.; Уоррен Спектор, сотрудник компании Bear Steams & Со. (выпускник 1981 г.), беседовал с автором 14 июня 2000 г.
Мортимер Адлер был редактором серии «Great Books of the Western World» из 54 томов и в течение 20 лет являлся председателем редакционного совета «Encyclopaedia Britannica». Сегодня, в 97 лет, он продолжает активно писать и выступать с лекциями по теме, ставшей его пожизненной страстью, — теме ценности широкого общего образования, основанного на гуманитарных науках.
Немногие справочные работы по какой-либо дисциплине сохраняют те же силу и ценность, какими обладает «Как читать книги». Мой экземпляр этой книги относится к 36-му тиражу исправленного издания.
Mortimer Adler, Charles van Doren. How to Read a Book. Rev. ed. New York: Simon & Schuster, 1972, p. 46-47.
Adler, van Doren. How to Read a Book..., p. 19.
Ibid., p. 291.
Ibid., p. 301.
Ibid., p. 205.
Charlie Munger. Обращение к студентам Стэнфордской школы права 1996 г. Перепечатано в: Outstanding Investor Digest, 1998, March 13, p. 58.
Ibid., p. 63, 61.
Глава 8
Семинар «Beyond Equilibrium and Efficiency» («За пределами равновесия и эффективности») состоялся в Институте Санта-Фе (г. Санта-Фе, штат Нью-Мексико) 18—21 мая 2000 г. Все приводимые в данной главе выдержки из выступлений участников записаны автором, который присутствовал на заседаниях.
Особенно красноречиво логику поиска ключей в освещенном месте отстаивал математик Дэвид Уайнбергер, старший консультант компании О5Соппог Partners, USB Warburg.
Я благодарен Джону Холланду, профессору психологии и инженерных и компьютерных наук, работающему в Мичиганском университете, за великолепное изложение концепций строительных блоков и необходимости создания динамических моделей, а также за аналогию с тренажером для летчиков.
Charles Т Munger. The Need for More Multidisciplinary Skill. Выступление Чарли Mангера в мае 1998 г. на 50-й встрече выпускников Гарвардской школы права 1948 г. Полный текст
этой речи опубликован в: Janet £owe. Damn Right: Behind the Scenes with Berkshire Hathaway Billionaire Charlie Munger. New York: John Wiley & Sons, 2000, Appendix B.
Edward O. Wilson. Consilience: The Unity of Knowledge. New York: Vintage Books, 1999, p. 8.
Библиография
Глава 1
Bell Daniel. The Reforming of General Education. New York: Columbia University Press, 1966.
Birkhoff Garrett. Lattice Theory. Providence, R.I.: American Mathematical Society, 1979.
Black Max, Models and Metaphors: Studies in Language and Philosophy. Rev. ed. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1966.
Burke James. Connections. Boston: Little, Brown, 1978.
Farmer J. Doyne. A Rosetta Stone for Connectionism 〃 Physica D, 1990, vol. 42.
Franklin Benjamin. Autobiography. (Доступны многочисленные издания этой великолепной работы Франклина.)
Holland John Н. Emergence: From Chaos to Emergence. Reading, Mass.: Helix Books, a division of Addison- Wesley, 1998.
Holland John Я. Hidden Order: How Adaptation Builds Complexity. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1995.
Lakoff George, Johnson Mark. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press, 1980.
Locke John. Some Thoughts Concerning Education. 1693.
Lucas Christopher. Crisis in the Academy: Rethinking American Higher Education in America. New York: St. Martin's, 1998.
Milton John. Of Education. 1644.
Van Doren Carl. Benjamin Franklin. (Эта получившая Пулитцеровскую премию биография Франклина, впервые опубликованная в 1934 г., с тех пор неоднократно переиздавалась различными издателями.)
Wilson Edward О. Consilience: The Unity of Knowledge. New York: Alfred A. Knopf, 1998.
Глава 2
The Economy as an Evolving Complex System / Eds. Anderson Philip W.5 Arrow Kenneth J., Pines David. Reading, Mass.: Perseus Books, 1988.
The Economy as an Evolving Complex System II / Eds. Arthur Brian W., Durlauf Steven N., Lane David A. Reading, Mass.: Addison-Wesley, 1997.
Arthur Brian et. al. Asset Pricing under Endogenous Expectations in an Artificial Stock Market. Working paper for SFI Economics Research Program, 96-12-093, 1996.
Bak Per, Paczuski M.t Subik M, Price Variations in a Stock Market with Many Agents. Working paper for SFI Economics Research Program, 96-09-075, 1996.
Bernstein Peter L. Capital Ideas: The Improbable Origins of Modern Wall Street. New York: The Free Press, 1992.
Bronowski Jacob. The Ascent of Man. Boston: Little, Brown, 1973.
Fama Eugene. Efficient Capital Markets: A Review of Theory and Empirical Work // Journal of Finance, 1970, May, vol. 25, № 2.
Farmer J. Doyne. Physicists Attempt to Scale the Ivory Towers of Finance. Working paper for SFI Economics Research Program, 99-10-07 3, 1999.
Farmer J. Doyne, Lo Andrew. Frontier of Finance: Evolution and Efficient Markets. Working paper for SFI Economics Research Program, 99-06-039, 1999.
Focardi Sergio. From Equilibrium to Non-Linear Dynamics in Investment Management // Journal of Portfolio Management, 1996, Summer.
Gleick James. Chaos: Making a New Science. New York: Penguin Books, 1987.
Hagstrom Robert G. The Warren Buffett Portfolio: Mastering the Power of the Focus Investment Strategy. New York: John Wiley & Sons, 1999.
Lo Andrew W., Mac Kin lay Craig A. A Non-Random Walk down Wall Street. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1999.
Mantegna Rosario, Stanley Eugene H. An Introduction to Econophysics: Correlations and Complexity in Finance. Cambridge, England: Cambridge University Press, 2000.
Marshall Alfred. Principles of Economics. 8th ed. Philadelphia: Porcupine Press, 1920.
Nicolis Gregoire, Prigogine Ilya. Exploring Complexity: An Introduction. New York: W. H. Freeman, 1989.
Samuelson Paul A. Proof That Properly Anticipated Prices Fluctuate Randomly // Industrial Management Review, 6, 1965, Spring.
Samuelson Paul 4, Nordhaus William D. Economics. 12th ed. New York: McGraw-Hill, 1985.
Sharpe William F. Capital Asset Prices: A Theory of Market Equilibrium under Conditions of Risk // Journal of Finance, 1964, Summer, vol. 19, № 3.
Strathern PauL The Big Idea: Newton and Gravity. New York: Doubleday, 1997.
Trefil James, Hazen Robert M. The Sciences: An Integrated Approach. New York: John Wiley & Sons, 2000.
Westfall Richard S. The Life of Isaac Newton. New York: Cambridge University Press, 1994.
Wilson Edward O. Consilence: The Unity of Knowledge. New York: Vintage Books, 1998.
Zimmerman Brenda, Lindberg Curt, Pisek Paul. Edgeware: Insights from Complexity Science for Health Care Leaders. Irving, Texas: VHA, Inc., 1998.
Глава 3
Colinvaux Paul. Why Big Fierce Animals Are Rare. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1978.
Christensen Clayton. The Innovators5 Dilemma. Boston: Harvard Business School Press, 1997.
Darwin Charles. Voyage of the Beagle. London: Penguin Books, 1989 (reprint).
Darwin Charles. The Origin of Species. New York: Gramercy Books, 1979 (reprint).
The Autobiography of Charles Darwin / Ed. Darwin Francis. New York: Dover Publications, 1958 (reprint). (Впервые опубликована в 1893 г. под названием: Charles Darwin, His Life Told in an Autobiographical Chapter and in a Selected Series of His Letters, Edited by His Son.)
Dawkins Richard. The Selfish Gene. New York: Oxford University Press, 1976.
Dawkins Richard. The Blind Watchmaker. New York: W. W. Norton, 1996.
Dennett Daniel C. Darwin's Dangerous Idea. New York: Simon & Schuster, 1995.
Gould Stephen Jay. Dinosaur in a Haystack. New York: Crown, 1995.
Haeckel Stephan. Adaptive Enterprise. Boston: Harvard Business School Press, 1999.
Jacobs Jane. The Nature of Economies. New York: Modern Library, 2000.
Jones Steve. Almost Like a Whale. London: Doubleday, 1999.
Martel Leon. Mastering Change. New York: Simon & Schuster, 1986.
Mayr Ernst. The Growth of Biological Thought. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1982.
Ormerod PauL Butterfly Economics. New York: Pantheon Books, 1998.
Ridley Mark. Evolution. Cambridge, Mass.: Blackwell Science, 1996.
Rothschild Michael. Bionomics: Economy as Ecosystem. New York: Henry Holt, 1990.
Weibull Jorgen. Evolutionary Game Theory. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 1995.
Глава 4
Bak Per. How Nature Works. New York: Copernicus, Springer-Verlag, 1996.
Grodon Deborah. Ants at Work: How an Insect Society Is Organized. New York: The Free Press, 1999.
Holldobler Bert, Wilson Edward O. Journey to the Ants.
Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1994.
Krugman Paul. The Self-Organizing Economy. Malden, Mass.: Blackwell, 1996.
Self-Organization of Complex Structures: From Individuals to Collective Dynamics / Ed. Schweitzer Frank. Amsterdam: Gordon and Breach Science Publishers, 1997.
Smith Adam. An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations. New York: Modern Library, 1937 (reprint). (Впервые опубликована в 1776 г.)
Sontag Sherry, Drew Christopher. Blind Man's Bluff: The Story of American Submarine Espionage. New York: Public Affairs, 1998.
Sumner William Graham. Social Darwinism: Selected Essays. Englewood Cliffs, NJ.: Prentice-Hall, 1963.
Wilson Edward 0. In Search of Nature. Washington, D.C.: Island Press, 1996.
Глава 5
Belsky Gary, Gilovich Thomas. Why Smart People Make Big Money Mistakes. New York: Simon & Schuster, 1999.
Bernstein Peter L. Capital Ideas: The Improbable Origins of Modern Wall Street. New York: The Free Press, 1992.
Chancellor Edward. Devil Take the Hindmost. New York: Farrar Strauss & Giroux, 1999.
Cialdini Robert 5. Influence: The Psychology of Persuasion. New York: William Morrow, 1993.
Craik Kenneth. The Nature of Explanation. London: Cambridge University Press, 1952. (Впервые опубликована в 1943 г.)
De La Vega Joseph. Confusion de Confusiones. New York: John Wiley & Sons, 1996.
Gilovich Thomas. How We Know What Isn5t So. New York: The Free Press, 1991.
Graham Benjamin, Dodd David. Security Analysis. New York: McGraw-Hill, 1951. (Впервые опубликована в 1934 г.)
Graham Benjamin. The Intelligent Investor. New York: Harper & Row, 1973. (Впервые опубликована в 1949 г.)
Hagstrom Robert. The Warren Buffett Portfolio. New York: John Wiley & Sons, 1999.
Johnson-Laird Philip N. Mental Models. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1983.
Kahneman Daniel, Slovic Paul, Tversky Amos. Judgement under Uncertainty: Heuristic and Biases. Cambridge: Cambridge University Press, 1982.
Kindleberger Charles P. Manias, Panics, and Crashes. New York: John Wiley & Sons, 1996.
be Bon Gustave. The Crowd. New York: Penguin Books, 1977 (reprint). (Впервые опубликована в 1895 г.)
Low Janet Ben Graham on Value Investing. Chicago: Dearborn Financial Publishing, 1994.
Mackay Charles. Extraordinary Popular Delusions and the Madness of Crowds. New York: John Wiley & Sons, 1996 (reprint). (Впервые опубликована в 1841 г.)
Shefrin Hersh. Beyond Fear and Greed. Boston, Mass.: Harvard University Press, 2000.
Sherden William A. The Fortune Sellers. New York: John Wiley & Sons, 1998.
Shermer Michael. How We Believe. New York: W. H. Freeman, 2000.
Shermer Michael. Why People Believe Weird Things. New York: W. H. Freeman, 1977.
Shiller Robert J. Irrational Exuberance. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2000.
Shiller Robert J. Market Volatility. Cambridge, Mass.: The MIT Press, 1997.
Thaler Richard ". The Winners5 Curse. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1992.
Tvede Lars. The Psychology of Finance. New York: John Wiley & Sons, 1999.
Глава 6
Audi Robert. The Cambridge Dictionary of Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1995.
De Botton Alain. The Consolations of Philosophy. New York: Pantheon Books, 2000.
Dickstein Morris. The Revival of Pragmatism: New Essays on Thought, Law, and Culture. Durham; London: Duke University Press, 1998.
The Oxford Companion to Philosophy / Ed. Honderich Ted. Oxford: Oxford University Press, 1995.
James William. Pragmatism. New York: Dover Publications, 1995.
Pragmatism: A Reader / Ed. Menand Louis. New York: Random House, 1997.
Simon Linda. Genuine Reality: A Life of William James. New York: Harcourt, Brace, 1998.
White Morton. Pragmatism and the American Mind. New York: Oxford University Press, 1973.
Глава 7
Adler Mortimer J. How to Speak, How to Listen. New York: Simon & Schuster, 1983.
Adler Mortimer J. t Van Doren Charles. How to Read a Book. Rev. ed. New York: Simon & Schuster, 1972.
Bloom Harold. The Western Canon: The Books and Schools for the Ages. New York: Riverhead Books, 1994.
Bloom Harold. How to Read and Why. New York: Scribners, 2000.
Woolf Virginia. The Common Reader: The First Series / Ed.; introduct. Andrew McNeillie. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1984. (Впервые опубликована в 1925 г.)
Woolf Virginia. The Common Reader: The Second Series / Ed.; introduct. Andrew McNeillie. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1986. (Впервые опубликована в 1932 г.)
От автора
Е
сли бы не писательский талант и редакционные указания моего литературного партнера Мэгги Стакки, вы не держали бы эту книгу в руках, ибо избитая фраза «Без нее я не смог бы написать книгу» в данном случае верна в буквальном смысле. Это — четвертая книга, написанная мной в соавторстве с Мэгги, и могу честно сказать, что никогда еще ее дарования не сверкали столь ярко. Как я уже говорил, эта книга далась нам особенно тяжело, но Мэгги ни разу не спасовала перед трудностями. Хотя мы работаем в противоположных концах страны, меня всегда поражает ее способность моментально включаться в материал и еще до того, как я выражу мысль словами, точно понять, что я хочу сказать. При написании этой книги я стал полагаться на ее магическую способность находить тот дополнительный факт, который проясняет
сложную теорию, тот единственный фрагмент истории, который оживляет повествование, или единственную совершенную формулировку того, что я затруднялся объяснить. Мне как автору и вам как читателю очень повезло, что Мэгги Стакки охотно делится с нами дарованиями, которыми ее наделила природа.
Хочу также поблагодарить Дейвида Пендлбе- ри, управляющего исследованиями в Институте научной информации, за то, что он внимательно прочитал рукопись и сделал бесчисленные предложения по улучшению книги.
Ряд других людей ознакомились с фрагментами книги и уделили свое бесценное время обсуждению некоторых из затронутых в ней тем. Я хотел бы поблагодарить Ричарда Бимана, Пола Сниговски и Ларри Гладни — сотрудников Пенсильванского университета. В том же университете работает и Уильям Ваннер, директор отделения биотехнологии в Институте Вайстар, которому я также хочу выразить признательность. Все сотрудники Института Санта-Фе весьма охотно делились со мной своими соображениями и вносили предложения. Я особенно благодарен Дойну Фармеру и Брайану Артуру, которые охотно и терпеливо преподавали мне новые концепции. Кроме того, очень признателен Норману Джонсону из Национальной лаборатории Лос-Аламос за то, что он поделился со мной подробностями своих исследований в рамках Проекта симбиотического интеллекта.
Особая благодарность — Чарли Мангеру за слова поощрения, сказанные им в начале работы над книгой, и за идею, из которой она родилась. Благодарю также Майкла Мобуссина, спе-
циалиста по стратегии работы с американскими акциями в компании CS First Boston, за постоянное обсуждение интеллектуальных моделей, и Боба Коулмена из Gardner Russo Gardner за продуманные комментарии и поддержку.
Я в огромном долгу перед Лори Харпер из Sebastian Agency. Лори ——великолепный агент, ей удается с удивительной порядочностью плыть в издательском мире. Я высоко ценю ее профессионализм, откровенность и душевный юмор.
Сотрудничество с TEXERE Publishing — замечательный опыт. Самые теплые слова благодарности Майлзу Томпсону и его прекрасной команде за все, что они сделали. Спасибо также Джене Пинкотт за ее вдумчивые редакционные предложения.
Писать книги трудно, и это занятие съедает много времени. Нигде это не ощущается так сильно, как в семье автора. Мой долг перед моей женой Мэгги, которая всегда оказывает мне поддержку, больше, чем я могу выразить словами.
Мне очень повезло быть сотрудником Legg Mason Funds Management, Inc. Это исключительный коллектив. Портфельные управляющие, аналитики, трейдеры и технический персонал — все они оказали щедрую интеллектуальную поддержку этому проекту, и я глубоко благодарен им. И особенно горячее «спасибо» — Эрике Петерсон и Кэти Коладонато из Focus Capital за их напряженную работу и преданность делу.
Наконец, мне не хватит жизни, чтобы отблагодарить Билла Миллера, человека непревзойденной интеллектуальной щедрости. Спасибо, Билл, за то, что ты ввел меня в Институт Санта-Фе, познакомил с сочинениями великого ар-
гентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса и с философией прагматизма.
За все хорошее и правильное, что есть в этой книге, вы можете поблагодарить упомянутых мною людей. Ответственность за все ошибки и недостатки лежит исключительно на мне.
Указатель имен
Адлер Мортимер Дж.
(Adler Mortimer J.) 187-196, 199-201, 206-207, 209, 212-213, 251
Андерсон Фил (Anderson Phil) 111
Аристотель 35, 37
Артур Брайан (Arthur Brian) 68-70, 72-74, 77, 111
Бак Пер (Bak Per) 106—111
Баффетт Уоррен (Buffett
Warren) 4-5, 9, 11, 55, 137, 141, 164, 167, 175
Башелье Луи (Bachelier
Louis) 46, 48—49, 56
Белл Дон (Bell Don) 179, 251
Бернстайн Питер (Bernstein Peter) 47
Бёрк Джеймс (Burke James) 25
Бимен Ричард (Beeman
Richard) 15, 16, 17
Биркофф Гарретт (Birkhoff Garrett) 27
Блэк Фишер (Black Fisher)
136—137
Браге Тихо (Brahe
Tycho) 35-36
Бул Джордж (Bool
George) 27
Бэбкокк Гилфорд (Babcock
Guilford) 8, 9, 242
Веджвуд Джозайя (Wedgwood Josiah) 60, 197
Веджвуд II Джозайя (Wedgwood II Josiah) 62
Виттгенштейн (Wittgenstein) 236
Вольта Алессандро (Volta Alessandro) 25
Вудворт Роберт С. (Woodworth Robert S.) 19
Галилей Галилео (Galilei Galileo) 35, 36—37, 38, 39, 57
Гегель (Hegel) 236
Гелл-Манн Мюррей (Gell-Mann Murray) 203
Глейк Джеймс (Gleick James) 203
Гроссман Сэнди (Grossman Sandy) 222—223
Грэм Бенджамин (Graham Benjamin) 5, 55, 79, 118—123, 135, 137, 141, 164
Гулд Стивен Джей (Gould Stephen Jay) 203, 204
Дарвин Роберт (Darwin Robert) 61, 62
Дарвин Чарлз Роберт (Darwin Charles Robert) 60-68, 84, 85, 86, 93, 94, 158, 196-199, 202—203, 244
Дарвин Эразм (Darwin Erasmus) 60, 244
Де Бондт Вернер (De Bondt Werner) 125
Декарт Рене (Descartes RenC) 35, 37—38, 236
Джейкобс Джейн (Jacobs Jane) 84
Джеймс Генри (James Henry) 157
Джеймс Уильям (James William) 18, 153—163, 165, 167, 168, 208, 236
Джианакоплос Джон (Geanakoplos John) 218
Джонсон Джордж (Johnson George) 203
Джонсон Марк (Johnson Mark) 24
Джонсон Норман Л.
(Johnson Norman L.) 100-106, 219
Джонсон-Лейрд Филип Н. (Johnson-Laird Philip N.) 131-132
Додд Дэвид (Dodd David) 79, 119, 164
Доукинс Ричард (Dawkins Richard) 68, 203, 204
Дрю Кристофер (Drew Christopher) 246
Дьюи Джон (Dewey John) 165, 236
3
Зонтаг Шерри (Sontag Sherry) 246
К
Канеман Дэниел (Kahneman Daniel) 126-127
Кант Иммануил (Kant
Immanuel) 85, 236
Кейнс Джон Мейнард (Keynes John
Maynard) 121
Кендалл Морис (Kendall Maurice) 46—47
Кеплер Иоганн (Kepler Johannes) 35—36, 38, 39
Кетле Адольф (Quetelet Adolphe) 41
Кольридж Сэмюэль Тэйлор (Coleridge Samuel Taylor) 244
Конан Дойл Артур (Conan
Doyle Arthur) 215, 216
Конт Огюст (Comte Auguste) 41, 90
Коперник Николай (Copernicus Nicolaus) 35, 37, 52, 57
Коулс Альфред (Cowles Alfred) 46
Крамер Джеймс (Cramer James) 249
Крейк Кеннет (Craik Kenneth) 130—131
Кругман Пол (Krugman Paul) 96-97, 99
Лайелл Роберт (Lyell Robert) 68
Ландин Джордж У.
(Lundeen George
W.) 232
Ле Бон Гюстав (Le Bon Gustave) 123—124
Лейкофф Джордж (Lakoff George) 24
Линч Питер (Lynch
Peter) 55
Ло Эндрю (Lo Andrew) 55, 56
Лукреций 240
м
Макинтайр Ли (McIntyre
Lee) 149-152, 163
Маккей Чарлз (Mackay Charles) 124
Мальтус Томас (Malthus
Thomas) 66
Мангер Чарлз (Чарли) (Munger Charles) 5, 6, 8-11, 17, 23, 29—30, 141-142, 172-173, 175, 216-217, 237—238, 240, 242-243, 248, 252
Мандельброт Бенуа (Mandlebrot Benoit) 239
Мансон Ли (Munson Lee) 178, 251
Маркс Карл
(Marx Karl) 91
Мартин Дж. Рамзи (Martin J. Ramsey) 164
Маршалл Альфред (Marshall Alfred) 42—44, 45, 47, 51, 55, 68-69, 245
Мендель Грегор Иоганн (Mendel Gregor Johann) 244
Мертон Роберт (Merton Robert) 136
Миллер Билл (Miller Bill) 5-6, 55, 164-170, 208, 219-221, 225, 249
Модильяни Франко (Modigliani Franco) 219
Ньюкомен Томас (Newcomen Thomas) 25
Ньютон Исаак (Newton Isaac) 34-39, 41, 42, 57, 58, 85, 90, 151, 202—203, 234, 243
О
Одиан Терренс (Odean Terrance) 248
п
Паккард Норман
(Packard Norman) 222
Паскаль Блез
(Pascal В.) 134
Пирс Чарлз Сандерс
(Peirce Charles Sanders)
154-156, 157, 165
Птолемей 35, 37
Р
Ричардс Дайана (Richards Diana) 1II-1I4
Ролл Ричард (Roll Richard) 219, 221-222
Росс Стив (Ross Steve)
219, 222
Саммерс Лоуренс (Summers Lawrence) 77—78
Самнер Уильям Грэм (Sumner William Graham) 93—94
Самуэльсон Пол (Samuelson Paul) 44-46, 47-49, 50, 51, 55, 56, 69
Смит Адам (Smith Adam) 47, 91—92, 93, 99
Спектор Уоррен (Spector Warren) 179, 251
Статман Меир (Statman Meir) 126
Тверски Эймос (Tversky Amos) 126—127
Тейлер Ричард (Thaler
Richard) 125, 219
Торндайк Эдвард (Thorndike Edward) 18-19
Уайнбергер Дэвид (Weinberger David) 252
Уилсон Эдвард О. (Wilson
Edward О.) 94, 239
Уильямс Джон Бэрр (Williams John Burr) 164, 167
Уолдроп Митчелл (Waldrop
Mitchell) 203, 204
Уоллес Альфред Рассел (Wallace Alfred Russel) 67-68
Фама Юджин (Fama Eugene) 50-51, 55, 56
Фармер Дойн (Farmer Doyne) 77-79, 80-81, 83—84, 218
Фейнман Ричард (Feynman Richard) 203
Фитцрой Роберт (FitzRoy Robert) 61
Франклин Бенджамин (Бен) (Franklin Beiyamin) 13—17, 29, 177, 216, 232-234, 241
Хенслоу Джон Стивенс (Henslow John Stevens) 61
Холланд Джон Г.
(Holland John Н.)
22, 24, 229, 252
Холмс Оливер Уэнделл (Holmes Oliver
Wendell) 154
Хукер Джозеф (Hooker Joseph) 68
Шарп Уильям (Sharp William) 51
Шекспир Уильям (Shakespeare William) 214
Шеннон Клод Э. (Shannon Claude Е.) 138-140
Шермер Майкл (Shermer
Michael) 133-134
Шефрин Херш (Shefrin Hersh) 126
Шиллер Роберт
(Shiller Robert) 219
Шольц Майрон
(Scholes Myron) 136
Эллис Чарлз (Ellis Charles) 119-120
Эмерсон Генри (Emerson Henry) 242—243
Эрроу Кен (Arrow Ken) 70