Книга
← К списку книгЗагрузка разделов…
активнаАктивные записи участвуют в каталоге и синках. Неактивная книга скрыта, но не удалена из базы.
Книга
ПРЕДИСЛОВИЕ
Народные названия растений представляют обширный материал для исследования в разных аспектах, В этой работе ботаническая лексика рассматривается в аспекте этимологическом, т. е. с точки зрения словообра зовательной структуры, семантической мотивированно сти, закономерностей смысловых и формальных связей, объясняющих происхождение слова.
Народная ботаническая терминология весьма обширна. Она включает в себя названия деревьев и трав, культурных, и дикорастущих растений, съедобных и лекарственных сельскохозяйственных и декоративных и т. д. Трудно судить о том, какие возможности открывает перед исследователем изучение каждой из названных групп ботанической лексики. Кажется, однако, наиболее привлекательным обратиться сначала к тем из них, которые теснее связаны, хотя бы с внешней стороны, с бытом и культурой народа. Автор ограничился названиями дикорастущих съедобных растений: трав, грибов, ягод.
Поскольку в работе рассматриваются народные названия растений, источниками служат диалектные словари и записи диалектной речи. Термины научной латинской номенклатуры приводятся так, как они даны в источнике. Это касается и лингвогеографических помет: при привлечении дореволюционных работ используются названия губерний и уездов, в послереволюционных работах — названия областей и районов. Сведение воедино этой системы представляется нецелесообразным из-за чрезвычайной неустойчивости административных границ.
В процессе работы автором были использованы материалы сектора диалектологии и исторической лексикографии Института русского языка АН СССР, диалектные записи, хранящиеся на филологическом факультете МГУ, словарные материалы сектора диалектологии Института языкознания АН УССР, словарного сектора Института общественных наук во Львове и рукопись бойковского словаря М. О. Онышкевича.
Автор хотел бы выразить свою признательность всем организациям и частным лицам, которые любезно предоставили в его распоряжение лингвистические материалы. Кроме того, автор приносит глубокую благодарность своим учителям: П. С. Кузнецову, О. Н. Трубачеву и Р. А. Аванесову.
Большую помощь автору в работе оказал покойный В. М. Иллич-Свитыч, давший ряд важных замечаний и
АвторАвторсоветов.
Автор
Автор
Введение
i
Предметом исследования в данной работе служит народная ботаническая номенклатура, которая существенным образом отличается от научной. Одно из определяющих отличий заключается в отсутствии однозначности. Каждый элемент научной ботанической номенклатуры любого языка имеет соответствие в международной латинской номенклатуре и определение, в котором раскрываются существенные признаки понятия. Например, «Мышехвостник.— Myosurus minimus L. Растение с правильными бледно-зелеными цветками. Лепестков 5. Чашелистиков 5. Тычинок 5—10. Пестиков много. Завязь верхняя. Листья в прикорневой розетке, линейные».
Народное название растения не обладает признаком однозначности, и значение его не может раскрываться в аналогичном определении, Обычно одним словом называются разные растения, а иногда целые группы растений. Так, в русском литературном языке значительное число видов озерных растений, различающихся внешне и относящихся к разным ботаническим семействам, обозначаются двумя словами тростник, и камыш. В таких фразах, как «Пруд зарос тростником», «Мы забрались в густой тростник» ит. д., под словом тростник разумеются разные, но растущие в одинаковых условиях растения. Любой носитель русского литературного языка словом ромашка называет большое число видов сходных внешне, но. различных растений. И именно тот вид, который чаще других называется ромашкой, т. е. Chrysanthemum leucanthemum L., в ботанике не носит этого названия. Фиалками называются многочисленные виды рода Viola; один из видов,
обладающий нежным запахом, называется душистой фиалкой, но это же название носит совершенно не сходное с ним, но тоже обладающее нежным запахом растение семейства орхидных, любка. Б качестве естественного пути для обобщения может служить не только внешнее сходство, общность мест произрастания, но и функциональное тождество. «Это девятйха, а это тоже девятйха»,— объяснила мне жительница села Шбломя (Архангельская обл.), указывая на совершенно различные растения, тысячелистник и пижму. Но с точки зрения народной медицины эти растения имеют сходные лекарственные свойства. Степень обобщения в названиях растений различна; от индивидуальных названий типа ландыш и названий группы близкородственных видов типа лебеда, щавель до названий, обладающих очень большой степенью обобщенности, типа молочай, репей, лопух и др.
В связи с тем, что одним словом часто обозначаются многие виды растений,определить значение названия растения очень сложно. Наиболее рациональный прием в этом случае, давно используемый в лексикографии, это перевод названия на латинскую ботаническую терминологию, т. е. перечисление элементов значения. Например, медуница — Pulmonaria, Spiraea ulmaria. Такой перевод не есть определение значения слова, но он дает возможность избежать неточностей и путаницы, допускаемой в словарях, не использующих латинскую терминологию.
Неоднозначно название растения и в плане лингвогеографическом. Одним и тем же словом в разных местностях называют разные растения. Но эти изменения в значениях подчинены тем же закономерностям, что и обобщен- . ные наименования в речи одного коллектива. В одном месте иван-да-маръя — Viola tricolor, в другом — Ме- lampyrum nemorosum; оба растения имеют яркую внешнюю черту — сочетание контрастных, желтого и синего, цветов. Подвижность значения названия в рамках одного языка, а иногда и группы языков определяется теми же факторами (внешним сходством, общностью мест произрастания, общностью использования и т. д.), но общие соотношения не всегда так просты и прямолинейны, как в только что приведенном примере. Реально картина выглядит иначе. Если в качестве обозначения единиц значения использовать латинскую терминологию, то мы обнаружим, что в русском литературном языке слова тростник
и камыш значат 'Typha’, 'Phragmites’, 'Juncus’, 'Scir- pus’, 'Acorns’, 'Heleocharis’, 'Butomus’. Совокупность данных элементов значения образует семантическое поле Г Структура данного поля в литературном языке такова, что оба слова могут или замещать друг друга, или же слово камыш выступает в значении 'Typha ’, а все остальные элементы значения обозначаются словом тростник. В говорах набор слов, входящих в данное микрополе, иной; меняются не только сами элементы, меняется их число, их соотношение с единицами значения, т. е. микрополе имеет иную структуру. Описание изменений структур и единиц определенных микрополей в рамках одного, нескольких или всех говоров русского языка представляет собою необходимый этап изучения лексики. Но эта работа по названиям растений до сих пор еще не проводилась никем. Диалектные словари, построенные по дифференциальному признаку, не дают возможности представить себе живую семантическую структуру говора. Единственный материал, которым мы можем пользоваться,— это набор единиц, входящих в данное микрополе во всех говорах русского языка. В отдельных говорах это может быть: а) рогоз, тростник, б) сита,, треста1, в) сита, лещуга; г) камыш, куга, сита, сусак и т. д. Список единиц, входящих в данное поле, по всем говорам русского языка с большей или мены шей полнотой может быть представлен следующим образом: палочник, киёвник, рогоз, тростник, очерет, сита, веретелъник, сабельник, пасошъя, лещуга, сусак, камыш, куга, чакан, прастечки, каржла, аанъга, аир. Такой список я называю группой названий. Число слов, входящих в группу названий грибов, свыше трехсот пятидесяти. В каждом конкретном случае число единиц микрополя может колебаться от нуля до цифры, превышающей число элементов значения, так как в ряде говоров отдельные единицы могут обозначать части растений или их подвиды. Число единиц семантического микрополя одного говора всегда меньше общего числа единиц данного микрополя в масштабах всего языка. Границы микрополя не замкнуты, отдельные элементы могут входить в несколько полей, создавая сложные перекрещивания полей. Учение о се-
мантических микрополях позволяет увидеть закономерности в отношениях бесчисленного множества элементов. Для этимологии понятие микрополя дает два чрезвычайно важных вывода.
Подвижность значения и границ микрополя, а также способность микрополей перекрещиваться — явления, имеющие свои ограничения. Существуют такие поля, которые никогда не перекрещиваются. Это положение показывает ложность некоторых этимологий, не считающихся с закономерностями семантики (см. статью снитъ^.
Для единиц, входящих в одно микрополе, характерно воспроизведение одного и того же или нескольких этимологических признаков, что позволяет внести серьезные коррективы в этимологическую работу (см. статьи латпа- тъе, жеруха и др.). Возможны типологические сопоставления, которые нередко показывают сходство в выделении определенных микрополей и различия в их внутренней структуре, зачастую аналогичные различиям микрополей по говорам внутри одного языка. Воспроизведение сходных семантических моделей дает материал для создания калек при языковом контакте.
2
Возможна постановка вопроса и в ином плане: лингвистический материал как отражение классификации и систематизации растительного мира в сознании народа. Изучение свойств растений получило выражение в их названиях, в степени обобщенности этих названий и в связях между ними. На основании изучения народных названий растений можно сказать, какие растения считались лекарственными, какие виды не выделялись как самостоятельные и т. д. Приведу лишь один пример, показывающий отличия научной и народной классификаций. С точки зрения научной семейство гречишных делится на два рода и одиннадцать видов; род Rumex и род Polygonum; виды: Rumex acetosella L., Rumex acetosa L., Rumex cris- pus L., Rumex aquaticus L., Polygonum aviculare L., Polygonum amphibium L., Polygonum scabrum Moench., Polygonum hydropiper L., Polygonum bistorta L., Polygonum convolvulus L. и Polygonum fagopyrum L. С точки зрения народной систематики эти два рода никогда
не объединяются в одно семейство. Существует самостоятельно род Rumex под названием щавель, или кислица; внутри этого рода деление на два вида по принципу съедобности для человека: щавель и конский щавель. Тесные связи, выражающиеся в общих наименованиях, объединяют съедобный щавель с борщевником, растением другого семейства. Род Polygonum в народной систематике не существует. Polygonum fagopyrum L., будучи культурным растением, носит свое самостоятельное имя гречиха. Polygonum convolvulus L. входит в качестве вида в большую группу вьющихся растений различных семейств, объединенных общим названием вьюнок, или повилика. Другие виды Polygonum, очень часто не различаемые, объединяются с многими видами другого семейства — Potamogeton под общим наименованием рдест.
Попытка на основании лингвистических данных сделать некоторые выводы нелингвистического порядка предпринята мною во второй главе, посвященной названиям грибов.
3
Настоящие очерки ставят перед собой цель выяснить происхождение ряда названий растений. Так как число растений, известных на территории нашей страны, составляет несколько тысяч, а число их названий в несколько десятков раз больше, мною рассматриваются названия только дикорастущих съедобных растений с чисто практической целью ограничения материала (названия съедобных трав, грибов и ягод). На основании показаний этнографии и ботаники выделяются виды съедобных растений; затем уже на основании лингвистических данных определяются микрополя, в которые входят названия данных видов. Анализ микрополя чаще всего ограничивается сведением воедино всех названий, входящих в данное микрополе, во всех говорах русского языка. В общей сложности рассмотрено тридцать пять групп таких наименований. Две группы, сведения по которым значительно богаче, чем по остальным, выделены в качестве самостоятельных глав: названия грибов и названия ягод. Внутри каждой группы анализ подчиняется относительно единому плану: вначале дается краткая характеристика реального плана, так как ботаническая лексика, будучи
номинативной по природе, вызывает неизбежность апелляции к внешним признакам и свойствам растений при решении того или иного этимологического вопроса. Затем определяются очень обобщенно границы, данного микрополя во всех говорах русского языка, его структура, внешние и внутренние связи. В тех случаях, когда рассматриваемая лексика этимологически достаточно прозрачна, я ограничиваюсь ее словообразовательным и семантическим анализом. В тех же случаях, когда этого недостаточно, каждое название рассматривается в самостоятельной этимологической статье. В первой главе, касающейся названий травянистых растений, специальные статьи посвящены лишь наиболее употребительным названиям. Названия же эпизодические, узкоместные часто просто перечисляются. Характер этимологических статей различен и зависит от типа наименования. Если название устойчиво на обширной территории, обладает минимальным числом синонимов, оно стоит в качестве заглавного в этимологической статье (таковы статьи папоротник, крапива, лебеда и др.). Но есть названия неустойчивые, легко меняющиеся от говора к говору, число таких синонимов достигает иногда значительной цифры, но, как правило, такие синонимичные образования воспроизводят одну или две семантические модели, и поэтому они могут рассматриваться одновременно. Характеристике такого рода наименований посвящены статьи: чайка, кувшинки, просвирки и др.; в качестве заглавного вынесено одно из группы семантически аналогичных наименований.
Часть рассматриваемых слов имеет обширную этимологическую литературу (см. статьи лебеда, рогоз, черемша), другие попали в сферу этимологических исследований впервые (статьи марь, батлачйк, пикан, балаш, купырь и др.).
В конце анализа каждой группы названий делается попытка небольшого обобщения.
4
Отбор источников для работы производился в соответствии с задачей — проанализировать народные названия растений.
Материалы русских исторических словарей, памятников использовались лишь попутно и лишь в том случае,
когда это вызывалось необходимостью для определения этимологии слова2.
Также лишь по необходимости использованы и материалы русских травников и лечебников, в связи с тем, что они требуют специального текстологического анализа, будучи переводными или списками с переводных, и выделение собственно русских народных названий в них очень затруднено 3.
Выборочно использованы мною и материалы ботанических словарей. Их целью было создание русской научной ботанической терминологии, для чего использовались наряду с народными названиями заимствования, кальки, искусственно созданные слова 4. Собственно народные названия растений впервые были собраны Н. Анненковым 5 и впоследствии включены им в его ботанический сло-
Надо сказать, что в летописях очень редко встречаются названия растений. Материалы словаря Срезневского дают лишь около ста таких названий, но это главным образом слова, обозначающие деревья, кустарники и культурные растения. Дикорастущих растений названо всего немногим более двадцати: беленъ (I, стр. 68), ковыла (I, стр. 1244), крапива (I, стр. 1329), к $колъ, свЪрЪпица (I стр. 1360), лебеда, лобода (II, стр. 13), осот (II, стр. 734); папоротъ (II, стр. 878) и некоторые другие. Болыпойинтерес для раскрытия истории слов имеют рукописные материалы Древнерусского словаря АН СССР.
См.: В. М. Флоринский. Русские простонародные травники и лечебники. Казань, 1880; Л. Ф. 3 м е е в. Былое врачебной России. СПб., 1890; «Русские врачебники (исследование в области нашей древней врачебной письменности Змеева)». СПб., 1896; «Материалы для истории медицины в России», т. I—IV. СПб., 1881 — 1906; Н. А. Богоявленский. Древнерусское врачевание в XI—XVII вв. Источники для изучения истории русской медицины. М., 1960.
Ср.: Словарь ботанический, содержащий наименования растений и их частей тщанием и иждивением Вольного экономического общества, изданный 1796 г.; А. М ей ер. Ботанический подробный сяоварь, или Травник, ч. I—П.М., 1781—1783; Подробный словарь увеселительного, ботанического и хозяйственного садоводства. На российский язык переведенный и азбучным порядком расположенный Н. И. СПб., 1792; Ю. М. М а к с и м о в и ч- А м б о д и к. Новый ботанический словарь на латинском, немецком и российском языках. СПб., 1804; И. И. Мартынов. Словарь родовых имен растений с переводом на российский язык, означением их происхождения, класса, к кому каждый род принадлежит, и числа известных пород каждого растения по показаниям Персона и Штейделя. СПб., 1826; и другие словари.
Н. И. Анненков. Простонародные названия русских растений. М., 1858; О н ж е. Ботанический словарь или собра-
варь. Этот словарь использован мною достаточно полно благодаря его высоким лингвистическим качествам. Названия растений приводятся с указанием места, где зафиксировано слово, выделены кальки, искажения, заимствования, что ставит этот словарь значительно выше многих позднейших работ 6. Вполне естественно, что, несмотря на очень богатые материалы, словарь Анненкова не был полным 7.
После этого словаря в течение почти ста лет выходили в свет многочисленные работы по русской диалектной лексике, в той или иной степени содержащие и названия растений. Это диалектные словари, списки диалектных слов в журналах и газетах, материалы Московской диалектологической комиссии, рукописные фонды архивов АН СССР и Русского географического общества, записи, хранящиеся в диалектологических кабинетах, и диссертации, посвященные исследованию лексики или монографическому описанию говора. В общей сложности мною использовано свыше двухсот работ, не считая собственных наблюдений в ряде говоров. Но, несмотря на обилие работ, содержащих диалектную лексику, целый ряд областей ние названий как русских, так и многих иностранных растений на языках латинском, русском, немецком, французском и других, употребляемых различными племенами, обитающими в России. Изд. 2. М., 1878.
Ср.: Е. Majewski. Slownik nazwisk zoologicznych i botanicznych polskich, I—II. Warszawa, 1889—1894; S. M a k о w i e- c k i. Slownik botaniczny lacinsko-maloruski. Krakow, 1936; Б.Ах- т a p о в. Материалы за български ботаничен речник. София, 1939; Д. СимоновиЬ. Ботанички речник научних и народнихимена бшьака са именима на руском, англеском, немачком и француском 5езику. Београд, 1959. К. С. Горницкий. Список русских и немногих инородческих названий растений. Дополнение к «Ботаническому словарю» Анненкова. Харьков, 1886; М. Горст. Материалы для исследования народных лекарственных растений Томской губ. Томск 1894; Т. И. Вербицкий. Некоторые лекарственные растения, употребляемые простым народом в Курской губ. Ж. Ст., год 8-й, 1898.— Последние работы заслуживают упрека в злоупотреблении научной терминологией.
Трехтомный труд Залесовой и Петровской (Полный иллюстрированный словарь-травник и цветник, составленный по новейшим ботаническим сочинениям врач. Е.Н.Залесовой и О. В. Петровской, т.1—III.СПб., 1898—1899), несмотря на пышное название, есть нечто иное, как переписанный в алфавитном порядке словарь Анненкова.
См.: В. М. Марков. Об изучении местных названий животных и растений. «Материалы и исследования по диалектологии Вол- го-Камья». Казань, 1961.
почти не изучен в этом отношении. Исключительно мало работ по лексике Владимирской, Пермской, Костромской, Ленинградской областей, по говорам Сибири.. Значения приводимых в словарях названий растений не отличаются точностью.
Специальных работ по этимологии русских народных названий растений до сих пор не было, хотя значительная часть слов была проанализирована в словарях Горяева, Преображенского, Фасмера, значительная часть общеславянской ботанической лексики отражена в этимологических словарях других славянских языков. Несмотря на это создание этимологического словаря русских названий растений пока еще не может быть осуществлено 8.
Необходима большая предварительная работа, ставящая перед собой более частные задачи: собрание и составление полных списков названий растений по отдельным областям 9, изучение конкретных семантических полей отдельных групп названий растений, создание нового полного ботанического словаря, проведение словообразовательного и этимологического анализов отдельных групп названий растений.
Данная работа может рассматриваться лишь как предварительный опыт этимологизации группы народных названий растений, решающий задачи на ограниченном материале.
5
Выделение для исследования названий только съедобных растений с неизбежностью влечет за собой постановку вопроса в плане других наук — этнографии и истории культуры: какие растения следует считать съедобными и какие из них употребляются в пищу на территории славян. Так как эта проблема имеет лишь косвенное отношение к моей теме и существенна для меня лишь в
См. работы этого типа: V. М а с h е k. Ceska a slovenska jmena rostlin. Praha, 1954; А. С a r n о у. Dictionnaire etymologique des nomsgrecsdeplantes. Lonvain, 1959; R. Stromberg. Griechische Pflanzennamen. «Acta universitatis Gotoburgensis», Bd. XLXI. Goteborg, 1940; H. M a r z e 1 1. Worterbuch der deutschen Pflanzennamen. Leipzig, 1937.
Интересные попытки в этой области уже существуют, см.: И. П. Гришин а. Из диалектной лексики флоры Рязанской области. «Уч. Зад. Рязанского ШИ», т, 25, 1959.
качестве критерия для ограничения материала, то я ограничусь освещением ее во введении, чтобы в дальнейшем почти не возвращаться к ней в самом тексте работы и исследовать названия растений, опираясь на закономерности и связи чисто лингвистического характера.
Собирательство, наряду с охотой и рыболовством,— одно из древнейших занятий человека. Оно сопровождало человека на протяжении всей его истории, постепенно развиваясь из процесса добывания необходимых средств существования в одну из увлекательнейших страстей любителей природы.
К сожалению, вопрос о собирательстве у славян и в современном и в историческом планах в этнографической литературе разработан крайне слабо . Имеющиеся сведения случайны и неполны и. Известный польский этнограф
и лингвист К. Мошинский справедливо замечает: «Nomenklatura zwiqzana z roslinami jadalnymi, rosnqcymi dziko na ziemiach slowianskich, nie zostala nigdzie gruntow- nie zebrana ani, oczywiscie, opracowana». (Номенклатура, связанная co съедобными дикорастущими растениями, в славянских странах никогда не была должным образом собрана й обработана). Наименее разработан этот вопрос и в книгах, посвященных истории культуры славян . И лишь в последней работе К. Мошинского проблема собирательства рассматривается в качестве самостоятельной и в наиболее интересном аспекте — в плане решения вопроса о культурно-экономическом уровне славян периода общности .
Сведения, сообщаемые в ботанических работах, обычно не имеют географической приуроченности 1В, тогда как само понятие «съедобность» существует только в связи с национальным опытом.
Категория съедобности или несъедобности достаточно неопределенна. Вспомним забавный разговор русских и французских солдат, приводимый И. Эренбургом, о том, что гречневую кашу во Франции только скотина ест, а улиток и лягушек в России и скотина не ест. Число употребляемых в пищу растений составляет ничтожный процент по отношению к тем, которые рассматриваются наукой как съедобные. Использование дикорастущих растений в значительной мере зависит от уровня жизни народа, культурных контактов, традиции, природных условий, религиозных запретов и многих других факторов.
Значительно меняется представление о съедобности того или иного растения на протяжении истории. Очень показательна в этом отношении история распространения картофеля в Европе. Трудно представить себе рацион современного европейца без картофеля, а в конце XVIII в. известный садовод Болотов одним из первых в России выступил в защиту «тартуфоли». История культурных растений показывает, как одни из них то выдвигаются на роль ведущих, то отодвигаются на задний план. Роль репы в питании русского человека XX в. ничтожна, а памятники свидетельствуют о том, что в XII—XIII вв. она была одним из основных продуктов питания. Если с течением времени меняется роль культурных растений, то тем более это можно сказать о дикорастущих. Еще в середине XIX в. ростки хвоща и очерета продавались на рынках. «Борщ (Heracleum sibiricum ) употреблялся в пищу вместо капусты... его специально сеяли и даже запасали впрок...» .
Не менее шаткой, чем граница между съедобными и несъедобными растениями, является граница между культурными и дикорастущими. Щавель собирают каждую весну и продают на рынках, но есть и культурные сорта щавеля. Цикорий — сорняк, растет вдоль дорог, на пустырях, но в Ярославской области есть целые плантации культурного цикория. Дикая горчица засоряет поля, но в то же время выведено много культурных сортов. Одуванчик, медуница, баранчики растут у нас только в диком состоянии, но в целом ряде западных стран их выращивают в огороде, как салат .
Принимая во внимание все сказанное, можно разделить дикорастущие съедобные растения России на четыре группы.
Растения, которые собираются и используются в пищу постоянно. К ним в первую очередь относятся грибы. Употребление славянами грибов в отличие от своих ближайших соседей, которые трибов или не едят (финны, тюрки, германцы) или употребляют другие виды (бал- ты, романские народы), представляет собою этнографическую загадку. Исторические свидетельства об употреблении русскими грибов встречаются часто, начиная с XVI в. До этого времени непосредственных данных нет. Потребление грибов значительно увеличивалось в связи с религиозными постами. Потанин сообщает, что только из Каргополя ежегодно поставлялось в Петербург около 5000 пудов рыжиков . По свидетельству многих этнографов, в рационе крестьянской семьи грибы составляли очень значительный процент.
К сожалению, отсутствуют данные об употреблении отдельных видов грибов в России. Из случайных свидетельств складывается впечатление, что в отдельных местностях не едят лисичек, белых грибов, а на значительных территориях не едят шампиньонов. Об этом упоминает Н. Ники- форовский: «Все остальные грибы, не исключая и пре-
краснейших шампиньонов, причисляются к разряду бла- гушек и поганок» .
Постоянно употреблялись и употребляются в хозяйстве многие виды ягод. Для сбора таких ягод, как клюква, черника и брусника, используются специальные маленькие грабли в виде совка с зубьями. Не стоит говорить о различных видах кушаний, приготовляемых из ягод,— они общеизвестны. Не повсеместно, но достаточно широко распространено изготовление муки из ягод черемухи и каш из томленых ягод калины. В некоторых северных областях едят водяницу (Empetrum nigrum); в ряде южных областей употребляют как начинку в пироги и в сыром виде ягоды паслена (Solanum nigrum).
Из травянистых растений повсеместно и постоянно используются щавель и молодая крапива как зелень для щей. И в наши дни большой популярностью в деревне пользуются наборы разных душистых трав как суррогат чая: листья земляники, черной смородины, иван-чая и др. Целый ряд дикорастущих растений выступает как заменитель хмеля: пижма, куколь и др. В Сибири запасают впрок солением черемшу.
Растения, которые широко употреблялись раньше, но сейчас их использование сократилось или забыто вообще.
Из них наибольший интерес представляют манник (Glyceria fluitans), водяные орехи (Trapa natans), хвощ (Equisetum), чистяк (Ficaria verna) и некоторые другие.
Водяные орехи (Trapa natans) найдены в больших количествах в свайных постройках каменного века. Размеры запасов говорят о том, что растение играло роль, аналогичную роли картофеля в наше время. Раскопки показывают, что на Руси в X—XII вв. употребление водяных орехов было очень широко распространено. Их ели, как каштаны, или сушили, толкли и добавляли в муку. Есть свидетельства, что еще в XVIII Bi водяные орехи разводили на Украине в прудах и на побережье Каспийского моря . В настоящее время растение почти вышло из употребления, только в Поволжье его едят дети.
В отличие от пшеницы и других зерновых культур манник (Glyceria fluitans) — местный европейский хлеб. Растение никогда не возделывалось, его зерна собирали сейчас уже неупотребительным способом: размахами сита по сырой траве. Исторические исследования показывают, что употребление зерен манника сначала было распространено только у славянских народов , позже распространилось на запад. Вплоть до XVIII в. манник упоминается как сельскохозяйственный продукт и служит предметом экспорта .
Сохранились свидетельства об употреблении чистяка (Ficaria verna Huds). «В гористых и холмистых местах, там, где чистяк встречается в большом количестве, нередко случается, что его шишковатые корни вымываются дождями из земли, и, принесенные потоками в долины, вместе с выводковыми почками, дают повод к рассказам о «пшеничных дождях». Бедные люди собирают эту небесную пшеницу и употребляют ее в пищу» . Об этом же пишет В. Махек: «Hlfzky orseje byly drive sbirany jakozto «mana»... О pozivani hlizek orseje svedci i polske lidove jmeno orseje pszonka» 2B. (Зерна чистяка в старину собирались как «манна»... Об употреблении зерен чистяка свидетельствует и польское народное название чистяка — пшонка).
Съедобные клубневидные утолщения хвоща (Equisetum) в древности имели, по-видимому, большое употребление, так как ими бывают иногда наполнены сосуды, находимые при раскопках древних погребений. Данные современной этнографии говорят о том, что эти клубни под названием земляных орехов собираются главным образом детьми.
Очень широко вплоть до начала XX в. во многих местах Украины, России и Белоруссии употреблялись листья и стебли ряда растений как зелень для щей. Это в первую очередь CHHTb(Aegopodiumpodagraria), борщевник (Heracleumsibiricum), дягиль (Angelica arch angelica), лебеда
(Chenopodium album), осот (Sonchus oleraceus), латук (La- ctuca scariola), чернобыльник (Artemisia vulgaris) и некоторые другие .
Большое число дикорастущих растений употреблялось в качестве пряностей в различные кушанья, квас, вино и т. д.
Растения, собираемые весной главным образом детьми и не играющие серьезной роли в питании.
Весной с появлением первой зелени дети едят листья, стебли, корни некоторых дикорастущих растений. Это скорее игра, чем собирательство, но в то же время она несомненно, отражает опыт прошлого. Едят стебли и листья баранчиков (Primula veris), стебли козлобородника (Тга- gopogon pratensis) (особенно широко в южнорусских областях и на Украине, где их называют козелъцър стебли дягиля (Angelica archangelica) и купыря (Antbriscus Silvestris). Распространено употребление в пищу стеблей и листьев молочая (Lactuca scariola), различных видов крестоцветных (Barbarea vulgaris), сурепки (Bunias orienta- lis) свербиги и некоторых других. Большой популяр-, ностью пользуются зелень и луковицы различных видов' дикорастущего лука и чеснока: Allium victorialis, All. ursinum, All. angulosum, All. sphaerocephalum, All. schoe- noprasum, Gagea lutea; молодой хвощ (Equisetum), называемый пестиком, ростки тростника (Phragmites communis) и рогоза (Typha latifolia a. angustifolia), на Украине носящих название шпичаков; зачатки семян кувшинок (Nym- phaea alba), плоды мальвы (проскурки), молодые шишки и отростки сосен и елей, называемые заспой, крупкой, каткой; листья щавеля (Rumex) и стебли чернобыльника (Arte-1
misia vulgaris). Весною пьют сок березы и клена (березовику и кленовику), а осенью выкапывают и едят клубни хвоща и прикорневые шишки таволги (Spiraea ulmaria), и то и другое носит название земляных орехов, корни ситника (Juncus) и рогоза (Typha), называемые чакан.
Растения, собираемыеи используемые в пищу в периоды войн и неурожаев. Невнимание к некоторым дикорастущим растениям не всегда говорит о том, что они менее полезны, чем культурные, просто их использование менее рационально, возможности сбора ограничены и требуют свободных рабочих рук. Еще в XIX в. добавление в муку различных растений было типичным явлением в деревне .
Многочисленные показания этнографической литературы говорят о том, что чаще всего в качестве заменителей зерна употреблялись высушенные и толченые корневища белокрыльника (Galla palustris), пырея (Agropyrum repens), водяного шильника (Alisma plantago), кувшинок (Nymphaea alba) и чистяка (Ficaria verna). Наибольшей популярностью пользовались корневища белокрыльника, которые широко употребляются и у финских народов («Suo- vehkan juurakosta valmistettu hataleipa» ). Дополнительным аргументом, показывающим использование белокрыльника, служат его названия житница и хлебница.
Добавляли в муку семена лебеды, мелкорастертые сушеные листья папоротника, вереска, цветы клевера, мох, гнилушки.
В некоторых областях, особенно в Поволжье и на Урале, пекли в золе, по примеру своих соседей, а иногда ели и сырыми, корневища и клубни хвоща и таволги, камыша (Scirpus lacustris), сусака (Butomus umbellatus), раковых шеек (Polygonum bistorta), калужницы (Caltha palustris) и хмеля.
Здесь мы вступаем в область бросающегося в глаза противоречия между тем, что может быть использовано в
пищу и что действительно используется. Грибы, ягоды, растения, дающие зелень, на территории России прекрасно известны, и употребление их полно и многообразно, но растения, заменяющие зерновые культуры, почти не известны, и даже в период голода употреблялась ничтожная часть из них. Я не буду перечислять здесь все те растения, которые могут быть использованы как суррогат муки, скажу лишь, что они составляют не менее 40—50 видов. Из известных растений, дающих зерна для каш, в этнографической литературе не отмечено ни одного. Это противоречие очень многозначительно. Можно полностью согласиться с мнением К. Мошинского, что только народ с развитым земледелием мог так пренебрежительно относиться к ресурсам дикорастущей флоры. Мошинский пишет: «w tym swietle Praslowiane rysujq si§ przed nami jako lud zyjqcy od bardzo dlugich wiekow z uprawy roslin i hodowli zwierz^t. Bowiem chyba tylko stosunkowo duzym rozwojem hodowlano-rolniczej gospodar- ki, jej pradawnosci^ i bardzo dlugotrwalymi okresami wzgl§dnego dobrobytu w prawieku mozna by wyttumaczyc tak skqpq znajmosc najpozywniejszej cz§sci dzikiej flory jadalnej, jakq zdradzajq dotychczasowe nasze dane» . (В этом свете праславяне предстают перед нами как народ, занимающийся с давних времен растениеводством и скотоводством. Ибо только значительным развитием скотоводческо-земледельческого хозяйства, его древностью и длительными периодами экономического благополучия в древности можно объяснить такое несовершенное знание наиболее употребительной части дикорастущих съедобных растений, которое до сих пор поражает наше воображение) .
Вступает ли этот вывод в противоречие с показателями лингвистики, видно из данной работы.
I
НАЗВАНИЯ ТРАВЯНИСТЫХ
РАСТЕНИЙ
1 группа
Первая группа названий объединяет шесть растений, принадлежащих к разным ботаническим семействам: (lulla palustris L., белокрыльник, Caltha palustris L., калужницу, Menyanthes trifoliata L., вахту, Nymphaea alba Presl., кувшинку, Nuphar luteum Sm., кубышку и Trollius europaeus L., купальницу. Эти растения растут и воде или около воды, четыре вида сходны внешне, имеют крупные желтые или белые цветы, оставшиеся два объединены с первыми благодаря сходному использованию съедобных корневищ. Общность мест произрастания, внешнее сходство и одинаковое использование объединяют эти растения в народном сознании. Значительное число их наименований относится сразу к нескольким видам. Образуя одно семантическое микрополе, названия этих расте- пий перемещаются в границах микрополя. Отвлекаясь от конкретных микрополей, можно представить обобщающую схему данного микрополя в русских говорах. В этом случае лексема лататье будет соотноситься с Caltha palu- stris, Nymphaea alba и Nuphar luteum, вахта, вахтовник — c Nymphaea alba, Nuphar luteum и Menyanthes trifoliata, бобовник — Menyanthes trifoliata и Galla palustris и т. д. Общая схема соотношений носит абстрактный характер, ио она показывает границы микрополя с другими микро- нолями и его перекрещивание в масштабе всех русских говоров (табл. 1).
Латинские термины в схеме выступают как единицы значения. Знак « + » показывает лишь связь формы и значения, но не характер этой связи, так как болоболка может значить ‘Nuphar’, или ‘Nymphaea’, или же ‘Nuphar, Nymphaea’.
1
Таблица 1';
‘Nymphaea’
‘Nuphar’
‘Caltha’
‘Trollius’
‘Galla’
‘Menyan- thes’
лата пгъе
+
+ '
+
—.
— —
вахта
+
+
—
—■
+
+
купава
+
+
+
+
—■
■—■
лопушник
+
+
+
—
—
•—
кувшинка
+
+
—
—•
—
.—
болоболка
+
+
—
-L
—■
—
угико
—
—
—
—
+
+
куриная
слепота
+
+
.—
бобовник
+
+
хлебница
—
—
+
трилистник
—
—•
—
+
Лексема лопушник объединяет данное микрополе с полем сложноцветных сорных растений, лексема хлебница объединяет Galla с одним из наиболее распространенных озерных растений, а характерное название трилистник объединяет вахту с клевером. Число перекрещивающихся полей невелико, и их отношения строго обоснованы.
Перейдем теперь к происхождению отдельных названий.
л ат атъе
В южнорусских и среднерусских говорах словом лататье обозначают Nuphar luteum, кубышку и реже Nymphaea alba, кувшинку. В западнорусских говорах, в украинском, белорусском, польском, чешском и словацком языках так называют Caltha palustris, калужницу. Русск. лататье (Анн. Б. сл., 78); блр. лбтатъ; укр. latac, latat’, tatatfa, lotac, lotaj, lotas (Mak., 78) \ слвц. lata], lotaj (Анн. Б. сл., 78-79); чеш. lotac, lotac, lotaj, lata] (Mach., 41); польск. lotocie, lotoc.
Материалы украинского языка во избежание неточностей даются латиницей, так как использован словарь Маковецкого (Slownik botaniczny lacifisko-maloruski. Krakow, 1936).
Этимология слова не выяснена. Махек производит его от праславянского *1оку ‘болото’, ссылаясь на лужицкую форму lokastna1. Брюкнер предполагает, что польск. lotoc заимствовано из русского . Фасмер отвергает чисто формальное сопоставление слова лататье с болгарско- сербскими названиями настурции и цикламена латина., латйф, лаИини, предлагаемое Бернекером, но сам оставляет слово без этимологии .
Этимологизация темного слова редко выходит за рамки осторожной гипотезы. Мы предлагаем здесь два возможных решения происхождения слова, прекрасно осознавая проблематичность того и другого.
Как видно из приведенного выше материала, слово чаще всего представлено в форме собирательности.
Вариантность конца слова по славянским языкам позволяет предположить разное суффиксальное оформление одного и того же корня. Ср.: -at-, -ас, -as, -aj. Корень выступает в двух формах: lot- и lat-.
Формы с корневым -а-, представлены главным образом в русском и украинском языках. Русские примеры относятся к акающим говорам и поэтому не могут быть приняты во внимание; для украинского языка это не единственный случай фиксации -а- на месте этимологического -о- перед ударным -а- (ср. багатий при русск. богатый). Распространение слова в языке всех восточных и западных славян дает нам право считать его праславянским и восстановить условно следующие формы* lotatb и *lotatjb.
Для реконструкции возможного этимологического признака можно прибегнуть к семантическим аналогиям в дру- гих языках. Рассмотрение названий Caltha в различных славянских и неславянских языках приводит нас к выводу, что типичными в большинстве языков являются два признака: желтый (цвет цветов) и болотный (характер произрастания): чеш. zlutak, словен. zlatica, zlatenica (Mach., 41); нем. gelbe Maiblume, Goldwiesenblume (Marz., 739), фин. keltanherukka при kelta, keltan ‘желтый”; c
другой стороны, укр. болотинок (Гринч. I, 85), чет. blatouch, болг. блатник, слвц. mlacmk, в.-луж. biotusk (Mach., 41), нем. Bachblume, Moosblume (Marz, 748) и др. Предполагают, что и в основу латинского названия положен признак, характеризующий цвет цветов: «Caltha. Се nom a ete emprunte par le latin a un mot grec non atte- ste: *хаХбт] qui explique comme remontant a i.-e. *ghldha, tire de la racine ghel- 'jaune ».
Исходя из законов типичности семантических моделей, можно в качестве гипотезы предположить, что в основу старого славянского названия Caltha и сходных с ним растений положен один из разобранных признаков. Мы вынуждены склониться в пользу второго в силу ряда причин: «Lotaj, tak se zvou mnohe vodni nebo bahenni rostli- пу» 6. Лингвистическая сторона материала также заставляет нас предположить, что именно признак 'болотный ’ лежит в основе этого слова. Отбросив суффикс, мы получаем на славянской почве корень * lot- <iL-e*lat-. Этот корень в ряде индоевропейских языков имеет значение 'болото, грязь ’: нем. Letten 'глина, суглинок ’, др,- исл. lepja, греч. Хата^ 'остаток вина в чаше ’, ирл. laith 'болото ’, lathach 'ил, грязь \ В балтийских языках эта основа представлена лишь в топонимах: лит. Latupo, Latuva, лтш. Late 7. Можно предположить, что в славянских языках эта старая основа сохранилась как реликт в названии болотных растений. (Ср. любопытное чеш. lato- visko 'лужа, грязь ’ 8, если последнее не германизм).
С не меньшей степенью условности может быть предложена вторая гипотеза. Рассматриваемая группа растений в русских говорах нередко носит название лопуха, лопушника. Ср. лопушок 'Caltha palustris’ (смол. Добр., 381), лапушечек (смол. Добр., 368), лопушки 'желтые и белые водяные лилии7 (дон. Мирт, 174), лопушки 'кувшинки’ (тобол. Патк., 498), лопушняк 'кувшинки 7 (олон. Кул., 51). В балтийских языках сходная картина: лтш. 1ёри
lapa 'листья кубышек ’, лит. 1ерё ‘Seerose ’, лит. lepis ‘Galla palustris’.
Этот корень в индоевропейских языках имеет несколько форм: *1ер~, *1ор-, *1ар- и выступает с основным значением ‘лист \ В качестве производных наиболее распространены следующие значения: ‘плоский предмет, подобный листу \ ‘лоскут, заплата, кусок ткани ’, ‘одежда \ Ср. в русских говорах в значении ‘лист ’: лопух (причем, в северных говорах это слово нередко выступает в значении ‘лист вообще ’: «Маленьки лапушечки, тянутся как жилки», (арх., красн. В. М.); лепест, лепенъ, лопъё ‘лопухи ’ (волог. Бувальц., 287). лбпот ‘листья капусты и др. огородных овощей’ (олон. Кул., 51), лепестенъ, лепе- шок (пск., твер., осташ. Доп. Оп., 101), лапотник, ‘конский щавель ’ (смол. Добр., 368), лапастъ ‘листок, лепесток ’ (пск., твер., осташ. Доп. Оп., 99). В значении ‘лоскут, заплата ’: лепенъ, лепёстъе, лапйк (Доп. Оп., 101); в значении ‘одежда вообще ’, ‘плохая одежда ’ в северных говорах лбпотъ, лопотйна. Родственные балтийские формы: лит. lapas ‘лист ’, лит. lopas ‘заплата, тряпка’.
В то же время во всех славянских языках присутствует другое слово в значении ‘лоскут, заплата, кусок ткани ’— лата, латка, латица. Ср. русск. лата, латка, латанъ; укр. лата1, блр. лата; с.-хорв. латица ‘ластовица (в одежде) ’; чеш. latka ‘материал ’, слвц. lata. Эта же основа выступает и в значении ‘одежда ’: русск. латанье, лотбнъе, латанйна, лотанана ‘худая одежда, изношенное белье и платье, рубище ’ (Сл. II отд., V, 2, 279); укр. лати мн. ‘рубище ’; серб, лоне ‘порты ’ (Лавр., 282).
Кроме того, в русском и украинском языках есть прилагательное лататый. В русских говорах это эпитет горошка: лататый горошек — Lotus corniculatus, собственно ‘рогатый горошек, торчащий в разные-стороны’. В украинском языке слово лататий трактуется в словаре как ‘широкий ’, но пример, кажется, говорит о том, что значение этого слова то же, что и в русском: «латате кленове листя торкались кам’яно! ст!ни» . Ср. еще раз- латый ‘расширяющийся, постепенно увеличивающийся в ширину ’ (ряз., мещер, Оссов.); в том же значении у Л. Тол-
стого в романе «Анна Каренина». От значения ‘лоскута, куска, мохра ’ легко могло развиться значение ‘торчащий в разные стороны ’, ср. лбхма — лохматый и т. п.
При разборе двух рассмотренных выше групп слов обнаруживается, что слова с основой *1ер~, *1ор-, *1ар~ выступают в значениях ‘лист ’, ‘плоский предмет \ ‘лоскут, одежда \ а слова с основой *lot-, *lat- в значениях ‘лоскут, одежда ^ Семантический параллелизм дает основания для построения гипотезы о том, что и последняя основа имела первоначально значение ‘лист1, так как трудно представить, что первичным значением такого несомненно старого слова было значение ‘кусок ткани1. Как правило названия ткани, одежды семантически производны, они продолжают названия, связанные с ткацким станом, такие, как треста, стануха, или связаны со значениями ‘резать1, такие, как портно, порты, рубаха, рубище и др., или же произведены от значения ‘листа1, такие, как лбпотъ. Если основа *lat-, *lot- первоначально имела значение ‘лист1, то в этом случае название болотных растений с широкими листьями *lotajb, *lotatb, *lotatjb абсолютно идентично их названиям лопух, лопушки и значит собственно ‘листья, большие листья1.
Выдвигая гипотезу о том, что корень *lat~, *lot- в славянских языках имел первоначально значение ‘лист7, можно попытаться установить его дальнейшие этимологические связи. Эта попытка приводит нас также к двум возможным этимологическим решениям: или корень *lat-, *lot- представляет собою отражение того же корня, что и *1ар~, *1ор-, *1ер~, но с иным расширителем, или же это образование от и.-е.корня *^eZ- ‘волосы, шерсть, трава, лес1 в форме *и1б- о расширителем -t-, где и в начальном положении перед г, I должно было отпасть по законам славянской фонетики и. Слово могло обозначать, как и другие слова этого корня, ‘то, что вырастает, лист112.
калу жница
В части говоров Московской обл. Caltha palustris называют калужница (Анн. Прост., 26), это же слово закрепилось за растением как его научное наименование.
А. М е й е. Общеславянский язык. М., 1951, стр. 109.
Материалы для последней гипотезы см.: (Е. Berne к е г. Slavisches etymologisches Worterbuch. Heidelberg, 1908, стр. 308).
Так же называют это растение на Украине kaluznycdt kaluznyca (Mak, 71) и в Сербии (Анн. Б. сл., 79). Слово прозрачно и со словообразовательной и с семантической стороны, его этимология проста. Это производное от слова калуга, калюга ‘лужа, грязь, болото ’ или же калужа ‘грязь, лужа, стоячая вода’ (Д3, II, 194); ср. укр. ка- люжа ‘лужа, грязь’, калюжний ‘болотистый, грязный’ (Гринч., II, 212), серб, калужа ‘мусорная, помойная яма’. Словообразовательная модель: калужа -*■ калужный —> калужница; семантическая схема: ‘болото, лужа’ -*■ ‘болотный’ -> ‘название болотного растения’.
кувшинка
Кувшинками обычно называют как Nymphaea alba, так и Nuphar luteum, иногда разделяя их на желтые и белые кувшинки. Обращение к плану «вещей» в данном случае необходимо для объяснения: плоды растения похожи на миниатюрные сосуды, и это обстоятельство дало толчок для появления в языке целого фейерверка метафорических названий, все они постоянно воспроизводят одну и ту же семантическую модель: ‘сосуд’ — ‘раст. Nymphaea, Nuphar’. Кубышка, кубышки (кал. Анн. Б. сл., 228; Д3 II, 536); кубанцы (сарат. Мойс., 56); самоварчики (перм. Каюр., 321); кувшины (смол. Эк. общ., 28); кувшинчик (твер., каш. Смирн., 80; яросл. пошех. Копор., 132); кувшинчики (арх., виногр. В. М.; влад., ковр. МДК И, 40); кувшинцы (1534 г.— Тр. Любч. Зм., 18); кувшинка, кувшинки (моек, Анн. Б. сл., 228; Д3 II, 540). Последние формы в отличие от предыдущих получают уже словообразовательную самостоятельность, хотя семантическая производность отчетливо видна. Ср. названия тех же’расте- ний: блр. горлачики, жбанки; укр. збанок, збаночки, глечики (Гринч., II, 121; Мак, 243).
чайка
Красота цветов Nymphaea alba u Nuphar luteum и оригинальность Galla palustris породили в языке народа целый ряд поэтических метафор. Это главным образом сравнение цветов с птицами: чайка, чаюшка (арх., приоз. Кимяг.); лебедушки ‘Nymphaea alba1 (олон. Кул., 48); курочки, белые курочки (яросл., пошех. К опор., 134; кал.,
смол. Анн. Б. сл., 228; Д3 I, 12, Д3 II, 536); может быть, сюда же вятское гули (вят. Гор., 253): «гул’и — бёлы)е цв’етк’й, как шан’ешка б’ёла)а» (ср. название голубей — гули); ср. еще укр. гуски мн. ‘Nymphaea alba’ (Гринч., I, ~ 342). (Несмотря на кажущуюся прозаичность, этот образ удивительно точен, так как издали белые лилии напоминают плывущую по воде вереницу гусей.) Galla palustris, наряду с некоторыми другими растениями, называют петушки (см. группу 29), чему способствует характер прилистника, напоминающего гребень. Мне думается, что этой системой образов можно объяснить и польское название Nymphaea alba grzebien, grzybien, хотя Мошинский предпочитает его связывать со словом grzyb 13.
болоболка
Целый набор названий Nymphaea alba, Nuphar j luteum, Trollius europaeus и некоторых других растений 1 содержит в себе сравнение с бубенцами, шариками, с какими-то качающимися, болтающимися предметами. Наиболее распространенное из этого рода названий — боло- бблка, встречающееся в большей части северных говоров и в некоторых южных (вят. Васн., И; арх. Подв.,4; твер., осташ. Конор., 93; яросл., пошех. Конор., 83; перм. Анн. Б. сл., 228; Д3 I, 103), болоболки (олон. Анн. Б. сл., 228; ; ряз. Азарх); балаболошник (новг., череп. Герае., 21; новг. Гранд., 89; Д I, 41). В то же время балаболка, болоболка в северных говорах значит еще, по определению Даля, «то, что болтается, висюлька, подвеска, повислый цветок и т. д.»
Аналогичного образования шаболъник, шалаболъник (Анн. Б. сл., 228) ‘Nymphaea alba’, так же соотносимое с глаголом шалабблитъ ‘болтать, болтаться’, как бала- I бблка с балаболить ‘болтать’. Ср. еще бблтавка ‘водя- : ная лилия’ (прибалт. Немч., 31), непосредственно обра- i зованное от глагола болтать. К этой группе названий, по- j видимому, примыкает новгородское шбльник (новг., че- ; реп. Герае., 95; новг., череп. Ж. Ст. 1893, 387). Скорее ; всего это образование с суфф. -ик (-ник) от глагола шель- • путь, шольнутъ ‘шевелить, колебать, колыхать’ (Д3
К. М osz yaski [рец.] F. S I awski. Slownik ety- mologiczny jgzyka polskiego. «Jezyk polski», 1956, roez. 36, № 2, стр. 196.
TV, 1419), имеющим общий корень со словами шелест, шолох. Упорное воспроизведение одной и той же семантической модели можно наглядно проследить в следующем сопоставлении.
болтать — бблтаекабалаболить — балаболкашалабблитъ — шалабблъникшаболить — шаболъникшблънутъ — шблъник.
По-видимому, в этот же ряд входит вологодское название кувшинки баламайка, стоящее в связи с глаголом маять ‘махать, болтать’.
Примыкают к этой группе названий сравнения рассматриваемых растений с бубенцами, шариками. Ср. приводимое Анненковым для Калужской области название Nymphaea — бубенчики (Анн. Б. ел., 228). Бобулъки, боболъки ‘Nuphar luteum’ (арх., приоз. Кимяг), на мой взгляд, семантически аналогично предыдущему. Основа боб- часто выступает в названиях различных круглых предметов. Ср. севернорусское бобки, бобошки ‘шарики, игрушки’.
лопух
Как уже говорилось выше, значение слова лопух очень общо: ‘растение с большими листьями’. 'Лопухом называют многие виды семейства сложноцветных (см. группу 13), а также Caltha palustris, Nuphar luteum и Nymphaea alba; лопух, лопушок ‘Caltha palustris’ (смол. Добр., 381). С тем же значением слово лопух представлено во всех славянских языках: укр. лопух; блр. лопух, болг. лопух, лбпуш; с.-хорв. лопух; словен. lopuh; чеш. lopuch, lopouch; польск. lopuch; н.-луж. lopuch.
Слово, несомненно, старое, оформленное архаическим суффиксом -ух. Формы с иным оформлением затеряны в говорах, такие, как приведенные выше лопъе, лбпот, или сохранились лишь в связанной форме типа лопо-ухий ‘с большими ушами’. Ближайшим родственным словом в славянских языках считается лапа, имеющее значение не только ступни с пальцами у животных и птиц, но и широких веток ели. За пределами славянских наиболее близкие формы в балтийских языках: лит. lapas ‘лист’. Ин-
2 В. А. Меркулова.43
доевропейский корень *1ер-, *1ор~, *1эр- с основными значениями ‘быть плоским, ладонь, ступня, лопата, весло’ в ряде случаев выступает и в названиях растений: ср. нов.-в.-нем. диал. laff ‘одуванчик’, лтш. Цра ‘мать-и- мачеха, кувшинка’ 14.
одолей»
Odoljen joj za pojasom, Ne mogu joj odoljeti.
Сербская песня
Корневище кувшинок в русских говорах носит название бдолёнъ, одолен (олон. Кул., 69; волог. Потан., 53; брянск. Тихан., 3 7; дон. Мирт., 389; Д3 I, 82). В других славянских языках так называют корень валерианы: чеш. odolen-, слвц. odolen; с.-хорв. odoljen, odoljan, odolin; болг. народ, delenna; укр. одолян. Махек восстанавливает праславянское *odolen,b ‘Valeriana’, производное от глагола *odoleti, названное так за свои целебные и магические свойства . В русском языке название перенесено с валерианы на кувшинки в результате функционального тождества: корневище кувшинок не только употреблялось как лекарственное, но и, по народному поверью, прогоняло злых духов. М. Фасмер, в отличие от Махека, склонен видеть в слав. *odolen-b кальку латинского слова Valeriana, образованного от valere. Трудно выбрать правильное решение, в данном случае могло бы помочь лишь практическое знание, как давно славяне узнали свойства валерианы.
ну пав а
Купавой, купавкой, купальницей называют целую группу растений: и калужницу, Caltha palustris, и кувшинки, Nymphaea alba и Nuphar luteum, и купальницу, Trollius europaeus, и лютик, Ranunculus acris. Купава, купавка, купальница (Д II, 219), купальница — Trollius (арх., виногр. В. М.; киров., медян. Проз., 40); купаленка (сарат. Снегир.); купальница — Ranunculus (во-:
лог. Волог. г. в., 1852, 431; волог. Потан.); в Сибири купавкой называют вообще цветочную почку, особенно белую (иркут. Оп., 97; южн. сиб. Гул., 123. Ануч., 52). Потебня связывал слова купава, купавый с болг. хубав, серб, хубав 'красивый’ , но эта этимология предполагает целый ряд допущений: переход к )> х, объяснение отношений п]б. Думается, что не будет слишком грубым предположение о связи слов купавый (в былинах «купавый добрый молодец», «во беседе купав молодец») и купава, купавки 'названия растений’ с глаголом купать. В первом случае купавый значит 'чистый’ (ср. сиб. купавый 'чистый, белый’ Д П, 219) и потому 'красивый ’ (ср. фольклорное «а лицо-то чистое, белое»).
Примером связи значений 'купать’ —> 'красивый’ может служить название растения Polygonatum multiflo- rum купена; укр. kup, kupena, kupyna (Mak., 283); блр. купена. И. Носович замечает: «купена — трава соломонова печать. Крестьянские девицы употребляют ее для умывания лица, чтобы быть белыми» (Носов., 260). Эту же мысль подтверждает и В. Махек: «zeny i panny, ktere se rady fifluji, бё1аД z neho vodu a lici se ni» (Mach., 270). Ср. еще: «Купена-лупена. Девушки считают на ней листки и говорят „купена-лупена". Если верхний листок выйдет соответствующим слову „лупена", то не румянятся. А если последнему листку отвечает слово „купена", то румянятся» 1Й; укр. купалий 'красивый’. «На наше! на вулищ все купали! молодщ» (Гринч. II, 326). Во втором случае связь более конкретна — все названные выше растения растут в воде, как будто купаются, из воды подымается стебель с цветами. Непосредственно отражают этот признак такие формы, как купальника, купаленка, а купава представляет собою просто более архаичную словообразовательную модель при той же основе, ср.: красава, чер- нава, грязава и др.
трилистник
Ассоциации в названиях клевера, Trifolium, и вахты, Menyanthes trifoliata, очень устойчивы благодаря
большому сходству листьев этих растений. Оба растения называются «трилистниками» в научной терминологии, «водным, горьким, бобовым клевером» называют вахту по-немецки, в польском языке она носит названия trojan, trojlisc, trzylistek, в чешском — trilistnik (Mach.., 183). По русским говорам это трилистник (волог. Ильин, 9; арх. МДК 11, 172; смол. Эк. общ., 28; смол. Добр., 917); трое- листка (перм. Каюр., 321). Разнообразие форм по славянским языкам, наличие этих слов в говорах как будто предполагает самостоятельное образование названий, но не исключена возможность и широкого распространения калек через язык-посредник, такой, как польский, например.
бобовник
В русских говорах бобовником называют клевер, Trifolium, вахту, Menyanthes и белокрыльник, Galla ра- lustris (Д I, 101; арх. виногр. В. М.), так же называют клевер и вахту в украинском, белорусском и польском языках (Мак,, 231; Варш. сл. I, 179); повсеместная форма бобовник, но есть еще в украинском бгбнйк то же (Гринч. I, 59). Наряду с этими формами в польском существует еще bobrek, bobrownik, образованные, по-видимому, от одного из вариантов названий боба в польском — ЪоЪег, ЪбЪег ‘боб’ (Варш. сл. I, 196). Последняя форма (bobrek, bobrow- nik) получила распространение в пограничных районах Чехии, Белоруссии и Украины.
Корень боб-]баб- выступает в славянских языках для обозначения чего-то вздувшегося, мелких, круглых предметов. Ср. например, в сербском боба ‘круглая ягода’, ‘прыщ’, ‘рачья икринка’, ‘гребень индюка’.
Очень показательны в этом отношении севернорусские говоры, где этот корень выступает с большим числом уменьшительных суффиксов, играющих роль словообразующих. Ср. бббушки ‘шарики на счетах’ (вят., уржум. Магн., 10); бобок ‘нерастворимый кусок теста’ (яросл., пошех. Копор., 86); бобка ‘глада на церкви’ (новг. Ерем., 52); бобки, бббушки ‘игрушки’ (арх., холм. Гранд., 96); бабушка ‘игрушка’ (арх., ровд. Кимяг.; Волог. сказ.- песн., 262); бабурки ‘косточки у счет’ (вят. Горев., 237) и др.
Так же широко представлен этот корень и в названиях растений, характеризуя главным образом почки, бутоны, отдельные цветы. Ср.: бабурки ‘бутоны, почки’ (олон. Кул., 2); бабёшка, бабышка ‘древесная почка’ (моек. Д I, 34); бабочки ‘ромашки’ (арх. виногр. В. М.); бабочки, бобочки ‘васильки’ (олон. Кул., 2, 4); баб-ушки ‘васильки’ (новг., улом., вауч. Ерем., 52); бобка ‘цветок’ (волог., устюж. Диал, сб., 29); бобки ‘на лугу редкие цветы’ (новг., белоз. МДК. 11, 38); бабуша, бабушка ‘ромашка’ (арх., приоз. Кимяг.); бабка ‘шишка репейника’ (яросл., рост. Волоц., 19); бобочек ‘цветок’ (арх., приоз. Кимяг.); бобулёк, бобылёк ‘цветок кувшинки’ (там же); бобки, бобовник ‘клевер’ (арх. Подв.,7). Бобками названы круглые головки клевера, а само растение бобовником; с клевера это название было перенесено на вахту и белокрыльник.
вахта
Вахта — литературное название Menyanthes. Источником послужило севернорусское вологодско-архангельско-олонецкое название как этого растения, так и Galla palustris; в говорах Поволжья вахтовником называют кувшинку (Анн. Б. сл., 215).
Сам облик слова наталкивает на мысль о заимствовании. Маценауэр предположил, что в русском языке слово заимствовано из чешского, Фасмер в своем словаре повторил эту этимологию . Но на чешской почве слово vachta этимологии не имеет. Оно впервые встречается у Пресла и, по утверждению Махека, заимствовано последним из русского . Махек же делает предположение, что в русский язык слово попало из угро-финских языков. Эту же мысль подтверждает и география этого слова в русских говорах. В олонецких говорах, непосредственно соприкасающихся с целым рядом западнофинских языков, Menyanthes trifo- liata называют вахта, вахка, вехк (олон. Кул., 8). Многие примеры показывают, что при заимствовании из финских языков сочетание -хк- на русской почве передается как -хт- (см. мою статью о слове пихтачу Можно заранее
предположить, что русскому слову вахта в финском должно соответствовать *vakka. И действительно, в финском языке есть слово иекка (ср. олонецкое вехк\ которое значит Polygonum, Galla palustris и Menyanthes thrifoliata 32, в карельском языке слово vekka, иекки тоже значит Galla palustris, вепсское vehk то же, эст. vohk, voha. Это же слово, по-видимому, достаточно популярное, нашло отражение в названиях карельских и вепсских деревень. Ср. кар. Vekkumagi, VekkuseVgii; вепс. Vekkoja . Один из вариантов русского олонецкого названия этого растения точно передают вепсскую форму вехи1, два других являются результатом освоения западнофинского слова на русской почве: вахка, вахта. Отрывать эти формы друг от друга не представляется возможным, хотя остается неясным вокализм а.
Можно с уверенностью утверждать, что в русский язык это слово проникло давно и было устойчиво сохранено благодаря широкому употреблению в пищу корневищ Galla и Menyanthes как местным финским, так и русским населением (см. раздел «Введение»), Памятники XVI в. уже фиксируют это слово: «Некоего же л4та бысть гладь в предЬл'Ьхъ града Вологды, и мнози хлебный ради скудости ядяху траву и коретя, и вахту...» ; «Пища его 6Ъ был!е и травы i вахта и кора сосновая» .
хлебница
Это местные названия белокрыльника (Galla palustris) и сусака (Butomus umbellatus) (Д IV, 553); хлебница, хлебник — ‘Galla palustris’ (петерб. Анн. Б. сл., 215).. В Белоруссии это же растение носит название житница- (Анн. Б. сл., там же). В этих наименованиях
Непосредственно отражено использование растений как съедобных; их назвали «хлебными» потому, что из сушеных корневищ делали муку.
у га ь
В Новгородской I летописи есть фразы: «и юдкаху люди листъ липовъ... инии оушъ, мъхъ, кониноу» (6636 г.), «ини же мъхъ ядяху, оушъ, сосну, кору липову» (6738). Летописные сведения о съедобных растениях ничтожны, тем более любопытно загадочное оушъ Новгородской ле- гописи. Это слово уже подвергалось этимологизации. Г. Ильинский сопоставил его с литовским названием чертополоха usms 26. Один из видов осота или чертополоха (Cirsium oleraceum) действительно съедобен. Лтш. изпа, лит. usne ‘Carduus, Cirsium ’, вариант usyi прекрасно этимологизируются как производные от корня (жечь, колоть ’ и имеют соответствие в славянском *иъ8ъ 27.
Ф. Филин, приводя варианты этого текста из русских летописей, где слово ушъ заменено на ужъ, ужовый дягиль (Новороссийский и Тверской списки летописи), считает слово ушъ вариантом ужъ с оглушением конечного согласного, а последнее субстантивированным прилагательным ужов, «раньше бывшее определением к общеславянскому дягиль» .
Мне представляется возможной третья гипотеза, отнюдь не снимающая правдоподобности первых двух. Судя по текстам летописей, слово ушъ было новгородским диалектизмом, в других списках оно было заменено на свои, понятные термины. Современные русские говоры на территории расселения древних новгородцев имеют слова ушёв- иик ‘Menyanthes trifoliata5 (новг., череп. Герае., 90); ушко*— то же (олон. Анн. Б. сл., 215); ушнАк (олон. Кул., 126). Как область распространения термина, так и его значение, очень четки. Нельзя ли предположить, что в говорах сохраняется старое новгородское название Мепуап- thes trifoliata, лишь осложненное вторичной суффикса-
циой? Ипторошш фраза из Вологодской летописи: «вахту Юли и траву», гдо речь идет о том же растении Мепуап- thes trifoliata. Любопытно, что в мещерских говорах Ме- nyanthes trifoliata называется треух (ряз. Оссов.).
Со словообразовательной точки зрения мне кажется возможным произвести слово ушъ от ухо. Ср. зернь от зерно. Слово ухо в значении 'лист растения ’ и как элемент названия растения представлено очень широко. Ср. только чешские: usica, babl ucho, babske ucho, psi ucho, svini ucho, voli ucho ; русск. медвежье ухо 'ландыш \ заячьи уши 'ландыш’ (олон. Кул., 54), треушник 'клевер’ (твер., весьег. Оп., 232), уши 'лекарственное растение ’ (дон. Мирт., 404), ушки (ряз. мещер.) 'Polygonum? ’ и польск. lanie uszko, как предполагаемый источник слова ландыш.
Что касается идентификации этого термина, то речь может идти только о двух растениях Menyanthes trifoliata и Calla palustris, нередко носящих общие наименования. У того и другого растения съедобны корневища, может быть поэтому они и не названы в тексте травою или былием.
Нами рассмотрена лишь часть названий, входящих в данную группу; из них отобраны лишь широко известные или представляющие этимологический интерес. Остальные приводятся ниже списком: 'Nymphaea alba ’и 'Nuphar luteum ’ запонки (волог. Потан.; Анн. Б. сл., 228); запонок (твер. Н. У., 45; Д. I, 615; волог. тотем. Потан.); бялуш- ка (ворон. Торопц., 379); желтухи (сарат. Мойс., 56); водянка (дон. Мирт., 45); плывунчик (волог. Анн. Б. сл. 228); водяной прострел (Анн. там же); водяной цвет (олон. Анн. там же) (ср. лтш. upes ри^еу шпанки (олон. Кул., 139); барашки (сиб. Ануч. 68.), водяной мак (Д, I, 168); 'Caltha palustris’ лягушечник (волог. Анн., 78); вороньи глазки (кал. Анн. Б. сл. 78); козелец (брянск. Тихан. 37; смол. Анн. Б. сл. 78) — общее с Tragopogon pratensis; копытник (тобол., берез. Скалоз., 20); курячья слепота (твер. Пупар. 200; Д. II, 224); куриная слепота (томск. Горст., 105). 'Galla palustris’ белый попутник (кал. Анн. Б. сл., 78); болотная трава, водяной корень (олон. там же); красуха (петерб. там же; Д. II, 186); медвежьи лапки (смол.
Анн. Б. сл. 78); ‘Trollius europaeus ’ авдотъка, авдюшка (Д, I, 3); колшушка, куголъник (Д, II, 211).
Этот список, разумеется, не исчерпывает всех названий этих растений во всех русских говорах,
2 группа
Многочисленные виды Potamogeton и несколько видов Polygonum благодаря большому внешнему сходству и общности мест обитания (в воде, по берегам, в болотах) носят в славянских языках общее родовое имя рдест. Некоторые виды Polygonum имеют еще многочисленные видовые наименования, определяемые своеобразием отдельных растений.
рдест
Выяснение типичной семантической модели для определенного рода наименований может дать ключ к возможному этимологическому решению. Мне кажется, что этот прием может быть применен для анализа слова рдест1. русск. рдест (по-видимому, заимствование из польского); укр. deresen, deres, drjasen1, польск. rdest, grdes, derdes, dredesnik1, чеш. rdesno, rdest, hrdesen, rdesen, dresneK1, серб. hrdeselj, rdesen, rdesalj, dresan, dresen, dreslin; сл.оъен. rdes- alj, rdesan- в.-луж. drost, drest; н.-луж. drest . Вариантность форм слова велика и очевидна перестановка начальных'согласных. М. Фасмер восстанавливает как возможную праславянскую форму *r^d-bst'b, предполагая, что русские и украинские примеры заимствованы из польского . В отношении последнего это мало правдоподобно, потому что украинские формы не совпадают с польскими. Далее М. Фасмер сближает *r,bd'bst’b с *r*bdett, *ndja.
Можно предложить и другое объяснение. М. Фасмер, как и его предшественники (Миклошич, Мука, Брюкнер), исходит из формы *rdest*b как основной, считая форму *drestb вторичной. В. Махек, напротив, понимает *rdest*b как производную от *drest-b, но последняя для него лишь
этап эволюции из *nersH . Если не предполагать столь сложных преобразований слова, можно исходить из варианта с начальным d, так как эти формы представлены шире по славянским языкам (ср. приведенные выше примеры). Мы вправе восстановить следующие праславян- ские формы: *dersbn,b, *drёsьnъ, *derst'b, *dreste с позднейшей метатезой ^dresfrb^rdesfrb. Формы с -и-, возможно, как предполагает и В. Махек, по происхождению субстантивированное прилагательное из словосочетания *drestbno bylbje. Ср. аналогичные образования названий лекарственных растений от наименований болезни: урок — урочная трава; ураз — уразная трава; усов — усбвная трава; жаба — жабная трава и т. д.
Повсеместное использование корня Polygonum bistor- ta L. в качестве лекарства от расстройства желудка привело к образованию устойчиво повторяющейся модели названия растения по этому признаку: завязный корень, завязник, животный корень, мутовое коренъе (при мутовка 'понос ’), червунник, черевная трава и др. Ср. еще сербские названия того же растения: прделъ, желудгьак и 8ри- ставец зв; кроме того, украинские drestun, drystun то же . Формальные трудности, вызванные предположением об образовании от глагола *dristati форм с иным вокализмом, могут быть сняты параллельными балтийскими образованиями. Ср. лит. dergti, derkti 'гадить ’, наряду с dregti, drektl.
раковые шейки
Происхождение термина определяется индивидуальными особенностями растения Polygonum bistorta L. В основу сравнения положен вид красно-бурого корневища с многочисленными рубцами. В говорах это название существует только в районах, пограничных с Украи-
йой (смол. Добр. 779; орл. Сахар., 36; Д» IV, 57). На Украине это название популярно: racesyjky, racky, rakovi syjky (Mak., 284-285).
ужик
Ужик, ужовник (олон. Кул., 124; Анн. Прост., 71).— одно из тех названий, которые могут быть как калькой нем. Schlangenwurz, так и собственным образова нием.
Второстепенные названия Polygonum bistortaL. чрезвы" чайно многочисленны, вот список, приводимый только в Бо' таническом словаре Анненкова: брылена, бяшечки (яр осл.)’ винный корень (вят.), горец, горлец, горлянка, (курск.), горечавка, горчак, дикая греча, дубровка (моек.), животный корень, жолуничный корень (вят.), завязный корень, (моек., арх.), змеевик (моек., твер., вят.), змеинник, змеинничник (вят.), икум (камч.), кровавик красный (вят.), макарша (камч.), макаршино коренъе, макаршник, мутовое коренъе (шенк., к остр.); медведница^арх?), паун, поришник (курск.), плесняк (твер. остапт.), почечуйник, правильная (вят.), рак-трава, рачики (смол.), степной рачек, раковые шейки, рачьи шейки, расходник (костр.), сабельник, сердечное коренъе, сердечная трава (нижег.), собачьи столбики (олон.), султанчики (яросл.), султаны (костр.), полевой султанчик (уфим.), сиква (камч.), узик (уфим.), черевные коренья (Анн. Б. сл., 263-264).
3 группа3 группаВторостепенные названия Potamogeton, напротив, немногочисленны: жолга, жилига, водяная капуста (перм.), водяница, кушир, кушур, медвежье ухо, водяная крапива (Анн. Б. сл., 269).
3 группа
3 группа
Jov. 8, 11Jov. 8, 11Nice И sita bez vlage? raste li rogoz bez vode?
Jov. 8, 11
Jov. 8, 11
Над водой в озерах и болотах поднимаются круглые или плоские, местами как будто переломленные стебли различных растений: камыша (Scirpus), ситника (Jun-
cus), аира (Acorus calamus); кое-где виднеются бархатно- коричневые палки рогоза (Typha) или зонтики розовых цветов сусака (Butomus umbellatus), колеблются под ветром метелки тростника (Phragmites communis). Все эти растения отлйчны друг ;от друга, они принадлежат к разным ботаническим семействам, но в то же время в них много общего: растут они в одинаковых условиях, в больших зарослях нецветущие растения трудно различить, все они употребляются для плетения, их стебли идут на приготовление рогож, циновок, сумок, корзин, плотов, канатов и т. п., корневища их съедобны. Поэтому в народном сознании все эти растения связаны и имеют целый ряд общих наименований. Как и в первой группе, мы оставляем без внимания реальные микрополя отдельных говоров, а попытаемся представить себе закономерности внутренних связей данного микрополя в рамках всех говоров русского языка. Мы получим схему, не соответствующую непосредственным микрополям, но в то же время имеющую опору в действительности (табл. 2).
Таблица 2
численны, они резко подразделяются на старую обще
славянскую лексику и поздние заимствования.
сита
... Хрупкая сита тут же обломилась, обнаружив нежную, белую, похожую на соты, клетчатку.
Ю. Начибин. «Погоня»
Общеславянское *sifo, *siZa, * вИыгИгь — обобщающее родовое имя для пяти растений данного микрополя, иногда оно относится только к Juncus и Scirpus. По русским говорам эта лексема выступает в следующих формах: сита (арх., приоз. Кимяг; прибалт. Немч., 294); сита (пск. Якуш., 146; пск. Шейн к Д., 41; смол. Добр., 831; ряз мещ. Наг., 88); ситняк, ситовник (яросл. Якуш., 33; смол. Добр. 831; Д3 IV, 166). Даль приводит такие формы: ситник, ситовник, cum ‘Juncus’; ситник, ситовъе, ситняк ‘Scirpus \ ситник ‘Typha’; ситовина ‘Eleocharis ’; ситовъе, ситовец ‘Butomus umbellatus ’; cum, ситъ, сита ‘Schoenus ’. (Д2 IV, 189). Из памятников известны формы собирательности: cumie, cumoeie (Срезн. Ill, 360). Для слова характерно колебание в роде и в типе склонения. Та же вариантность форм и в других славянских языках: с.-хорв. сит, сита (Симон., 251, 425); сло- вен. sit, sita. Для праславянского Фасмер восстанавливает две формы * site м. р., *sita ж. р.
Многочисленные индоевропейские связи показывают, что в основе этого названия лежит корень *sei-, *si- в' значении ‘плести, связывать’. Ср. лит. sietas, saitas ‘веревка ’,. siett ‘связывать’, общегерм. *sib-i(n), *sib-a-n ‘сито ’, др.-исл. sef ‘осока ’. В славянских языках к тому же корню относятся сеть и сило (из *soi-ti- и *sei-dloy Все эти слова с первоначальным значением ‘плетенка ’.
Любопытно, что, кроме значения ‘плести’, ряд производных и, по-видимому, родственных слов отражает значение ‘рубить, раздирать’. Ср. ситовать ‘делать просеки на границе леса, отведенного для порубки ’ (свердл. Голуб., 315), сётатъся, ‘трескаться’ (арх. Оп., 225); сй- товик ‘гриб-моховик, с растрескавшейся шляпкой’.
'тростник
Игорь князь поскочи горностаемъ къ тростаю...
Слово о полку Игореве
В литературном языке и в значительном числе говоров слово тростник выступает как общее родовое название многих озерных растений, перечисленных выше, значительно реже оно является видовым названием Phragmites communis.
По русским говорам слово имеет следующие формы: треста (яросл., рост. Якушк., 37; олон. Кул., 121; арх., онеж., шенк. Подв., 174; яросл., рост. Волоц., 93; олон. Рыбн., 378; новг., пооз. Овчин., 349; пск., твер., осташ. Доп. Оп., 720); троста (новг., пск. Якушк., 147; смол. Добр., 918; прибалт. Немч., 327); трестъ (арх. Подв., 174) затресъе 'часть воды, покрытая трестою или тростником’ (олон. Кул., 28); тростъ (смол. Добр., 542). Преобладание a-основы в этом слове характерно главным образом для русского языка, в других славянских языках это слово относится к основам на-г. Возможно, что на появление формы треста оказало влияние существование таких слов, как сита, рогоза.
Укр. тростъ, тростина, польск. trees, чеш. trtina при ст.-чеш. trest, trest’; с.-хорв. trst; ст.-сл. стръстъ, тр'ъстъ, трестъ. На праславянском уровне можно восстановить две формы: *tr*bstb и *trbstb. А. Соболевский предполагает, что корневое ъ уже в праславянский период появилось на месте ь в результате ассимиляции с последующим ъ .
Родственные формы представлены в том же значении в балтийских и греческом: лит. trusts 'тростник ’, греч. ^риом^ *truso-m то же.
Представляют интерес различные производные значения, возникшие у этого слова в славянских языках. Наиболее распространенное значение 'палка, посох ’. В литературном языке тростъ, в большинстве говоров совпадающее по форме с названиями тростника — треста (новг. Солов., 54; олон. Кул., 121; пск. Доп. Оп., 720). Те же отношения 'тростник ’->- 'палка’ см. статью палочник.
Трестою называется 'часть берда в ткацком стане ’ -> 'часть ткани, полотнище ’->- 'одежда ’. Треста 'полотнище ’ (Доп. Оп., 720); однотр Истина 'толстый холст для мешков ’ (Оп., 138); о юбке: «уска треста-то, смотри» (арх., приоз. Кимяг). Первое из этих значений, вероятно, довольно древнее, ср. лит. strustis 'тростниковый зубец берда ’.
В форме треста слово выступает еще в русских говорах в значении 'льняная солома, немятый лен ’ (сталингр., ново-анн. Орл., 324; Киров. Овчин., 189). Любопытна аналогичная семантическая модель 'тростник ’ —> 'солома ) в отношениях греч. хаХа^ос 'тростник ’ и соответствующего ему в славянских языках *solma 'солома \
«>. На самом деле здесь наблюдается совмещение«>. На самом деле здесь наблюдается совмещениемерномерноПроизводный от слов трость, трестъ глагол тростить, треститъ имеет два противоположных значения. С одной стороны, 'дробить, расщеплять на части ’, с другой, 'вить, свивать, сплетать ’. Ср. тростить 'крутить, скручивать ’, тростить веревку 'вить, свивать ’ (Д3 IV, 847), трегуить- ся то же (пск., твер. Доп. Оп., 720); трисцйтъ 'тростить, соединять две и более нити для сучения ’ (блр. Носов., 640) и блр. трйсцитъ 'ломать что слоистое ’: «Три- сцить, потрисцить палку»; растрысцитъ 'раздробить на мелкие части ’ (смол. Добр., 786), потрисуйтъ 'пощепать, поломать на мелкие части ’: «Баба потрыстила сабе руки иб малину» (смол. Добр., 688). Фасмер склонен рассматривать второе значение как самостоятельный глагол со своей этимологией, но думается, что это неправо
«>. На самом деле здесь наблюдается совмещение
«>. На самом деле здесь наблюдается совмещение
мерно
мерно
антонимичныхантонимичныхзначений в одном слове, отражающих
антонимичных
антонимичных
реальную двойственность одного процесса: разделение на части и плетение.
очерет
Для русского языка это слово периферийно и, несомненно, отражает влияние соседних языков. Очерет (кур., судж. Доп. Оп., 170), тогда как в украинском это одно из основных названий тростника черет, очерет (Мак., 266); блр. чарот 'тростник ’, чаротнъг 'тростниковый ’ , польск. обл. oczeret 'заросли камыша, тростника \ Территория распространения слова охватывает довольно
постоянную триаду для многих названий растений: украинский, белорусский, польский.
Фасмер восстанавливает для праславянского два варианта *сег1ъ, *оЬсег1ъ и связывает их с такими словами, как чертить, черта, чертеж ‘резать, нарезка, зарубка ’ . Шарпантье склонен сближать слав. * cert-ь, *оЬсегкь с др.- инд. kynattt ‘прядет, сучит нитку ’, crtati ‘связывает, скрепляет ’, греч. хартаХо? ‘корзина ’, хорто? ‘тростниковая плетенка \ др.-ирл. curchas ‘тростник 5 ; иными словами,, один возводит славянское слово к и.-е. *кег- ‘резать ’, другой — к и.-е. */сег-‘плести ’. О. Н. Трубачев, подробно разбирая терминологию плетения, считает, что в данном случае происходит нейтрализация противопоставления двух основ. «Это дает нам право видеть в таких парах единство исходной лексемы, рассматривая парные основы I и II на уровне вариантов»,— пишет он . Эту мысль он подтверждает обширным индоевропейским материалом: «*deZ-I ‘раскалывать, резать, искусно высекать, отесывать ’; *Де1Л1 ‘плести, вить ’; *derbhA ‘раздирать, дергать, чесать ;; *derbh-II ‘вить, скручивать, плести ’; *кег-1 ‘резать ’; *кег-П ‘крутить, скручивать, сплетать ’; *plek-I ‘бить, рвать, драть ’; *plek-II ‘плести, свивать ’; *tek' зЛ ‘тесать, рубить, ломать ’; *Ze^’s-II ‘плести, ткать ’; *uedh-I ‘толкать, бить, раскалывать ’, *-u,edh-II ‘завязывать, связывать ’; *уХ-1 ‘разделять надвое, пополам ’; *^г-П ‘крутить, гнуть, вить ’» .
Думается, что тенденция такого параллелизма значений продолжала действовать и в отдельных славянских языках, см. приведенный выше материал на глаголы ситовать и тростить.
рогбз
Старое общеславянское название камыша и тростника. По русским говорам слово имеет форму мужского и женского рода: рогбз (моек. Анн. Прост., 97); рогоза (орл. Сахар., 36; орл., дмитр. Ж. Ст. 14, 321; юж. Д2 III,
. Те же колебания в роде в других восточнославянских языках: блр. рогоза, укр. роггз, рогоза (Гриня., IV, 27); польск. rogozie, чеш. rakos (из rohoz), с.-хорв. рогоз, сло- вен. rogoz. На праславянском уровне слово восстанавливается как *rogoz'b.
М. Фасмер, вслед за А. Брюкнером, производит слово ^rogoz-b от *rog- с суффиксом *-oz-.
Сопоставление славянского слова с германскими названиями тростника гот. raus, др.-в.-нем. тот было предложено Торпом, но опровергалось Хольтхаузеном и Фай- стом. Клюге отказывается от этого сравнения. Тем не менее Махек возвращается к этой идее, считая слово «доин- доевропейским». Мысль о связи славянского *то- goz'b с балтийскими формами rezgu, regsti 'плести ’ высказывается в словаре Голуба и Конечного . Таким образом, выход за пределы славянских языков мало что разъясняет в этимологии слова.
Попытаемся разобраться в его словообразовательных и семантических связях на славянской почве. Слово рогоза, рагоза наряду с названием растения имеет еще во всех славянских языках значение 'мочало, грубая ткань, рогожа \ то же значение имеет и производное слово рогожа. Ср. рагоза 'мочало’ (твер., осташ. Доп., Оп., 132); Рогозина 'платье из грубой редкой материи ’ (пск., твер., осташ. Доп., Оп., 231); рогоза 'рогожа ’ (смол. Добр., 793); рогоза, рогозна, рогозина, рогожа, рогожина 'ткань, плетенка, полсть из рогозы... или из мочал ’, (Д2 IV, 98).
С другой стороны, главным образом в западных говорах слово рагоза выступает в иных значениях: рогоза 'рогатый прут, суковатое дерево ’ «Яблынь растеть рогозою» (смол. Добр., 793); рагоза 'что-либо колючее, цепляющееся ’ «Зъчап’йус’а зы рыгазу зъ какуйу-та» (смол., слоб. Иван., 122). Отсюда возникают производные значения: 'задира, сварливый, ссора, драка ’; рагоза 'сварливый человек ’ (смол., слоб., Куст., 122); рогоза 'нескладица, ссора, человек неуживчивый ’ (смол. Добр., 793); рагоза стар, 'свара, ссора, брань’; (сев., симб., пенз.) 'сварливый, неуживчивый человек ’; рагозитъ твер, 'пустословить, врать; возиться и суетиться попусту, вздорно трево-
жить 5 (Д2 IV, 7). Развитие значений понятно: от 'развилка, рогатина ’ к 'тому, что зацепляет, задирает
->- 'беспокойство, ссора, задира \ Таким образом, и слово рогоза дает семантически близкие производные к производным от сита, трость. Представление о рогозе как о развилке, рогатине кажется подтверждает его этимологические связи со словом рог. Ср. рогулька, рогатка, укр. р1г 'угол ’, тоже 'развилка
Слова с суффиксом *-oz-, к которым относится слово рогоз, составляют небольшую группу плохо поддающихся этимологическому анализу. Несомненным кажется лишь то, что этот суффикс выступал в нескольких апофониче- ских вариантах: *-oz-/ *-ez-[ *-ъг-/ *-ъг-, может быть *-az-.
пасошъя
Слово пасошъя узкоместное, но оно привлекательно своей архаической структурой. Так называют Acorns calamus, аир осенью в русских говорах Прибалтики (прибалт. Немч., 374). Это производное с приставкой р"а- и суффиксом -ja от слова соха 'рогатина, развилка ’. Ср. с аналогичной семантикой слово рогоза.
Лещу га
Лещу к, лещуг, лещуга — это тоже местное название двух растений: аира (Acorns calamus) и рогоза (Typha); так называют их в рязанской Мещере, по Волге, в Пензенской обл. и на Дону: «Обоюдоострые мечи лещуги резали ему кожу ладоней» (ряз., мещер. Наг., 88); лещук (а) (ценз., лун. Пашк., 84; дон. Мирт., 171; сарат. Мойс., 63). Скорее всего это образование с экспрессивными суффиксами -уг, -уга от глагола лещать, легуитъ, который значит 'хлопать крыльями, биться, плескать, раскалывать, болтать ’ (Д3 II, 646). Ср. сходные семантические отношения трость — тростить. Однокоренное слово лёщедъ значит 'шестик, жердь, камышинка, расколотая на конце ’, а лёщедна 'щит из соломы и жердей \ лёщедни 'двери из соломы ’, лёщетенъ 'передвижная соломенная стена у риги ’во. Ср. то же представление о развилке в словах рогоз, пасошъя.
палочник
Это по преимуществу название Typha во всех славянских языках: палочник (сарат. Мойс., 56; сибир., кург. Анн. Прост., 97; пенз., лун. Пашк., 86); чернопа- лочник (вят. Гор., 348, 349); напалошник (урал. Карп., 33); укр. palka, palky, palocnyk (Mak, 384); чеш. palicky, palast, palasina; слвц. palka, польск. palka1, с.-хорв. pa- lacka (Mach., 303). Названо так растение за свои соцветия.
кияк
В говорах Смоленской обл. соцветия рогоза, Typha и само растение называются киёвка, киёвник (смол, пореч. Добр., 320). Это название свойственно белорусскому языку л означает, в первую очередь, початок, затем уже соцветие рогоза. На территории собственно русских говоров такого названия не отмечено.
На Украине среди многочисленных названий рогоза есть слово, образованное от той же основы: kyjaxy, kyja- ky, kujaSina 'рогоз 5 (Mak., 383). Думается, что отмеченное в говоре уральских казаков слово кияк 'растение вроде камыша’ (урал. Карп., 28) занесено с Украины.
Г. Г. Мельниченко. Краткий ярославский областной словарь. Ярославль, 1961, стр. 104.
И белорусское и украинское названия рогоза образованы от слова кий ‘палка с утолщением на конце ’ по сходству соцветия с такой палкой.
б а л б ш
В Старорусском р-не Новгородской обл. камыш, Scirpus, называют балаш, балашйна, ‘камышина ’, ба- лашнАк ‘заросли камыша ’ (новг., ст.-русск. В. М.). Этого слова нет у Даля, оно отсутствует и у Анненкова. Для этимологии оно представляет большие трудности, неясен самый основной вопрос: принадлежит ли это слово к исконной лексике или оно заимствовано.
Поддается наблюдению лишь то, что в данной местности слово это новое, что раньше это растение называлось иначе: озеро, заросшее камышом, называется Ситное, название, несомненно, образованное от слова сита., но теперь это растение называется балаш. Бурная история Новгорода приводила к активной смене населения. «Известно, что в районе Новгорода потомки древних новгородцев давно уже отсутствуют. В г. Новгороде, кроме фамилий Дербушовых, никого не осталось из коренных жителей, кто бы мог вести свой род последовательно хотя бы от времени падения Новгорода. Наплыв суздальцев, рязанцев, муромы, шведов, литвы и даже ливонцев в Новгородскую область был очень велик...» 51.
Кто же из них принес с собой это слово? Можно высказать несколько предположений, хотя ни одно из них не доказательно.
В чешском языке от распространенного названия рогоза, Typha, palka образована форма собирательности palasi по типу sasi, а от нее путем обратного словопроизводства palach то же, palasina . Можно было бы предположить, что старорусское балаш того же происхождения, но как объяснить несвойственную славянским языкам мену и/б? Это же возражение может быть выдвинуто и против производства слова балаш от палаш ‘меч’, как первоначальное название аира, который носит еще названия касатик, сабельник.
Оставаясь при мысли, что слово балаш — заимствование, можно выдвинуть третью гипотезу: оно появилось под влиянием балтийских языков. Лит. bala, balos, ‘болото ’ и ‘род травы, анемон \ лтш. bala, мн. balas ‘топкая почва \ Подтверждением возможности таких семантических связей служит узконовгородский диалектизм болото ‘осока’ (новг., ильм. Чагищ., 305; новг., пооз. Овчин., 298) при сохранении общенародного значения слова болото. Может быть, балтийское слово было использовано для названия озерного растения?
Четвертая гипотеза сводится к предположению об исконном характере слова. Об этом, кажется, свидетельствует наличие топонимов Балашов, Балашиха. В таком случае, слово балаш было принесено из ярославско-вологодских говоров, где есть глагол балахтать (экспрессивная форма от болтать) ‘болтать, пахтать, бить, плескать.’ (Д3 I, 107). Ср. еще балахнА ‘что очень широко, напр. армяк’ (влад. АН ф. 216, № 24), т. е. ‘то, что болтается’. В таком случае балаш с точки зрения семантической структуры аналогично названию леилуга от леиуйтъ ‘бить, плескать ’.
веретельник
Это местное название камыша в б. Меленковском у. Владимирской губ. Вероятнее всего это производное от слова веретено. В результате морфологической аналогии -нн-)-лън~ по типу песельник из песенник, свящелъник из свяи^енник, багульник из багунник бз. Реальные основания такому названию лежат в сходстве соцветия камыша с веретеном. Подобны типологически в.-луж. potac ‘камыш ’ при чеш., в.-луж. potac ‘веретено с намотанной нитью ’.
Для названий этой группы характерно медленное, но активное вытеснение старых славянских названий заимствованиями из тюркских языков, такими, как камыш, куга, накан, аир. Особенно показательно это на судьбе, слова рогоз, которое почти вытеснено словом камыш не только из литературного языка, но и из большинства говоров. Экспансия идет с Украины и Поволжья.
it d M i>i 'til
В Поволжье и на Украине камышом называют Scirpus, который и в научной литературе носит название камыша, и реже тростник, Phragmites; в среднерусских и южно- русских говорах камышом называют рогоз, Typha. (Анн. Прост., 85; смол. Добр., 310; пенз. лун. Пашк., 84; са- мар. Песн., 178; стал, ново-анн. Орл., 389; дон Мирт., 129). Слово камыш — общетюркское.
Наличие единой фонетической формы этого слова в восточнославянских языках позволяет отнести это слово к древним тюркизмам, к заимствованиям из общетюркского источника. Камыш (алт., телеут., чулым., казан., крым., куман., осм.) Mas Schilf, Rohr’. (Радлов, II, 487— 488). В тюркских языках словом камыш называется целая группа озерных растений.
чака к
Чакан, чакон — южнорусское и поволжское название рогоза, Typha; чаще всего так называют початки, но иногда и все растение (сталингр. Серг., 17; сарат. Адлив., 529; грозн. Венек., 233; Доп. Оп., 254; рост., ром. Рожк., 65), в украинском чакан то же (Мак., 384). В основе заимствования лежит чувашское название рогоза — чакан 54.
куга
Кугою называют несколько растений Typha, Scirpus, Juncus, иногда так называют только листья Typha. Слово это распространено широко, оно охватывает большую часть южнорусских областей, Украину, Поволжье, Урал: (дон., кур. Оп., 95; чкал. Мойс., 63; стал, ново-анн. Орл., 387; курок. Робуш., астрах. Серг., 329; куйб., богат. Ухмыл., 343; урал. Карп., 33; ворон. Анн Пр., 85; Д3 II, 541; Мак., 384; южн. тамб., дон., кур., орл., ряз. Шейн к Д., 23). Так же, как и камыш, это слово заимствовано из тюркских языков: киргиз, кого.-, казах., шор. ко^а ‘тростник, камыш’ (Vasmer I, 680).
Vasmer. REW, III, стр. 299; H. Ашмарин.
Словарь чувашского языка, вып. XV. Чебоксары, 1941, стр. 130.
аир
... И душистый гнет он аир, Стебли длинные купавок Рвет сверкающим веслом...
А. Толстой. Алеша Попович
Но во времена Алеши Поповича аира не было в нашей стране. Это растение в XV в. завезли из Индии в Португалию, и оттуда оно распространилось по всей Европе. Русскими оно было названо за мечевидные листья сабельником, касатиком или же называлось так же, как и другие растения озер и болот. В южных говорах прижилось украинское название этого растения, полученное в свою очередь из османско-турецкого. Турец. agir — заимствование из греч. ахоро?, В Травнике Любчанина (1934) Calamus aromaticus называется игиръ, слово, воз- можно, отражающее один из вариантов освоения заимствования. На Украине число таких вариантов очень велико: ahyr, ajir, ajer, hajir, hajvir, havar, ir, irnyk, jar, javer, javir, javor, jir, jor (Mak., 6);- блр. яер, явер; русск. up, аир (кур. Вержб., 419), up (тобол. Скал., 10), жаер (орл. Кард. II, 339), майер (орл. Тургенев «Льгов»). У Тургенева майером называется тростник. Для белорусского и украинского языков характерно развитие протезы / и -у при освоении этого заимствования, развитие же начальных ж, л в орловских говорах выглядит несколько странно, нет ли тут ошибки при записи? (Бодуэн де Куртенэ считает приведенный у Даля пример жаер опечаткой). Форма up — результат сокращения при условиях ударения на втором слоге айр.
сусак
Я сорвал береговой цветок с грубым названием сусак
Паустовский.
Во глубине России
В то же время возможно, что это «грубое» слово значит сцветок\ Сусаком называют только Butomus um- bellatus: русск. сусак (дон. Мирт., 402), сусаток (Анн., Б. сл., 498; Д3 IV, 644); укр. сусак (Мак., 67); блр. сусок (Анн. Прост., 74). Вероятнее всего, что в основе этого слова лежит тюркский элемент, в этом же смысле высказывается и Анненков. Но ни у Радлова, ни в других словарях
тюркских языков такого названия нет. В русских говорах Butomus umbellatus наряду с другими растениями называются ситник, ситовник, ситовец, ситный цвет (Д3 IV, 644). Но в отличие от других озерных растений сусак цветет красивыми розовыми цветами, за что в научной литературе он получил название juncus iloridus, давшее такие кальки, как нем. Bliihende Binsen, фр. jonc-fleuri, польск. sit kwitnqpy, русск. цветущий ситник. В башкирской научной литературе этот термин калькируется как sasakla дать?. Корень саска в башкирском значит 'цвести’, 'цветок’; чуваш, ^едке 'цветок’; тат. сэсэк то же. Возможно, что в качестве названия для цветущего ситника было заимствовано слово со значением 'цветок’ через посредство восточнофинских языков, ср. мар. сосик 'цветок’.
к а р ж л a
В говорах б. Олонецкой губ. тростник называется киржли, гажла (олон. Кул., 34). Калима выводит эти формы из олон. kazlu, kazVa 'тростник ’, карел, kazla, kazla, kaisla то же .
ханъг а
Подвысоцким записано в Архангельской обл. название тростника ханъга (арх. Подв., 182). Я. Калима приводит в связи с этим камчатские уаханъга, Аханга, яханга и сравнивает с мансийским х.аух 'осока ’66.
н раетечки
Записанное Г. Куликовским в б. Олонецкой губ. название Typha пристенки (олон. Кул., 92), судя по форме, полонизм. Ср. польск. prastka 'хвощ ’. Такое заимствование не должно вызывать удивления, т. к. полонизмы в лексике олонецких говоров составляют значительный процент, ср. такие откровенно польские формы, как блядый, пястатъ и др. В основе рассматриваемого названия лежит тот же образ, что и в названии рогоза веретельник: сходство соцветий с веретеном.
J. К а 1 i m a. Die ostseefinnischen Lehnworter im Rus- sischen. Helsinki, 1919, стр. 107.
Завершая обзор названий, входящих в третью группу, хочется остановиться на некоторых словообразовательных и семантических моментах, свойственных всей группе в целом. Для названий этой группы характерно наряду с основным опорным словом образование форм с суфф. -ина для обозначения одного растения и форм собирательности с суффиксами: -ъе, -овъе, -ник, -няк для обозначения зарослей. Ср. ситйна, ситовина, рогбзйна, трестйна, тростина, очеретина, балашйна, лабазина, камышина; укр. kyjasina и ситье, ситбвъе, ситник, ситняк, трестъе, тро- стъе, тростник, балашняк.
Для данной группы характерно несколько устойчивых семантических моделей, из которых наиболее часто воспроизводится модель ‘раздирать — плести ’ ‘название растения, употребляемого для плетения ’, иногда ‘нечто расщепленное, развилка ’ -* ‘название растения \
‘расщеплять — плести’ ‘нечто расщепленное’
и.-е. *sei-,*si-
лит. saistyti
‘растение, употреб- ‘нечто сплетенное’ ляемое для плетения’
прасл. *з11ъ, *зИазпп. saitas прасл. *sidlo, *зё1ь
H.-e.*ned-, *nod-
др.-инд. nada-h лит. nendre
и.-е. *ker-
праслав. *сег1ъ греч. хартаХое, хорто;
др.-инд. krnatti, crtati
русск., блр. тро
слав. *trbstaрусск. треста
стить праслав. *rog-b, *rogoz"o
русск. соха
русск. леиштъ
праслав. *rogo^ праслав. *rogoza, *rogoга
русск. пасошъя
русск. лещук, русск. лещедна,
лещугалещетенъ
и.-е. *bhendh-
нем. Binse
Выход за рамки ботанической терминологии подключает названия растений этой группы к терминологии плетения и ткачества, побочные значения для слова треста, например: ‘бердо’; ‘часть ткани, ткань’; ‘изделие из ткани’.
Повторяющиеся отношения: ‘пайка, трость ’ и ‘название растения’; ‘растение? ‘солома’.
Ср.: палка — палочник; кий — киёвка; трость — траст.
г р у п п а
Растения семейства зонтичных столь своеобразны по своему внешнему виду, что они обычно не смешиваются с представителями других семейств. Значительную группу в этом семействе составляют старые культурные растения, такие, как морковь, укроп, петрушка, анис, тмин. Наличие в семействе культурных растений обычно находит активное отражение в номенклатуре дикорастущих растений того же семейства. Названия культурных растений служат своеобразным источником для таких наименований по принципу контраста: морковь — дикая морковь, морковник; петрушка — дикая петрушка, собачья петрушка и т. д. Та же самая картина в семействе крестоцветных, бобовых и лилейных (см. соответствующие группы названий). То, что борщ, Heracleum, был культурным растением, отражено в таком противопоставлении, как пучки — собачьи пучки. Значительная группа дикорастущих зонтичных растений издавна употреблялась в пищу, часть из них даже разводилась в искусственных условиях. Названия дикорастущих съедобных растений этого семейства немногочисленны, устойчивы по говорам, составляют компактную группу. Дягиль, спить, борщ. — вот те названия, которые, являясь основными элементами
Таблица 3 j
‘Angelica’
‘Aegopo- dlum’
‘Anthriscus’
‘Heracleum’
‘Chaerophyl- lum’
дягиль
+ ■
+
+
дудка
+
' +
+
+
буг иль
—•
+
—
спить
+
+
+
—
борщ
—
+
—
+
-—
пикан
.—
—
—
+
—
купырь
+
—
+
+
пучка
+
—
—
+
—
данного микрополя, путем незначительных перемещений образуют всю его сложную картину во всех говорах. Общая схема микрополя изображена на табл. 3.
Единственная точка перекрещивания с другим полем— названия, объединяющие два растения, борщ (Heracleum) и щавель (Rumex).
дягилъ
В русских говорах называют дягилем, не различая, растения Angelica silvestris L. и Angelica archangelica Hoffm, иногда еще Aegopodium podagraria L. и Herac- leum sibiricum.
Словообразовательные формы этого слова по говорам очень многообразны: дягил, (Р. п.) дягля, дягли (ряз. Гриш., 211); (кург. Скалоз., 14); дягйлънии/ц дяглбвник (дон. Мирт., 382); дйгелъ (вят. Васн., 57); дегелъ (пенз. (Зелен., 352). Основные варианты дягил — дягилъ — ди- гель — дегелъ.
В говорах Ярославской иВятской обл. и в говорах Сибири Angelica получает название диделъ (результат ассимиляции из дигелъу. дидилЛ (мн.) (яросл. Русин. 19; Доп. Яросл., 105; тобол. Скалоз., 14); дедюлъки (вят. Зелен., 41, 47; арх. Д. I, 425). Процесс регрессивной ассимиляции в этом слове отражен в тех же вятских говорах гйгелъ <дигелъ (вят. Гор., 250; вят. Проз., 13).
По русским говорам слово дягиль бытует главным образом в северных, северо-восточных областях и Сибири.
Памятники письменности отражают ту же вариантность форм, что и говоры: дягилъ, дягилъ, дигилъ, дягелъ; наиболее употребительная форма дягилъ . В качестве имени Дягилъ (если оно происходит от названия растения) встречается с конца XV в. от. Олонецкого края до Смоленска 58.
Слово дягиль распространено во всех восточнославянских и западнославянских языках: укр. d'ahel, d'ahtyca, d'ahyl, dehel, dehil’ (Mak., 31); блр. дзягилъ; чеш. dehel, dehyl-, в.-луж. dzehel; польск. dzi^giel.
Многие этимологи (Брюкнер, Махек, Славский, Пизани) склонны считать это слово заимствованием из ниж.- нем. de engil от лат. angelica. Кажется, несколько противоречит этому довольно ранняя фиксация слова в русских памятниках (конец XIV в.), его география по говорам (северо-восток, тогда как заимствования из польского охватывают обычно Украину и южнорусские говоры) и форма слова дягиль — позднее заимствование из польского должно было бы дать *денгелъ (ср. вензель).
Кажется более привлекательной мысль Фасмера об исконно славянском происхождении этого слова: дягиль из *d^gylb или *deglb от корня *d^g- 'здороветь, быть сильным \ т. к. дягиль издавна употреблялся как тонизирующее средство 59. Ср. дАгнутъ 'полнеть, здороветь, поправляться ’ (арх. белом. Федор., 45).
б о р гц
Являясь одним из названий зонтичных съедобных растений, слово борщ, относится по преимуществу к Heracleum sibiricum. Несомненно праславянское по своему происхождению, это слово ограничено лишь двумя северными группами славянских языков и словенским. В пределах восточнославянских языков в историческое время возникла семантическая триада: борщ— 'название растения со съедобной зеленью ’-> 'зелень, ботва вообще у разных съедобных растений ’ — 'суп из зелени, ботвы., главным образом из свеклы ’. Лишь последнее значение закрепилось в русском литературном языке, но говоры отражают всю картину развития. Ср. борщ 'Heracleum sibiricum 1 (киров., медян. Гор., 240; казан. Булич., 13; арх., печор. Ивашк., 98; арх., виногр., В. М.; ворон. Листр. 33; Д I, 118); борчовки 'ствол борщовника ’ (казан. Оп., 13); в Травнике Любчанина бранка урсина — борщ огородный.
В значении 'ботва ’ это слово выступает в севернорусских говорах: «борш у бр’^квы, у с’в’бклы, у турн’епса
69 V a s m е г. REW, I., стр. 387.
тако) жа борш» (арх., белом. Федор., 10), тогда как южные говоры и значительная часть говоров украинского языка представляют уже позднее состояние.
По славянским языкам слово не имеет формальных вариантов: русск. борщ, укр. борщ, польск. barszcz, чеш. brst’, словен. brsc, праславянская форма реконструируется как *Ьъг§съ.
Этапы формального развития представлены у Преображенского и М. Фасмера следующим образом: *bhrstio> *b-brstjo )> Чгьгзсъ — «растение названо так из-за острых листьев» . Не вызывает никакого сомнения если и не обязательность, то возможность такого развития формы, но она вступает в резкое противоречие с обоснованием развития значения. В основу названия борщовника, да и других зонтичных не мог быть положен признак ‘острый, колючий ’, так как листья у борщовника мягкие и по сравнению с другими растениями этого семейства не отличаются большой перистостью.
Это растение, как и ряд других зонтичных растений, издавна употреблялось как съедобное, поэтому правдоподобнее мысль Махека о том, что оно было названо по своим вкусовым свойствам ‘кислым ’. Махек восстанавливает основу *bfsk- и сопоставляет с чеш. (о) bfesk, польск. ob- rzazg, слвц. zbrzga sa mlieko ‘молоко скисло ’. Основа *ЬЦе)геи-: ^ЪН^тй- (Pokorny, 144—145) как обозначение кислого, горького, прокисшего представлена и в других индоевропейских языках, ср.: норв. brisk ‘горечь ’, арм. bark ‘кислый, острый ’, балтийские названия тоже зонтичного, но ядовитого горького растения — Conium ma- culatum — лтш. burksis, burksnis. В русском языке названия Conium совмещаются со значениями ‘пересол, горечь, яд’ .
На славянской почве этот корень отражен в формах *b%sk-, ^broisk-. Первый вариант с различной вокализацией плавного дал праславянское *Ьъг$съ ‘кислое растение’ и *brbzgati ‘киснуть’, второй *brezgati ‘киснуть’. Наряду с этими формами, отраженными в памятниках: обрЪзгнути, обръзгнути ‘прокиснуть’ (Срезн., II, 553),
возникли формы с носовым инфиксом, возможно поддержанные усилением экспрессивности значения: Hr^zgngtt и *br’pzgnpti. Обе последние формы тоже обозначают действие окисления, брожения, порчи и т. д.: укр. брезклий ‘сырой’; забрёзкнути ‘обрюзгнуть’, ‘сделаться водянистым, покрыться слизью’ (о квашении и пр.) (Гринч. I, 96; II, 8); бреск ‘вологшть, шпень’; словен. brjuzga ‘таящий снег на улице’; русск. брюзгнуть ‘опухать, делаться водянистым’, брезга ‘разная дрянь’ (пск., порх. Доп. Оп., 12); болг. бръждя ‘прогоркнуть’.
Любопытно, что те же значения отражены и в формах с другим расширителем к. Ср. русск. брюкнутъ ‘мокнуть, киснуть’, (ряз. Оп., 16), брЛкнутъ ‘набухать, расширяться от сырости или влаги’ (прибалт. Немч., 37).
Вариантность форм на праславянском уровне такова: *Ьъгзсъ ^<^*byskio-Y *bn>zg-, *brezg-, *brqzg~, *brpzg-, *brqk-, *brpk-.
Разграничение, отделение этих форм друг от друга представляется неправомерным ввиду общности или чрезвычайной близости, перекрещиваемости значений и одновременно близости и взаимосвязанности форм. Название *Ьъгзсъ, на наш взгляд, правомерно и строго входит в этот довольно обширный ряд .
спить
По говорам снитью называют различные съедобные зонтичные растения (Angelica, Heracleum, Anthris- cus), но чаще всего Aegopodium podagraria L.
Распространение слова ограничено восточнославянскими языками, где оно существует в следующих формах: спить (арх. Подв., 160); спить, снитва (казан., Бул., 326); снитка (брян. Тихан., 82; яросл., рост. Волоц., 86; яросл. Мельн., 188; кур. Халан., 374); сныть (твер. Пу- пар.,№34); сныдка (смол. Добр., 853); снытка (кур. Машк., 14; ворон. Малах., 211; тул. Толстой); укр. snitka, snyt, snyt', snytka (Mak., 8); блр. снытка, шнытка.
Основной формой для русского языка следует признать спить и производную снитка, представленную в подавляющем большинстве говоров. Форма снытка, характерная для части южнорусских говоров, может быть объяснена влиянием соседних украинских диалектов. В украинском наиболее распространенной является форма snitka. В белорусском литературном языке и значительной части говоров это слово отсутствует, оно отмечено в словаре Носовича без указания места; вполне возможно, что оно встречается в смешанных украинско-белорусских говорах, чем определяется рефлекс основного гласного.
Анализ русского диалектного материала позволяет предположить две первоначальные формы *snetb и *snitb. Если ограничиться первой, то остаются неясны южнорусские формы, указывающие на исконное г. В такой же степени двусмысленны и украинские данные: snitka предполагает *snet'bka, a snyt может быть как из *snetb (например, в закарпатских и буковинских говорах, где этимологическое ё местами передается как и^ так и из *snitb. Таким образом, приходится признать для восточнославянских языков две возможные реконструкции *snetb/*snitb с очень четким значением ‘съедобное зонтичное растение1.
Обычно этимология восточнославянского слова сводится к сопоставлению его с западнославянским и южнославянским *snet,b ‘растение головня’ . Формальных возражений против такого сопоставления быть не может, но семантическая сторона такой этимологии оставляет желать лучшего. Несмотря на кажущуюся сумбурность и многозначность народной ботанической терминологии, она подчинена очень строгим законам. Переносы значений возможны только в пределах семантического поля и смежных или перекрещивающихся с ним полей. Мы уже видели, что семантическое поле названий зонтичных растений исклю- чительв^о замкнуто, выходы за его пределы ограничены только названиями щавеля. Анализ всех элементов, входящих в данное микрополе, позволяет выделить несколько признаков, но один из них обладает наибольшей повторяемостью: ‘стебель, ствол’ —> ‘зонтичное растение’. Частота использования этого признака оправдана яркими внешними особенностями растений: это высокие крупно- ствольные травы с большим пустотелым стеблем, резко
выделяющиеся на фоне Других трав. В ряде западнорусских говоров эти растения носят названия ствол, стволъя (см. соответствующую статью). На материале восточнославянских языков мы не имеем для слова спить родственных форм, но в западнославянских языках широко распространено бднокоренное слово со значением 'ствол, ветка’. Ср. чеш. snet 'ветвь’, suet 'срубленное и нерас- пиленное дерево’, smtek, snitka 'колода’; слвц. диал. snet 'ствол дерева’; слвц. sneto 'ветвь’; польск. sniat 'ствол дерева’ (XVII в.); укр. закарп. suit, snita 'колода’ (украинские формы могли появиться под словацким влиянием) .
Таким образом, празападнославянское *8пе1ъ 'ствол, ветвь’ представляет один компонент семантической связи, тогда как восточнославянское * snetb]* snitb 'зонтичное растение’ — ее второй компонент. Для восточнославянских языков необходимо предположить утрату словом снитъ первичного значения 'ствол’.
Оба слова, различающиеся лишь типом склонения, *sneit'b и *snetb восходят к *snoit-, соотносимым со *sneit- ‘резать’; ср. гот. snet^an; ср.-в.-нем. snidan (современное schneiden 'резать’); др.-исл. sneld 'отрезанный кусок’, sneis 'отрезанная ветвь’ . Вариант *зпИъ может восходить к более поздней неапофонической форме, производной от той же основы.
Что касается названия растения головни (Urego sege- tum L.), то оно имеет совершенно независимую этимологию и свою географию распространения. Праславянское *зпё1ъ 'головня’ представлено в южнославянских, западнославянских и украинском языках; чеш. snet’, snet; слвц. sned; польск. sniec; в.-луж. snec, snjec; н.-луж. snes; укр. снтиця, снлтш, снять; словен. smetljaj; с.-хорв. снимет. По мнению Махека, все эти формы связаны с чешским глаголом nititi . Семантические отношения очень, логичны: 'разжечь огонь’ —> 'обожженное полено, головня’ —> 'растение головня’. Ср. этимологически того же корня прусск. knaistis 'головня’. Обширное гнездо слов, производных от глагола *gnetitt и его вариантов (ср. любопытное прапольск. *кпё1ъ 'мать-и-мачеха’), имеет само-
стоятельную историю и совершенно не связано с русским спить 'Aegopodium podagraria1. Праслав. *зпёйъ *snetb 'растение головня1 и праслав. *sneto, *зпё1ъ 'ствол1, 'зонтичное растение1— омонимы, различные по происхождению и географическому ареалу .
К -у п Ы р Ь
Географические границы слова купырь — русские говоры к югу и востоку от Москвы и говоры Поволжья (дон. Мирт., 161; сарат. Мойс., 64; ворон. Листр., 35; рост. Рожк., 34; Д II, 221; Анн. Прост., 17). Слово выступает как название целого ряда растений семейства зонтичных, в первую очередь Anthriscus silvestris L.
Членение слова на морфемы может быть проведено следующим образом: купкорень, -ыръ — суффикс (ср. пупырь, волдырь, мизгирь и др.). Идентификация корня без обращения к реальным свойствам растения представляется затруднительной. В ряде говоров Anthriscus silvestris носит названия, характеризующие его как пахучее растение: Ср. вонючка (Анн. Б. сл. 40), вонявка (удм., каре. Бараш., 271), «купыр’й как марква, а с’в’ёрху ван’уч’ии». (сарат. Мойс., 64).
Если предположить, что и в данном случае растение названо по этой особенности, то становится возможным сопоставление корня куп- с лит. kvepett 'пахнуть1, kvapas 'запах1.
6565Слова с корнем *киёр-, *киэр~, *кйр- в значении 'запах, чад1 довольно многочисленны в индоевропейских языках, но наиболее последовательно представлены в балтийских. Думается, что славянские языки, кроме общепризнанных копоть, коптить, тоже могут дать значительный материал. Ср. названия пахучих и медоносных растений копёр 'укроп1 (из *коргъ'), кипрей (из *кургъ]ъ} и анализируемое в этой статье купырь (из *киругъ или *киргъ).
65
65
Вариант суффикса—у1ь, -угь может быть вторичного и позднейшего происхождения из первоначал иных -1ъ, -гъ и отражает вокализацию сочетания согласного с плавным с позиционной долготой в ударном слоге. Если ото так, то в словах копер, кипрей, купырь — единое суффиксальное оформление при единстве производящего гнезда. Возможно предположение и об этимологическом гласном о в корне слова купырь, мена о ^> у возможна в предударном слоге, ср. будылъ < бобыль.
бедрвнец
Лекарственное зонтичное растение Pimpinella saxifraga носит в славянских языках название бедренец; укр. bedryneS, bedryc1, блр. bedrtnec; польск. biedrzeniec, biedrznik-, чеш. bedrnik', словен. bedrnoc, bedrnik; с.-хорв. b^drinac, bedrenik. В русском языке наряду со словом бёдренец существует в архангельских говорах название тоже зонтичного съедобного лекарственного растения Angelica archangelica — бадрянка (арх. Подв., 8), бадрбнка (арх., холм. Гранд., 89) и в костромских говорах бадровь то же (костр. Азарх).
Так как оба растения обладают тонизирующими свойствами и с древних времен употреблялись как лекарственные, естественно связать праслав. *bedtbnbcb с корнем *bedr- ‘сила, здоровье, бодрость’ . Ср. ст.-сл. бедрънъ (может быть, сюда же русск. диал. сбёдритъ, сбердитъ, ‘одолеть, победить, справиться с кем’ новг., олон., пск. Оп., 198), общеслав.* bъdrъ.
С последней формой могут быть сближены русск. диал. бадрянка, бадровь, бадрбнка. Слово бадровь продолжает одну из форм основ на -й типа * bъdry-, -ъие, ср. аналогичные образования морковь, свекровь.
Бадрянка — производное от диал. арх. бодреный, бодряный ‘бодрый, крепкий, дюжий, дебелый, здоровый на вид’ (Д3 I, 106) с суффиксом -к(а) и переносом ударения на первый слог (тенденция, характерная для архангельских говоров). Восстановление неэтимологической глас-
ной под ударением при первоначальном безударном положении — явление не единичное. Развитие шло, вероятно, таким образом: бодрян-ой > бодрян + та > бадрянка.
дудка
В большинстве русских говоров дудкой называют стебли трав, главным образом полые стебли: «Когда дутка ocTap’ejbT— скотина евб не ест» (арх., беломор. Федор., 45).
В связи с тем, что многие зонтичные растения имеют высокие полые стебли, их называют дудками. Дудка, дудки, дудошник (название кустов), сладкие дудки (олон. Кул., 108; арх., приоз. Кимяг.; тверск., болог., удом. Строг., 56; курск. Кардаш. II, 324). В ряде северных говоров и Сибири это дуделъ, мн. дудли (волог., никол., тотем. Потан., 232; арх. красноб. В- М.), дуделъник (тобол. Скол оз., 14); дудорник (удмурт. Бараш, 276; 365). В украинском языке целый ряд зонтичных растений называется дудва, -ви, дудла (Гринч. I, 453). Характерно, что звукоподражательные основы получают как правило сонантный расширитель: -в-, -л-, -р-.
Куликовский в своем словаре приводит слово трубош- ник ‘название какого-то растения’ (олон. Кул., 121). Вероятнее всего, это дягиль.
ст в олъ я
В западных говорах (Смоленская, Псковская» Тверская обл.) дягиль называют ствол, стволъя (калин., стариц. Фрол., 65; калин., болог., удом. Строг., 56)- Семантические аналогии этому названию есть и в других языках, ср. нем. Stengel, Tuten.
б удылъ
Будйлъ, будылка как одно из названий купыря (Anthriscus silvestris) приводит Даль (Д I, 137). В южных говорах так называют стебли крупноствольных трав вообще. Здесь, как и в предыдущих случаях, растения называются просто стеблями.
пучка
Значительную часть названий зонтичных растений составляют заимствования. Они охватывают периферийные области Европейской части России и Сибири, где активно вытесняют исконные славянские названия. Одно из них пучка получило значительное распространение: Архангельская, Пермская, Кировская, б. Олонецкая, Костромская, Оренбургская обл. и Сибирь (арх., красноб. В. М.; свердл. Глазыр., 70; арх., холм, пинеж., мезен. Подв., 143; перм., чусов. Каюр., 321; арх., белом. Мих., 82; арх., оренб., камч., сибир. Оп., 184; арх. Гранд., 257; том. Семен., 498; оренб. Сунгур., 48). Появление этого слова связано с наличием мощного финского субстрата в этих областях; в значительном числе финских языков близким по звучанию словом называют съедобные зонтичные растения.
На стыке своего и заимствованного названия возникают такие тавтологические образования, как записанное мною в Виноградовском р-не Архангельской обл.— борщовые пучки.
Источник этого слова лежит в западнофинских и в меньшей степени в восточнофинских языках. Как правило, в говорах б. Олонецкой губ. встречаются формы наиболее близкие к финскому первоисточнику, таковы пушки и будка (Кул., 97; 6). Карел, putki, butki 'Heracleum, Angelica и др. ’; олон. but'k; вепс, bulk", фин. putkv, эст. put'k; удм. putkq ; мар. пуч. 'ствол, стебель’. Олонецкое будка отражают вепсскую и олонецкую формы с начальным Ь, , тогда как пушки соответствуют финской и карельской формам; имеющее более широкое распространение слово пучка опирается как на западнофинские, так и на восточнофинские языки и передает прафинскую форму.
в Замечательно, что у слова пучка наблюдается то же развитие значений, что и у слова борщ. Пучка 'Heracleum, Angelica ’ -> 'стебли, листья зонтичных растений ’ -> -> 'суп из зелени’. Ср. пучка 'щи’ (костр., галич. Оп., 184, 257).
пинан, пинана.
Пикап, пикапа — диалектное название борщовника и щавеля, распространенное на территории Удмуртии, части Пермской области и в Западной Сибири: пикап (вят., перм.), пикапа (сиб. Анн. Б. сл. 165), пикап ‘борщовник ’ (удм. Бараш., 288), пикапы, (вят., сарап. Зелен., 41), пикапа ‘щавель’ (сиб. Доп. Он., 181).
Морфологическая структура слова (суффикс -ан имеет широкое распространение и в удмурдском, и коми языках) и географические границы его существования наталкивают на мысль о его финском происхождении. Кажется о заимствовании свидетельствуют и такие образования, - как борщевый пикан, ЙиЭилъный пикан (перм. Анн. Б. сл., 390). Ср. борщовые пучки.
В чувашском языке есть слово пикенет ‘название растения ’, в хантыйском языке есть слова, близкие по звучанию, со значением ‘кислый, тухлый ’: pa'iem ‘гнилой ’, рОХе ‘кислый ’, pi^tm ‘гнилой ’, рёх^т sent'iux ‘волчье лыко’. Называние борщевника и щавеля одновременно, словом, в основании которого лежит признак ‘кислый ’, вполне естественно, но непосредственных прототипов этого слова в финских языках найти не удалось, и поэтому его этимологию следует считать невыясненной. Не исключена возможность и славянской этимологии. В основе слова пикап можно увидеть глагол пикать ‘пищать ’, так как «из старых (стеблей борщевника) делают сопелки» (Д3 III, 277).
бод ран
В среднем Поволжье (Казанская, Горьковская обл.) живет в качестве названия нескольких зонтичных съедобных растений заимствование из тюркских языков бодран (Казан. Оп., И; Д I, 106). Это термин, имеющий распространение в большинстве тюркских языков и в соприкасающихся с ними финских: тат. baltyr^an‘, чуваш. potran, poldfran (пултаранУ, мар. палдыран', тур. baldi-
ran ,4. Наиболее близко по звучанию к русскому чувашское слово, которое, возможно, и легло в основание заимствования.
бугилъ
В говорах Курской обл. лексическое влияние укра
инского языка очень велико, одним из таких многочисленных украинизмов является название Anthriscus silvestris— бугилъ. Это название ошибочно перенесено на Anthriscus silvestris в результате его сходства с ядовитым зонтичным растением Gonium maculatum.
В большинстве славянских языков Gonium носит название болиголов. На украинской почве это слово, возможно, в результате табу подверглось многоступенчатым изменениям: болиголов, бу глав, булав, булига, булигова, бугила, богила, бугилъ (Мак., 107). Один из этих вариантов проник в русские говоры курщины .
m у к м а ч и
В Кировской обл. записано название съедобного
зонтичного растения тукмачи. «Тукмач^й — трава, на б’ер’е- гу рост’бт, на лугах, похожа на моркбф, ]ед’ат ст’ебл’и». (киров., медян. Гор., 340).
Так как стебли едят у всех рассматриваемых в этом разделе растений, то точная идентификация названия на основании данного контекста невозможна. Тукмачи, — слово тюркское, означает 'лапшу, клецки ’ (Радлов, III, 1274). Та же семантическая модель 'кашка’-^- 'Trifolium \
На протяжении всего раздела наглядно видно, как устойчиво повторяется одна и та же семантическая модель 'стебель ’ — 'съедобное зонтичное растение \
'стебель’
дудка ствол будилъ пучка, пучки
'зонт, растение’ дудка, дудки ствол, стволъя будылъ пучка
фин. putki пикам, пиками нем. Stengel нем. Tuten вфин. putki пикам, пиками нем. Stengel нем. Tuten вмар. пуч, фин. putki пиками
фин. putki пикам, пиками нем. Stengel нем. Tuten в
фин. putki пикам, пиками нем. Stengel нем. Tuten в
нем. Stengel
нем. Tuten
Типичен и выход в названия кушаний из зелени по схеме: ‘зонтичное съедобное растение ’ -э- ‘стебли, ботва вообще’-*- ‘суп из зелени, из ботвы’. Ср. во всех трех значениях такие слова, как борщ и пучка.
Менее распространена, но тоже характерна модель: ‘быть здоровым, здороветь ’-> ‘зонтичное лекарственное растение ’.
*d§gnyti *d^glb
*bedr-,*b*bdr- *Ьейгъпъсъ, *brbdry.
группа
От микрополя зонтичных растений связи идут к названиям щавеля, общие у него с борщевником. В этом случае исключительно отчетливо проступает несовпадение планов реального и языкового, хотя языковые отношения всегда имеют опору в реальной действительности. Многочисленные виды Rumex в народной ботанической номенклатуре не различаются, все они распределяются на две группы по признаку съедобности и несъедобности. Это противопоставление осуществляется в виде отношения: щавель — камский щавель. Признак съедобности и кислого вкуса объединяет названия щавеля и борщовника, таковы пикам, пушки, пучка, пучъя и некоторые другие, объединяет их и близость семантической модели названий.
гц а'^е л ъ
Этимология слова щавель встречает формальные трудности главным образом потому, что приходится признать для славянских языков наряду со словом *зокъ ‘сок из растений ’ вариант ^з’ъкъ — с тем же значением. Именно это обстоятельство удерживает М. Фасмера от признания неоднократно уже выдвигаемой этимологии (Потебня, Брандт, Ильинский). Р. Брандт строит следующую схему *вч>къ ‘сок’, *8ъ.съ ед, ч., *зъи мн. ч. ‘кислый суп’,
*8ъсаиъ* з-ъсаиъ ‘кислота, кислая жидкость, кислое растение’; *&'ьсаиъп'ъ ‘кислый’ .
В большинстве говоров щавель как общее название Ru- mex противопоставлено названию одного из видов этого растения — конский щавель. Ср. щавель и конский, коне- вий, конюшинный щавель; кислица (=щавель) — кислица конявъя. В вологодско-архангельских русских говорах во втором компоненте этой пары выступает название конин- ный, кобылий сцец, счец, счеч (волог., тотем. Потан; арх., виногр., красноб. В. М.). Это слово может быть реконструировано как *8ъсъсъ. Явление цоканья, по-видимому, задержало процесс ассимиляции sc. Название щавеля выступает в ином оформлении *з'ъсъсъ как вариант к * 8ъсаи*ъ. Эта форма доказывает реальное существование реконструкции, построенной Р. Брандтом. Но не только реликты в говорах, но и теоретические посылки подтверждают возможность наличия в праславянском варианте *зък-. Такой вариант есть лишь ступень редукции индоевропейского корня без расширителя, тогда как вариант *8окъ — имеет расширитель -о-: ^зокъ^ *suok- (ср. лит. svakas, лат. sucus^ .
Если формальная сторона этимологии имеет определенные обоснования, то и со стороны развития значения данная этимология достаточно доказательна. Предполагая для слова щавель значение ‘растение с кислым соком’, мы находим подтверждение этому в значениях родственных слов: чеш. sfava; слвц. stava ‘сок’; болг. щава ‘кислота, жидкость для дубления ’; с.-хорв. гитпава то же; польск. szczawa ‘углекислая вода’. Дополнительным аргументом в пользу именно такого развития значений служит и второе название щавеля — кислица, имеющее столь же широкое распространение в славянских языках. Ср. еще укр. квасец ‘щавель’ (Гринч. II, 230).
Кроме того, подтверждением может служить и семантический параллелизм. Обычно слова со значением ‘сок’ имеют производное ‘выжимать сок’. Ср.: сок — сочить, серб. клщк ‘виноградный сок ’ — клукати ‘выжимать сок’. Такая пара есть и для слова щавель. Ср. отношения
чеш. st'ava 'сок ’ и укр. гцавити, чавити 'жать, давить’ (Гринч. IV, 522, 442); русск. загцавитъ 'придавить’ (костр. Оп., 69).
кислица
Названия щавель и кислица географически четко распределены: южнорусские говоры — гцавелъ, севернорусские — кислица.
Структурные отношения: основа имени прилагательного + суф. -иц(а) — те же, что в названиях ягод; отсюда то же отношение словообразовательных вариантов:
кислица — кислика\
с вокализацией сочетания согласного с плавным: киселица — киселика — киселка-,
с вторичным и избыточным суффиксом прилагательного, возможно, под влиянием словообразовательных моделей названий ягод:
кйсленица — кислёнка — кислинка — кисленка —
кйсленца (ср. земленица — землянка^;
с иным суффиксальным оформлением:
кйслядъ, кислядка, кислуха.
Доминирующей формой следует признать форму кислица, которая зафиксирована на большей части территории (арх., волог., новг., яросл., ленингр., смол.).
Слово кислица имеет общеславянское распространение для обозначения различных кислых плодов и трав и кушаний из них. Ср.: чеш. kyselinka, kyselicw, серб, кйсе- лица; болг. киселец; укр. kvasec. Мне неизвестно географическое распределение форм ицавель и кислица на южнославянской почве, но оно, несомненно, имеет место.
Смысловая схема этого названия исключительно проста: 'кислый ’-> 'кислое растение’, но, если мы примем во внимание всю совокупность форм и значений данного этимологического гнезда в славянских языках, то обнаружим исключительный семантический параллелизм этимологическому гнезду, в которое входит слово ицавель, и окажется, что оба слова выделяют в предмете один и тот же признак.
Ср., например, параллелизм таких образований, как править ‘давить, жать ’ и квасить ‘давить‘сделать мокрым‘сделать кислым’.
Второстепенные названия щавеля немногочисленны: столбики (олон. Кул., ИЗ); путки (олон. Кул., 97); пучча (смол. Добр., 755); солоника (арх., лекшм. Кузн.); кнатг^а (перм., верхот. Опис., 45); булки (влад., меленк. АН, фонд, 176); дубель, дупель,мн. дубли, дупли (арх.,приоз. Кимяг.).
группа
Растения семейства крестоцветных обладают той же неповторимой оригинальностью формы, как и зонтичные растения; в то же время отдельные виды исключительно сходны между собою. Не считая старых культурных растений, таких, как капуста, репа, редька, брюква, горчица, все они по большей части распространенные сорняки с цветами насыщенно желтого цвета и своеобразной формы, со съедобными горькими листьями и семенами, употребляемыми для добывания масла. Я имею в виду следующие растения: сурепку (Barbarea vulgaris), свербигу (Bunias orientalis), дикую редьку (Raphanus raphanist- rum), полевую горчицу (Sinapis arvensis) и гулявник (Sisymbrium officinale).
Схематическое строение данного микрополя во всех говорах русского языка дано в табл. 4.
Таблица 4
<ВагЬагеа>
cBunias>
(Raphanus)
cSinapis)
с Sisymbrium)
сурепка
дикая редька
—
1—
горчица
—
—
горькуша
—
—
—
—
гарлупа
—
—
—
свербига
—
—
*—
свербигуз
гулявник
—
—
——
—
—|—
сурепка
Это обобщающее название целой группы сорных крестоцветных растений. В пределах восточнославянских языков слово сурепка выступает в следующих вариантах: сурёпа, сурепка, сурепица, свирепа, свирёпка, свирёпица. В польском языке swierzop м. р. ^swierzopa ж. р. имеют то же значение, что и названные выше восточнославянские формы. В чешском языке словом svefep, -а называют сорняки, но не семейства крестоцветных, а семейства злаковых (Bromus, Festuca и др.). Памятники старославянского языка сохраняют слово св'Вр'Впица тоже в значении сорняк: «Их же (плевелъ) различ’ни видове: куколе, свЪрепица, сЪн’ца» (Феоф. Толк. Ев.-Срезн. III, 270)
Реконструируемое для праславянского ^зиетеръ, -а (с деминутивами -гка, -ica) ‘название сорного растения’ в формальном отношении естественно встает в зависимость от прилагательного ^зиегёръ, -а, -о, являясь его субстантивированной формой.
Памятники показывают, что слово ^зиетёръ имело наряду с другими значениями и значение ‘дикий, сорный < Ср. у Срезневского пример из Жития Феодора: «БЪ грыз^ще былик свер^пое и пьюще воду морск ^ ю» (Срезн. III, 23), греч. dypteXaiov калькировалось на славянский словом сверЪпомаслина (Срезн. III, 271); то же значение сохранилось и в современном польском rzodkiew swierzepa ‘дикая редька <
Таким образом, современные слова свирепка, свирепица сохраняют старое значение прилагательного свирепый ‘дикорастущий, сорный5 и значат собственно ‘сорняк, дикарь < Ср. сербское название сурепки дйчак. Вариант слова сурепка, сурепица (только в русском) объясняется наличием в русских говорах форм сурепый с тем же значением, что и свирепый.
Само слово свирепый не имеет единой и ясной этимологии. Ф. Фортунатов и Ф. Миклошич сопоставляли его с лит. siurpti, siurpstu ‘содрогаться ’ 78, И. Шмидт с лит. sarpalius ‘драчливый петух’79. Ст. Младенов, более де-
Ph. Fortunato v. Lituanica.—ВВ, Bd. Ill, 1879, стр. 71; F. Miklosich. Etymologisches Worterbuch der slavischen Sprachen. Wien, 1886, стр. ,330.
J. Schmidt. Zur Geschichte des indogermanisches Vo- kalismus. 2. Weimar^ 1875, стр. 67.
тально проведя анализ форм, связывает это славянское слово с большим числом балто-германских слов в значении ‘тяжелый’ . М. Фасмер воздерживается от признания какой-либо из названных этимологий. Оригинальную гипотезу выдвигает В. Махек, анализируя слово свирепый как сложение из *sve- (вариант к *svof) и корня *гёр- ‘хватать, цеплять ’. Ср. лит. аргёрИ, слав. *гёръ]ъ. Он справедливо опирается га первоначальное значение ‘дикорастущий ’, некоторое сомнение вызывает приписываемое корню *гёр- для праславянской зпохи значение ‘укореняться, приживаться ’.
Формальное членение слова может быть и таким: *sver-ep-. Образование с суффиксом -ера приводит Младенов: чеш. skofepa ‘скорлупа ’. Суффикс редкий и, возможно, зкспрессивный. Ср. дулёпа ‘тыква ’ (ряз., мещер. Оссов.), укр. мазепа ‘грязнуля ’ (Грин. I, 456), дурепа ‘дуреха ’ (Гринч. II, 396). В пермско-вятских говорах в абсолютно том же значении, что и слово свирепый, высту- , пает вариант с иной огласовкой корня сурёпый (Оп., 90). ' С той же ступенью корня, но с иным суффиксальным оформлением, мы находим слово в псковско-тверских говорах: свирющгщ (значение то же, Д IV, 66). Суффикс -угу (-’угу) как усилительный выступает в отношениях слов: злой — злюгуий, большой — болыиугуий. Огласовка корня сур-, которая вряд ли случайна, позволяет искать родственные формы с этим корнем. Таковым служит слово суровый, представленное во всех славянских языках (польск. su- rowy; чеш. surovy-, н.-луж. surowy, болг. суров, суров-, с.-хорв. суров). Слова суровый и свирепый, близкие по значению в современных литературных языках, в памятниках выступают в совершенно идентичном значении: ‘дикий, жестокий, злой, яростный ’, наречия суровъно и свирепо служат переводом Греч. a^pico;. Например, «съмьрти же лют^и соуровъно льстьць прЪдалъ ксть» (Мин. 1097 г., 162-Срезн., III, 626).
Если возможно тождество слов свирепый и суровый со стороны значения и родственные отношения со стороны формы (* sur-psver-), то определенные связи Должны быть и с родственным слову суровый словом сырой. Можно услов-
но восстановить схему развития значений слов суровый — сырой в славянских языках и выявить их совпадение со значениями слова свирепый. Основным и первичным для первых двух было ‘мокрый, влажный ’; с этим значением слова *8угъ, *зугоиъ выступают в восточнославянских, чешском, сербском и словенском языках. В том же значении слово *8игоиъ отмечено в западнославянских и болгарском. В русском слово суровый утратило значение ‘мокрый, влажный’, оно уцелело лишь в производных словах, названиях низин, болот: суротбк ‘сырая моховина’ (арх. Д IV, 643), сурошка ‘низина’ (арх. Подв., 168).
Второе значение слов *зугъ, *зигоиъ ‘свежий, зеленый, незасохший’, как антоним к *,?м.гь ‘засохший’. Это значение отражено в памятниках старославянских и древнерусских и в южнославянских: языках. Ср. «С^шит древеса и оувАдает трав ^ соуровоу» (о саранче) (Георг., Пи- сид., Похв., Бог.); «В сырЬ др-Ьвеси» (Срезн. III, 626, 877); ср. хорв. sirovo granje, trava suha г sirova (Ivek.-Broz. II, 402), то же в сербском. В значении ‘свежеть, цвести’ употреблялся глагол сырЬти: «Срцю же весел а щюса лице сырЬетъ» (Панд. Ант. XI в. л. 268 — Срезн. III, 877).
Может быть, в старых устойчивых словосочетаниях сыр- бор и мать сыра земля прилагательное сыр несет именно это значение? Сыр-бор в значении ‘зеленый бор, не засохший на корню’, а земля сырая, т. е. ‘свежая, зеленая, цветущая’, ‘не сухая, не бесплодная’. Торжественная ритуальность обращения к матери-земле противоречит современному значению слова сырой в русском языке. Ср. еще фольклорное сырой дуб- («Возле дуба, дуба сы- рова...»), как синоним выражения зеленый дуб. Все эти реликты, кажется, подтверждают мысль о том, что и в восточнославянских языках у слова сырой было значение ‘свежий, зеленый’.
Возможно, что то же значение ‘свежий, здоровый’ представлено и корнем *sver-: свережий, севрюжий ‘здоровый, видный’ (Д IV, 56). Мне думается, что М. Фасмер неправ, предполагая, что свережий это контаминация слов тверезый и свежий. Этому противоречит широта распространения слова (арх., вят., влад., пск., твер., сарат.) и необычность такой контаминации. В словах свережий, севрюжий выступают экспрессивные суффиксы -ег-, -уг- (-'уг-) так же, как и в слове свирепый, свирибый.
Третье значение слов *зугъ, *surom> 'необработанный, невыделанный, невареный’ представлено во всех славянских языках. Из значения 'необработанный' легко могло развиться значение 'дикорастущий, грубый’ . Ср. русск. суровее 'Filago arvensis’ и целую группу названий растений (сурепка, свирепка), рассмотренных выше.
Здесь происходит изменение соотношений. Если вначале выступали последовательно две основы *syr- и *surov-, а основа *sver- находилась на периферии и только перекликалась с ними, то теперь основа *syr- останавливается в своем развитии, а основы *sver- и *surov- сближаются и развивают несколько производных оценочных значений, внешне как бы антонимичных, а на самом деле связанных. С одной стороны, суровый, 'свирепый, сурепый 'дикий, жестокий, яростный’, а с другой — суровый, свирепый, свирющий 'страстный, горячий, бойкий, шаловливый’ (но ср. русск. диал. злой 'усердный, страстный’, лютый 'проворный, резвый, охочий, склонный’ (Он., 70, 108). Первое значение характерно для всех славянских языков и в оценке качеств не только человека, но и животного. Ср. польск. swierzopa 'необъезженная лошадь’ и русск. суровый 'бешеный, с норовом, с уросом’ (о лошади).
Значение 'страстный, горячий, бойкий’ зафиксировано лишь в памятниках и широко в русских говорах. СверЬпое д ^ши 'страстность’ (Никон. Панд. сл. 30 — Срезн. III, 271); русск. диал. суровый 'шаловливый, резвый, бойкий, суровиться. 'шалить’ и свережий, севрюжий 'бойкий’, резвый ’ (Д IV, 641, 642).
Отсутствие в славянских языках реконструированного для слова свирепый перцичного значения 'мокрый, влажный’ не должно лишать эту этимологию доказательности точно так же, как утрата в восточнославянских языках словом суровый значения 'влажный’, не мешает нам считать его тесно связанным со словом сырой. Современные значения слов суровый и свирепый оценочного характера, как бы давно ни возникли, вторичны и должны рассматриваться в качестве производных.
горчица
Горчица давно введена в культуру, но, как справедливо полагает Махек, слово горчица первоначально скорее всего относилось к полевой горчице, а затем уже было перенесено на культурные сорта. В форме горчица слово распространено в восточнославянских и западнославянских языках, тогда как для южнославянских, кроме словенского, характерна иная словообразовательная модель: goruxa, gorusica. Обе формы отражают распределение диалектных словообразовательных вариантов на пра- славянском уровне:
*gor-{eti)* goruxa
*gorbkb*gon>cica
но вполне возможно, что картина была сложнее, число вариантов было больше, ср. хотя бы укр. диал. gorunka (Mak., 346).
гарлупа
Это — южнорусский диалектизм, обозначающий несколько растений семейства крестоцветных, внешне сходных между собою (Bunias orientails, Raphanus raphanistrum и некоторые др.). Наличие многочисленных фонетических и словообразовательных вариантов слова, наблюдаемое в этом случае,— один из наиболее верных признаков разрушения первоначальной формы: гарлупа, гарлупник (орл. Он., 36; тамб. Анн. Б. сл., 72; ряз. Будде, 52); гарлю- па (пенз. Иссерл., 151); горляпа, (ворон. Анн. Б. сл., 72); курлепа (нижег. Анн. Б. сл., 72; Д I, 334); група (тул. Оп., 421; Д I, 401); групена (ворон. Полик., 467), крупа (моек. В. М.). Задача заключается в снятии всех вторичных сближений и рифмованных форм. Не принимая в расчет слова, осложненные вторичной суффиксацией {гарлупник, груп-ена), ш вынуждены в первую очередь отбросить вариант крупа, как результат замены непонятного слова понятным. Затем вызывают подозрение во вторичном оформлении такие формы, где видны влияния других живых слов языка: курлепа {кур, лепить), гарляпа {ляпать), гарлупа {лупить). Отчетливо видно желание связать вторую часть слова с какими-то значащими элементами (ср. ее варианты луп-1люп~1 ляп-!леп~). Откровенное влияние слов
горло и лупить привели даже к появлению народной этимологии, по которой гарлупа от того, что «лупит (дерет) горло». Отказавшись от поздних контаминационных форм, мы вынуждены обратить внимание на «ни на что не похожее» група. Можно высказать предположение, что именно оно наиболее близко к исходной форме, но дальше этого русский материал не позволяет продвинуться.
На Украине, в говорах Волынской обл., те же и некоторые другие близкородственные растения семейства крестоцветных, Bunias orientalis, Brassica napus, Sinapis arvensis, называются горупа (Гринч. I, 316), горупка (Mak., 61). Характерное отсутствие каких-либо вариантов этого названия говорит в пользу его первоначальности. Можно предположить, что именно такая форма с неясной структурой, редким словообразовательным оформлением (ср. пеструпа, чернупа ) привела к возникновению большого числа вторичных форм в говорах русского языка: развитие вставного л {гарлупа < горупа) под влиянием глагола лупить, выпадение начального гласного група, < <^горупа (кстати находящегося в слабой позиции).
На почве украинского языка слово горупа также изолировано.
Характерно, что большая часть названий крестоцветных растений так или иначе отражает признак со значением ‘горький’ (ср. горчица, горькушка, горъкушник) (стоит обратить внимание и на то, что на Украине слово горупа служит названием и для дикой горчицы — Sinapis arvensis).
В то же время в древнесербских памятниках зафиксированы слова gorup, gorupan ‘горький’, gorupiti ‘горчить’ , словен. gor{j)up ‘горький’ .
Связь между украинским названием горького растения и сербским словом со значением ‘горький’ в формальном отношении абсолютна, а в семантическом отношении вполне понятна. По-видимому, это — древние украинско- сербские формы, сохраняющие редкий словообразовательный вариант прилагательного ‘горький’ в праславян- ском языке *gorup, -а, -о. Будучи изолированным в слово-
браз овательном отношении, он был вытеснен в сербском °лее продуктивными формами, а в украинском сохранился лишь как диалектное название горьких растений.
свербига, свербиг-уз
Связь названий свербига, свербигуз с глаголом свербеть лежит на поверхности. Глагол свербеть в значении 'чесаться, зудеть, беспокоить’ широко распространен в русских говорах (главным образом, южных) и отражен в литературном языке. . Наличие только формы со значением состояния говорит о том, что в литературном языке данное этимологическое гнездо представлено неполно. И действительно, в говорах существует глагол свербишь 'чесать, щекотать, беспокоить’ (пск., твер. Доп. Оп., 237) и отглагольное имя свороб 'терпуг, напильник’ (иркут. Доп. Оп., 237). Производное имя свербйна 'щель, расщелина в стене’ (пск., твер. Доп. Оп., 237) предполагает для глагола свербитъ значение *'колоть’. Сверебитъ значит 'сердить’, своробитъ 'буянить’ (Д IV, 146), ср. семантически аналогичное задирать; своробатый 'шероховатый’ (твер. Доп. Оп., 237). Вся совокупность семантических переходов и нюансов указывает на откровенную близость с семантикой глаголов драть и чесать; кстати, глаголы чесать и свербитъ противопоставлены друг другу в плане лингвогеографическом.
Названия растений отражают заключенное в глаголе свербитъ значение 'драть’; они передают вкусовые ощущения от горьких растений, ср. выражение «дерет рот» и серб, прост, сврбигуз 'шиповник (ягоды)’.
Слово свербига образовано с помощью суффикса -ига от основы сверб-; свербигуз — это старое сложение глагольной основы сверби- с именем гуз. Ср. словообразовательную модель в словах сорвиголова, перекати-поле и др. Вторая часть сложения представлена в таких оценочных именах, как ленгуз 'лентяй’, укр. боягуз 'трус’ и др.
Распространены слова свербига, свербигуз, свербейка как названия Bunias orientalis и Sinapis arvensis главным образом в южных говорах (пенз. Иссерл., 159; оренб. Сунгур., 48; кур., обоян. Арх. АН ф. 216 № 91, Д III, 55) и искаженное сергибос (орл., дмитр. Добр. Ж. Ст. XIV, 321).
гулявник
Гулявником называют Sisymbrium officin. и Nasturtium, укр. hulavnyk, hulavyk (Mak., 239). Происхождение слова неясно, отношения с глаголом гулять и именем гуля 'шар’ затемнены главным образом из-за необоснованности со стороны реалий, хотя формально возможны. Ср. гуля 'клубень, опухоль, нарост’, гулява 'картофель’ (Д3 I, 1008).
Еще несколько растений семейства крестоцветных, с одной стороны, образуют небольшую самостоятельную группу, объединяясь под названием жеруха', с другой стороны, тесно смыкаются с рассмотренными выше, так как носят названия горчица полевая, водяная и т. п. Это следующие растения: Cardamine pratensis L., Lepidium ruderale L. и различные виды Roripa (или Nasturtium); все они имеют острый горький вкус, недаром Nasturtium этимологизируется как quod nos tortium.
же руоса
Так называется несколько сходных и близкородственных растений в восточнославянских и западнославянских языках. В русском и украинском это название Roripa, Lepidium и Cardamine, в чешском и словацком — Lepidium и Cardamine, в польском — Cardamine; русск. жеруха, укр. жеруха, резуха, чеш. fericha, слвц. zerucha, zerusica, польск. zerzucha, rzerucha, н.-луж. zerus, zorus.
В южнославянских языках, кроме сербского, слово жеруха отсутствует, а растения эти называются горуха: болг. горуха, хорв. gorusica (RJA 10, 296). В большинстве этимологических словарей славянских языков слово жеруха не анализируется. В. Махек связывает это слово с чешским глаголом zrati 'разъедать’ , в Варшавском словаре делается предположение о связи слова жеруха с корнями zer- или zeg-. Мне кажется правдоподобной мысль о связи слова жеруха с вариантом праславянского корня *gor-j*zer- 'гореть’. Такая ступень корня с близ-
кими значениями отражена в слове *%егаиъ]ъ 'раскаленный, горящий’, слвц. zerauy 'жгучий’ 89, словен. zeravica 'изжога’.
Для группы названий, в которую входит слово жеруха, типична следующая модель: 'горький, нечто горькое, жгучее’ —» 'название растения’
'горький, нечто горькое’
'название растения’
праслав. *gor- праслав. *gorbkbjb русск. горький укр. перецъ укр. хрш укр. ггрчити польск. gorczyca польск. pieprz
*goruxa
*gorbcica горькушник укр. перечница укр. хршица укр. ггрчак польск. gorczycznik польск. pieprzyca
Предположение, что растение этой группы (жеруха) называется горьким, жгучим (*gor~l *zer-'), не противоречит общим соотношениям. Формально интересна вариантность корня при единстве модели *goruxa, *zeruxa, географически распределенная по славянским языкам следующим образом: восточнославянские и западнославянские языки жеруха, южнославянские — горуха.
Для группы названий растений семейства крестоцветных точно так же, как и для других групп, типично устойчивое и постоянное воспроизведение одних и тех же семантических моделей. В дополнение к приведенной выше схеме 'горький, нечто горькое’ —> 'растение семейства крестоцветных’ можно привести еще укр. горунка 'Sina- pis arvensis’ (Гринч. I, 316), укр. horuska 'Barbarea vulgaris’; hircan, hircek, horcyika 'Raphanus rapnanistrum’ (Mak., 52).
Вторая модель менее распространена, но выражена достаточно отчетливо: 'дикий, сорный’->'растение семейства крестоцветных’: сурепка, дикарка; серб, дйчак и др.
тт та У" 1 s 6 n к о. Slovensko-rusky prekladovy slovnik, II. Bratislava, 1958, стр. 815.
группа
Седьмую и восьмую группу образуют названия семейства бобовых. Как правило, если в семействе присутствуют старые культурные растения, их наименования являются организующим центром, вокруг которого группируются названия других растений этого семейства. Таким отправным словом для семейства бобовых служит слово горох. Огромное число бобовых растений имеет составные названия, в которых в качестве основного входит слово горох (или горошек) (тем самым это растение как бы относится к тому же роду) и эпитет, показывающий, что это горох «ненастоящий», непригодный или малопригодный для человека. Чаще всего в роли таких эпитетов выступают имена прилагательные, образованные от названий животных или птиц, причем эти определения отнюдь не говорят о том, что эти растения употребляются соответствующими животными или птицами, их функция чисто отрицательная, основанная на противопоставлении: горох — кошачий горох. Это отношение с точки зрения семантики равно следующему: (настоящий горох’ — Ненастоящий горох’.
В народной номенклатуре растения Astragalus агена- rius L., Caragana arborescens Lam, Lathyrus silvestris L., Lathyrus pratensis L., Lathyrus vernus Beruh., Lotus cor- niculatus L., Vicia cracca L., Vicia sativa L. носят названия: кошачий горох, мыший горох, гороховик, гороховник, гусиный горох, мышиный горох, воробьиный горох, журавлиный горох, дикий горох, желтый горошек, лататый горошек и др. Иногда эти названия подвергаются сокращениям: гусиный горох и наряду с этим гусинеу, журавлиный горох— журавлина. Этот момент приходится учитывать при выяснении происхождения названия. Установление непосредственной прямой связи между словами журавль и журавлина не только ничего не объясняет, но и уводит нас от истины.
Наряду с многочисленными названиями, характеризующими бобовые растения как разновидность гороха, есть и более узкие наименования, которые относятся к одному виду или нескольким видам. Таковы слова донник, буркун, чина, лАдвенец. Лядвенец — это индивидуальное наименование Lotus corniculatus; чина — Lathyrus vernus; донник служит названием для Melilotus alba и
Melilotus officinalis, а также для растения другого семейства Spiraea, буркуном называют виды Melilotus и Ме- dicago.
донник
Словообразовательный анализ слова прост: дно -* —> донный ->• донник, но такое членение ничего не дает для объяснения реальной мотивировки названия. Обращаясь к особенностям растения, мы обнаруживаем, что оно издавна использовалось как лекарственное: «И употребляется оно в лекарстве от некоторых болезней» . В славянских языках существует слово дна для обозначения целого ряда болезней: польск. dna ‘артрит, лом в костях’; чеш. Дпа ‘подагра’; болг. дъна ‘болезнь, заказа’; ст.-сл. дъна ‘какая-то болезнь ’, др.-русск. дъна, по Срезневскому, обозначало болезни органов брюшной полости и подагру. Ср.: «Болъзньнами стрстьми непретърпьнами и оутробы стра- жющи, дною беспрестани болъзнь имяще» (Жит. Козм. Дам.); «Дна есть подъступила» (Ипат. л. 6660 г.); «Дна... акы молшином ^ подбств ^ подбящис скорое имеътъ и въ все входит и гор ^, и долъ, и в жилы, и члъны, и въ кости» (Срезн. I, 768). От этого существительного было образовано прилагательное русск. донный-, польск. denny, dnawy. Мысль отом, что донник назван по своему лечебному использованию, высказал еще Анненков. Он пишет в своем Ботаническом словаре: «Название донника произошло, вероятно, от названия какой-то болезни, что подтверждается словами одного находящегося у меня старинного рукописного цветника, где говорится: «Донник употреб. от выхож- дения донной, пить, тереться и посыпать на донную» (Анн. Б. сл., 212). Ср. еще: «днище, дно выходит» — выпадение прямой кишки (олон. Кул., 9); болг. дъпак ‘слепая кишка ’.
Об употреблении донника от подагры есть многочисленные свидетельства. Таким образом дно, днище, донная —
органы, расположенные в нижней части брюшной полости, дна — болезни этих органов и подагра, донник — название растения, используемого от подагры и болезней органов брюшины. Ср. еще донная трава ‘Ptarmica ’ (ряз., мещер. Оссов.). В результате словообразовательная модель принимает несколько иную форму: дно, дна -*- донный-^-донник . Время возникновения самого слова донник может относиться как к лраславянской эпохе, так и ко времени самостоятельного развития русского языка.
чина
Происхождение слова чина — один из примеров непосредственной связи названия с'реальными свойствами растения. В русских говорах слово чина отмечено только на Дону, зато широко известно на территории Украины (Гринч. IV, 462).
Особенность растения Lathyrus tuberosus заключается - в том, что оно имеет усики и, только цепляясь ими за другие растения и предметы, способно расти. Если предположить, что именно это свойство послужило основой наименования, то слово чина можно связать с украинским глаголом чтити, чипати ‘цеплять ’, ср. русск. чипатъся ‘зацепляться ’ (пск. Доп. Оп., 300). Этимологически в этом глаголе е, так что можно восстановить глагол как *cepiti. В украинском языке i возможно в результате вторичного удлинения. Производное имя должно иметь форму * серпа, что на украинской почве могло дать только чгна. Аргументом в пользу высказанной этимологии служит русское народное название чины и некоторых других бобовых растений — вязель, образованное от глагола вязаться ‘цепляться’.
буркун
Слово буркун как название донника и люцерны в русский литературный язык попало несомненно из украинского языка. В русских говорах оно распространено
только в южном Поволжье и в южных говорах, пограничных с Украиной. На русской почве это название изолированно, не имеет вариантов и каких-либо этимологических связей.
В украинском языке число вариантов этого слова очень велико: burkun, burkuncuk, burkuncyk, Ьигкипес, burund.uk, borkon,borkun, burkovyna, vorhun (Mak., 226—227, 229). Анненков приводит варианты этого названия на Украине: буркун (вол., под., тавр.), желтъгй буркун (ставр.), бур- кунец (тавр., ворон.), барко (ворон.), бурундюк (екат.), бурундук, бурунчик, бурунчук, борончук (укр. без указ, места, Анн. Б. сл. 210), борконь (Грннч. I, 87).
В говорах южной курщины бурунчук — явный украинизм (кур. Кард. 263).
Характерные для вариантов этого слова суффиксы -чук и -чик, отмеченная в ряде примеров гармония гласных, мена б[в говорят о тюркском происхождении этого названия. О наличии названия бурунчук у ногайских татар пишет Анненков (Б. сл. 210).
Этимология этого слова на тюркской почве не выяснена. Возможны ассоциации, параллельные русскому названию кропило. Ср. корень бурк (кнрг.^бурук ‘брызгать’; ЫркЛн (караим.) буркун ‘быть обрызганным’, борок ‘брызгать водой’ (Радл. т. IV, 1890, 1754, 1719). С другой стороны, бурчак — тюркское название гороха (Радл. IV, 1832), мграмчак ‘чечевица’ (чагат.) (Радл. IV, 2158).
емурка
юмора, юморка, юморки, ямурка — донское и терское название люцерны (терск. Караул., 91; Д IV, 667). Фасмер считает слово неясным (Vasmer, REW, 470). Внешний облик слова и его география позволяют предположить иноязычный элемент, скорее всего тюркский. Ср. татарское (казанское) название дикого гороха зумырч- ка (Радлов III, стлб. 576). Напомним, что люцерна — бобовое растение, и названия типа дикий горох очень распространены в данной группе.
Слово зумирчка в тюркских языках не одиноко: ср. Зумур ‘круглый’ (осм., крым., чаг.), ]вмвркм=зумурта ‘яйцо’, зумак ‘клубок’ и т. д. (Радлов III, стлб. 577).
лядвенец
Это название характерно для ряда славянских языков: русск. лядвенец, укр. лядвенёцъ, польск. l^dzwian ‘вид гороха ’, Iqdzwiec ‘земляной орех’. Фасмер считает эти слова образованными от: словен. ledvice мн. ‘почки’; чеш. ledvina ‘почка’; русск. лядвея (Vasmer II, 81). Семантическая связь опиралась, вероятно, на реальное сходство бобов с почками.
группа
В некоторых украинских говорах клевер тоже называют горохом, ср. горшок бглий (Trifolium montanum L.), горшокчервоний (Trifolium pratense) (Гринч. I, 312). В русских говорах клевер обычно не смешивается с другими бобовыми, а имеет многочисленные связи с растениями других семейств. Эти связи определяются и формой цветов, и строением листьев, и употреблением и т. д. Число названий клевера в русских говорах чрезвычайно велико, но есть несколько типичных семантических моделей, которые многократно воспроизводятся.
дятелииа
Единственным старым общеславянским названием клевера является слово дятлина. Дятлина (смол., ельн. Эк. общ., 30); детелина, дятля, дятлевина (пск., твер. Доп. Оп., 45); дятливина (яросл., роман. Якуш., 44); дятловка, дятловник (твер., осташ. Конор., 60); дятловник (волог., тотем. Потаи., 53); укр. дятлина, дятловина (Гринч. I, 463; Мак., 377); чеш. detel, d'atelina-, слвц. d'atelina (Mach., 121); польск. dzi^cielina-, болг. детелина (Берн., 152); серб, детелина-, словен. detelja (Mach., 121); праслав. *d^telina.
Обилие вариантов на русской почве показывает, как и во многих других случаях, свободу словообразователь ного моделирования в говорах.
В памятниках русской письменности отражены два варианта: дятлина и дятлевина. «Дят'лина есть трава а ростет’ по лугам’ и по нискимъ мЪстамъ... а потому ея познати что на нее часто пчелы и шмели садятся и медве.
ную сладость себ^ собираютъ». «у дятле вины красные»... Словообразовательная связь слов дятел и дятелина лежит на поверхности, но семантические отношения вызывают большие трудности. Одни авторы ограничиваются только указанием на связь этих слов (М. Фасмер, например), другие пытаются связать слова дятел и дятелина через значение 'пестрый’ (Бернекер, Ягич), третьи, видя малодоказуемость таких попыток, хотят видеть в слове дятелина другой корень (так, Махек связывает детелина с дуть). Думается, что поиски семантической связи между словами дятел и дятелина обречены на неудачу, возможно, что этой связи никогда не существовало. Отношения между дятел — дятелина могут быть такими же, как у описанных в группе 7 журавель — журавлина. Тенденция к такого рода наименованиям очень древняя, она опирается на необходимость отличать употребляемые человеком растения от сходных с ними. Названия типа волчий горох, собачий хлеб, заячья капуста есть в большинстве индоевропейских языков. В этом случае значение прилагательных отрицательное, их обычная семантика выхолощена, они свободно заменяют друг друга. Полные отношения представлены в украинском:
гриб правдивый — гриб собачийж + ж —
Наиболее типичен случай, когда положительная характеристика отсутствует, но предполагается в случае противопоставления: петрушка — собачья петрушка; щавель —• конский щавель.
В условиях, когда из подобного словосочетания образуется однословное название, отношения усложняются:
лук — гусиный лук — гусинецгорох — мышиный горох — мышьяк
Среднее звено может быть утрачено и тогда в нарушение схемы связей к оставшимся гусинец, мышьяк притягиваются гусь, мышь. Возникают попытки установить логическую связь между понятиями, которые до этого связаны не были.
В случаях, когда это с трудом, но возможно, появляются, объяснения вроде «эту капусту любят зайцы», «этот щавель едят кони» и т. д.; в случаях парадоксальной связи типа кошачий горох объяснение отсутствует.
Набор прилагательных, встречающихся в русском языке в такого рода названиях, достаточно велик, но частота их употребления различна. Наиболее типичны собачий, и волчий, они постоянно употребляются по отношению к несъедобным растениям. Есть такие, которые встречаются редко: кошачий, кукушкин, петушиный. Возможно, что к такого рода редким определениям относилось и дятлин, дятлиный. Так как в некоторых славянских языках клевер называют горохом, мы вправе предположить для праславянского такую картину:
*gorx4> -^- *dqteliwb gorx% ->• *dqtelina.
При утрате второго звена остается странное и непонятно как относящееся к дятлу название клевера дятелина. Ср. аналогичные названия клевера в русских говорах петушовник (вят., урж. Магн., 68); кукушечник (пенз. Иссерл., 155).
кашка
Воздух весь напоен свежей горечью полыни, медом гречихи и «кашки».
Тургенев. Лес и степь
По всей России клевер называют кашкой. Анненков пишет об употреблении этого названия в Вологодской, Саратовской, Астраханской, Воронежской, Костромской, Тульской, Ярославской губ. и на Кубани; кроме того, в пермских говорах (Каюр., 321), вятских (Проз., 32), ярославских (Мельн., 81). Кроме клевера, кашкой называют еще несколько видов сложноцветных растений с мелкими цветами, а в северо-восточных говорах молодые цветы сосен (вят. Васн., 104; вят. Гор., 264, 270; вят. Зелен., 66; вят. Оп., 66; перм. Доп. Оп., 93; Д I, 644), они носят еще названия заспы и крупки. Кашкой называют те растения или их части, которые при перетирании в руках образуют некое подобие крупы.
хлебцы
Кроме сравнения с кашей, цветы клевера вызвали многочисленные сравнения с хлебом: зслебцъг (новг. Герае. Мат., 408); мякушка (новг., новг. Чагищ., 310); мякушеч^ ки, мякушечник (олон. Кул., 59) при мякушка 'коврига хлеба’; житник (арх., приоз. Кимяг.) при первом значении слова житник 'хлеб из житной муки, буханка хлеба’; папки, папушки 'цветы клевера’ (олон. Кул., 78); папки (смол., ельн. Добр., 577); папушник, папочки (орл., малоарх. МДК 10, 103); папъшъка 'цветок клевера’ (нижегор., сергач. МДК 11, 36) при папа, папушник 'хлеб ’. Как и в случае с названиями кувшинки и мальвы, постоянно воспроизводится одна и та же семантическая модель.
сосу льни
Это название записано в говорах б. Олонецкой губ. Оно возникло в результате того, что дети обычно сосут цветы клевера. Сосульки 'цветы клевера’ (олон. Кул., 111; арх., приоз. Кимяг.); суслянка (олон. Кул., 116); сусляк (арх., приоз. Кимяг.) (ср. суслить 'сосать’); сладки соски (олон. Кул., 109); заячьи соски (олон. Кул., 29).
солоник
Солоник, солоничек 'белый клевер’ (арх., виногр. В. М.). В соседних олонецких говорах солоник, солонич- ник, солоница 'щавель’ (олон. Кул., НО), солоника заячья 'заячья капуста’ (арх., приоз. Кимяг.).
На первый взгляд кажущееся странным явление, что сладкое и кислое растения названы солеными, объясняется тем, что слово солон имело в древности, по-видимому, довольно широкое и обобщенное значение, выражая различные вкусовые качества в их противопоставлении пресному.
м едовик
Название медовик, мн. медовики (вят. Гор. 285) характеризует клевер как медоносное растение и включает его в целую группу растений с аналогичными названиями (см. статью медуница).
коничина
В русском языке это название тяготеет к северо- западу (петерб. Анн. Прост., 95). Оно является одним из основных названий клевера в западнославянских и в украинском языках. Ср. укр. коничина, конюшина (Гринч. II, 279; Мак., 375—379); польск. koniczyna-, чеш. konecina, kunicina, kuncina (Mach., 121). Ср. еще с.-хорв. konjska djetelina- словен. konjska detelja то же. Возможно, что в русские говоры это название проникло с запада.
к у ле ни
Кумки, кумушки (опон. Кул., 46). В связи с тем, что клевер часто называется в сравнении с хлебом, можно сопоставить это слово с костромским куманка 'род тобол- ки, ватрушки, шаньги’ (Д II, 218).
Возможно, что такого же типа гоголечки 'цветы клевера’ (новг., череп. Доп. Оп. 34; Д I, 364) при олонецком гоголька 'толокно с маслом на воде’ (Д. там же).
Эпизодические названия клевера: сахарна травка, сахарок (арх., приоз. Кимяг.); красноголовка, белоголовка (арх., красноб. В. М.; моек. Анн. Прост., 95); Черноголовка (олон. Кул., 132); собачья лапа (арх., печор. Ивашк., 205); бобки, бобовник (арх. Подв., 7) — см. группу 1.
группа
Семейства крестоцветных, зонтичных, бобовых объединяют растения исключительно сходные внешне, поэтому и в народной ботанической номенклатуре они обычно не смешиваются с другими растениями. В отличие от этих семейств семейство сложноцветных включает в свой состав огромное число растений исключительно разнообразных по форме и обладающих различными свойствами. В связи с этим в народной систематике нет представления о существовании этого семейства как такового, есть несколько групп и несколько растений, выделяемых как самостоятельные виды. Одну из самых значительных групп составляет группа сорных колючих растений.
Это различные виды Arctium, Carduus, Cirsium, Son- chus, Agrimonia. У части из этих растений крупные листья и у большинства цепкие плоды. Схематически отношения
cArctiunncArctiunn'Garduus’'Garduus’<Cirsium> cSonehus><Cirsium> cSonehus>Таблица 5
cArctiunn
cArctiunn
'Garduus’
'Garduus’
<Cirsium> cSonehus>
<Cirsium> cSonehus>
cAgrtinoniai
репейник осот чертополох лопух будяк волчец дедовник татарин мордвин
между видами растений и их народными названиями могут быть представлены в табл. 5.
Естественно предположить, что характерные отличительные признаки этих растений отражены в их названиях. Значительное число этих названий имеет общеславянское распространение.
осот
Так, во всех славянских языках называют многие виды вышеназванных растений. Русек, осот, осота, осотъ; укр. осот; блр. осот; др,- русск., ст.-слав, ос-ьт-ъ, rpi^oXoc; болг. бс-ът; с.-хорв. назв. места исат; словен. osat; чеш. oset; польск oset. Праслав. *озъ1ъ. В балтийских языках при абсолютной идентичности формы значение слова иное: лит. asutai, asutai мн. ‘толстый конский волос’, asatas то же; лтш. asnis. В греческом языке тот же корень, но с иным суффиксальным оформлением, используется для образования названий колючки, шипа и колючих сложноцветных растений. Ср. греч. axavog ‘чертополох’, axaiva ‘острие, шип’, axavQo? ‘колючка’. Наличие в слове осот древней морфологической структуры и словообразовательная вариантность этого слова по индоевропейским диалектам позволяют отнести время его возникновения к индоевропейской эпохе. Слово осот наряду с другими словами, обозначающими острие (острый, ость, оселок и др.), восходит к индоевропейскому корню *а£- ‘острый’96.
А. М е i 11 е t. Etudes sur 1’etymologie et le vocabulaire du vieux slave. Paris, 1902—1905, стр. 299,
репей
Слово общеславянское, обозначает вышеописанные колючие растения, но в отличие от слова осот не только сами растения, но и их плоды, иногда выступает и в более широком значении 'шип, колючка вообще’. Русск. репей, репейник, репах (дон Мирт., 273); укр. репик, реп'ях; ст,- слав, pbnuu 'репейник, шип’; болг. репей; с.- хорв. репух; словея. repje соб. 'репейник’; чеш. fepik; слвц. repik; польск. rzep, rzepien, rzepik то же. Вариантность форм на праславянском уровне: *гёръ, *гёръ]ъ, *repbje соб. Если не считать словацкого rep it' за 'chytati se, prissati se, слово репей в славянских языках выглядит изолированным.
Но привлечение диалектных форм, таких, как польск. народи.: «kwiat lopuchu wrzepil sig we wlosy». (Mach., 255), позволяет думать о реальности праславянского *гёрШ з^ 'хвататься, цепляться’, хотя в современных языках он сохранился лишь частично. Поэтому этимологически наиболее обоснованным представляется сравнение слав. *гёръ]ъ с целым рядом форм в других индоевропейских языках со значением 'хватать, цеплять’. Ср. лит. aprepti, аргёрги 'охватить’, reples 'щипцы’, др.-прусск. raples то же, лат. rapio, -ere 'похищать’, греч. еретгто^аь 'отрываю’, алб. rjep 'сдираю’. Растения названы так за «цепляющиеся, хватающие» плоды. Ср. аналогичные образования польск. chwast 'zielsko’ — экспрессивный вариант к *xvatati .
бодяк
Третьим общеславянским названием этих колючих растений служит слово бодяк. В русских говорах это слово представлено главным образом в районах, пограничных с Украиной: ср. будяк (орл.Сахар. 8; донМирт.,29), зато на Украине это название имеет многообразные варианты (bodak, Ъой'ак, bodlak, bud'ak — Mak., 79), достаточношироко аналогичные образования распространены в других славянских языках; ст,-польск. bodlak, bodak,
bodziak', чеш. bodlak; слвц. bodliak", словен. bodak; с.-хорв. badelj, badalj. Все это образования или непосредственно от глагола *bosti, или от его производных форм. Ср. ст.-сл. бодлъ сшип, колючка3; чеш. bodlavy и др. Неискон- ность этого слова в русском языке объясняется, вероятно, тем, что глагол бодать на русской почве имеет суженное значение и активно вытесняется глаголом колоть.
ко л юэса
Производные от глагола колоть в качестве названий для Cirsium, Carduus и др. растений этой группы очень многообразны в русских говорах. В северных областях к глагольной основе присоединяется активный суффикс -уха. Колюха (арх., виногр. В. М.; олон. Кул. 40), колюшка, колюшник (олон. Кул. 40; арх., онеж. Подв., 69); колуха, колушник 'сорняк’ (новг., болог. Строг., 63; арх., печор. Ивашк., 163); колюшки (волог. Потан., 233).
Производное с суффикссм-уша от прилагательного колкий ограничено говорами Новгородской обл. Колкуша (новг., новг. В. М.; новг. новг. Овчин., 297; новг. Чагищ., 310). Ср. укр. kolkovnyk (Mak., 79).
В олонецких говорах с тем же значением встречаются производные от причастных форм. Колотуха, колетуха, колетушка — Cirsium (олон. Кул., 39). Ср. отпричасТные образования в украинском kolucka, kolucnik то же (Мак., 79).
Производные от глаголов *bosti и *kelti повторяют на материале праславянского или отдельных славянских языков ту же модель, что отражена в старом индоевропейском названии осот.
лепуха
Растение или плоды их обладают способностью прилипать, приставать незаметно к платью, к волосам, так же незаметно, как пристает болезнь, следовательно, эти растения обладают волшебной силой. В результате этого простейшего умозаключения всем липким, цепким растениям были приписаны магические свойства.
Плоды репейника прилипают, за что они названы лепёлъник, летлки, лепйлъник (твер. Д II, 248), лепушка (Д3 II, 722); лепушки, лепушник (новг., череп. Герае., 52);
укр. lypnyk (Mak, 15); чеш. lepik (Mach., 255); значит они могут играть роль волшебных символов. Ср. фразу, приводимую Махеком: «Ci vezmu cizozemkyni, a v hffvu lepik dam, bych zjednal vrahhm vhdkyni...» (Mach, 255).
чe p m о поло ос
Репейнику приписывались не только вредные для человека свойства, но и способность воздействия на злых духов. Так название чертополох (калин, стар. Флор., 72) отражает особую медико-магическую функцию репейника — отгонять нечистую силу. Этими растениями окуривали хлевы, стремясь охранить скот от болезней. «Чертополох употребляется для изгнания бесов, вообще «нечистой силы» из дому» ". «Во время припадка (падучей болезни) лежащего больного очерчивают кругом и бьют «нещадно» травою чертополохом» 10°.
Слово чертополох сложное: первая часть *еы1-счерт\ вторая *polx — глагольная основа, ср. пол б хоть ругать’, переполохатъся 'испугаться’ и др. Значение переводится -как «пугающий чертей». Ср. аналогичное чертогон 'чертополох’ (волог. Потаи., 191). Ст.-польск. char-
toptoch.
шиш обйр
Шишобар-трава — всем травам трава (Запись в с. Шоломя Красноборского р-на Архангельской обл.).
В вологодско-вятских говорах и пограничных с вологодскими архангельских, а также в части говоров Сибири существует слово шишобар 'репейник’ (волог. Д3 IV, 1444; волог., вят. Анн. Б. сл., 185; волог. Оп., 266; тобол. Скалоз., 22; арх., красн. В. М.). Н. И. Анненков считает слово неясным, А. К. Матвеев на том основании, что в коми языке есть слово шишибар 'репей1, причисляет его к русским заимствованиям из восточнофинских язы-
А. Шустиков. Тавреньга.—Ж., Ст., год 5-й, 1895, вып. II, стр. 198.
М. К. Герасимов. Материалы по народной медицине и акушерству в Череповецком уезде Новгородской губ.— Ж. Ст., год 8-й, 1898, вып. II, стр. 173.
ков, но этимологии на финно-угорском материале не дает ; в то же время Вихман считает это слово русизмом 10а.
Мне представляется верным последнее. Шишобар имеет структуру сложного слова с соединительной гласной-о-: шиш-о-бар. Можно попытаться соотнести обе части сложения с определенными значащими элементами в русском языке. Некоторую услугу при этом могут оказать другие названия репейника с аналогичной структурой: ср. черт- о-полох, черт-о-гон.
Предположив, что слово шишобар есть нечто подобное переводу слова чертополох, мы можем соотнести первую часть сложения с диалектным названием черта (шиш\ Последнее имеет приблизительно тот же ареал распространения, что и слово шиш-обар — севернорусские говоры: шиш, шишйга, шишиган 'нечистый, сатана, бес’, шишй- мора (вост.) 'кикимора, привидение’, шишка, шишкб 'бес, черт’ (новг., твер., пск. Лавр., 381; Д3 IV, 1445). В основе своей это название, по-видимому, табуистическо- го происхождения .
Во второй части сложения слова шишобар можно предположить элемент бор- от глагола бороть. Все слово должно было бы выглядеть как *шишоббр 'побарывйющий, побеждающий чертей’. Наличие же в слове элемента -бар, а не -бор, мне кажется, может быть объяснено активно действующим в последние полтораста лет процессом замены в определенных морфологических позициях ударного о на ударное а. Ср. уже утвердившееся в литературном языке оспаривать, зарабатывать и т. д. В говорах, где все тенденции развития проявляются активнее и последовательнее, аналогичное чередование зафиксировано и после мягких согласных: прот'окапг — прот'акиват1.
Думается, что в слове шишобар мы наблюдаем некое подобие этому явлению, мену ударного корневого гласного, но в составе сложного слова. Ср. чистоган (вм. гон от
гнать), горлопан (вм. нон, ср. опона, попона, запон и др., синонимичное слову горлопан — горлопАл, горлопАтай и выражение «пялить горло» 1М).
волчец
Думается, что названия осота, репейника волчец, волчок, волчняк, волчевник нет необходимости считать производными от глагола волочить, как это делает Горяев. Производные отглагольные имена имеют форму волок, волочёк, сволочь и др., а перед нами явно уменьшительные от слова волк-, волчец, волчок.
Это не единственное название растений этой группы, где активно выражен отрицательный эмоциональный момент; ср. такие наименования, как татарин, мордвинник, собачки и др. Среди животных отрицательная оценка концентрируется именно на фигуре волка. Поэтому все без исключения ядовитые растения носят названия волчьих. Естественно назвать волчецом сорное растение с острыми шипами и назойливыми цепкими плодами.
дед, дедовник
Значительную часть названий растений составляют слова, образованные путем метафорических переносов значений слова в результате омонимии. Это случаи, когда формальный анализ бессилен, а необходимо выяснение фольклорных, мифологических образов, легенд, элементов быта, стилистической, эмоциональной оценки предметов, животных, экспрессивной характеристики личных собственных имен. К такого рода сложным для анализа словам относится и русское диалектное название репейника дедовник1. дед, дедовник (иск., опоч. Оп., 53); дедовина (калин., осташ. Копор., 102); дедовник (новг. Якуш., 78); дедки мн. (кур. Кардаш., 290). Те же формы в украинском языке: did (Mak., 79), d'adok, didovnyk 'осот' (Mak., 100) и в сербском djed ‘Carduus’, деде, djed ‘Cirsium’ (Симон., 97). Потанин высказывает предположение, почему это растение получило название дедовник. Описывая патриархальную
104 Существующая этимология слова горлопан от горло + пан (А. А. Соболевски й,— РФВ, т. XXXI, 1912, стр. 443) мне' не представляется убедительной.
семью, где глава семьи, не выделяя сыновей, единовластно управляет всем хозяйством, Потанин добавляет: «Такое деспотическое воспитание оставило по себе память в народном названии растения дедовник (Cirsium), которое своими колючками кровавит руки жнецов...»
Возможно, что это слово имеет и иное объяснение. Как и слово шито бар, оно, может быть, скрывает в себе эвфемистическое название черта. Ср. укр. дъдъко 'черт’ (Гринч. II, 207), дгдъчий 'чорт!в, диявол!в’ (укр., буков. Колес., 41). Терминология родства в качестве евфемизмов — явление очень распространенное, ср. названия лихорадки тетка, кума и др.
Как мы видели, в названиях колючих сорных растений воспроизводится несколько семантических моделей.
'острый, колоть’ 'название растения’
*ak'-
*bosti
*dwati колоть колкий
*osbt-b, греч. axavos
*bodlb, *bodlakb *bodakb словен. drac
колюха
колкуша
'цепляться, прилипать’
*гёр- *xvatati
'название растения’
праслав. *гёръ)ъ польск. chwast
*1ёр- Чгр- Чър- русск. лепуха, лепелъник
чеш. 1ергк
Как второстепенные модели выступают такие, как 'отгоняющий, побеждающий чертей’ и выраженная в разных наименованиях отрицательная оценка. Ср. татарин 'чертополох всех видов’ (дон. Мирт., 321); мордвинник то же (симб. Мотов., 25) и басурманская трава (Д I, 53), собака 'репей’ (яросл. Мельн., 189), собака 'шишка на репейнике’ (твер., осташк. Оп., 210).
группа
Большое число растений, несходных внешне, относящихся к разным семействам, объединяется под общим названием молочай. Все эти растения обладают одним ярким признаком — из стебля выделяется белый сок, «молоко». В эту группу входят чистотел (Chelidonium majus),
козлобородник (Tragopogon), осот огородный (Sonchus oleraceus), латук (Lactuca scariola), разные виды одуванчика (Leontodon), молочая (Euphorbia) и некоторые др. Название молочай служит тем узлом, который связывает все эти растения, в то время как по другим признакам они входят в другие группы и имеют большое число общих и индивидуальных наименований. Я остановлюсь лишь на части из них.
молочай
Структура названий очень многообразна и сложна, хотя во всех в качестве семантического основания лежит понятие ‘молоко’. По русским говорам вариантность форм такова: молосная трава (волог. Потаи., 53; арх., красн. В. М.); молочная трава (олон. Кул., 56); молочника (там же); молочай (дон. Мирт., 187; ворон. Торон., 357); молочайник (сарат. Мойс., 57); молочник (тобол. Патк., 499; орл., малоарх., МДК 10, 101; тул. Л. Толстой); моло- чажник (ворон. Тороп., 344); молокайник (ворон., дмитр. Листр., 39); молокан (Анн. Прост., 52), молоканка (дон. Мирт., 187); молоковник (калин., болог. Строг., 64; перм., чусов. Каюр., 320); молокенница (вят., медян. Проз., 351).
Эти названия отражают разнообразные модели, действующие в говорах, и свидетельствуют о нескольких словообразовательных процессах. Простейшие наименования типа молочная трава лишь указывают на типичный признак; характерные для названий растений и очень продуктивные в говорах суффиксы -ица и -ник дают более экономный способ выражения: молочница, молочник. Форма молочай представляет архаичную словообразовательную модель, тогда как формы с восстановленной нейотированной основой несомненно более поздние.
В других славянских языках инооформленные, но сходные названия: чеш. mlec (Mach., 233); польск. mlecz; укр. molocak; хорв. mlicac, mlicak и др.; словен. mlec и др. (Mach., 234); макед. млеч, млечка', болг. млечок, млечка. Аналогично семантически немецкое Milchdistel ‘осот’.
Общеславянская основа *melkj- с разным суффиксальным оформлением по языкам. Название многократно воссоздавалось вновь по свежим словообразовательным моделям, сохраняя семантическую модель неизменной.
К сожалению, мы не можем представить картину конкретных отношений внутри отдельных микрополей по говорам из-за отсутствия данных. Имеющиеся сведения случайны и неполны. Так, Миртов говорит о том, что в донских говорах молочай — это Sonchus oleraceus, a Tragopo- gon pratensis —- молоканка (дон. Мирт., 187); по другим говорам у нас свидетельств нет.
одуванчик
Литературное одуванчик — одно из многих названий этого общеизвестного растения. Даль приводит форму без уменьшительного суффикса одуван (Д3 П, 1687). Слово образовано с суффиксом -ан (активным в северо-восточных и уральских говорах) от глагольной основы обуть, равной литературному обдуть. Ср. у Даля: Юдуй пальцы, ожжешься» (Д. там же).
Это одно из названий, отражающих особенность растения — его опушенные семянки сносятся ветром или дуновением. Одуванчик (перм., чусов. Каюр., 321); одуванчики (твер. Съед., 36); пустодуй, дуванчик (Сл. Оби, 1, 136); ветродуйки (урал. Сл., 75).
ноны
Внешние ассоциации привели к возникновению, латинского названия: caput monacki; нем. Pfaffenblat. Кальки этого названия: чеш. pies; ст.-чеш. pleska (Mach., 233); укр. plesyvec, popove humence (Mak., 366—367). Из украинского название проникло в донские говоры: попово гуменцо (дон. Мирт., 248). Возможно, что в результате вторичного осмысления появились названия одуванчика попы (волог. Потан., 53), попик (дон. Мирт., 247).
Павки
Сходство лишенного семянок цветка с пауком отражено в олонецком павки ‘одуванчики’ (олон. Кул., 77) при павка спаук\ Ср. укр. райку (Мак., 366).
ку лъбабa
X там, по луках, св!тила жовта .кулъбаба, як aopi на неб!.
Коцюбински й
Кульбаба, куйбаба, куйбабка южн., а точнее донское название одуванчика Leontodon (Д3 П, 557; дон. Мирт., 159). В других говорах это слово отсутствует, зато широко распространено на Украине, главным образом западной: kulbaba, kulbababa, kulbaxa, kulbaka, kulbavka (Mak., 366), кулъбабок, баба-куль. Фасмер считает слово неясным 105.
Выяснение его происхождения, действительно, представляет большие трудности. Остается нерешенным вопрос и об исконности слова. Если оно образовано на местной почве по типу бой-баба, резь-баба, чеш. rimbaba, укр. к1у1- баба, непонятна его первая часть. Если слово заимствовано, неясен источник.
группа
Ее составляют растения семейства сложноцветных, лекарственные свойства которых известны издавна. Это общеизвестные тысячелистник, девясил, пижма и ромашка. В народной номенклатуре соотношение форм и значений таково: девясил Inula salicina L., Inula britan- nica L., Achillea millefolium L., Tanacetum vulgare L?, ромашка ‘Tanacetum vulgare L., Chrysanthemum leucanthe- mum L., Anthemis tinctoria L? и разные виды‘Matricaria’. Каждое из названных растений имеет еще очень большое число наименований, из которых я остановлюсь лишь на двух, относимых к Tanacetum vulgare, пижма и рябинка.
ромашка
Снова выплыли годы из мрака
И шумят как ромашковый луг.
Есенин
Это популярное слово, одно из немногих слов, принадлежащих к ботанической лексике и известных любому носителю русского языка, появилось сравнитель-
но недавно. Его появление связано © проникновением на Русь многочисленной средневековой медицинской литературы в виде травников и лечебников. В средневековой латыни растения, которые сейчас носят название ромашки, именовались anthemis romana, chamaemelum roma- num. Быстрое усвоение этого термина было связано с огромной популярностью лекарственной ромашки как медицинского средства. В травниках растения называются романом, романовой травой, Романовым цветом: «...емли цв'Ъту романова»; «романова трава» 107; «...вели мне дать для моей головной болезни... масла романова...»108; «О рамане. Раманова трава варена в воде, j оною водою ротъ полощем, ртные болячки от того заживляетъ» ш; «160 пучков роману» (1677 г.) по.
Все эти примеры говорят о возможности проникновения слова непосредственно из средневековой латыни без языка посредника. Думается, что усвоением именно этой формы является северное, архангельское и олонецкое, название романник (арх. Гранд., 262; олон. Кул., 101; арх., мез. Подв., 158). (На севере особенно долго сохранялись и читались старинные травники.)
В то же время многочисленные украинские и белорусские формы наименования ромашки, заимствованные, в свою очередь, из польского языка, проникали и в смежные русские говоры и в научную литературу. Укр ромён, ромнЯнок, роман, романёцъ, руманёцъ, блр. рамбн' рамбнак, роман (смол. Добр., 779) отражено в южнорусских ромен, рамен (Д IV, 103), в донском роман (дон. Мирт., 398) и в памятниках: «О желтости. давай в питье истолокши ромену тако® желчь с лица згонитъ»; «цвету ру- монового»1И.
Любопытная форма отражена в прибалтийских старожильческих говорах: рамулъка, «рамул'к’и тбжа л’а- карства харбшъйа» (прибалт. Иван., 274).
От слова роман не без влияния имени собственного была образована уменьшительная форма ромашка. Эта форма впервые зафиксирована в концеXVIII в.: «У меня для таких случаев есть всегда... одинъ декоктъ. Одна часть буквицы, другая ромашки, третья шалфея».
Эта русифицированная форма, утвердившаяся в литературном языке, широко распространилась и в говорах. Таково слово ромашка в диалектных записях (влад., ковр. МДК 11,40; перм., чусов. Каюр., 32; чкал. Мойс., 54; олон. Кул., 23).
Названия ромашки в других славянских языках, несмотря на близость формы и несомненно тот же первоисточник (ср. с.-хорв. раман, раменак; слов'ен. rman, roman; чеш., rmenek, romenek, rmani, orman; польск. го- men, romien, rumen, rumien, rumin, rumnek, rumian), тем не менее имеют свою, часто очень интересную и сложную, историю.
Исконно русские названия растений, известные под названием ромашки, довольно многочисленны:
Anthemis tinctoria: nynaea (ворон.), пупавка (моек.), пупки (смол.), желтушка, желтый i^eem, желтый пу- гвенник (Анн. Прост., 17).
Chrisanthemum Leucanthemum: белюшки (волог. По- тан., 232), белоцветка (удм. Барашк., 279), калитка (арх., лекшм. МГУ), поповник (моек.), попы (смол.), белик, желтушка, кутки-трава (вят.), белоголовник (ворон.), белила, нивняк, иванов-цвет (Анн. Прост., 55).
Matricaria inodora: проход, пугвена (вят.) (Анн. Прост., 59).
Matricaria chamomilla: сосонька, моргун (Д IV, 103).
д е в я с ил
В этом названии отразилась магия числа «девять». Предполагалось, что растение излечивает от девяти недугов, ср.: нем. Neunkraft. Первоначально эта
способность приписывалась растению Inula helenium L., обладающим тонизирующими свойствами, а затем была распространена и на другие лекарственные растения семейства сложноцветных.
С.-хорв. devesil, nevesilj', болг. devesil 'Inula ’ (Mach., 241); укр. devasyl, devatosylnyk, devatosyl, devai ’ syl, deiatysylnyk, divosyl, dy^asylnyk, dyvasyl, dyvesyl, dy- vosyl тоже (Mak., 189—190); чеш. devetsil 'Petasites ’ (Mach., 251); польск. dziewi^csil 'Carlina ’.
Русск. девясил (томск.), девятибрат (перм. Анн. Б. сл., 349); девятиха (арх., красноб. В. М.; арх., приоз. Кимяг.); девятуха, девятилъник (вят., перм., сибир. Анн. Б. сл., 349). Форма девятильник может быть результатом упрощения из девятисилъник.
Праславянская реконструкция выглядит как *dev$- з11ъ. Соболевский высказал мысль, что первая часть сложения в этом слове — старая форма винительного падежа числительного .
пижма
Путь этого слова тот же, что и у слова ромашка. Древневерхненемецкое bisamo 'мускус ’ проникло в польский и чешский языки в виде чеш. pizmo, польск. pizmo то же. В украинском, куда оно пришло из польского или чешского, слово было перенесено на Tanacetum vulgare, так как листья этого растения заменяют корицу и мускатный орех: укр. пижмо, пизъмо, блр. п1жма. В русском языке слово встречается лишь в пограничных с Украиной и Белоруссией говорах: пижма (брянск. Тихан., 66), пижмак (смол. Добр., 599). Русские литературные названия растений — как правило, южнору- сизмы.
рябинка
Собственно русское название Tanacetum vulgare рябинка. Растение названо так потому, что соцветие напоминает гроздь рябиновых ягод. Использованный в этом случае прием создания слова очень характерен для
названий растений вообще: ср. такие образования, как колокольчики, баранчики, бубенчики и т. д.
Название встречается в памятниках: «Трава имя ей рябинка; а годна та трава: бываетъ у человека въ гортани жабная болйзнь, и тое траву парити въ горячемъ винЪ или въ ренскомъ уксусй, и тою травою теплою парить около гортани...» (1674 г.) .
группа
В эту группу входят совершенно различные по> форме, по цвету, по ботаническим признакам, но объединенные одним характерным свойством растения — все они медоносы. Во всех славянских языках их названия образованы от слова мед. В русском языке такие названия имеют Spiraea ulmaria L. (таволга), Trifolittm (клевер), Galeopsis tetrahit L. (жабрей) и Pulmonaria officinalis L. (медуница).
меду ниц a
Термин медуница наиболее архаичен из всех этих названий, суффикс -п присоединяется здесь непосредственно к старой -u-основе. Наличие этой формы во всех славянских языках позволяет восстановить для праславянского *med.unica ‘название медоносного растения \
Словообразовательная вариантность этого названия по русским говорам исключительно велика: медуника (сарат. Леоп., 36), медуница (смол. Добр., 407; брянск. Тихан., 37; моек., ворон. Анн. Прост., 76; курск. Вержб.); медвянка (пек., твер., осташ. Доп. on., 111); медок (влад., ковр. МДК, 11, 40); медовик (киров., вожгал. Гор., 285); медовник (ворон., бобр. Тороп., 344); медовичник (олон. Кул., 54); медушник (новг. Якуш., 82), медуничник (арх., красн. В. М.; смол. Добр., 407; брянск. Тихан., 37; твер., болог., удом, Строг., 58).
Мена суффикса -ика)-ицата же, что и в названиях ягод. Значительная часть форм выступает в значении соби-
раТеЛьном: медуница — медуничник; медовица, медовик — медовичник.
Распределенность значений этого слова имеет географические границы, так в олонецких говорах — это клевер, в архангельских и тверских — таволга, в московских и воронежских — медуница и т. д.
Украинский язык представляет то же обилие форм: medovnyk, medovycok, meduncyky, medunka, medunyca, medunycnik, medunyka, medunysnyk, med'anik (Mak., 32); чеш. medulka, medunice, meduvka, medynek, medovnik, medunka (Mach., 191 и др.); ст.-польск. miodunka.
конъб a
Это — костромское диалектное название Pul- monaria officinalis L. (Анн. Прост., 76). Это отглагольное производное с суффиксом -ба от глагола копить 'болеть, ныть, мозжить ’ (симб. Д3 П, 384). Последний сопоставляется с литовским kanoti 'qualen 5 m.
Pulmonaria издавна использовалось как лекарственное растение, о чем говорит и его латинское название.
группа
По своей структуре эта группа аналогична предыдущей. Многочисленные и разнообразные растения, обладающие способностью цепляться, виться, носят в русских говорах названия, отражающие этот признак. Географическая распределенность значений по говорам та же, что и в случае с любым другим диалектным словом. Теоретически число конкретных семантических микрополей равно числу возможных сочетаний всех элементов поля.
Обобщающим словом для называния вьющихся растений в русском языке служит слово повилика.
повилика
Все словообразовательные варианты этого названия в качестве отправного пункта содержат глагол вить. Регулярное производное от вить, повить — повой, 117 J. Z u b a t у. Slavische Etymologien.— AfslPh., XVI, 1894, стр. 395.
осложненное вторичной суффиксацией повбенъ; отпри- частные производные: повитой — повитуха, повитель', повилой — повилика, повилица. Причастие на -л- от глаголов вить, повить в русских говорах сохранилось хорошо: повилая трава, повилой стебель, вилая капуста (Д3 III, 362-363). Однокоренные образования от этого же глагола, но с иным суффиксом, вьюн, вьюнок, въюнчик (Д3 III, 362).
Вариантность суффикса -ика]-ица абсолютно необос- нована семантически; каждый из этих вариантов имеет притяжение к определенным территориям говоров (ог- рубленно -ица — север, -ика — юг) и отражает результаты фонетических процессов: повилица (смол., бельск. Добр., 612; вят. Прозор., 350); повялика (кур., орл. МДК 10, 106).
Близкие формы имеются в большинстве славянских языков: польск. powoj 'Convolvulus ’, диал. powojka; укр. повш, повшка; н.-луж. powitka, pouts; в.-луж. powitka; словен. рои Нес; болг. повитица то же; с.-хорв. pouiuka. Семантическая модель повторяется и в других названиях: укр. poplotyca от глагола плести; ст.-чеш. sulak; полаб. saulok; болг. диал. sulak, slacec, saulek, образования, по мнению В. Махека, от корня *uel- 'виться ’. Ср. лат. conuoluulus то же.
группа
Небольшое семейство толстянковых включает оригинальные растения с мясистыми листьями: Sempervi- vum soboliferum Sims, и несколько видов Sedum L. Названия этих растений объединяют их с различными, главным образом лекарственными растениями других семейств. Так, узик — это Sedum acre L. и Polygonum bistorta L., молодило — Sedum и Convallaria majalis L. и т. д.
По сути дела данная группа названий объединяет целый ряд лекарственных растений, часть из которых съедобны.
узик
Все растения, носящие в русских говорах название узик, употребляются, выражаясь языком современной медицины, в качестве вяжущих средств. Это воздей-
ствие на организм издавна обозначалось глаголами вязать, завязать. Название узик есть старое отглагольное имя: (*v^z-ati J> *p'z-ik,b') с суффиксом -1къ. При воспроизведении той же модели, но современными словообразовательными средствами, растения назывались завязний корень, завязник. (См. Аян. Прост., 69, 74, Анн. Б. сл. 263; Д3 I, 1673 и др.)
очиток
Это литературное научное название Sedum, в говорах оно отмечено лишь в Воронежской обл., куда несомненно принесено украинским населением, так. как в русском языке это название изолировано, а на Украине распространено очень широко в различных вариантах.
Соблазнительная мысль связать это слово с серб. нити, -а,-о 'целый, невредимый ’ должна быть отвергнута, потому что в русском языке (только псковские говоры) слово читай значит 'трезвый ’; форма очиток предполагает наличие глагольной основы, отсутствующей в славянских языках. Приходится остановиться на более прозаическом объяснении: в украинском языке Sedum носит названия: cystec, cystyk, ocystnyk, ocystok, объясняемые тем, что, как уже говорилось выше, эти растения употребляются от расстройства желудка или же, по другим сведениям, «свежая толченая трава прикладывается к раковым язвам, которые очищаются. Смешанный с коровьим маслом сок служит хорошим средством, уничтожающим сыпь и гнойные корки на голове» (За- лес., II, 734). Один из вариантов названия, возникший, возможно, в результате забвения этимологических связей, ocytok (Mak., 339), проник вместе с волной украинского населения в Воронежскую обл. В русских говорах встречается название чистик (Д3 IV, 1347).
расходник
— Sedum (орл. дмитр. Добр. Ж. Ст. 14, 321). В орловских говорах это явный украинизм, больше нигде в русских говорах это название не отмечено. Укр. гоз- chidnyk имеет соответствия как в западнославянских, так и в южнославянских языках: чеш. rozchodnik, польск. rozchodnik, хорв. razhodnik.
В. Махек повторяет мысль Ростафинского о том, что расходник назван так потому, что он «расходится по земле» (Machek, 95), дает побеги, отростки (ср. укр. roz- chidki ‘отростки ’), которые способны укореняться. Ср. латинское видовое определение soboliferum.
молодило
Произрастание сие есть род растения, называемого молодило.
Травник, 1792 г.
Слово молодило уникально с точки зрения формы, это почти единственный случай использования среднего рода в названиях растений в русском языке (ср. еще просоУ
Мблодёнъ, молодило, молодилъник, молодильная трава— Sedum acre (вят. Анн. Прост., 86; новг. череп. Герае., Ж. Ст. 177), кроме того, так называют Sempervivum soboliferum и Convallaria majalis (ландыш).
Последнее обстоятельство позволяет думать, что название отражает тонизирующие свойства растений; суффикс -ло (<^*dlo) несет значение орудия действия.
заячья капуста
Наиболее распространенное название всех растений семейства толстянковых (смол., ельн. Эк. общ., 30; смол. Добр., 262; дон. Мирт., 111; моек, и др. Анн. Прост., 86; Д3 I, 1673), укр. zajaca kapusta (Mak., 340).
Словообразовательный тип названия отмечался нами неоднократно (см. статью дятелина); он исключительно широко распространен в названиях растений, ср.:
овес — заячий овес греча — воробьиная греча репа — свиная репа, собачья репа и т. д.
Нет ни одного названия культурного растения, которое не явилось бы основой для образования названий сходных дикорастущих растений.
Характер расположения листьев и съедобность отдельных видов (Sedum Telephium, Sedum purpureum) служит основанием для называния растений данной группы капустой. Эпитет заячий значит ‘ненастоящий, дикорастущий \
Теперь я перехожу к названиям, обладающим меньшей степенью обобщения; это названия рода или даже одного вида растения, очень устойчивые по говорам и по языкам, по степени устойчивости нередко приближающиеся к названиям культурных растений. Это результат не только их внешнего своеобразия, индивидуальности, но и того, что они были несомненно прекрасно известны и использовались постоянно. Таково слово лебеда, которое во всех славянских языках служит названием трех близкородственных видов Chenopodium al. bum L., Chenopodium rubrum L. и Atriplex patula L.
лебеда
Сею-вею лебеду на берегу.
Русская народная песня
По славянским языкам слово имеет несколько варьирующихся форм: лебеда, лобода и лобуда, которы. распределены следующим образом: лобода — русске (диал.), укр., блр., слвц., польск., в.-луж., н.-луж., болг., c.-хорв., словен.; лебеда — русск., укр. (диал.), чеш., польск., словен.; лобуда — русск. (диал.). В русских говорах наиболее распространенная форма лебеда, окраинные говоры лобода (арх., виногр. В. М.; орл., дмитр. Ж. Ст. 14, 321) и ярославское лобуда, наряду с лобода, лебеда (яросл., углич. Русин., И).
Большинство авторов сходится во мнении, что это слово пережило ассимиляцию гласных . Наличие в южнославянских языках форм с начальным 1е-, 1о- говорит о том, что на праславянском уровне корень выступал на ступени редукции *1Ь-; менее устойчиво представление о структуре суффикса *-ойа (тот же тип, что в слове *ag-oda) или *-eda (аналогии в близкородственном слове лебедь < *^bedb), возможно, что существовали формы и с тем и с другим суффиксом, что привело к различным ассимиляциям. Ср. отраженный в памятниках древнерус-
ского языка вариант лобеда (Срази., II, 37) И9. Вариант лобуда может продолжать *olb-pda. Очень характерен формальный параллелизм с названиями лебедя:
^Ib-ed-b^olb-gd-b
*lb-ed-al*olb-Qd,-a
возможно, что существовали еще формы типа *elb-oda и *olb-eda, давшие различные результаты ассимиляции.
Оба слова, и лебеда и лебедь, восходят к общему корню со значением ‘белый 3, широко представленному в других индоевропейских языках: лат. albus ‘белый3; умбр. alfu ‘белая3; греч. аХубе ‘белая сыпь3; алб. elp, elbi ‘ячмень3; н.-в.-нем. Elbe ‘Эльба3; лат. Albis то же, первоначально ‘Белая3.
Лебеда названа белой за светлые листья, как будто мукой обсыпанные, ср. укр. диал. название лебеды мучник, 12°.
Вторая, менее распространенная точка зрения на этимологию слова лебеда — стремление связать его с балтийскими формами (ср. лит. balanda ‘лебеда3) и объяснить появление одной из них перестановкой слогов 121.
м ар ъ
Это второе название Chenopodium album L., распространенное только в восточнославянских языках (Мак., 93). Так как «из травянистых частей (Chenopodium album L.) приготовляется красная краска» (Нейштадт, 187), то мы вправе сопоставить это слово с глаголами марать, марить и именами маркий, марена (название растения, дающего красную краску). В таком случае слово марь — производное имя типа бель, синь, чернь и т. д. от корня *таг- ‘пачкать, красить 3.
А. Соболевский. Мелкие заметки по славянской и русской фонетике.— РФВ, т. LXIV, 1910, стр. 117—118.
Развитие у слова лобуда вторичного значения ‘вздор, пустяки3, возможно, произошло из значения ‘суп из лебеды, пустые щи3.
J. J. М i к к о 1 a. Baltisches and Slavisches. Helsingfors, 1903, стр. 46.
б у лъпя г a
Местное, записанное мною в Новгородском р-не Новгородской обл., название лебеды булъняга может быть связано со словом былье страва \ ср. польск. bulica.
Второстепенное название лебеды паровица (арх., крас- ноб. В. М.; удм. Барашк 239) образовано от слова пар ‘паровая пашня <
группа
Крапива — имя собственное для видов растений семейства Urtica L. Они не смешиваются с другими растениями, а имеют по говорам устойчивые и по форме и по значению наименования.
крапива
Слово общеизвестное (арх., виногр. В. М.; ка- луж., мещев. Черн., 155; ворон. Тороп., 340; перм., чу- сов. Каюр., 320; курск. Халан., 105; орл. Будде, 125; тул., калуж. Будде, 42 и др.). В той же форме оно присутствует в других восточнославянских языках. Западнославянские языки дают вариант коприва: чеш. kopfiva*, слвц. koprva; в.-луж. kopfiwa; н.-луж. kopsiwa*, полаб. киортегра*, польск. pokrzywa. Для праславянского реконструируются два диалектных варианта: *koprwa и ^kropiva, в одном из которых несомненно наблюдается перестановка. Это не единственный случай перестановки в группах kopr-Jkorp-: ср. русск. корпеть и кропать, копер (<2*коргъ) и укроп, старое название шелка коприна (так в южнославянских языках) отражено в древнерусском как кропина. Ср. в легенде о походе Олега на Царь- град (Повесть временных лет) «паруса кропинные».
Думается, что М. Фасмер прав, считая исходной форму ^kropiva и указывая на ее связь со словами кропить, крапать, укроп кипяток 5 (Vasmer I, 655), но семантическая аргументация, выдвигаемая им, мне кажется мало обоснованной. М. Фасмер пишет: «Эта этимология подтверждается со стороны реалий тем, что крапива применяется в качестве корма скоту, причем ее предварительно обваривают кипятком». Трудно представить
себе столь опосредствованное название растения. Крапиву дают скоту как в вареном, так и в сыром виде (изрубленные листья крапивы примешиваются к отрубям и соломе), она употребляется в пищу человеку, издавна крапива использовалась для приготовления сетей, веревок, мешковины и т. д., но все же самым основным и ярким признаком крапивы остается то, что она жжется. Этот признак отражают все другие названия крапивы: русск. жегала, жигучка, стрякива; чеш. palacka; укр. zalyva, рекиcka, zalacka, zhucka.
Связь слов крапить, крапать, укроп, крапива мне представляется следующим образом: крапать значит ‘брызгать’, крапать ‘падать редкими каплями, брызгами’, крап ‘мелкие пятна на фоне иного цвета’, укроп ‘кипяток’ = ‘вода, от которой летят брызги’, крапива ‘растение, обжигающее брызгами, пятнами’. Ср. еще одно название крапивы стрякива и стрекать ‘доить корову, брызгать’ (твер. Оп., 217), стрекастъгй ‘пестрый в мелких пятнах’, острекаться ‘обжечься крапивой’. Ср. устойчивый фольклорный оборот «Ты, крапива, стрекучая» (Русские песни из собрания Якушкина, стр. 82).
Кроме того, зависимое отношение крапить — крапива подтверждается структурными деталями. Если бы слово крапива значило ‘то, что поливается кипятком’, то мы имели бы образование типа бёливо, гр^зиво, кладево, тбчиво, крошево, макево, хлебово, жарево и многие другие со значением результата действия, тогда как в слове крапива мы имеем образование со значением действия или орудия действия: ср. молочйво ‘молотьба’, бруснева ‘снаряд для очистки льна’ и др.
стрекава
Стрекива, стрекйша, стракива, стрякашина — название крапивы в русских северо-западных говорах (пск. Иероп., 592; петерб. МДК 11, 183; новг. МДК И, 58; калин., болог., удом. Строг., 60; олон. Кул., 114). Все это производные от глагола стрекать ‘обжигаться (крапивой), жечь, жалить’, стрекавый ‘жгучий, колючий’. Стрекава собственно ‘жгучая’, стрекива образована по типу крапива, 114
Судя по многочисленным производным значениям у глагола стрекать наиболее древним является именно значение ‘колоть, жечь’. Ср. еще свербуха ‘крапива всех видов’(дон. Мирт., 286), при свербишь ‘колоть, чесать’.
жгучка
Жигучка (кур., орл. Кардаш. II, 348; смол. Куст., 9, 138); жгучка (яросл. Доп. Оп., 50), жегала, жагала (твер. каш. Оп., 56; твер. РФВ, 2, 191; твер. стариц. Флор., 77) — все это производные от глагола жечь, от- причастные в курских говорах: жгучий — жгучка и с суффиксом действующего лица -ла в тверских (ср. запевала, объедала и др.).
Близкие формы в большинстве других славянских языков: польск. zegawka, кашуб, zogovka, zogavka, н.- луж. zagajca, в.-луж. zahaka, чеш. zahavka, слвц. zihl’aua, словен. ozagalka, с.-хорв. zigavka.
От глагола жалить образовано томское название крапивы ожалъник (Сл. Оби, 2, 210).
кострика
Это название крапивы (ворон. Трост., 25) Даль дает с пометой [ряз.] (Д3 II, 449).
Это слово входит в обширную группу родственных образований во всех славянских языках. В русском языке это в первую очередь название жесткой коры льна и конопли, отделяемой при трепании: костила, костйка, костига, кострйца, кострика, кострйга, костра. Кострика, сложенная в кучи, бабки, обычно сжигалась, отсюда возникло значение слов костер ‘куча’: «костер дров», «костер хворосту» и затем уже значение слова костер, известное литературному языку. Вероятно, от значения ненужной жесткой кожицы льна и конопли, составляющей отходы, сор, при обработке этих растений возник перенос этих названий на многочисленные сорные растения: русск. костер, костра, костерь (Bromus); болг. кострява (Alopecurus pratensis); с.-хорв. кбстрава (Festuca), кострба (Festuca), кострика (Ruscus); словен. kostreva, kostreba (Agrostemna githago). Все это многочисленные производные от основы *kost- (ср. кость) с расширителем г. Подтверждением этому служит не
только структура слов и их значения, но и наличие вариантов без расширителя: костика и др. На прасла- вянском уровне реконструируется несколько парадигматических и словообразовательных вариантов: *kostr%, *kostrb, *kostra, *kostrica. Соотношение в русском языке форм кострика, кострика, кострига отражает типичные для русского языка словообразовательные синонимы суффикса -иг^а.
группа
В названиях хвоща различаются возрастные категории: ростки хвоща, молодой хвощ и взрослый хвощ.
пестик
Молодые ростки хвоща в русских говорах называются пестики. Образ, лежащий в основе названия, прозрачен: молодой хвощ похож на пест.
Пестики, пестъе (вят. Съед.); пестбвник (твер. Пу- пар., 200; арх., виногр., красноб. В. М.); пестбк, пёстуха, пёстух, пестушняк, песткй, пёстка (олон. Кул., 81; арх., приоз. Кимяг.); пёстюшки, пестыши (калин., стариц. Флор., 75); пестигй (костр., боговар. Азарх); пес- тышкй, пестушки, пестик, пестовник (Д3 IV, 1180); опестыш (олон. Кул., 72; влад., ковр. Доп. Оп., 161). Многообразие словообразовательных форм отражает степень словообразовательной свободы слова в говорах. Любой из уменьшительных суффиксов (_-ик, -ок, -ка, -ух, -уха, -ши) создает новое слово.
Аналогичные названия со стороны значения смоленское толкачик (Equisetum ‘молодой’) (смол. ельн. Эк. общ. 27) при толкач ‘пест’; олонецкое рогатка ‘хвощи вообще’ при рогатка ‘мутовка’ (олон. Кул., 100), ср. еще лит. piestelis ‘хвощ’, нов.-в.-нем. kolben то же.
елка
Подросший Equisetum получает название елки (влад. Анн. Прост., 134; влад. Доп. Оп., 161; прибалт.
Немч., 86)-или сосенки (симб. Мотов., 30), так как напоминает хвойное деревце. То же образование в украинских названиях хвоща: Iuka, ialynka, smericka, sosanka, so- sonka (Mak., 139).
эсвогц.
Так называется взрослое растение в русских говорах повсеместно (ряз., мещер. Строган., 227; перм., чусов. Каюр., 320; арх. Подв., 182; смол. Добр., 958; калин., стариц. Флор., 75; орл., тул. Будде, 144). Это название отражено в большинстве славянских языков: польск. koszczka; ст.-польск. choscik, chwoszczki pl.; польск. мазов. chwoszczka; укр. хвощ; блр. хвошч, сло- вен. chvosc, с.-хорв. hvosce, болг. хвощ. Внешняя форма растения очень своеобразна, его сходство с пучком волос, хвостом отражено во многих других названиях Equisetum как в индоевропейских, так и неиндоевропейских языках. Ср. ст.-польск. konski ogon ‘Equisetum hyemale’; польск. диал. koci ogon, list ogon; с.-хорв. opasica; ма- кед. кокьски опаш; болг. диал. konska opaska, listen opaska то же 123. Этот же семантический признак присутствует и в латинском названии растения -setum из saeta ‘щетина, жесткие волосы у животных’ (ср. название хвоща в языке коми урбдж собственно «беличий хвост»).
Олонецкие формы фоща (олон. Кул., 127) и воща. (олон. Кул., 12) — отражают особенности произносительные, характерные для этих говоров: мена хв 2> ф, ср. фост ‘хвост’ и в ^> ф, ср. фёрес ‘верес’.
корт ег а
В Заонежье, в Карелии хвощ называется финским словом кортега, кбртег, кбртюх, кбртюха (олон. Кул., 41). Я. Калима выводит эти слова из кар., олон. korteh ‘Equisetum’, фин. korte то же. Русские -ега, -ег, -еха передают карельско-олонецкое -eh1М. Вариант названия
из w. Budziszewska. Siowianskie siownictwo doty- cz^ce przyrody zywej. Wroclaw — Warszawa — Krakow, 1965, стр. 204.
184 J. К a 1 i m a. Die ostseefinnischen Lehnworter im Russi- schen. Helsinki, 1919, стр. 132.
ХвоЩа бхтега (олон. Кул., 76) скорее всего следует считать ошибочным вместо кбртега.
Второстепенные названия хвоща: куньАк (арх. Подв., 78); песочна трава (олон. Кул., 81), пастушки, -ов мн. (пск., холм. Он., 153); пупышй, -ей (иск., опоч. Он., 153); парбушки, булъбушки (олон. Кул., 37); земляные орешки (Д3 IV, 1180; влад., ковр. Доп. Оп., 161).
группа
Все виды обширного семейства Polypodiaceae в народной ботанической систематике не различаются и носят одно общее имя.
папоротник
В русском литературном языке и архангельских говорах папоротник, папертник (олон. Кул., 78; дон. Мирт., 391); напороть (смол. Добр., 576; брянск. Тихан, 38; орл. болх. Сахар., 35), напорть (прибалт. Немч., 207); укр. напороть; болг. папрат; с.-хорв. папрат; словен. paprat; слвц. papradie; польск. раргос; в.-луж. раргос; н.-луж. papros; праславянская форма *рарог1ъ.
Ближайшим родственным словом в славянских языках служит русск. папороток 'птичье крыло’, ср.: «Папоротки расправляет» (о птице) (яросл. Мельн., 141). Дальнейшие индоевропейские связи устойчиво повторяют модель: 'перо’ — 'папоротник’: лит. papartis, paparfys 'папоротник’; лтш. papafde, paparkste, paparksts то же; др.-инд. рагпат 'крыло, перо’, авест. parsna- ср. 'крыло, перо’; др.-в.-нем. farn 'папоротник’; ирл. raUh то же (из *ртаН-\ Семантическая аналогия в отношениях греч. itTspig 'папоротник’ и Ktspov 'крыло’ 125.
С точки зрения структуры все примеры делятся на слова с расширителем -t- (славянские, балтийские, кельтские) и с расширителем -п- (древнеиндийский, авестийский, древневерхненемецкий); кельтская форма отличается от балтийско-славянских иной ступенью основы.
ку поротник
К возникновению этой формы привел процесс диссимиляции, прошедший не только в части русских говоров (вят., урж. Маги., 30; тобол. Патк., 497), но и в чешском и словацком языках (чеш. kaprad, др.-чеш. kapratie, слвц. kapratie).
кочедыжник
Это — тверское название папоротника (калин., стариц. Флор., 77). Это форма собирательности от слова кочедыг 'шило для плетения лаптей’(последнее, вероятно, тюркское по происхождению, ср. кочедык, кодочик, иче- тык ). Семантические основания этого названия не совсем ясны.
19 группа
Дикорастущий цикорий, хотя и относится к семейству сложноцветных, благодаря своей оригинальности не смешивается с другими растениями. На голых, лишенных листьев стеблях распускаются крупные голубые цветы.
бато г и
Основным народным названием цикория в восточнославянских языках служит слово батоги, батожки (ворон.), синие батоги (вят. Пупар., 200), петров батог, петровы батоги (Д3 I, 92; Анн. Б. сл., 38). В украинском языке это литературное название цикория: «O6iK нього виганяв cipe тавузлувате стебло nempie батгг» (Коцюбинский. Ак. сл. I, 36). Батоги, -гое 'высокие стебли щавеля’ (смол. Кустар., 133).
В польском и украинском языках батогом называется плеть, в том числе плети огурцов, кабачков, тыкв, тогда как в говорах русского языка батог — это чаще всего палка, посох.
126 И. С. В а х р о с. Наименования обуви в русском языке. I. Древнейшие наименования, до Петровской эпохи. Хельсинки, 1959, стр. 91— 92.
На Дону калька украинского названия цикория звучит как петров кнут (дон. Мирт., 228)..
Характер цветения цикория, напоминающего цветение тыквенных растений, вероятно, породил это название. В русский язык этот термин проник скорее всего из украинского, так как по-русски стебли такого рода растений носят название плеть, плети. Слово плети в значении 'стебли огурцов, тыкв’ отмечено повсеместно в русских говорах (орл., болх. Сахар., 34; ворон. Жук., 330; моек., кашир. Манаен., 76; ряз., мещер. Строган., 215; пенз., лун. Пашк.,86; сарат. Чмых., 64; смол. Жак. 361; дон. Мирт., 231; яросл. Доп., 119; влад., ковр. МГУ), а слово батоги в этом значении не зафиксировано.
щ е р б а к
Приводимое Анненковым, как взятое из старинной рукописи, название цикория щербак (Анн. Б. см., 38) вероятнее всего восходит к западнославянскому источнику, где этим словом называется один из видов цикория: чеш. sterbak' укр. щербак (из польского?).
Наши старые рукописные лечебники пестрят польскими и чешскими названиями, поэтому сам факт не может вызвать удивления.
Слово щербак — производное от щерба 'зазубрина’, возможно, в связи со струговидной формой листьев (Vasmer, REW, III, 450).
Второстепенные названия цикория придорожная трава (Анн. Б. сл., 38, без помет) при укр. prydoroznyk (Mak., 97); синий цветок (сарат. Анн. там же); ср. серб, модар цвщет (Симон., 122).
20 группа
Пои же емоу п^сни половецким юже ти не восхочеть дай емоу пооухати зельи именемь евшанъ.
Волынско-галицкая лет. 6709 год
Острый горький запах придает удивительное обаяние этому внешне невзрачному растению. Два вида полыни не только отличаются в народном сознании от всех других видов растений, но не смешиваются и между собой: Artemisia absinthium L.— полынь, Artemisia vulgaris L.— чернобыль.
полынь
Равно ксть гор(е)сть го пелин^ тт
го нАти и го слова дерзновени го р1зати
Пчела в описи. XIV—XV вв
Полынь — символ горечи, «горький, как полынь», «полынь горькая трава» стали просторечно-фольклорными штампами, в аналогичных контекстах слово полынь встречается, начиная с древнейших памятников письменности.: «Наслажает грътань твою, послед гръчее пелынл обрд- щеши» (Пов. вр. лет. по Переделав- сп., 6488 г.); «Гор- ко велми боле пелына» (Жит. Андр. Юр. — Срезн. I, 13); «И медоу пелынъ... подастъ горесть, а медъ ни сХгоубь пелынХ своед сласти» (Григ. Наз. XI в. 170 — Срезн. П, 895).
По мнению С. Младенова и М. Фасмера, этот яркий признак лежит в основе названия полыни 127. Слово полынь считается родственным глаголам полешь Тореть’, палить ‘жечь’. Связь значений ‘гореть, жечь’ -> ‘горький’ очевидна. Махек тоже связывает слово полынь с палить, но объясняет это отношение тем, что полынь сжигали, ею окуривали в качестве профилактического средства от эпидемий 128. Предположение о связи слова полынь со словом половый, высказанное Преображенским129, мало удачно и было опровергнуто Мейе.
По говорам и языкам слово полынь имеет незначительное число вариантов: русск. полынь (орл. Добр.; дон. Мирт., 246; тоб. Скалоз., 14; перм., чусов. Каюр., 320; сарат. Чмых., 65), полый (колым. Богораз, ИЗ; куй- быш., богат. Ухмыл., 343; дон. Мирт., 246; орл. Будде, 132; тул., калуж. Будде, 57), полынок, полынки (дон. Мирт., там же); полыня (калин., стариц. Флор., 76; прибалт. Немч., 238; ряз. Будде, 349); пелымка (тоб., тур. Скалоз., 14). Та же вариантность форм в других восточнославянских языках: полый, полынь (блр. Бойк., 218; Мак., 39), южнославянские языки продолжают
127 С. Младенов. Етимологически и правописен речник на българския книжовен език. София, 1941, стр. 417; V a s m е г. REW, II, стр. 401.
123 V. М а с h е к. Указ, соч., стр. 247—248.
129 А. Преображенский. Этимологический словарь русского языка, т. 2. М., 1910—1914, стр. 103.
старославянские формы пелынъ, пелынъ. Западнославянские языки наряду с аналогичными формами (польск. piolyn, чеш. pelyn) сохраняют еще вариант с иным суффиксом: польск. piolun, чеш. pelun, луж, polun. Пра- славянская реконструкция неизбежно должна отразить колебания парадигматические: ^реШпъ м. р., *pelyni ж. р., имевшие лингвогеографическую приуроченность.
чернобим
«Черною травою» Artemisia vulgaris L. названа за красноватые метелки в отличие от «седой» полыни (Artemisia Absinthium L.).
Это старое общеславянское слово: русск. чернобыл, чернобыль, чернобыльник (дон. Мирт., 354; новг., череп. Герае., 95; урал. Карп., 82; орл. Добр., 321; тобол., тур. Скалоз., 15; влад., мелен. Арх. АН. ф. 250, № 22); укр. cornobyl] чеш. cemobyV, с.-хорв. ernobil, cmobtlnik\ словен. ста bit, праслав. *сьтоЬу1ь — образовано сложением из *сът- верная5 и *Ьу1ъ 'трава3.
Называют чернобыль и просто травою: быльняк (пск., опоч. Оп., 19), былег^ (новг., череп. Герае., 22); польск. bylica 'полынь5; в.-луж. but, bulica то же (вероятно, из *byl, *bylica).
не ос в орощъ
Это второе название Artemisia vulgaris L. Нёхво- рогць, нефорощъ (яросл., рыбин. Водар.) Анненковым и Далем приводятся без помет. Учитывая лекарственное использование чернобыли, можно было бы связать слово нёхворощъ с хворость 'болезнь5, но этому противоречат украинские формы: нёхворбщ^ нёхворбща (Гринч. П, 561), где место ударения скорее говорит о связи с хворост (укр.). Мысль о том, что слово нёхворощъ образовано от хворост по типу не глинок, неклен и т. д., высказал Потебня, аргументируя это тем, что из полыни и чернобыли обыкновенно делали веники 130.
Оригинальную этимологию высказал В. Махек. Опираясь на обширный славянский материал и на сведения, что в древности разные виды полыни употреблялись как 13о А. А. Потебня. Из записок по русской грамматике, т. III. Харьков, 1899, стр. 47.
средство, предохраняющее от грома и молнии, он связывает это название с глаголом chfestnutt Загрохотать5 131. Западнославянские и южнославянские формы не противоречат такому мнению: чеш. netfesk] ст.-чеш. nechrastb; польск. (из чеш.) netrzesk^ nietrzasek; словен. netresk, natresk, natrsk, natrst, nastrk] хорв. netresk, netresak, netrest и др. при ст.-чеш. hromotfesk; ст.-нем. Donner- krut.
Объяснение восточнославянских форм возможно только при условии предположения о проникновении формы типа ст.-чеш. nechrastb и освоения ее на местной почве с развитием полногласия и возникновения вторичного в.
вешан
как название полыни встречается только в Ипатьевской летописи под 1201 г. (евшанъ, емшанъ) и использовано в знаменитом стихотворении Майкова. Это тюркское название полыни чагат. туркм. jausan, башк. ]usan (Радлов, IV, 173), монг. zuulan, калм. zuln 132.
Эпизодические названия полыни: сухолом (тоб., ялут. Скалоз., 15); куровник (куйб., богат. Ухмыл., 343); кон- ковник (тоб., Скалоз., 15); старик. (тоб., ялут. Скалоз., 15), горькуша (новг., череп. Герае., 165), конев- ник (тоб. Патк., 496).
21 группа
Манник (Glyceria fluitans L.), зерна которого употреблялись на приготовление каш под именем манной крупы (см. «Введение») наряду с зернами кровяного проса (Digitaria sanguinalis). Называли манной еще шишки чистяка (Ficaria verna).
манник
Широкое использование зерен манника славянами в древности (находки в Старой Ладоге VII—IX вв. 133)
V. М а с h е к. Указ, соч., стр. 96.
V a s m е г. REW, I, стр. 390.
М. М. Я к у б ц и и е р. О составе зерновых культур из старой Ладоги. «Краткие сообщения Ии-та истории материальной культуры», вып. 57» 1955, стр. 12.
заставляет склониться к объяснению этого слова, высказанному О. Н. Трубачевым, Он считает, что сближение слова манник с библейской манной — явление позднейшее. Слова манник, манка — славянские и связаны с глаголом манить 'обманывать5 благодаря сходству манника с кровяным- просом 134.
Соглашаясь с этой этимологией, я считаю возможным, однако, несколько иначе объяснить семантические отношения слов манка — манить. Естественно было бы назвать «обманным» несъедобное растение, а не то, которое пользовалось большой популярностью. Дело в том, что глагол манить в славянских языках значит не только 'обманывать5, но и 'привлекать, соблазнять5. Ср. только в русских говорах: мана Приманка, прикормка, привада, сласть, соблазн, что прельщает5 (Д II, 773). «Ягода — мана, орех — сатана, гриб — пища» (смол. Добр., 398); «вино — мана1», «мана манит, да бог хранит» (Даль, там же); манкий 'заманчивый, соблазнительный5, манко Привлекательно, приятно5 (нижегор.), безл. 'хочется, желательно5 (пск., твер. Даль, там же); «Как утерпеть, больно уж манко», «маслице манко, лиса не утерпела», «Хоть и манко, да удержусь» (вят. Васи., 129), манный 'лакомый, вкусный5 (яросл. Мельн., 108). От значения 'приятный, привлекательный5 естественный переход к значению 'сладкий, нежный5; манъ 'вообще все привлекательное, сладкое5 (кал., жиздр., мосал. Воскр.). Манный вкус 'сладковатый, нежный, мягкий5, ман- ность, 'мягкость, бархатистость, нежность5 (Д II, 773— 774). «Мед-то настоящая манность» (ворон. Д3 II, 775); «Одне ягоды сладкие и манные, а другие ягоды пьяные» (самар. Шейн, 57). Ср. еще польское диалектное название малины manie, man (Варш. сл. II, 873). Естественно, что растение, из зерен которого варили нежную мягкую кашу, получило название манника, манной травы, манки, а каша тоже название манной. Позднее так стали называть кашу из молотых зерен пшеницы.
О. Н. Т р у б а ч е в. Из истории названий каш в славянских языках. «Slavia». Praha, 1960, ses. 1, стр. 13-15.
22 группа
В обширное семейство злаковых входит много старых культурных растений и еще большее количество сорняков. Как мы уже видели на примере названий растений семейств крестоцветных и бобовых, наименования культурных растений образуют независимый ряд, а наименования сходных с ними дикорастущих, сорных — ряд зависимый, производный. Эта зависимость выражается или присоединением эпитета со значением «ненастоящий», или суффиксацией. В группе названий злаков эти отношения выражены следующим образом:
рожь — ржанец (Phleum, Alopecurus, Dactilis, Festuca) жито — житец (Bromus secalinus)
овес — овсюг, овсюган, овесец (Bromus secalinus, Avena pubescens)
Определение места лексемы в этом поле — задача некоторых, иногда уже решенных этимологий. Я остановлюсь на названии только одного злака Triticum repens L.
п ы р е й
Происхождение слова пырей установлено давно: оно восходит к старому индоевропейскому наименованию пшеницы. Греч, пород, лит. ригал, в старославянском слово пыро значило сполба3 (один из видов пшеницы Triticum spelta), это же значение сохранилось в сербском и словенском языках: серб, пир м. р.; словен. pir м. р., рхта ж. р. сполба\ В западнославянских и восточнославянских языках пыреем называют сорное растение (тоже один из видов пшеницы Triticum repens). Принято считать, что здесь произошел перенос названия с культурного на сорное, аналогичный процесс в древнепрусском и англосаксонском языках (др.-прусск. риге ‘костер3, англосакс, fyrs спырей3).
На самом деле здесь, вероятнее всего, имел место другой процесс. Слово пырей из *ругъ]ъ по форме прилагательное, образованное с суффиксом -ъ/ь от существительного *руго, сохранившегося лишь в части языков. Ту же производность форм можно наблюдать и в западнославянских языках: польск. perz из *ругъ или *руг]ъ с суффиксами прилагательных -ъ или -уь; аналогичное образование чеш. р^т* блр. пырник — производное с суф-
фиксом -ик от основы имени прилагательного. Таким образом, в западнославянских и восточнославянских языках мы имеем не основное, а производное слово, значение которого может быть сформулировано как ‘пшеничный, хлебный’.
В представленной выше схеме: (рожь — ржанец и т. д.) слово пъгрей занимает второе место, тогда как название культурного растения утрачено. Процесс замены старых названий культурных растений другими можно проследить на судьбе слов жито, рожь, ячмень в славянских языках.
Таким образом, словообразовательная структура слова пъгрей и его место в схеме предполагает не перенос названия с культурного растения на сорное, а утрату в восточнославянских и западнославянских языках старого названия пшеницы или вида ее: *руго.
В. Махек склонен давать происхождению слова пъгрей иное объяснение. Он апеллирует к мнению древних о возможности перерождения культурного растения в сорное135. Эта точка зрения имеет определенные основания, но зависимое положение слова пъгрей в системе отношений: название культурного растения — название сорняка — остается постоянным.
Triticum repens L., кроме названия пъгрей (куйб., богат. Ухмыл., 343; тоб., тюкал., тур. Скалоз., 11; кург., галк. Старц., 133; ставр. Пан., 91; сталингр., ново-анн. Орл., 29; сарат. Мойс., 55), называется еще ржанец (олон. Кул., 100; моек. Анн. Б. сл., 362; ульян. Алекс., 182), житец (орл. Анн. Б. сл. 362) и поляк (тоб., интим. Скалоз., И).
23 группа
Из семейства мальвовых на территории России распространены лишь два вида Malva neglecta Wallr. и Malva pusilia With. Старое славянское название мальвы слез в русском языке отсутствует. Зато очень широко распространены многочисленные названия, отмечающие очень своеобразную форму плодов мальвы, напоминающих печеный хлеб.
186 V, М а с h е к. Укав, соч., стр. 283.
проскурняк
IА в ъ гв поры его (Юрия Васильевича)
парили въ корытк проскурнякомъ.
|Из писем Василия Ивановича
к царице Елене, 1523 г.
J«Ти хбчишь, я табе проскурку дам?» — говорят
। дети, играя семенами мальвы (смол. Добр., 737); проскур- । ка, проскурняк (волог. Анн. Прост., 58); проскурник (влад., меленк. Арх. Ан. ф. 250, № 22); укр. proskurky (Mak., 224). Эти слова сохраняют широко представленный в древнерусских памятниках вариант названия просфоры — проскура.
Называют мальву и просвирки (Анн. Б. сл., 207) и просвирняк (орл. там же). Как в названиях кувшинок, так и в названиях мальвы постоянно воспроизводится одна и та же семантическая модель, в данном случае ‘изделие из муки, вид печенья’ — ‘растение’. Ср. калачики (моек. Анн. Прост., 58; дон. Мирт., 127; Д II, 77; Сл. Оби., 267); пышечник, пышечка (сарат. Мойс., 55; тамб., семен. Анн. Б. сл. 207—208); пряничник (алт. Анн. там же); лепешник (пенз. Иссерл., 155); плюшки (моек., воскр. Ж. В.).
То же многообразие сравнений с различного рода печеньем и в других славянских языках. Ср., например, приводимые В. Махеком чешские названия: chlebik, chle- bicek, pecenek, pagacky, kolaciky (Mach., 147).
24 группа
Названия двух видов растений Solanum nigrum L. и Solanum dulcamara L. стоят особняком и относятся только к этим растениям. В севернорусских говорах это паслен, а в южных — бзника.
паслен
Слово ограничено восточнославянскими языками: русск. паслен; укр. паслин, паслина, паелш. По мнению М. Фасмера, все эти формы восходят к *паслън-ь или *паслЬнъ, состоящим из префикса па- и ступени чередо-
вания слова слина 'слюна ’. Этимологию М. Фасмера подтверждает украинское название паслена slynnyk (Mak., 349).
Слово слана 'слюна’ отмечено в ряде северных говоров (прибалт. Немч., 301; яросл. Мельн., 187; олон. Кул., 108), слиноватик 'молокосос, слюнтяй’.
бзника
Несколько вариантов этого названия распространены в южной России: бзника (рост., роман. Рожк., 6; дон. Мирт.,21; чкал. Мойс. 57; тамб., стал. Орл., 18; ряз. Дитт., 206); бздюка (брянск. Тих., 35; курск. Халан., 363; Курск., орл. Кардаш., 229); бздунйка (орл., болх. Сахар., 8; кур. Кардаш., 229); бзнюка (дон. Мирт., 21; ворон., нижнед. Полик., 320); бздюква (орл. Кардаш., 229); бзнига (пенз., лунин. Пашк., 87); позника (пенз., Лунин. Пашк., 87).
Растение использовалось как слабительное средство, отсюда название.
Второстепенные названия: заматбка (урал. Сл. 177); собачьи, ягоды (урал. Сюз., 42).
25 группа
Выяснение названий, входящих в эту группу, достигается лишь в результате этимологического анализа. Исходными служат названия нескольких видов Epi- lobium — кипрей.
кипрей
Первоначально это слово считалось производным от названия острова Кипр . В. Махек предполагает, что кипрей — результат преобразования из скрипун, но все же считает слово неясным. Ф. Славский первый высказал мысль о праславянском характере этого слова и дал его развернутую этимологию. Название кипрей представлено во всех славянских языках: русск. кипрей; диал. кипер, киперъ 'Stipa capillata’; укр. диал. кипрей
'Epilobium’; польск. kiprzyca 'Epilobium’; др.-польск. kypr, kyprz 'Galeopsis tetrahit’; чеш. kyprej 'Lythrum ’; слвц. kypra, kyprina; словен. kiprej, kiprc, ciper, ciprc 138. Прислав. *кургъ, *кургъ с различными вторичными суффиксами в отдельных славянских языках: -tea, -ina и т. д. Ф. Славский считает, что слово *кургъ образовано от глагола *kypeti 'кипеть ’ с тем же суффиксом -г-, что в словах *ху1гъ, *токгъ, *pbstr-b. Возможность такой производности со стороны значения он аргументирует многочисленными примерами из славянских языков, где существует прилагательное *курту: чеш. 'рыхлый, пышный’, н.-луж. 'слабый, утлый’, в.-луж. kipry, кроме того, еще 'ломкий’; укр. диал. kypryj 'пористый, мягкий, рыхлый’, болг. диал. к1ръг 'дородный, складный’, макед. кипра, 'красивая’, кипри се 'украшать’ 139. По Ф. Славскому, все эти значения развились из одного представления об увеличении чего-то, кипении, откуда, с одной стороны, значение 'пористый, губчатый’, с другой — 'слабый, бессильный’ и противоположное 'дородный, красивый’. Ср. эпитет пышный для обозначения красоты. Название растения, по мнению Ф. Славского, возникло из-за опушенных семянок, высыпающихся («кипящих») из семенной коробки ио.
Эта мысль последовательна и вполне доказательна; отношения глагола кипеть и производного кипрей могут быть и такие, как у бурить 'лить через край’ и бурьян 'сорняк’. Epilobium разрастается очень бурно, особенно на порубках.
Но возможно и иное объяснение семантических отношений при сохранении формальной схемы. Есть основания предполагать, что глагол кипеть наряду с основным значением имел еще значение 'пахнуть’ (ср. статью купырь). Вряд ли случайно, что различные пахучие растения носят в славянских языках однокоренные наименования: кипрей, купырь, копер (на праславянском уровне: *кургъ, *киргъ, *коргъ, дающие регулярные отношения гласной корня u/ou/o).
138 Словенские примеры взяты из кн.: F. В е z 1 a j. Etimoloski slovar slovenskega jezika (poskusni zvezek). Ljubljana, 1963, стр. 16.
186 «Речник на македонски от ;азик», I. CKonje, 1961, стр. 329.
140 F. S I a w s k i. Slownik etymologiczny jgzyka polskiego, стр. 168—169.
В. А. Меркулова
ив ан-чаиив ан-чаиОдиниз видов кипрея Epilobium (или Chamaeneri- um) angustifolium L. носит название иван-чай. По А. Собо. левскому, имя Иван распространяется в России с XIV в- и приобретает большую популярность. Значительное число растений получает названия, связанные с этим именем: иван-да-маръя; укр. иван-зилля 'синий зверобой’, иванок 'зверобой’, иванчик 'подмаренник’, ивасик 'белый кле-Одиниз видов кипрея Epilobium (или Chamaeneri- um) angustifolium L. носит название иван-чай. По А. Собо. левскому, имя Иван распространяется в России с XIV в- и приобретает большую популярность. Значительное число растений получает названия, связанные с этим именем: иван-да-маръя; укр. иван-зилля 'синий зверобой’, иванок 'зверобой’, иванчик 'подмаренник’, ивасик 'белый кле-вер’вер’OUOH ) и-ои-П/ч-соп, ,(Преобр. I, 262-263); русск. арх. иванчики 'коло- гики’: шванч'им'и — иваныма звал’и» (арх., приоз.OUOH ) и-ои-П/ч-соп, ,(Преобр. I, 262-263); русск. арх. иванчики 'коло- гики’: шванч'им'и — иваныма звал’и» (арх., приоз.кольчики’:кольчики’:Кимяг.), иван-траваКимяг.), иван-трава'Epilobium angustifolium’'Epilobium angustifolium’(дон.(дон.Мирт., 383).Растение было названо чаем потому, что его обычно заваривают вместо чая [ср. дикий чай 'Epilobium angustifolium’ (яросл. Якуш., 44)], но почему оно было названо Ивановым чаем, сказать трудно. М. Фасмер считает, что растение назвали так потому, что из него готовили ■ русский чай, но он же не исключает возможности связи с топонимом Иван-город 141.Несмотря на то, что само название возникло в русском языке довольно поздно, структура его очень архаична. Возможно, что первоначально слово имело форму *иванъ-чай, с позднейшим отвердением н.Мирт., 383).Растение было названо чаем потому, что его обычно заваривают вместо чая [ср. дикий чай 'Epilobium angustifolium’ (яросл. Якуш., 44)], но почему оно было названо Ивановым чаем, сказать трудно. М. Фасмер считает, что растение назвали так потому, что из него готовили ■ русский чай, но он же не исключает возможности связи с топонимом Иван-город 141.Несмотря на то, что само название возникло в русском языке довольно поздно, структура его очень архаична. Возможно, что первоначально слово имело форму *иванъ-чай, с позднейшим отвердением н.
ив ан-чаи
ив ан-чаи
Одиниз видов кипрея Epilobium (или Chamaeneri- um) angustifolium L. носит название иван-чай. По А. Собо. левскому, имя Иван распространяется в России с XIV в- и приобретает большую популярность. Значительное число растений получает названия, связанные с этим именем: иван-да-маръя; укр. иван-зилля 'синий зверобой’, иванок 'зверобой’, иванчик 'подмаренник’, ивасик 'белый кле-
Одиниз видов кипрея Epilobium (или Chamaeneri- um) angustifolium L. носит название иван-чай. По А. Собо. левскому, имя Иван распространяется в России с XIV в- и приобретает большую популярность. Значительное число растений получает названия, связанные с этим именем: иван-да-маръя; укр. иван-зилля 'синий зверобой’, иванок 'зверобой’, иванчик 'подмаренник’, ивасик 'белый кле-
вер’
вер’
OUOH ) и-ои-П/ч-соп, ,
(Преобр. I, 262-263); русск. арх. иванчики 'коло- гики’: шванч'им'и — иваныма звал’и» (арх., приоз.
OUOH ) и-ои-П/ч-соп, ,
(Преобр. I, 262-263); русск. арх. иванчики 'коло- гики’: шванч'им'и — иваныма звал’и» (арх., приоз.
кольчики’:
кольчики’:
Кимяг.), иван-трава
Кимяг.), иван-трава
'Epilobium angustifolium’
'Epilobium angustifolium’
(дон.
(дон.
Мирт., 383).
Растение было названо чаем потому, что его обычно заваривают вместо чая [ср. дикий чай 'Epilobium angustifolium’ (яросл. Якуш., 44)], но почему оно было названо Ивановым чаем, сказать трудно. М. Фасмер считает, что растение назвали так потому, что из него готовили ■ русский чай, но он же не исключает возможности связи с топонимом Иван-город 141.
Несмотря на то, что само название возникло в русском языке довольно поздно, структура его очень архаична. Возможно, что первоначально слово имело форму *иванъ-чай, с позднейшим отвердением н.
Мирт., 383).
Растение было названо чаем потому, что его обычно заваривают вместо чая [ср. дикий чай 'Epilobium angustifolium’ (яросл. Якуш., 44)], но почему оно было названо Ивановым чаем, сказать трудно. М. Фасмер считает, что растение назвали так потому, что из него готовили ■ русский чай, но он же не исключает возможности связи с топонимом Иван-город 141.
Несмотря на то, что само название возникло в русском языке довольно поздно, структура его очень архаична. Возможно, что первоначально слово имело форму *иванъ-чай, с позднейшим отвердением н.
чопорна
Epilobium angustifolium назывался еще копоркой, копорским чаем (арх. Подв., 70).По мнению М. Фасмера, это наименование возникло от местного названия Ко- порье, где изготовляли чай из кипрея .
горяч
В говорах б. Олонецкой губ. это растение называется словом, заимствованным из финских языков: гбрма, форма (олон. Кул., 16). Я. Калима выводит это название из карельского котта (название того же растения), фин. котта то же. «Если слово было заимствовано из лапландского,— пишет он,— то понятен и варианте ф, так как
в лапландском наблюдается мена А//, ср. лапл. КотЪта 'Epilobium angustifolium’, foarbma или hoarmma 'Ru- mex domesticus’» .
Ти-Ти-L.какL.какЭпизодические названия кипрея скръъпень (брян. хан., 80) и красноголовник (арх., красн. В.М.).
Ти-
Ти-
L.
как
L.
как
26 группа
Название растения Agrostemna githago куколь входит в семантическое поле слова колокол, будет видно ниже.
к у к о л. ь
Гой еси ты, солнце красное, не пали и не пожигай ты овощ и хлеб мой, а жги и пали куколъ и палынь-траву.
Русская народная песня
чточтоОбщеславянское и праславянское *кдко1ъ есть один из звукоподражательных вариантов названия колокола: *kolkol-"> колокол, *konkol-^> *кдко1ъ 2> куколь. В подтверждение этой этимологии М. Фасмер приводит англ, cockle, нем. Klockenblome. Один из дополнительных аргументов в пользу этой этимологии дают русские говоры. Головки льна и конопли по говорам носят названия колокблка, колокблина, производные от колокол. Абсолютно с теми же значениями выступает и слово куколь: 'го- ловки льна после околачивания’, 'головки конопли1, 'семена и шелуха сорных трав’. Думается, что абсолютное совпадение значений здесь происходит потому, это два варианта одного и того же слова.
что
что
ко- на-ко- на-Цветок растения Agrostemna githago L. напоминает локольчик, образ, достаточно широко применяемый в званиях растений.
ко- на-
ко- на-
В. Махек склонен считать праслав. *кдко1ъ результатом метатезы слова, близкого по форме к нем. Lolch, в основе своей доиндоевропейском 1М. Думается, что более простая этимология Фасмера ближе к истине.
27 г р у п п a
Названия дикорастущего лука и чеснока образуются по тому же принципу, что и названия других дикорастущих растений, сходных с культурными: лук —дикий лук гусиный лук каменный лук и т. д.
чеснок — мыший чеснок полевой чеснок заячий чеснок и т. д.
Но в то же время есть несколько самостоятельных названий: для Allium ursinum — черемша и колба, для Allium paniculatum — скорода.
червя ша
Это одно из самых древних слов в названиях растений, на индоевропейском уровне оно не имеет пра- формы, к которой могло бы быть возведено, а существует как цельное слово с тем же значением, что и в современных языках. По сути дела оно отражено почти во всех индоевропейских языках: греч. xpipoov Hes. и xp6p,oov<^ *kremusom; в кельтских языках: ср.-ирл. crim, Gen. crema, кимр. craf' германские языки представлены многочисленными формами: англосакс, hramsan, англ, ramson, норв.,швед., дат. rams,ср.-н.-нем. ramese,remese, др.-в.-нем. ramusta, н.-в.-нем. rams <2 прагерм. *hramusan; литовское kermuse параллельно славянским формам: праслав. ^cernvosa, *cermuxa (русск. черемша, черемица, черемушка, польск. trzemucha, серб., продолжающее формы с k, srljemus m-saf; snjemuz, -zay, сюда же относят санскритское название вида перца kramuka-h и даже венетское Cremona .
скорода
Южнорусское и поволжское название дикорастущего лука и чеснока (ряз. Дитт., 222; пёнз., лунин. Пашк., 87; Д IV, 204; ворон. Анн. Прост., 13). Миртов приводит донское скорда то же. Ф. Миклошич и М. Фас- мер считают слово заимствованным из греческого: ср.- греч. oxopSov, греч. oxopoSov 'чеснок’ . Но ср. еще укр. зап. скородъ 'полевой дикий лук и чеснок’ ш.
кал ба
В Сибири (главным образом на территории б. Томской губ.) старое славянское слово черемша вытеснено заимствованным калба (том., ачин., кузнец., минус. Сл. р. яз. IV, 1, 207; IV, 5, 1422; камч. Д3 II, 341). Так, в шорском, Лебединском, сагайском, койбальском называют то же растение kalba, телеутское kalmaМ8.
28 группа
Эта группа объединяет четыре водных растения: шильник (Alisma plantago L.), стрелолист (Sagittaria sagittifolia L.), водяные орехи (Trapa natans L.) и козелец (Scorzonera tuberosa L.). Первые два растения близко родственны и сходны внешне, но стрелолист отличается одной особенностью — его листья напоминают наконечник стрелы, вторые два растения внешне не сходны, но тоже растут в воде и имеют съедобные корневища или клубни. Схема отношений реалий и названий (вернее форм и значений) изображена в табл. 6.
ат лачик
В научную литературу, как и в литературный язык, иногда проникает один из произносительных вариантов заимствования, не всегда наиболее точно соответствую-
Таблица 6
«Тгара)
«Alisma)
«Sagittaria)
с Scorzonera^
батлачйк.
+
—■
+
+
чилим
+
—■
—
—
водяные орехи
+
—
—
—■
стрелица
.—
—
+
—■
шилъник
—
+
+
—
щий первоисточнику. Руководствуясь только литературным батлачйк, трудно установить происхождение слова. В низовьях Волги, в Астраханской обл. и в примыкающих украинских говорах растения Sagittaria, Тгара natans и Scorzonera tuberosa называют батлачйк, мадла- чйк, батманцук, бодманцык, банцушник, батланцук, бат- лан, батманчук (Анн. Б. сл., 73, 321, 356; дон. Мирт., 377; Мак., 322). Все эти варианты — результат всевозможных модификаций с заимствованным из татарского языка названием водяных орехов (Тгара natans L.) batmancbq . Наиболее близка к исходной форма батманчук. В татарском языке слово batmancbq — уменьшительная форма к слову batman, имеющему значение различных мер веса (в том числе 'полный горшок, кувшин’) 15°, так что batmancbq может значить 'кувшинчик, горшочек’, название водяных орехов по форме, аналогичное русскому котелки тоже (Д I, 407).
Чил11 м
Уральское название водяных орехов (урал. Карп., S3; урал. Шейн., 49, Д3 IV, 1340) тоже несомненно заимствование из тюркских языков: кирг. джилим-, тат. чилим, шюлим, гилим (Анн. Б. сл., 356-7).
ст релица
Русское архангельское название Sagittaria sa- gittifolia — стрелица (арх., приоз. Кимяг.) соответ-
ствует украинскому strila, strilka, strilyca (Mak. 322), польскому strzalka то же. Как и в случае со словом трилистник, кажется более правдоподобной мысль, что это собственно славянское слово, а не калька латинского термина. Выделяемый признак растения настолько ярок и оригинален, что названия такого рода могли самостоятельно возникать в разных языках: ср. чеш. sipenka, в.-луж. sipica (при sipica 'стрела’) (Mach., 262), хотя В. Махек склонен считать все эти названия кальками с латинского. Но ср. еще: н.-луж. mil, блр. милица, сопоставляемые с лит. smailus 'острый’ , польск. uszyca, uszne liscie, которое может быть производным от корня в значении 'колоть’.
водяные о р е осн
Болотные орехи, колкие орехи, чертовы орехи — имеющие общеславянское распространение названия Тга- ра natans L. Ср. укр. orix bolotnyj, bolot'anyj, cortiv, plavnovyj, vod’anyj (Mak., 374); чеш. vodnl, blatni, cer- tuv ofech, польск. orzech wodny, с.-хорв. vodani orah (Mach, 151). Трудно сказать, что здесь самостоятельно, а. что является калькой немецких названий Wassernuss, Тeichnuss, Stachelnuss, Seenuss, Spitznuss и т. д.
1 гусиные лапки с " болотник (твер. Пупар.), гусятник Ь. сл., 308), козлы (там же).1 гусиные лапки с " болотник (твер. Пупар.), гусятник Ь. сл., 308), козлы (там же).Второстепенные названия Trapa natans рогатки, рогульки (том. Анн. Б. сл., 354); Sagittaria (дон. Мирт.,_ 71), Г (сарат. Анн.
1 гусиные лапки с " болотник (твер. Пупар.), гусятник Ь. сл., 308), козлы (там же).
1 гусиные лапки с " болотник (твер. Пупар.), гусятник Ь. сл., 308), козлы (там же).
29 группа
Два растения небольшого семейства касатиковых Iris (ирис) и Gladiolus imbricatus (шпажник) имеют часть наименований общую с растением другой группы — аиром (Acorns calamus). Все названия этих растений метафорические и отражают их сходство с тем или иным предметом.
на сатин
Слово касатик — старое праславянское название Iris. Ср. русск. косатик, косатник, косарь, косица; укр. kosateii, kosyten, kosatyk, kosaryky; польск. kosactec; чеш. kosatec; праслав. *kosatbCb, *kosatikrb от *kos-at- в значении ‘растение с листьями, похожими на косы’.
сабельник
Подобно чеш. mecik, русские названия ириса, аира и шпажника — сабельник (так же, как и шпажник) — вероятнее всего калька нем. Schwertel, лат. gladiolus; ср. аналогичное польск. mieczyk, хорв. macic, macinac.
не ту гики
Петухами, петушками называются многие растения. Этот образ так же устойчив, а название так же обобщающе, как лопух или кашка. Как лопухом называют любое растение с крупными листьями, кашкой — растения с мелкими цветами, собранными вместе, так петушками обычно называются растения с голым стеблем и кистью цветов наверху. Достаточно вспомнить детскую игру «в петуха и курочку». По говорам петухами называют цветущий щавель (вят. Зелен., ИЗ; твер. МДК, 345), цветы клевера (олон. Кул., 97); льнянку (там же); кочеток ‘стебелек’ (ряз. Будде, 57).
Названия Iris и Gladiolus в украинском и русском языках отражают все многообразие названий петуха: петух — петушки, р itu sky кочет — кочеток, кочетки когут — kohutyk певенъ — певенники, pivnyk, pivnyky, pivonnyk
30 группа
Два растения в русском языке носят странное название буквица (Betonica officinalis L. и Primula veris L.), первоцвет, известный в народе под именем баранчиков. Я оставляю в стороне многочисленные иные названия этих растений, а остановлюсь только на названных двух.
буквица
Это общеславянское название Betonica officinalis: русск. буквица, буковица, буковина; укр. bukvyca (Mak., 55); ст.-чеш. bukva, bukvice и bukovice; слвц. buk- vica; польск. bukwica, bukwa, bukuwica; хорв. bukvica (Mach., 198—199).
В русском языке это слово широко распространено в говорах: буквица (тул., орл. Будде, 117; олон. Кул., 7; Д I, 139); буковица (смол., ельн. Добр., 43; орл., кур. Кардаш., 259; орл. Добр., 321). Ср. еще: «Вели, государь, мнИ дать для моей головной болезни из своей опте- ки:... водокъ: свороборинной, буквинной.. ,».
Попытка этимологизации этого интересного названия есть лишь у Ростафинского. Он объясняет происхождение его тем, что Betonica имеет сросшиеся, как у бука, листья.
Если эта этимология верна и название травянистого растения связано с названием дерева, то тем более любопытно устойчивое сохранение слова буквица в русских говорах, тогда как слово бук в русских говорах отсутствует, потому что дерево на территории России не растет.
баранчики
Это образное название употребляется по отношению к первоцвету (Primula veris) и будре (Nepeta glecho- ma). Называют баранчиками, барашками также почки на вербе, иве. Отношение ‘овечки, ягнята’ —> ‘почки на вербе’ представлены многочисленными примерами: ср. укр. базя ‘овца’ и ‘сережка на дереве’, багниця ‘овца’ и ‘верболоз’; блр. багня ‘пушистая почка на вербе’; польск. bagnicytko-, слвц. bahnitka то же. В основе образа лежит представление о чем-то белом и кудрявом. Ср. барашки ‘пена на волнах, кудрявые светлые волосы’ (Д3 I, 120).
Эпизодические названия Primula veris: куритина, горлупа, скороспелка, божъи-ручки, кудель, ключики, одкашник (смол. Добр., 522; Д I, 340), Betonica officinalis диман, полевой шалфей (Д3 I, 340).
31 группа
Растение Stellaria media L. особенно хорошо сохраняет влагу, поглощая ее не только подземными, но и надземными частями. Эта особенность нашла свое отражение в восточнославянском названии растения.
ле о крица
Это имя собственное для Stellaria media. Русск. мокрица (моек. Анн. Прост., 91; арх., приоз. Кимяг.; арх., виногр. В. М.; смол. Добр., 414; олон. Кул.-, 57; Киров., вожг. Гор., 286; арх., печор. Иваш., 158; новг., пооз., Овч., 297; арх. Гранд., 197); мокрец (новг., череп. Герае., 55; твер., мет. Строг., 64; волог., устюж. Диал, сб.,32; симб. Мотов., 25; Д3 II, 881), мокришка, мокруша (Сл. Оби, 2, 151); укр. mokrec, mokreo, mokryca, mokrynec (Mak., 360); блр. мокруха.
В других славянских языках в основу названия растения положены иные признаки (см. Machek, 74—75).
32 группа
Объединяет значительное число душистых растений семейства губоцветных: душицу (Origanum vulgare L.), пахучку (Calamintha clinopodium L.), мяту (Mentha), шандру (Marrubium vulgare). По тому же признаку, сильному запаху, в эту группу включается несколько растений других семейств: душистая фиалка (Viola odorata) и базилик (Ocimum basilicum). По принципу внешнего сходства сюда же примыкает и непахучее растение будра (Nepeta glechoma).
В центре этой группы стоят два слова: название культурного растения мята и славянское название ароматических растений душица. Так же, как и,в других группах, по принципу сходства и в то же время отличия от культурного растения, образуется большое число производных названий, опорой для которых служит название культурного растения. Ср.:
дакая мята глухая мята конская мята мята • кошачья мята лесная мята собачья мята и др.
мята
Культура мяты, как и многих других пряностей, была заимствована. Первое упоминание мяты в древнерусских текстах относится к 1119 г. (Юрьевское евангелие).
Пути заимствования слова мята остаются неясными. М. Фасмер в «Греко-славянских этюдах» считает восточнославянскую форму мята заимствованной из лат. mentha, а западнославянскую metwa из среднегреческого 153. Мысль о заимствовании из греческого поддерживают Кипарский и Махек; последний все формы выводит из греческого 1И. В этимологическом словаре русского языка Фасмер отказывается от своей первоначальной точки зрения ввиду наличия западнославянских форм и предполагает, вслед за Миклошичем и Преображенским, заимствование из латинского через германское посредство (ср. гот. mintaY
ду гайца
Общерусское и этимологически прозрачное слово, образованное от дух ‘запах’. Все среднерусские, южнорусские говоры, говоры Поволжья и Сибири имеют- слово душица как название Origanum vulgare и некоторых других пахучих растений. В северо-западных и части северных говоров с этой целью употребляется слово духмянна, душмянка. Это образование от прилагательного духмяный, душмяный ‘душистый1. Тип прилагательных с суффиксом -мян- распространен главным образом в северо-западных и части северных говоров. Как правило этот суффикс присоединяется к основам, оканчивающимся на с, х, ш, реже к и д. Ср. слухмяный ‘имеющий хороший слух’, послухмяный ‘послушный’ (смол.,
153 М. Фасмер. Греко-славянские этюды.СПб.,1909, стр.132.
слоб. Кустар.$ 121); сухмйнъгй ‘сухой’ (арх., приоз.'МГУ), тусъмМный ‘тусклый’ (волог. Потаи., 231), рёдменный ‘редкий’ (мар. Моисеен., 318).
Северному -мян- в южных говорах соответствует -мен-;
слухмённый (брян. Тих., 82; тул. МДК 9, 57); по- слухмённый (орл. Будде, 132).
Вариантность здесь, возможно, заключалась в присоединении вторично суффикса прилагательных -ъп- и в отсутствии его: * sux-men-'bjb и *зих-тпеп-ъп-'Ь]ъ, первое дало сухмёный, второе—сухмйнъш.
Для названия этих растений использовались и другие словообразовательные возможности: простое определение: душная трава (перм.) ср. перм., душной, олон. душный ‘душистый’, образование с суффиксом -анка — душанка (свердл.); суффикс -к (а) — душка, душки.
Число второстепенных названий этих растений очень велико: Mentha piperita холодянка (удм. Бараш., 284); Mentha arvensis — глухая мята, глушница, перекоп (удм. Бараш., 271; Д3 III, 978); Origanum vulgare материнка, генсека, ладонка (волог. Анн. Б. сл., 235), синявка, Clinopodium — пахучка, василечки, шаружник, матерник, базилика, дикий василек-, Viola odorata маткина душка-, Ocimum basilicum — базилик, василек; Nepeta gle- choma подбируха, плющик (вят.); котовник (вор.), расходник (юж.), кротовник (птрб.), сороконедужная, баранчик, будра; Marrubium vulgare — шандра.
33 г р у п п а
Пряное растение тмин (Carum carvi L.) носит два названия; одно исконное, второе заимствованное, причем последнее, будучи литературным, постепенно вытесняет народное наименование.
гунъбй
Старое русское название тмина, представленное довольно широко (олон. Кул., 18; арх. Подв., 36; волог. В. г. в., 1852, 46; тоб. Скалоз.,22; прибалт. Немч., 75; Д I, 408).
Происхождение слова неясно. Кроме растения, гунъ- бой в говорах называют еще сыпь во рту у грудных де- 140
тей, молочницу. Для последнего слова можно предположить такой путь развития: глагол гунитъ в говорах значит ‘говорить’, гунъба — отглагольное имя типа ходьба, пасъба с предположительным значением * ‘разговор’ и ‘наговор ’, ср. озёв ‘болезнь от наговора’ от зевать ‘кричать’ и др. Так как большая часть детских болезней считалась возникающей от дурного глаза, злого слова, то, естественно, что молочницу назвали таким образом.
Название растения произошло уже, вероятно, вторично от названия болезни в результате внешнего функционального сходства: семенами растения посыпают хлеб, печенье (молочница тоже «высыпает», «посыпает») и т. д.
тмин
Путь заимствования этого слова тот же, что и у многих других заимствованных названий растений: из одного из западноевропейских языков в польский, из польского в украинский, а затем в русский язык.
Первоначальный источник слова греч. x6[.uvov, в свою очередь проникшее из семитских языков. В латыни греческое заимствование было отражено как ситг- пит, сутгпит. Из др.-в.-нем. (где слово звучало как китгп) или непосредственно из латинского название растения проникло в польский в виде ктгп, оттуда в украинский, который представляет многочисленные варианты: стгп, ступ, ктеп, ктеп, ктгп, kmin, ктуп, tmin, tmyn (Mak., 85). В русские говоры и в литературный язык слово проникло через украинское посредство, поскольку мы имеем литературное тмин, а не кмин, как было бы при заимствовании непосредственно из польского. Русские говоры дают несколько своих вариантов приспособления чужого слова: кмин, кимин (Д IV, 408), тимон (моек. Черн., 156; Д там же).
Прибалтийско-псковское кмин (прибалт. Немч., 123) может быть пришло прямо из польского языка.
Появление t на месте к, вероятно, связано с таким посредствующим звеном, как cmin.
* * *
Рассмотренный в этой главе материал составляет лишь небольшую часть всех названий травянистых рас-
тений в русских говорах. Но так как принцип отбора этих названий был не лингвистический, то мне кажется, что выводы, сделанные на основании даже незначительного материала, могут иметь определенную доказательную силу.
Эти выводы должны коснуться нескольких сторон: происхождение рассмотренных названий растений и их относительная хронология, их словообразовательная и семантическая структура и лингвистические данные для истории культуры.
Данная группа слов хронологически неоднородна, часть из них архаична, другая, напротив, относительно поздняя по происхождению.
Самый древний пласт — это те названия, которые относятся к индоевропейской эпохе, когда праславянский был еще одним из диалектов индоевропейского. Сюда относятся семь слов, архаичных по своей структуре, которые не только могут быть проэтимологизированы лишь на индоевропейском уровне, но в других индоевропейских языках им соответствуют названия тех же или близких растений. Таковы слова черемша, пырей, осот, очерет, папоротъ, сита и тростник. Праслав. *сегтъ8а <^*ker~ musja имеет соответствия в большинстве индоевропейских языков: греч. xpepoov и xpopoov, ср.-ирл. crim, кимр. craf, англосакс, hramsan, др.-в.-нем. ramusia, н.-в.-нем. rams, лит. kermuse, возможно др.-инд. kramuka-h и венет. Cremona.
Соответствия для праслав. *руго имеются в балтийских, германских, греческом и древнеиндийском: лит. рйгаг, др.-прусск. риге, англосакс, fyrs, греч. ттрб;, др.- инд. puras.
Для праслав. *paportb есть параллели: лит. papartis, papartys, лтш. papafde, paparkste, др.-в.-нем. farn, ирл. raith.
Праслав. *osbtb, греч. axavo;, axav&o?; в балтийских родственная форма имеет иное значение.
Для праслав. *зИъ, *sita имеется соответствие в др.- исл. sef Сосока’.
Праслав. *1гъз1ъ соотносится с лит. trusts, греч. йриоу; а *сегкъ с др.- ирл. curchas.
Любопытна как семантическая, так и реальная сторона этих названий. Значения их исключительно устойчивы во всех индоевропейских языках, между всеми приводимыми
параллелями может быть поставлен знак равенства со стороны значения. Этимологически они разнородны, такие, как *сегтгь8а и *руго не имеют этимологии; *рарот1ь входит в большую группу индоевропейских слов в значении 'летать5, 'перо, крыло5 и является названием образным, но тем не менее очень устойчивым. Такие формы, как *08*ь1ъ, *sita й *сег1ъ, есть лишь одно йз проявлений или образований обширных этимологических гнезд, первое со значением 'острый, острие, шип5, вторые со значением 'плести, гнуть5.
Со стороны реалий это названия дикорастущего лука, пшеницы, папоротника, осота и трех озерных растений, употребляемых для плетения.
Второй значительный пласт составляют праславянские наименования, возникновение которых может быть с большей или меньшей степенью вероятности отнесено к пра- славянской эпохе. Таких слов сорок, что составляет немногим менее трети всех рассматриваемых слов.
Названия, представленные во всех славянских языках или во всяком случае во всех группах славянских языков: *1орихъ, *drestt>, *rogozъ, *bodlb, *kyslica, *goru- xa / *gorbcica, zeruxa, *d^telina, *lboda / *leboda, *kropi- va, *repbjb, *dev^si^, *pelyni / *pelun*b, *съгпоЪу1ъ, *пгатш / *пгапъка-, *кургъ]ъ, *ойо1ёпъ, *svъrbigyzъ, *Ь,ьг8сь, *bedrbnbCb,. * 8саиъ, ^bukvtca, *medunica, *те1съ, *kykolb, *suerep-b, -a.
Названия, существующие лишь в восточнославянских и западнославянских языках, праславянское происхождение которых доказывается архаичностью их структуры: *lototb, *ра1ъка, *d§glb, *konicina, *хио8съ, *kosatbcb, * l^dvenbCb.
Диалектные формы, праславянское происхождение которых может быть доказано: *киртъ, *gorupa, *orzxodbnikb.
Значения этих слов тоже достаточно устойчивы в славянских языках, но иногда довольно общи: *medunica 'медоносное растение5, *те1съ 'растение с белым соком5, *kyslica 'кислое растение5. Признаки, выделяемые в растениях, очень многообразны: вкусовые качества: *kys- lica, *goruxa, *pelyni, *тапа, *8саиъ, *Ь'ьгёсъ; лекарственные свойства: *drest,b, *dev^si^, *odolem, *bedrbnbcb, *d^glb; внешние свойства (форма, запах, цвет и т. д.): *1орихъ, *rogozъ, *bodlb, *lboda, *kropiva, *гёръ]ъ и др.
Круг растений очень велик: это представители различ-
ных семейств, самые разнообразные свойства которых были уже, по-видимому, достаточно хорошо известны.
Современное состояние русской народной ботанической терминологии характеризуется несколькими чертами: наряду с сохранением архаизмов, обилие местных диалектных названий; активное проникновение заимствований на севере и северо-востоке из финских (важта, каржла, жанъга, пучка, кортежа, гбрма и др.), а на юго-востоке из тюркских языков (батлачик, сусак, камыш., куга, аир, чакан, бодран, тукмачи, гардал и др.). Отчетливо видна роль южнорусских говоров в формировании русской литературной ботанической терминологии. А так как в лексике южнорусских говоров, особенно курских, донских, воронежских, значительный процент составляют украинские заимствования, то усиливается роль последнего в формировании русской литературной терминологии. Украинский язык в свою очередь является активным посредником в передаче полонизмов, чехизмов, тюркизмов, а нередко и заимствований из немецкого и латинского языков. Русский литературный язык, оказывая активное влияние на народные говоры, приводит к замене местных народных названий литературными. Очень характерна в этом смысле судьба таких слов, как ромашка, пижма, аир, буркун, очиток и мн. др. Типично и вытеснение старых славянских наименований новыми заимствованиями, ср. распространение таких слов, как камыш, куга, кал- ба и др.
Описание словообразовательных закономерностей на основании ограниченного материала может быть только довольно общим и позволяет наметить лишь основные характерные черты. С формальной стороны названия травянистых растений не имеют принципиальных отличий от названий предметов вообще. Вероятно, достаточно древним, получившим значительное распространение в славянских языках, но затем постепенно угасшим, был тип сложений-приложений: разрыв-трава, плакун-трава, царъ-трава. Этот тип сложений подробно описан Потебней и восходит, по его мнению, к периоду недостаточного разграничения существительного и прилагательного . Сте-
пень свободы этих сложений различна, в условиях метафорического названия они представляют некое неразложимое целое, ср., например, бык-трава, царь-трава и др. В случае неметафорического названия такие сложения свободны: ср. «.шишабар-трава всем травам трава», дягиль-трава и «есть трава дягиль». Старинные лечебники, травники, рукописи показывают, что обычай такого называния достаточно стар, но постепенно угасает.
Рассматривая структуру собственно названия растения, можно выделить целый ряд архаичных форм: на индоевропейском уровне расширители -t- и -s- (ср. *08"ъ1ъ, *рарог1ь, *сеттъ say
На праславянском уровне целый ряд продуктивных суффиксов: -jb. (*ашо£еь, *Ь'ъг§съ, *те1сь); -ихъ, -иха (*1орихъ, *rёpuxъ,*goruxa,* zeruxa}; -tea ^*kyslica,*bukvi- са, *gorbcica); -1ъ, гъ (*d^glb, *киргъ, *bodlby -ъ]ъ- (*зсаиъ]ъ, *ругъ]ъ, *кургъ]ъ, *тёръуьУ, сложения: *svbrblgpz'b, *de- v^sil'b, *съгпоЬу1ь; редкие суффиксы -oda в *lboda, -огъ в *rogozъ, -1иав *kropiva, -ера в * suer ера, -yni в *pelynt.
Следует отметить как характерную черту колебания парадигматические, типа сит, сита, ситъ, рогоз, рогоза, треста, траста, трестъ, трость; осот, осота, осотъ; полынь, pelun.
Продолжает действовать тенденция метафорических наименований: *кдко1ъ.
Современное состояние (понимая этот термин широко) характеризуется многими моментами. Наметившееся еще в глубокой древности стремление к метафорическому называнию растений продолжает усиливаться. Большое число суффиксов, получивших на протяжении истории языка значение экспрессивных, уменьшительных, активно выступает в роли словообразующих, значительную роль играют формы множественного числа, ср. наряду с такими образованиями, как дудка, кашка, названия типа пестики, червышки, баранчики, балаболки, чаюшки, кувшинчики, запонки и т. д.
Очень характерна для говоров, как для разговорной ненормализованной формы языка, исключительная свобода словообразовательной модели слова. Постоянными компонентами остаются лишь основа и набор суффиксов. Ср., например, использование всех возможных словообразовательных средств в случаях: молочная трава, молочница, молочай, молочник, молочажник, молокайник, молокан,
молоканка, молоковник, молокенница или пестики, пёстъе, пестовник, песток, пестуха, пестух, пестугиняк, пестки, пестка, пестюшки, пестышй, пестигй, пестышкй, пестуш- ки, пестик, опестыш. Это многообразие характеризует или отражает многочисленные процессы, происходящие в говорах: активизация разных словообразовательных моделей в разных говорах, возможности использования словообразовательных средств для проведения семантических границ, активная замена устаревающих словообразовательных моделей новыми и индивидуальная свобода употребления любого синонимичного суффикса, так как такой акт не нарушает крммуникации. Выводы из этих наблюдений, сделанные многими диалектологами, чрезвычайно существенны для этимологического анализа, они показывают возможность замены архаичной структуры новой модернизированной формой (ср. примеры в дисс.: Н. Д. Р у с и н о в. Угличская земледельческая лексика. Горький, 1955, стр. 14).
Возможность и даже неизбежность наличия на разных хронологических уровнях многочисленных словообразовательных вариантов типа * zeruxa[*goruxaj*gorbcica, иногда имеющих географическую диалектную приуроченность, а иногда лишенных ее.
Составные наименования растений (имя прилагательное + имя существительное), являясь, несомненно, более поздними, чем -названия-приложения, тем не менее исключительно продуктивны, начиная от праславянского периода до наших дней. При единстве формальной структуры они неоднородны с точки зрения семантических моделей.
Любопытен еще и факт взаимодействия семантических полей и словообразовательных тенденций. Ср., например, наличие у поля названий растений, используемых для плетения, обязательности наличия форм собирательности и единичности, повторяемость определенной концовки слова в поле зонтичных, ср. дягиль, бугилъ-, будылъ, купырь и др.
Значительное место в этой главе уделено семантике в ее отношении к этимологии. Исключительно конструктивным оказалось применение теории микрополей для анализа происхождения названий растений. Не имея возможности за отсутствием данных конструировать конкретные микрополя, а пользуясь лишь набором элементов
данного микрополя (употребляя для этого термин группа), мы с неизбежностью наблюдаем семантические закономерности в рамках группы: воспроизведение во времени и в пространстве одних и тех же семантических моделей; ограниченный набор моделей для каждой группы в целом (ср. группу 2, Зи др.). Характер построения данного микрополя нередко помогает найти правильное этимологическое решение (см. анализ слова пырей). Кроме установления типичной модели в рамках данного поля, многочисленны случаи, когда необходимо выяснение этимологического основания для определенного понятия. Это характерно в первую очередь для названий неустойчивых, имеющих значительное число синонимов (ср. анализ слова рдест).
Нередко возникает необходимость семантической реконструкции. Такая реконструкция возможна лишь с привлечением всего семантического окружения, анализа всех родственных слов, фразеологизмов, восстановления истории слова и т. д. По словам Шухардта, «подобно тому, как всякая работа начинается с предварительных и пробных операций, так и для того, чтобы установить происхождение слова, необходимо прежде всего сгруппировать около него все, что аналогично ему внутри пространственных и временных границ». См. возможность реконструкции для слова сырой в восточнославянских языках значения ‘зеленый, цветущий, свежий’ и др. примеры.
Анализ словосочетаний типа кошачий горох приводит к мысли, что слово кошачий в этом сочетании лишено всех семантических связей с родственными словами и несет функции слова-заменителя наряду с другими словами в этой функции. Установление этой закономерности позволяет иногда проэтимологизировать стяженную форму, внешние формальные связи которой нередко наводят на ложный путь.
Оценка рассматриваемого материала с точки зрения культурно-исторической заставляет прийти к следующим выводам. Бросается в глаза противоречие между огромным числом названий съедобных растений и ничтожным числом названий, в основании которых лежит признак, указывающий на их употребление как съедобных. К последним могут быть отнесены слова, в которых нашли отражение вкусовые качества растений, такие, как *kyslica, *goruxa, может быть, *§саиъ и *Ъъгзсъ, если признать до-
казанной их связь со словами *зокъ и *brbzgnpti. Названия житница, хлебница отражают употребление растений в качестве съедобных. Косвенным свидетельством употребления служит устойчивость значения и постоянство употребления в большинстве индоевропейских языков названия дикорастущего лука.
Также косвенным свидетельством уровня развития хозяйства славян служит та активная роль названий культурных растений, которую они играли в формировании названий дикорастущих.
Культурно-исторические выводы из лингвистических данных могут быть лишь относительными. Тот факт, что в основании большинства названий съедобных растений лежит не признак съедобности, а какие-то другие признаки, не является еще абсолютным свидетельством того, что эти растения как съедобные не употреблялись, но в то же время он очень симптоматичен.
Думается, что лингвистические данные в этом случае не противоречат, а подтверждают данные истории и этнографии, показывающие, что славяне в праславянский период были народом земледельческим и собирательство в их жизни играло незначительную роль.
II
НАЗВАНИЯ ГРИБОВ
Если определение границ группы названий травянистых растений не всегда представляется с достаточной ясностью, то о такой тематической группе, как названия грибов, этого сказать нельзя. Определяемая своеобразием внелингвистических фактов, группа названий грибов относительно замкнута.
Исследованию подвергается в этой главе только русский материал, не очень значительный по объему. Представляется необходимым при рассмотрении такой семантической группы слов выявление типичных словообразовательных и семантических моделей. В последнем случае встает очень заманчивый аспект наблюдения: определение, насколько выявленные семантические модели характерны для данной группы лексики и в других языках. Второй аспект исследования — характеристика устойчивости и неустойчивости элементов группы в пределах русского и, шире, всех славянских языков. Рассмотренная с этих трех точек зрения тематическая группа слов может быть представлена и хронологически, т. е. возможно установление в ней более архаичного пласта. В этом смысле наша работа в какой-то мере смыкается с работами этнографов и историков культуры. Обособленное положение славянских народов в отношении употребления грибов представляет культурно-исторический интерес. Поэтому определение относительной хронологии всей тематической группы в целом косвенным путем дает ответ на вопрос чисто исторический.
Так как в большинстве случаев (речь идет только о данной группе лексики) словообразовательного и семантического анализов достаточно для установления этимологии слова, то этимологическому анализу в собственном смысле
этого слова (т. е. решению задачи в случае, когда какие-то элементы неизвестны) подвергается лишь незначительное число слов, включающих в себя несколько архаичных моделей и несколько поздних узкоместных образований.
Всего по материалам русских говоров мною собрано 350 названий грибов, хотя на самом деле их, вероятно, значительно больше. В каждом конкретном случае (говор одной деревни, иногда района) число названий колеблется от 10 до 50. Структура данной группы названий значительно отличается от структуры групп названий травянистых растений. Она представляет собою ряд равнозначных имен, непосредственно соотносимых с определенными видами съедобных грибов. Проводимая дифференциация очень точна, а иногда деление проводится по таким признакам, которые позволяют выделить даже подвиды. Например, рыжик — Agaricus deliciosus, но существуют и такие определения: рыжик-глухарь, боровой рыжик, подъ- елочник. В данном случае есть указания на признаки, несущественные для науки. По степени терминологичности и тонкой дифференциации названия грибов совпадают с названиями культурных растений.
На роль обобщающего слова выдвигается один из элементов ряда: грибы, рыжики, обабки и т. д. Простейшая структура представлена в современном литературном языке. Грибы-, подосиновик, подберезовик, рыжик, груздь и т. д. Аналогичная структура в ряде говоров, где присутствует лишь одно обобщающее слово, но как правило картина сложнее. Обычно проводится дифференциация между грибами, идущими в засол, и грибами, идущими в сушку, т. е. между грибами Agaricus и Boletus. В таком случае присутствуют два обобщающих слова и два ряда названий, противопоставленные друг другу, типа грибы: белый гриб, подберезовик, подосиновик... и губы: груздь, рыжик, волнушка...; грибы — грузди; грибы — рыжики; обабки — рыжики и т. д.
Возможно и тройное деление по способу употребления:
|отварухи
губымонахи
I СОЛО НуХ и
или деление типа:
белый гриб — черные грибы.
Памятники письменности показывают, что и русскому литературному языку было свойственно противопоставление: грибы — губы, грибы — грузди, утраченное современным языком и сохраненное лишь в говорах (см. статью губа).
Несъедобные грибы обычно не различаются, они все носят общее название поганок, поганых, собачьих грибов, исключение составляет только мухомор. Необходимость, как прожектор, выхватывает кусок действительности и освещает его отчетливо и ярко, а остальное свалено в кучу ненужного неразобранного материала.
Итак, характер отдельных конкретных микрополей различен, не совпадает и состав входящих в них элементов, но тем не менее нет двух таких списков, где не было бы общих элементов. Последнее обстоятельство позволяет поставить вопрос о возможности и правомерности анализа всей группы слов в целом по материалам всех говоров, всегда не упуская из виду действительную сложность картины и относительный характер выводов. Такой анализ позволяет обнаружить определенные закономерности, свойственные данной группе слов в русском языке как едином целом.
* * *
Число словообразовательных моделей, чаще всего используемых в названиях грибов, не так уж велико. Наиболее характерны для этой группы лексики шесть основных типов моделей.
I словообразовательный тип: сочетание основы имени прилагательного с суффиксом -ик, который равно продуктивен в образовании имен как в северных, так и в южных говорах. Особенностью этой модели является то, что в ней выступают основы прилагательных, осложненные самыми разнообразными суффиксами.
Основа прилагательного с суффиксом -ов (-ев) + ик; моховик (моховой), боровик (боровой), березовик (березовый), еловик (еловый), колосовик (колосовой), гороховик (гороховый), дубовик (дубовый), дождевик (дождевой), олъховик (ольховый), осиновик (осиновый), рлдовик (рядовой), ситовик (ситовый), сосновик (сосновый), вересовик (вересовый), щитбвик (щитовый).
Отсутствие соотнесенности с именем прилагательным в слове болотовик на самом деле является мнимым, так как
по говорам наблюдается синонимия прилагательных с суффиксами -ов- и -н-. Ср. грибной/гриббвый, болотный/ болбтовый, зимний/зимовый и т. д.
Можно выделить производный суффикс -овин, причем часто избыточный и появляющийся благодаря сильному воздействию со стороны словообразовательного ряда: глуховйк при глухой, рыжовик при рыжий, рыжик, красо- вик при красйк.
Любопытно наличие словообразовательных синонимов с суффиксом-НИИ. Ср. боровник при боровик, моховник при моховик, поддубовник при поддубовик, возникшие, возможно, под влиянием таких форм, как коровник, моло- ковник.
Основа прилагательных с суффиксом -н- + ик. Синонимия и конкуренция суффиксов -ов- и -н- в именах прилагательных, как один из примеров словообразовательной синонимии вообще, очень характерна для словообразования в русских говорах и естественно находит свое отражение в названиях грибов. Ср. осинник/осиновик, березник/берёзовик, ситник/ситовик, колосник / колосовик и др.
Только от прилагательных с суффиксом -н- образованы такие имена, как осённик (осенний), навозник (навозный), вишенник (вишенный), молокитник (молокитный?), нагблъник (нагольный), толоконник (толоконный).
Соединяется суффикс -ик и с основой страдательного причастия: масленик (масленый), моченик (моченый) и др.
Основа прилагательного, образованного из сочетания имени существительного с предлогом под- + ик. Эта модель очень характерна для названий грибов в русском языке (аналогичных примеров ни в западнославянских, ни в южнославянских языках нет): подосиновик (подосиновый), подореховик (подореховый), подберезовик (подберезовый), поддубовик, подъелочник.
Наблюдается и в этом случае вариантность основ с суффиксами -ов- и -н-, подосиновик / подосинник, подореховик / подорешник и др.
Возможно сочетание основ прилагательных с этим префиксом и с другими суффиксами, но таких примеров значительно меньше.
Довольно распространена в названиях грибов та же модель, но с иной семантикой префикса под-: не в значе-
нии Находящийся внизу чего-то, под чем-то’, а в значении Подобный, похожий на что-то’. Производящим в этом случае служит не имя прилагательное, а имя существительное. Ср. подмолочник, (молочник), подрешетник (решетник), подкоровник (коровка). Аналогичные отношения: груздь — подгруздь. Иногда семантика префикса нулевая и он служит лишь показателем модели, типичной для названий грибов.
Основа прилагательного с суффиксами -ат-, -оват- + ик. Эта модель характерна главным образом для севернорусских говоров. В северных говорах очень продуктивен тип прилагательного с суффиксом -оват-, семантика которого частично совпадает с семантикой суффикса -ат-: «имеющей то, что выражено основой», но обычно шире и так же, как и суффиксы -ов- и -н-, указывает только на принадлежность. Ср. косоватый, дыроватый, крестоватъш, слиноватый и многие другие. Оттенок неполноты качества отсутствует. Образование имен существительных от прилагательных с суффиксом -оват- не характерно для среднерусских и южнорусских говоров, тогда как на севере они типичны (носоватик, крестоватик, клочъеватик, морхова- тик, дъгроватка и др.). Этот словообразовательный тип представлен и в названиях грибов: жиловатик (жиловатый), короватик/коровик, осиноватик/осиновик, подолъ- ховатик]подолъховик.
Бессуффиксная основа имени прилагательного -J—ик. Примеров этого типа немного: желтйк (желтый), целик /улый), коровик (коровий), рыжик (рыжий). Последний пример обращает на себя внимание тем, что ударение падает на основу. Как правило, имена с суффиксом -ик (не уменьшительным) в русском языке имеют ударение на конце: белйк, крути», частик, слабйк и др. Возможно, что в слове рыЖик суффикс -ик иного происхождения, он мог быть вторично присоединен к имени *рыж, ср. польское название этого гриба rydz.
В некоторых случаях выделение и определение производящей основы затруднено. Красин ср. краса, красить; совик (сова, совий1?'), путин (путь?), пыжик (пыжитъ, пыж?).
В общей сложности с суффиксом -ик образована V6 часть названий грибов.
II словообразовательный тип: сочетание именной основы с суффиксом -ух(а).
В отличие от суффикса -ик суффикс -ух^а) обычно присоединяется к основам бессуффиксальных имен прилагательных: желтуха (желтый), чернуха (черный), серуха (серый), синюха (синий), краснуха (красный), толстуха (толстый), свинуха (свиной) и к основам имен прилагательных с суффиксом -к-\ глад^ха (гладкий), солодуха (солодкий). Есть и несколько менее прозрачных образований: солон^ха (солон), красуха (краса, красить, красный), маслуха (масленый, масло), ситуха (ситовый), здесь, возможно, отражено активное воздействие словообразовательного ряда.
Наблюдаются сочетания суффикса -ух^ и с глагольной основой: горчуха (горчить), мочу ха (мочить), бздюха (бздеть), отваруха (отварить), говоруха (говорить). Последние два примера с отвердением конечного согласного основы 1.
Очень продуктивны уменьшительные образования с суффиксом -к^а) от названий грибов с суффиксом -ух^аУ чернушка., серушка^ свинушка^ волнушка и т. д.
С точки зрения географической приуроченности, наиболее продуктивен суффикс -уха в северо-западных говорах (Вологодская, Новгородская, Тверская, Псковская обл.) 2.
III словообразовательный тип: сочетание основ имен прилагательных с суффиксом -'анк^ау
Часто трудно разграничить случаи образования имен от основ имен прилагательных + 'анк^ от образований от прилагательных с суффиксом -'ан + к(а). Некоторые случаи бесспорны: белянка (белый), серянка (серый),^о дуплянка (дупло, дупляной), горянка (при горький, горя- нить), маслянка (масло, масленый), гулянка (гулять).
По-видимому, наиболее архаичные формы сохранились в говорах Смоленской обл.: белёни, вилвёни, горчат (из *Ъё1ёп-1 *vblnen-, *$ъгъсап-, т. @. основа 4 суффикс имен прилагательных -ёп-у Приведенные выше смоленские названия грибов — субстантивированные прилагательные
Любопытно, что во многих говорах в случае присоединения суффиксов с начальным у ^-уха, -уша, -уля^ -ура) к основе с конечным в (суффиксы -ов-, -ев-) это в исчезает и слово внешне приобретает сходство со сложными словами: ср. корнеушка1 кожеуры, кра- соуля и др.
В. М. Сыр о-м л я. К вопросу о суффиксальном образований' имен существительных (на материале народных говоров Калипип- ской обл.). «Сборник трудов Архангельского гос. пединститута», 1959, вып. 3.
во множественном числе. В дальнейшем эти формы были осложнены синонимичными суффиксами -к,^ и -^W; примеры этих синонимичных форм многочисленны в говорах: волв&нка / вблвеница, дуплянка / дупленица и др.
Как единое целое суффикс -'анк^ получил значительное распространение в говорах, главным образом в среднерусских.
V словообразовательный тип: сочетание основы имени прилагательного с суффиксом -ак.
Эти формы получили наибольшее распространение в периферийных говорах (крайне северных, крайне западных и крайне восточных): серяк (серый), син&к (синий), желток (желтый), сизМ (сизый), коровок (коровий), белАк (белый), маслюк (масленый), вохр^к (вохренный), красок (краса, красный), козляк (козел, др.-русск. козль им. прилаг.).
Интересно, что в говорах наблюдаются и вариантные формы с суффиксом -jak\ козъ&к, коровьАк, собачъЛк и др.
V словообразовательный тип— образование слов-омонимов. Этот способ образования новых слов исключительно продуктивен в названиях растений вообще. В названиях грибов такие примеры, как козел, кринка, колпак, кобыла, кубарь, кулак, пан, соломаха, стакан и др. Часто образуются омонимы в форме уменьшительности или же, если рассматривать этот процесс иначе, экспрессивные суффиксы используются как активное средство словопроизводства: конек, лиска, лисичка и др.; в форме мн. ч.: овечки, зайчушки, бычки, копытцы, петушки, кубышки, кузовки, пальчики, столы^ы"И др.
Особую группу составляют названия, образованные от имен собственных: матрена, матрехи, арина, окули.
В общей сложности примерно ХД часть названий грибов образована по этому словообразовательному типу.
VI словообразовательный тип: сочетание прилагательного с существительным. Это последний продуктивный способ образования названий грибов — это словосочетания типа: белый гриб, черные грибы, красные грибы, белый конек, заячьи ушки и др.
В одних случаях эти сочетания свободны, типа желтый опенок, боровой рыжик, в других более устойчивы и терминологичны, типа белый гриб.
С исторической точки зрения большая часть рассмотренных выше названий грибов является образованиями
поздними, возникшими в пределах русского языка в период его самостоятельного развития. Таковы примеры, где суффикс -ик присоединяется к основам имен прилагательных с суффиксом -ов- позднего образования (не от основ на -и-У, поздним и собственно русским процессом можно считать большую активизацию суффиксов -уха и -'ак. Несомненно, поздняя по образованию большая часть тех названий-омонимов, которые имеют узкоместный ареал. Непроизводных слов с точки зрения современного языка в названиях грибов очень мало. Это следующие: губа, гриб, груздь, блица, печура, волуй. Ряд слов, в которых можно выделить суффикс, но основа при этом остается непонятной: печерица, сыроежка (последнее слово воспринимается как сложное). Можно считать старыми с точки, зрения словообразования такие слова, где суффикс -ик присоединяется к глагольно-именной основе типа красйк.
Таким образом, с точки зрения словообразования архаическая часть названий грибов очень невелика, около пятнадцати слов. Без сопоставления этого материала с данными других славянских языков было бы преждевременно относить образование названных слов к пра- славянскому периоду. Можно лишь констатировать факт относительной древности этих слов в пределах рассматриваемой группы.
* * *
Число семантических моделей, которое можно насчитать в названиях грибов, не очень велико.
Модель 'цвет’'гриб’ используется очень широко: рыжик, белянка, серуха, чернуха, синюха, желтяк, зеленушка, красноголовик, пестрец.
Этот признак в названиях грибов широко представлен и в других индоевропейских языках: ср. лит. raudongalvis, raudonikis, нем. Rothaupt и др.
х 2. Модель 'свойство, воспринимаемое на вкус или осязанием’ -> 'гриб’: солоду ха, горянка, горькушка, масляник, гладуха, мокруха, сопливик. Аналогичные названия для масленика в немецком языке: Smalzpilz, Butterpilz.
Модель 'дерево’ -> 'гриб’ отражает давно подмеченную особенность о тяготении отдельных видов грибов к определенным породам деревьев: дубовик, березовик, осиновик, сосновик, олъшанка, подорешник и др.
Есть еще несколько названий, примыкающих по типу к этой модели, так как грибы названы по месту произрастания: боровик, болотяник, навозник. Ср. лит. meslagri- bis.
Модель 'гриб5 -*■ 'подобный ему гриб’. Эта схема выражает отношения сходства, подобия: подгруздь, подрешетник, подсухаръ, пагруздъ, подкоровник и др.
Модель 'предмет (бытовой)’ -> 'гриб’ отражает как правило сходство по форме: дубинка, кринка, колпак, стакан, толкач, бабка, палыми и др. Ср. франц, paturon 'бабка у лошади’, 'груздь’. Сравнения с разного рода посудой и игральными бабками повторяются довольно часто.
Модель 'имя собственное’ -> 'гриб’ достаточно широко представлена в названиях растений вообще. Определение отношений между семантическим производным и производящим в этом случае крайне затруднено. Необходимо было бы установить, как часто встречается данное имя в данной местности и у соседних народов, относится ли оно только к человеку или к животному, какова его экспрессивно-эмоциональная характеристика, не связано ли это имя с каким-то конкретным лицом и реальными событиями и т. д. Только в названиях грибов встречаются: арина, васюхи, окули, матрена, матрехи, иванчики, дуни.
Модель 'животное’ ->• 'гриб’ не .менее трудна для определения, но исключительно широко представлена. Она, во-первых, может выражать отношение сходства по любому признаку: форме, цвету, свойствам и т. д. Ср. лисички, свиное ухо, петушки, нем. Ziegenlippe ‘козляк’, франц, vacheblanche 'груздь’ и др.
Во-вторых, та же схема используется в том случае, когда обозначается несъедобность или малоупотребительность гриба для человека. Этот семантический тип широко распространен в названиях растений (см. первую главу) , ср. собачъяк, немецкое название груздя, считающегося ядовитым, Kuhpilz, Pferdepilz. Часто это отношение выражено в форме определения волчий, собачий: русск. собачьи губи, чеш. psi huby. Возможно, такого происхож-
дения слово волуй («воловий гриб») из др.-русск. волоуи ‘воловий’ (ср. лат. boletus bovinus).
В-третьих, эта модель может выражать отношение, показывающее съедобность данных видов грибов для животного, эта возможность представляется наименьшей.
Какой из трех описанных типов отношений присутствует в каждом конкретном случае, определить трудно. Ср. такие многочисленные образования, как бычки, коровка, коровяк, козел, зайчушки, овечки, медвежаник и мн. др.
Еще одна любопытная деталь. Если идти от названий одного какого-либо вида в разных языках, то можно обнаружить, что выделяемые признаки повторяются. Так, Boletus rufus и Agaricus deliciosus обычно называются по цвету: русск. красный гриб, красик, красноголовик-, нем. Rothaupt; франц, gyrole rouge-, русск. рыжик-, польск. rydz; серб. ру)нш^а; лит. гийиокё, rudmese; нем. Rostling; франц, lait dore; Boletus scaber связан с названиями березы (нем. BirkenpUz, лит. paberzis) .
* * *
Если в предыдущих разделах мы рассматривали общие закономерности (словообразовательные и семантические), свойственные всей группе названий в целом, то в данном разделе мы попытаемся представить часть материала в лингвогеографическом аспекте. Взяв для анализа названия шести наиболее употребительных видов грибов (белого, подосиновика, подберезовика, груздя, рыжика и белянки), мы обнаружили, что они делятся на две противоположные группы: названия груздя, рыжика и белянки исключительно устойчивы во всех говорах русского языка и не имеют синонимов, названия же белого гриба, подберезовика и подосиновика чрезвычайно дробны и, многообразны. Boletus edulis называется: бабка, бебик, белоголовник, белый гриб, боровик, вешкаръ, гриб, ковыл, коровка, короватик, коровик, коровник, коровъяк, ко-
ровяк, медвежник, пан, толкач, целик, цельна; Boletus rufus: боровик, казаруш, красик, красный гриб, красо- вик, красяк, красноголовик, осиновик, подосиновец, подосинник, подосиновик, толстокоренник; Boletus scaber: березовик, боровик, козак, обабка, обабок, подберезовик, целик, цельна, черный гриб.
В связи с тем, что это различие наблюдается в рамках одной группы лексики, оно вряд ли может рассматриваться как случайное, а скорее всего отражает какие-то моменты истории данного словарного пласта. Не делая далеко идущих выводов из этого факта, мы считаем его тем не менее очень симптоматичным. Польские лингвисты склонны придавать определенный вес показаниям атласа названий грибов: «Rydz (Lactarius deliciosus) jest jedynym gatunkiem grzybow, ktory w calej Polsce nie wykazuje zroznicowania nazw. Ten brak zroznicowania nazw oraz postac fonetyczna rdzenia (rydz, zW-nasuwajq przypuszcze- nie о dawnosci jej wystgpowania, a w zwi^zku z tym о stare j znajomosci tego gatunku grzybow jako jadalnego na terenach slowianskich») . С этим выводом трудно не согласиться. Устойчивость наименований рыжика, груздя и белянки во всех говорах русского языка — свидетельство того, что эти слова появились не позже периода древнерусской общности.
Выход за пределы русского языка позволяет обнаружить очень большую общность в названиях грибов во всех восточнославянских языках. На Украине и в Белоруссии названия грибов так же дробны и многочисленны, как и в России. Можно встретить большое число местных диалектизмов (ср.: укр. багнюк, гиркиня, сивулъки, стули, баночки и др.; блр. лапшак и др.), с другой стороны, более 50% названий общи для всех восточнославянских языков. Ср.: укр. пичариця, пгдвишнъ, бздюхи, лисички, боровики, гриби, опенъки, синяки, пъдберезники, губи, коровки, сванй, бабки, сирогжки, пгдгосичники, синюхи, сосняки, пгддубни, грузди, р1жкй, червоноголовцг, nidpo- шлтцъ, осшки, зелюнки, бълякй, волнухи, краснючки, тов- стушки, вовняки, порховка и мн. др. Мы наблюдаем и абсолютную общность в таких названиях, как лисички, боровики, гриби и др., общность структуры и значения при
наличии разного словообразовательного оформления: ntd- березник при русск. подберезовик, пъдрэштецъ при русск. подрешетник, вовнякй при русск. волнянки и т. д., и общность структурную с использованием средств своего языка: ср. nidiocuHHUKU при русск. подосиновики, червоноголовц! при русск. красноголовики.
При сравнении списка названий грибов в любом говоре украинского языка со списком названий грибов в одном из говоров русского языка разница не большая, чем при сравнении списков двух русских говоров. Это, несомненно, свидетельство того, что в своей существенной части этот пласт лексики сложился в древнерусский период. Ср. сходство вплоть до общности словообразовательных вариантов: укр. груздь, груздшъ, гружделъ (Гринч. I, 332).
Западнославянские языки проявляют большую близость к восточнославянским. в названиях грибов. Ср.: польск. grzyb, rydz, bedlka,babka, masluk, borownik, когак, prochowka, olszowka, sitak и др.; чеш. grib, ryzc, osycnak, lisky, maselnlk, maselnak, maslak, kozak, pecirky, pychav- ka, mlec, muzickuv tabak и др. при русск. гриб, рыжик, блицы, масляк, боровик, козляк, порховица, олъхушки, ситовик, лисички, пыхавка и др.
Ср., например, польск. borownik; чеш. borovik, borovy hrib; слвц. boroumk; укр. боровик; блр. 6apaeik; русск. боровик; чеш. диал. podoubnik, слвц. dubak, укр. hryb dubovyj, paddubok, русск. поддубовик; польск. opienka, чеш. орёпка, слвц. opienok, блр. апенька; чеш., слвц. pychdvka, русск. пыхавка, пыхва.
Напротив, при сравнении с южнославянским материалом мы видим мало общности. Любопытно, что нередко к группе «западнославянские — восточнославянские» подключается словенский язык.
Такова география слова гриб, названия козляк1, русск. козляк, козъяк; укр. козак, козар; польск. kozak, Kozlarz; в.-луж. когак; чеш., слвц. kozak; словен. kozak. В ряде случаев представлены все славянские языки, кроме болгарского или сербского. Например, русск. масленик, масленок, масленка, маслу ха, масляй, масляк; блр. масляк; укр. маслюк; польск. maslak, maslok, masluk; чеш. mdsel- nik; слвц. masliak; словен. rjava maslenka; болг. масловка; русск. лисички; укр. лисички; блр. л1с1ца, лгсгчка; польск. liska, lisica; чеш. liska; слвц. liska; словен. lisicica, lisicke мн.; с.-хорв. lisica.
В южнославянских языках так же, как и в других славянских, в названиях грибов много поздних местных элементов. Ср.: словен. gobane (jurje, jurcke), mavrahe, siu- ke, parklje, ajdove gobane и др.; хорв. beshjebara, blagva, cerovaca, cerovnjaca, gluhara, gospa, kneiginja, ludara, mljecnica, paprenjaca, puhara, pusa, skripac, skripavac, varganj, vilovnjaca (Ivek.— Broz. I, 316), puza, medenja- ca, sivka, pupa и др.
Для праславянской эпохи мы вправе восстановить лишь небольшое число элементов. Это в первую очередь общеславянское *gpba ‘гриб, трут, нарост’, *syro]eda / *syrojedja ‘сыроежка’, ‘рыжик’, *ресега / *ресегъка / *pecerica / *ресига / *ресигъка ‘шампиньон’ (представлено во всех славянских языках, но с диалектным распределением основ: *ресег- в западнославянских, украинском, белорусском и словенском языках, основа *ресиг- в сербском, болгарском и русском); *зтъггь / *зтътсъ ‘сморчок’ (с тем же географическим распределением, что и название шампиньона: основа *зтъгг- в западнославянских, украинском и белорусском, основа *зтпъгс- в сербском, словенском, болгарском и русском); *grib'b (лексема, представленная во всех славянских языках, кроме болгарского и сербско-хорватского); *gliva (лексема, существующая в южнославянских и западнославянских языках и частично в восточнославянских); *bъdla / *Ь^1ъка / *bъdUca (название по преимуществу западнославянское, частично представленное в русском, но архаичное по своей структуре и имеющее соответствие в лит. budis); общеславянское *rydjb ]*пм!ъп1са (представленное во всех славянских языках, кроме словенского и болгарского); *таз1епъка / *тпаз1'акъ (во всех славянских языках, кроме сербского); *когакъ / *когГакъ ‘подберезовик, моховик, козляк’ (во всех славянских языках, кроме болгарского и сербского); *Из1съка (во всех славянских языках, кроме болгарского); *ръгхоиъка / *pwxovica, *рогхопъка, *porxovica ‘дождевик’ (общеславянское название); возможно, *uъrganb (название только южнославянское), если оно может быть сопоставлено с польским warga ‘губа’; может быть, *иь1пёпъка, *иъ1пёп1са (отмеченное только в западнославянских и восточнославянских языках). Всего четырнадцать лексем с разной степенью достоверности их принадлежности к праславянской эпохе. Остается открытой возможность более позднего развития
слов, не отмеченных в'одном или нескольких южнославянских языках: *иъ1пё1гъка, *lisicbka, *когакъ, *тазГакъ, *rydjb, нет уверенности в принадлежности к праславян- ской эпохе южнославянского *varganb.
Таким образом, внешние связи позволяют выделить в названиях грибов несколько хронологических пластов: наиболее древний период характеризуется общеславянскими образованиями и диалектными связями русского языка с южнославянскими, что предполагает иное географическое распределение языковых массивов; второй период характеризуется активными контактами и совместными новообразованиями в восточнославянских и западнославянских языках, что предполагает близкое к современному географическое расположение языков; третий период — древнерусский, когда оформляется большая часть этой группы лексики.
Характерно, что названия грибов в балтийских языках указывают на продолжительные контакты балтов с восточными и западными славянами; здесь и обоюдные заимствования, и кальки, и использование единых семантических моделей. Ср.: лит. ruduoko ‘рыжик1 при rudas ‘рыжий ’, paberzis ‘подберезовик’, pzkagrybis ‘козляк’, sz- labudz ‘боровик’, raudongalvis ‘подосиновик, красноголовик’, meslagrybis ‘шампиньон’ (ср. русск. навозник) и т. д.
* * *
С этимологической точки зрения необходимо рассмотреть несколько праславянских и значительное число поздних местных образований, для выяснения происхождения которых словообразовательный и семантический анализ недостаточен.
гриб
Это праславянский диалектизм, охватывающий полностью восточно- и западнославянскую группы языков. В современных языках слово имеет три взаимосвязанных значения: ‘белый гриб’, ‘обобщенное название грибов Boletus’, ‘гриб вообще’. Эти значения не существуют одновременно, они указывают лишь место лексемы гриб в группе названий грибов в конкретном говоре.
В большинстве диалектов польского, чешского, словацкого, украинского языков и в части русских диалектов слово гриб значит ‘белый гриб’; в ряде польских и чешских говоров и в значительном числе русских — гриб значит ‘гриб Boletus’; ср. в польском деление на bedlka и grzyb и т. д. Таково положение этого слова в современных славянских языках.
Единое этимологическое решение для этого слова еще не найдено. Поиски были направлены главным образом на установление балто-славянских связей. Ф. Шпехт сопоставляет слав. *gribb с лит. grieti ‘снимать сливки’, greimas ‘сливки, слизистый осадок в воде’ . Обособленное положение южнославянских языков (за исключением словенского), где слово *gribb как таковое в рассматриваемом значении отсутствует, а в качестве обобщающих слов для названий грибов выступают такие лексемы, как gliva, varganj и др., не имеющие аналогий в других славянских языках, естественно вызывало желание найти единую общеславянскую форму. На этот путь стали польские лингвисты, которые связали *grib,b с южнославянским *gliva, выводя *gribb из *glib,b с меной г > Z. В этом случае считаются родственными лит. gleima ‘слизь’, glieti ‘лепить’. Склоняется к описанной точке зрения и Фасмер . Недавно высказанная этимология Р. Якобсона решена в чисто формальном плане. Слово *grtbb включается в словообразовательный ряд глагола *grebti, а придаваемое ему значение ‘то, что выцарапывается из земли’, требует большей семантической аргументации . Мысль Махека, производящего *grib'b из *зкт1ръ, имеет семантические основания, но совершенно фантастична в формальном отношении и предполагает большое число звуковых метаморфоз .
X.Петерссон высказал мнение, что слово ^gribb того же корня, что и слав. ^ъгЬъ с первоначальным значением ‘морщина, складка3 10.
Почти во всех случаях слово гриб рассматривается изолированно, без учета родственных и производных слов, а такой подход не дает возможности установить первоначальное значение слова. Одни только русские говоры и памятники письменности дают большой материал однокоренных слов.
Первым однокоренным образованием можно считать белорусское и русское диалектное (смоленские, псковские говоры) название губы у человека гриба, мн. грибы (смол., росл. Добр., 42; блр. Носов., 121); отсюда грибатый, гри- бастый ‘губастый3 (Доп. Оп., 37; блр. Носов., 121).
Это любопытное явление омонимии названий грибов и губ у человека образует определенный семантический ряд:
‘губы у человека5‘грибы5
губыгубы
грибыгрибы
Может быть, сюда же польск. warga ‘губа у человека3 и серб, варган, ‘гриб3? (С точки зрения словообразовательной структуры ср. словен. gobane ‘грибы3.)
Как правило для обозначения губ используются слова со значением ‘край, выступ, нарост, морщина 3. Ср. типологическую параллель в общекартвельском pir ‘край 3, давшем груз, pir ‘рот, лицо, край3; сван, pil-, ЬН- ‘край, губа3 и.
От слова грибы ‘губы3 образованы производные со значением ‘морщиться, кукситься3: грйбатъся ‘гримасничать, иметь плаксивый вид, готовиться заплакать3 (яросл., рост. Волоц., 28); грибанитъся (производное от грибан) ‘капризничать, выражать наклонность к плачу3 (арх. Гранд., 129), ‘хмуриться, угрюмиться3 (арх. Подв., 35), ‘морщиться3 (арх. Доп. Оп., 37); грибан ‘кто постоянно угрюм, ничем не доволен3 (арх. Подв., 35); грибан- чик ‘сморщенный старик3 (новг. Герае., 33); грабиться ‘морщиться, хмуриться3 (твер., стариц. Оп., 42); разгрй-
Н. Petersson. Vergleichende slavische Wortstudien. Lund, 1922, стр. 12.
Г. А. Климов. Этимологический словарь картвельских языков. М., 1964, стр. 153.
ба ‘имеющий отвислые губы, плакса’ (пск., твер., осташ. Доп. Оп., 225; смол. Добр., 770). Все эти значения могут быть обобщены таким образом:
^моргциться, надувать губы1
^-сердиться1 ‘кукситься1
Непосредственная связь со словом грибы ‘губы’ подтверждается еще одной семантической параллелью: губиться ‘надувать губы, сердиться, дуться 3 (арх. Доп. Оп., 38).
Широта распространения производных (говоры Архангельской, Новгородской, Тверской, Ярославской обл., тогда как грйбъг ‘губы3 территориально ограничены белорусским языком и близлежащими говорами) может свидетельствовать или о том, что слово грйбъъ ‘губы3 первоначально имело значительно больший ареал, а затем было вытеснено общерусским губы, или же о том, что в говорах были еще родственные слова, способствующие образованию вышеназванных глаголов.
Третье значение, широко распространенное по говорам: грибы ‘оборки, складки, нашивки на платье’ (олон. Кул., 17; кал., тул. Будде, 29; арх., приоз. Кимяг.); грибатка то же; грибатка ‘борок в виде круглого воротничка, низанный бисером или жемчугом и застегиваемый назади’ (олон., каргоп. Оп., 42). Широта распространения слова (от Карельского п-ова до Калужской и Тульской обл.) говорит о том, что это слово старое. Принимая во внимание семантику суффикса -ат-, значение слова грибатка может быть передано как ‘имеющий грибы’, т. е. ‘имеющий нашивки, складки, оборки’. Ср. семантическая аналогия в боры ‘сборки’ и борок ‘воротник с мелкими сборками’ (костр., яросл, Оп., 13).
Есть в говорах еще слово гриб ‘нарост, болезнь лошадиная, нарост с нарывом 3 (пенз. Оп., 42; урал. Сл., 126), ср. польск. grzyb ‘наплыв на свече ’ и пенз. гриб ‘наплыв на дереве’.
Грибатка ‘внутреннее сало’ (смол., росл., смол. Куст., 136). Это значение, возможно, связано с предыдущими или ‘нарост’ или ‘имеющий морщины, складки’.
Наибольший интерес представляет еще одно значение слов гриб, гриба в русских говорах ‘возвышение, гряда’; гриба ‘под мелководьем нанос песку с большими уступа-
ми’ (волог. Доп. Он., 37); гриб ‘узкая гряда картофеля; возвышение на дороге между колеей и тропой лошади’ (вят. Зелен., 45; свердл., белояр. Голуб., 269; урал. Сл. 126): «Картошки садят на пласт грибкам»; «Три гриба карфет осталось ошшо полоть-ту». Грибки мн. ‘замерзшая по дороге грязь’ (перм., шадр. Доп. Оп., 37) (последнее значение близко к значению слова груда в белорусском и украинском языках).
Если сопоставить все вместе рассмотренные выше слова, бросается в глаза их семантическое единство: ‘возвышение, нарост’ и отсюда ‘складка, оборка’, ‘губа у человека’ и ‘гриб’. Предположение о том, что все эти значения развились из значения ‘гриб ’, неправдоподобно. Все эти диалектные образования, несомненно, отражают архаичное состояние. Структурно они едины, и поэтому разграничивать их вряд ли возможно. Реконструируемая пра- славянская форма *§т1Ъъ имела значение, содержащее в себе представление о чем-то возвышающемся, выступающем. Этимологически она может восходить к *greib-, производному от и.-е. *ger- ‘гнуть, изгибаться’. Думается, что все эти аргументы заставляют склониться к этимологии, выдвинутой Петерссоном, и признать ближайшей родственной формой слова *grib-b слав, *gъrbъ ‘горб, холм’ и родственные ему лит. garbana ‘локон, завиток’, прусск. garble, др,- ирл. gerbach ‘морщина’ .
губа
Материалы говоров и памятников показывают, что слово губы было в течение длительного времени названием грибов вообще или же названием грибов Agaricus, идущих в засол. Постепенно это слово вытесняется литературным грибы-, «губам нбн’е н’е стал’и, фс’б гр’ибам зов’бм» (костр. Азарх).
Откровенно в значении ‘гриб вообще’ слово губы широко отмечено в памятниках: «Агарикъ есть губа растетъ при корени еловаго древа j березоваго» (XVI в.) «... и ягоды и губы брати...» (1564) ; «... а волокомъ идучи
Ъли губу и траву и ягоды и коренье...» (1659) ; «на ботвинье, на морковь, на огурцы и на соленые губы, на лукъ, на чеснокъ, на конопляное масло и на коровье...» (1585— 1589) 16.
Так как губами назывались грибы, идущие в засол, т. е. грузди, рыжики, белянки, волнушки и т. и., то грибами эти виды не назывались. Из текстов видно, что грузди, рыжики — это не грибы. Ср.: «Луку и чесноку, грибовъ да сукно полтретья нацата алтына. СавЪ Збою дано на губы десять алтын» (1568—1570) . Соположение в одном контексте слов грибы и губы явно указывает на то, что это не одно и то же. «Изволь, государь Андрей Ильич, ко мнЪ отписать, будетъ надобно грузди и грибы cyxie» (1687); «...за грибы и за грузди...» (1568—1570) , следовательно, грибы и грузди — равноправные виды грибов; «... грибы или рыжики и ины губы чЪмъ Подобны» (1534) — и те и другие объединяются одним словом губы. Создается впечатление, что слово грибы значило сбе- лые грибы’ или же ‘виды Boletus, идущие в сушку’. Ср. например: «да в мЪшечк'Ъ грибковъ маленькихъ, да криночка рыжичковъ» (1682) ; «... ему же несено губъ грибковъ по два гроша за колачъ» .
Иными словами, памятники сохраняют вплоть до конца XVIII в. такие соотношения внутри группы: губы; рыжики, грузди, грибы, волненицы, т. е. слово губы ■— обобщающее название грибов; или грибы — Boletus (т. е. белые, подосиновики, подберезовики) в их противопоставлении губам — Agaricus (т. е. груздям, рыжикам и т. д.).- Подобная группировка до сих пор существует в ряде говоров (противопоставление грибы — губы, например, в печорских говорах Архангельской обл.). Противо-
поставление губы ‘общее название грибов5 и грибы ‘белые, грибы5 характерно для большей части украинских говоров 23. Это дает нам право отнести данное противопоставление к древнерусской эпохе.
Современный русский литературный язык в качестве общего родового названия имеет слово грибы, а слово губи употребляется только в значении ‘нарост на дереве, трут5.
Одновременно слово губа в русском языке, как и в других восточнославянских языках, обозначает часть лица, губу; в других славянских языках—морду, рыло. Большинство этимологов согласны в том, что по происхождению губа ‘гриб5 и губа ‘морда5 — одно слово, развившееся из первоначального значения ‘нарост, выступ, край5 24. Отношения ‘нечто изогнутое, выступающее5 > ‘нарост, выпуклость5 > ‘гриб5, ‘губа у человека5 представляют устойчивый семантический ряд. Кроме примеров, приведенных в предыдущей статье, см. еще пупырь ‘прыщ, .нарост5 и русск. пенз. пупыри ‘грибы5.
Праславянское и общеславянское *gpba родственно группе слов в балтийских и иранских языках со сходным значением: лит. gumbas ‘возвышение, сучок, нарост5, gumbras ‘шишка5, gumulas, gumuras ‘ком5; афг. ^umba ‘шишка5; ср.- перс, gumbad, gumbad ‘выпуклость5 2б.
сморчок
Если губа и гриб по славянским языкам выступают как обобщенные названия грибов и спорадически отдельных видов, то слово сморчок—это общеславянское наименование конкретного гриба Morchella. Любопытно, что по двум праславянским названиям конкретных видов грибов — сморчка и шампиньона, славянские языки группируются таким образом: украинский и белорусский примыкают к западнославянским языкам, а русский обнаруживает общность с южнославянскими: русск. сморчок,, с.-хорв. смрчак, словен. smrcek, тогда как укр. сморж, сморжш, зморгика, чеш. smrz, слвц.
Материалы Атласа украинских говоров Академии наук УССР, карта № 317 (рукопись).
. 24 R. J а к о b s о п. Указ, соч., стр. 387.
Vasmer. REW, I, стр. 316.
smrz, польск. smarz, smardz, в.-луж. smorz, smorza ж., н.-луж. smarz. Для праславянского реконструируются две основы *8тъгсь и *зтъггь, впоследствии осложненные в ряде языков „вторичным суффиксом -ьк-.
Фасмер связывает название гриба с глаголами смор- гатъ, сморкать (II, стр. 676); Махек склонен видеть в нем наследие доиндоевропейского субстрата, попавшее в славянский через германское посредство. Думается, что последнее предположение требует более серьезного обоснования 26.
Если исходить из современного значения глагола сморкать, для названия гриба следует предположить в качестве исходного значения ‘слизь3, но, кажется, есть возможность установить иные семантические связи.
Праславянские ^sm^rgati, *зтъгкаН представляют собою два произносительных варианта одного глагола, возможно, с экспрессивной меной задненебных. На почве современных славянских языков судьба этих глаголов характеризуется усилением внешних примет экспрессивности. В русском языке это выражается в образовании таких экспрессивных форм, как сморгануть (типа садануть, толкануть и т. д.), в мене с ^> т (тмбргать), образовании таких усиливающих эмоциональную окраску форм, как ему рыгать, ему рыкать со вставным -ы- и меной корневого гласного о ^ у, и, наконец, опять- таки выразительная мена г ^> #: тморыхатъ, тмурыхать при гаму рыгать.
Польский язык сохраняет аналогичные процессы в этом глаголе: мена s ^> s, g ^> х, мена корневого гласного о > и ^> у. Ср. smergac, smergnqc, smarnqc и szmarnqc, smarnqc, szmergnqc, затем smyrgnqc и szmorhnqc, szmorhac.
Семантически глагол сморгать, сморкать как в русском языке, так и в польском выступает как один из синонимов глаголов дергать и драть. ‘Дергать3 в значении близком к ‘рвать3: «Насморгали репы»; «Палядй, скольки канями у сараи сена насморгана» (смол. Добр., 463); посмбр- гать ‘подергать3 (смол. Добр.,681); Дергать5в близком значении к ‘сучить, быстро двигать3: «Smergnqc nogami» (Варш. сл. VI, 240); ‘дергать3 с приставкой про- в значении ‘продергивать, продевать3: «Стала , баба просмаргиватъ нитку в иголку», «просморгни нитку в иголку» (смол.
V. М а с h е k. Etymologicky sJovnik..., стр. 460.
Добр., 737); ‘дергать 3 в том же значении, что и броснутъ ‘сдергивать листья, ягоды движением руки, прижатой к стеблю3: сморгатъ ‘очищать прут от листьев3 (Д3 IV, 295), шмбргать то же; «дергать перья, ощипывать, чи-ч стить3, укр. шмбргати, русск. диал. «Сосморкни све- • чу» ‘очисть свечу, сними нагар3; ‘дергать3 = ‘бросать, делать резкое движение рукой 3: польск. «Smyrgn^l mu ze zloscia. czapk§ pod nogi» (Варш. сл. VI, 250); ‘дергать3 = = ‘быстро побежать3 = ‘шмыгнуть3: польск. «Zaj^c z pod miedzy smyrgnie», русск. смаргануть ‘броситься, побежать3 (смол. Оп., 208); ‘дергать3 в оборотах дергать носом, шмыгать носом совпадает с литературным значением глагола сморкать, ср. шмбргнутъ ‘потянуть в нос сопли3 (яросл. Мельн., 219); ‘дергать3 =■ ‘драть, тереть, чесать, скрести3: смурыгатъ ‘тереть, дергать, чесать3 (твер.), шмурыгать ‘дергать, тереть3 (кур., пск., тамб. Д3 IV, 300); шморгать (юж. зап.) ‘шмыгать, тереть туда и сюда3; шмурыгать (ряз.) ‘чесать, царапать тело, чесаться3 (Д3 IV, 1457); (кур., пск.) ‘тереть3 — «Шмурыгать пол песком» (Даль, там же).
Таким образом, глагол сморгатъ, сморкать и его экспрессивные формы выступают как синоним глагола дергать, отражая многообразные оттенки его значения, сближаясь по семантике с глаголами броснутъ, шмыгать, тереть, чесать. Значение ‘сморкаться3 является одним из проявлений значения ‘дергать3 и явно не первично.
Одним из таких оттенков значения глагола сморгатъ был о, по-видим ому, ‘сдергивать, сжимать, мять, морщить3, ср.: «Смаргнутъ]ъ мат’ёр^ь» ‘сморщенная, помятая3 (смол. Кустар., 150). Возможно, что этот оттенок отражает укр. шморшки мн. ‘морщины, складки3: «Лице було оперезано шморшками» (Гринч. IV, 506—507).
Можно предположить, что и в основании названия гриба Morchella ^зтъггь/ *8тъгсь лежит представление о чем-то сморщенном, смятом, что отражает столь оригинальную форму шляпки гриба, покрытую бороздами и складками.
Предположение о том, что первоначально глагол *зтъг- gati, ^sm^rkati имел значение ‘дергать3, не снимает возможности сравнения его с балтийскими формами со значением ‘марать, пачкать3, так как в балтийских эти значения могут быть вторичными.
печура
Так называется в славянских языках гриб-шампиньон. Русск. печура, печурка, на границе с Украиной печерица, укр. печерйця, блр. пячурыца, польск. peczarka, чеш. pecarka, болг. печурка, серб, печурка, словен. диал- pecurka. По выделении вторичных суффиксов -к(а) и -гс^ остаются основы * ре сиг-(Пресет-, которые в своем распределении по языкам сближают русский язык с южнославянскими, а белорусский и украинский с западнославянскими.
По поводу этимологии слова было выдвинуто несколько гипотез. Мысль А. Преображенского о том, что название гриба произведено от названия ямки, норы, привлекательна со стороны значения. Шампиньоны имеют полую ножку, и в таком случае название печурка было бы аналогично названию гриба с пустой ножкой дуплянка, дупляница. Этому предположению противоречит наличие в этом слове во всех славянских языках звука с, что предполагает исходное к, а не kt.
Миклошич, а вслед за ним и Фасмер производили название гриба от глагола печь 27. В таком случае значение должно было быть сгриб, который пекут5. Эта гипотеза очень привлекательна, единственный момент, который остается неясным в этом случае, это то, что как правило суффиксы -иг^, -ег(а) присоединяются к именным основам, а не к глагольным, но это, возможно, говорит лишь о нашей недостаточной осведомленности об истории этого суффикса в славянских языках (ср. печура ^печеный картофель5 28).
сыроежка
Пятое общеславянское название грибов это слово сыроежка. Значение его достаточно общо, этим словом называются многие виды Russula и Agaricus deliciosus.
Русск. сыроежка, сыроега, сыровёга, сыровёжки, су- равешки', укр. сирогдка, сировогдка, сирогжка; польск.
Vasmer. REW, II, стр. 352.
И. Свенцицкий. Опыт сравнительного словаря русских говоров (галицко-бойковский говор).— Ж. Ст., год 10-й, 1900, вып. I—II, стр. 224.
serojeszka, surojadka, syrojadek; чеш. syrovinka', ст.-чеш- syrojed, syrojedka, syrovedka; словен. sirovojedka, siro. vetka, sirotka, sirouka; с.-хорв. siro{vo)jedka, sirovka, sirojka, sirnjaja.
Слово сложное, первая часть syr- 'сырой’, вторая ed-fedja 'еда’, значение слова очень неопределенно 'сырая еда; то, что можно есть сырым’. То, что во всех славянских языках это значение конкретизировано как название нескольких видов грибов, несомненно имеет значение для истории культуры.
Это значит, что уже в праславянский период какие-то виды грибов воспринимались как то, что можно есть сырым.
Слово сыроежка сохраняет в связанной форме старое название еды, пищи ёжа, сохранившееся только в говорах. Ср. ёжа 'еда’ (вят. Васн., 355; волог., тамб., твер., тобол. Оп., 271), облоёжа 'прожора’ (пск., твер. Оп., 133), укр. 1жа 'еда’. Вариант сыроёга — вторичное обратное образование от сыроежка.
По говорам сыроежкой называют еще кушанье из сырого теста: суроёжка 'клецки из яровой муки’ (кир. Гор., 336); сураёга 'сырое тесто из гречневой муки, смешанное с квасом’ (кур. Халан., 22).
волнушка
Гриб Agaricus torminosus внешне очень своеобразен, его шляпка покрыта волосками. Эта особенность гриба привела к тому, что он назван был «шерстяным» грибом в восточнославянских и западнославянских языках. От общеславянского *иъ1па 'шерсть’ существовало прилагательное *иъ1тгёт1ъ 'шерстяной ’. Ср. лит. uilno- nis 'шерстяной’, оформленное тем же суффиксом. Название гриба было образовано от основы имени прилагательного с синонимичными суффиксами -ъка]-1са; *иъ1пё- пъка/ * vblnenica. Ср.: пол.ъск. tyelnianka, др.-чеш. и1пёпка, русск. волняница «.. .съ крестьянъ же оброчного хлЪба ржи по 238 чети; овса по тому жь, ячменю по 79 чети съ осминою; столовых запасовъ груздей по 79 г/г ведръ, вояняниц-ь по 159 ведръ» (1713) , укр. вовнянка.
Уже на русской почве в части говоров название этого гриба было переоформлено по активной словообразовательной модели в названиях грибэг: волнуха, волнушка. В тверских говорах есть даже гепроизводный вариант названия волна (калин., кимр. Виногр., 395). Волнянка и волнушка — это разнооформленные однокоренные наименования одного и того же гриба и поэтому этимологизировать их независимо друг от друга, как это делает Фасмер, вряд ли правомерно .
Памятники русской письменности вплоть до конца XVIII в. фиксируют название гриба волнянка, волняннца. Но в то же время под воздействием разрушения этимологической связи волна — волнАнка в русских говорах происходят различные изменения во внешнем облике слова, делающие его подчас почти неузнаваемым. Чаще других отмечена форма, полученная в результате ассимиляции: волвянка, волвяница. Появляются и искаженные формы: вблганцы, вблгинка, вблданцы, вблденица, волдянка, волжанка, волженка, волнейка — результат диссимиляции н-н .
В тверских говорах есть название волнушки, заново воссоздающее семантическую модель: мохнушка (калин., кимр., Виногр. 395).
б л и ц ы
Русское диалектное, псковско-новгородское, обобщенное название грибов блйцъг долгое время считалось заимствованным из нем. PUz ‘гриб’. Так, вслед за Мик- лошичем высказывались Бернекер и Преображенский . Фасмер логично отказался от этой точки зрения, считая, что это «невозможно ввиду фонетических особенностей и отсутствия географической опосредствованности». Он объединяет русское блйцъг с западнославянским bedla ‘гриб Agaricus’. Праславянская форма в таком случае
*bbdla ^> *bъdlica| *bъdlъka. Ограниченность территории распространения слова блицы — пограничные псковско-новгородские говоры (на всей остальной территории восточнославянских языков отсутствуют) наталкивает на мысль об очень старом (может быть, VII в.) проникновении слова с территории западных славян. Слово проникло до падения редуцированных и претерпело типичные для русского языка изменения. Возможно, что это и не заимствование, а элемент лексической общности, объединявший смежные территории западных славян, древних сло- вен и литовцев (ср. лит. bude ‘древесная губа, гриб3, Ьи- dts ‘гриб5, в частности ‘груздь5). Родство чешско-польских форм с балтийскими было отмечено еще Траутманом и Бернекером.
При выяснении более далеких связей мнения расходятся. Фасмер связывает этот балто-славянский материал с древнеиндийскими и германскими формами со значениями ‘раздуваться, набухать3: др.-инд. budbudas ^водяной) пузырь5, лат. buda ‘камышинка5, дат. pude ‘подушка5, шв. pula ‘надуваться, набухать5 33.
Махек, сопоставляя слав, ^b^bdla с греч. роХ1тт]<; и проводя аналогию ^bъdla — poXiTTjc, как *jedla — еХатт), считает это слово субстратным доиндоевропей- ским элементом 34.
порховка
Во многих русских говорах гриб-дождевик называют пбрховка, порховица, порхавка. Это общеславянское наименование дождевика: укр. порхавка; блр. пор- харка; полъск. purchawka; ст.-польск. parchaw ica/parchaw ieclparchewka\ н.-луж. диал. porxaica, в.-луж. диал. porxauajperxaica, с.-хорв. prhavac, prhavica35. Все эти формы предполагают основу *ръгх-.
Славянские языки дают значительное число родственных образований: перхоть, персть (<^ръгхо1ь, *pwstb) ‘перхоть, прах, земля5; порох, пороша «*рогхъ.
Vasmer. REW, I, стр. 93.
V. М achek. Etymologicky slovnik..., стр. 28.
W. Budziszewska. Slowiadskie slownictwo dotycz^- ce przyrody zywej. Wroclaw — Warszawa — Krakow, 1965, стр. 202.
*porsa) ‘пыль, прах, снег5, порото ‘гнилое дерево5; пурхать, порхать ‘бить крыльями, поднимая пыль или снег5 ^ръгха1г\, пбрхлъш (^^ръгхк]^ ‘рыхлый, крошащийся5 (ср. арх. порхлый песок ‘сыпучий песок5); словён. ргН ‘гниль, прах5 («^ръгхъУ
На праславянском уровне мы имеем два варианта, с разной ступенью основы, названий пыли, праха, гнили *рогхъ и *ръгхъ. (Ср. аналогично *sokb, ^зъкъу
В польских названиях гриба-дождевика отражены обе основы: purchawka и prochowka. Ср. еще словен. orjaska prasnica и болг. праховица.
г ру здъ
Слово ограничено только восточнославянскими языками: укр. груздь, блр. груздь.
М. Фасмер связывает груздь с груда в значении ‘гриб, растущий на груде, куче5 36. А. Потебня ищет родство с лит. gruzdenu, gruzdentt ‘дымить, коптить5 по причине наличия у гриба горького, терпкого привкуса37.
Мысль о связи груздь — груда представляется вполне логичной; отношения d/zd известны в таких примерах, как громада, громоздить, громоздкий, глудкий — глуздить и др.; требуют уточнения только семантические обоснования.
В других восточнославянских языках, а также в южных и в западных говорах слово груда значит ‘ком, кусок5. Ср. груда ‘кочка5 (зап. Д3 I, 987); укр. груда ‘комок, кусок 5, груд ‘возвышенность, холм5 (Гринч. I, 331); блр. груда ‘взрытая земля, окаменевшая от мороза5: «Самая лютая езда по грузде» (Носов., 122). Ср. название ноября грудень. За пределами восточнославянских ст.- слав, гру- дие ‘скученная земля, гряда5, серб, груда ‘ком5, грудаст ‘комковатый5. Ср. еще др,-русск. гр^давыи, гр^дивыи, гр^дьныи ‘неровный, комковатый5 (о дороге) (Срезн. I, 599, 600). Значение ‘куча, большое количество5 получило наибольшее развитие в русском языке; а так как слово груздь — общее для всех восточнославянских языков, то следует говорить о связи груда — груздь по линии значе-
V a s m е г. REW, I, стр. 312.
А.Потебня. Заметки этимологические и о народной поэзии. — РФВ, 3, 1880, стр. 92.
ний 'ком’ — 'гриб’. Возможность такой связи подтверждается аналогией со значением слова гриб в русских говорах. Ср. грибки 'замерзшая грязь’ и грудки то же; гриб 'возвышение, гряда’ и укр. груд, ст.- слав, грудие то же.
Значение слова груздие собственно могло быть более широким и затем уже было конкретизировано как название определенного вида.
Возможно предположение о связи слова груздь с лит. gruzdus 'хрупкий, ломкий’, graudus 'рассыпчатый’, но оно менее правдоподобно, так как, по-видимому, груздь — самостоятельное образование на почве древнерусского языка.
обйбок
Это слово распространено во всех восточнославянских языках. Обычно им называют подберезовик (Boletus scaber), реже масленок (Boletus granulatus), а иногда грибы вообще.
Морфемное членение слова не вызывает затруднении. Фасмер, вслед за Р. Якобсоном и Кипарским, относит слово обабок к словообразовательному ряду опенок, обоко- нок, объясняя значение слова как 'гриб, растущий вокруг пней ’ при баба 'пень’. Это определение, абсолютно логичное по отношению к слову опенок, в данном случае менее правдоподобно. Ни подберезовики, ни масленики не растут вокруг пней по преимуществу. Кроме того, слово обабок может быть с не меньшим успехом включено в другой словообразовательный ряд: обабок как огрызок, окурок может быть отглагольным образованием. Глагол бабить- ся, обабиться в большинстве славянских языков значит 'сморщиться, обмякнуть’. Ср. укр. бапчитися (про части- ни т!ла, зокрема пальц! дюдини, що довго перебували в вод!) 'морщитися, м’якнути’3S; болг. бабищи 'морщины’, бабичасвам 'покрываться морщинами, сморщиваться’; русск. обабиться 'распариться, обмякнуть’ (вят. Зелен.,
101); обабня (арх. Подв.,104) ‘всякий большой гриб’, т. е. уже не твердый, не крепкий, способен легко размякнуть.
Известно, что подберезовик — один из самых нежных грибов (в особенности вид Boletusscaber a. candidus), легко теряющий свою твердость, «пока донесешь до дому, он уж и размякнет».
Обабок скорее всего образован от обабиться ‘морщиться, дрябнуть’ со значением ‘нетвердый, быстро раскисающий гриб’.
бабка
Таково записанное в смоленских говорах название белого гриба, на Украине и в Польше так называют подберезовик (Boletus scaber). Как и в других случаях, когда есть возможность предположить метафору, трудно установить образ, который послужил отправным. Принимая во внимание, что и в Польше бабкой называют подберезовик, можно сблизить это слово с другим его названием — обабок и объединить их в этимологическом отношении, производя от корня баб-‘морщиться, дрябнуть, разбухать’. Название бабка именно в смоленских говорах наталкивает на предположение о влиянии украинского и белорусского языков. Мысль о самостоятельном возникновении этого слова на русской почве хотя и не исключена, но менее вероятна.
В случае, если это слово независимо, можно было бы связать название гриба с названием игральной кости бабка, так как именно белый гриб с его сильно утолщенной книзу ножкой, напоминает по форме игральную кость. Мне думается, что именно такого происхождения записанное в уломских и ваучских говорах Новгородской обл. название белых грибов бойки.
бойки
Боёк — так называется битка, бабка или козна, которою бьют в кон (Д I, 108). Возможно, что образы популярной игры послужили основой для местных наименований грибов.
пан
Вологодско-ярославское наименование белого гриба пан, мн. пани. Возможно, что белый гриб назван паном, потому что это лучший гриб (ср. хорватские названия грибов gospa, knjeginja), но, с другой стороны, возможны ассоциации со словом панок (перм., вят.) 'бабка, битка, налитая свинцом’ (Д III, 16).
к о р о в к а
Таково распространенное в большей части севернорусских говоров название белого гриба (яросл., волог., твер., влад., новг.). Это название, как и другие, подобные ему, представляет значительные трудности для объяснения. Но, принимая во внимание вышеописанные наименования белого гриба, его можно связать с названием одного из видов игральной кости коровка. «Коровка — двойная головка (сочленовая) пястная кости домашнего рогатого скота; у молодых индивидуумов она не срощена с телом пястья. Употребляется в качестве игральной кости (бабки), причем принимается как двойная, за две бабки. Вообще же считается за самую малоценную бабку (ценнее — „шлюшка11, а самая ценная „панок11)» 41.
Образуется любопытная семантическая связь:'название игральной кости’ -» 'название белого гриба’бабкабабка
боёкбойкимн.
панокпан
коровка коровка
ситник
Это наименование зеленого моховика (Boletus subtomentosus Fr.), иначе сйтбвик, ситуха. Территория распространения слова — северно-западные говоры: псковские, тверские, смоленские. Если судить по данным словаря Маковецкого, на Украине этот термин встречается только в научной литературе; в Польше тот же гриб носит название sitak. Происхождение этого слова связано с реальными особенностями гриба: его шляпка нередко
41 А. Молотилов. Говор русского старожилого населения Северной Барабы (Каинского у.,Томской губ.). Томск, 1913, стр. 131.
покрыта мелкими трещинами. По русским говорам прилагательные ситный, ситовый значат ‘дряблый, трухлявый’ (Д3 IV, 166), глагол сётатъся значит ‘трескаться, получать трещины’ (о глиняных сосудах) (арх. Оп., 225).
Возможно, что название гриба образовано от названия сита, так же как другое название того же гриба решетник произведено от названия решета, тогда это слово значит ‘имеющий трещины, отверстия, как сито или решето’, но может быть оно связано непосредственно с приведенными выше словами в значении ‘трескаться, быть трухлявым’.
дерябна
Кимрское (Калининская обл.) название того же гриба — зеленого моховика, семантически аналогичное предыдущему. Слово образовано от глагола дерАбатъ, ‘драть, чесать, скрести’. Значение слова может быть передано как ‘драный’.
на г о ль ники
Это слово — эпитет, даваемый рыжикам-боровикам. По-видимому, это производное от прилагательного нагольный ‘настоящий, совершенный ’ (Д3П, 1029). Рыжи- ки-наголъники собственно «настоящие» рыжики, название аналогичное польскому grzyb prawdziwy, grzyb szczyry ‘белый гриб’.
глухарь
глуховик — это тоже не собственные названия какого-либо вида гриба, а определения, которые, присоединяясь к другим названиям, придают им значение ‘гриб, пластинки которого срослись, покрыты пленкой’: глухой рыжик, рыжик-глухарь, глуховик, глухой масленик "И т. д. Прилагательное глухой здесь выступает в одном из своих значений ‘заделанный, не имеющий отверстий’.
из г у б а
Таково приводимое Далем название груздя. Наличие приставки дает возможность предположить гла-
гольный корень. Непосредственная связь с глаголом губить в его современном значении должна быть отвергнута, так как речь идет о съедобном грибе. По-видимому, это производное от одной из ступеней чередования глагола гнуть (*gub- / *gyb-\ *jb^guba при ^bz-bgybati (реконструкция в данном случае использована лишь для схематического показа отношений, а не для установления хронологии образования). Значение может быть передано как ‘гриб с изогнутой, вдавленной шляпкой1.
бабура
бабурка — названия сморчка во владимирских говорах. Эти слова интересны со словообразовательной точки зрения, так как содержат суффиксы -?//)(«), -урк(а), редкие в славянских языках. Суффикс -ур(а) образует названия самцов (жабур при жаба, самур ‘самец свиньи’, конур ‘жеребец’), действующего лица бахур, бахура ‘распорядитель святочных игр’ (смол. Добр., 24). Этот же суффикс выступает в функции уменьшительности кош-ура, кошурка ‘кошка’ (влад. Оп., 92); конура ‘кочка’, печура, печурка ‘нора, углубление, ямка’ (смол. Добр., 598), бабурка ‘бабушка’, дочурка, бабура ‘мотылек, стрекоза’ (при бабка то же). С другой стороны, как будто бы без оттенка уменьшительности бокура ‘бочка’ (твер. Оп., 12) и чапура ‘цапля’ (ворон. Доп. Оп., 297) — производное, так же как и чапля от глагола чапать.
Возможно, что бабура, бабурка — такое же образование от основы баб-, как и бабка-, может быть, отношения семантически иные, но связь с этой основой несомненна.
целйк
челйк, челыш — так в вологодско-ярославских говорах называют главным образом подберезовики. М. Фас- мер, вслед за Далем, связывает это наименование со словом целый, а вариантность ч/ц объясняет свойственным этим говорам чеканьем (Vasmer III, 313). Вполне возможно, что первичным значением было ‘молоденький гриб, шляпка гриба, которую не режут, а кладут в кушанье целыми’. Ср. челыш ‘шляпка гриба’: «Смотри-тко, в по- хлебке-то одне челыши» (яросл. Доп. Якуш., 130).
коновятик
коновяш 'старый белый гриб ’ (новг.). С одной стороны, это может быть образование от слова конъ (названия грибов от названий животных очень распространены), ср. у Даля коневатъгй 'на коня похожий видом, побежкою или тупотнею’ (Д3 П, 395), но тогда ожидалось бы *коневатик. Или же здесь оказали влияние названия типа коровятик?
С другой стороны, возможно объяснение, которое не вызывает структурных затруднений. Слово коновАтик могло быть образовано от названия деревянной обручной кружки кбновъ, кбнбвка (твер., влад., ворон.) (Д3 II, 385). Тогда коновятик значит 'похожий на коновь \ Ср. аналогичные названия грибов, образованные от названий различной посуды: кринка, стакан, кубышка, кузовка и др.
к б н юэс а
Это слово вызывает совершенно те же трудности, что и предыдущее. Конюха — ярославское название подгруздя. Оно может быть образовано от слова конъ, кстати в архангельских говорах этот же гриб называется конёк.
Но в то же время в тверских говорах есть конюха 'кружка, ковш’ (твер. МДК, РФВ, LXXI, 344). Трудно сказать, какому решению следует отдать предпочтение.
а лип&н
Алмийи'масленик’ (нижег. Даль). Это образование с довольно активным в восточных говорах суффиксом -ан от корня лип- 'липнуть’. Начальное а здесь может быть объяснено лишь наличием предположительной стадии *1ьрап^> Vpan^> aVpan. Это название находит себе основание в реальных свойствах гриба.
с л и 3 у н ы
слизунцы— довольно широко распространенное в говорах Архангельской обл. название масленика: «Сл’йск’и)е гр’ибы — сл’изунцам’и и зов’бм». Слизкий 'скользкий, покрытый слизью’ — северный и северо-
западный вариант слова склизкий ‘то же’ с упрощением группы согласных. Масленики названы так из-за покрытой слизью шляпки.
ф е т тог а
Целая серия наименований гриба-дождевика связана с глаголами ‘надуваться, увеличиваться в объеме’. Фетюга — экспрессивное образование со значением ‘нечто надутое’, однокоренное со словом фетюк ‘угрюмый человек, брюзга, кто вечно дуется ’ (Д3 IV, 1137), фетюй, фитюй ‘дурак ’ (яросл. Мельн., 208).
п ы эс в а
пйхка, пыхалка — это тоже наименования дождевика. Образования от глагола пйхатъ ‘тяжело дышать, пыхтеть, надуваться ’. Ср. название воздушного пирога в тех же олонецких говорах пыхканник (олон. Кул., 97) и чешское название дождевика pychavKa .
Вызывает некоторое сомнение форма пихка с несвойственным русскому языку сочетанием -хк-. Поскольку речь идет об олонецких говорах, здесь может иметь место обратное заимствование из западнофинских языков.
пухирка
Название гриба-дождевика в русских говорах Прибалтики, в основе своей псковских. Оно абсолютно совпадает с хорватским наименованием того же гриба puhard. Но вряд ли этим совпадениям следует придавать серьезное значение. Корень *рих- / *рух- ‘надуваться, распухать’ исключительно широко и многообразно представлен в славянских языках. Экспрессивные образования от него могли возникать независимо в разных местах в разное время. Ср. укр. пушка ‘дождевик ’.
п ы ж и к
Семантически аналогичное предыдущим нижегородское название гриба-дождевика. Это — производное
от глагола пыжитъ ‘надувать’, пыжиться ‘надуваться’ (ср. пыжатай ‘пышный, полный, красивый’ от глагола пы
житъ ‘вздувать, взбивать’ ).
б б б к а
Образное наименование гриба-дождевика в приозерских. говорах Архангельской обл. Бобок, бобка, мн. бобки в русских северных говорах значит ‘шарик, нечто круглое’. Гриб назван так за свою шарообразную форму.
б разбавка
Имя того же дождевика в говорах Саратовской обл. Это слово, несомненно, связано с глаголом браздать- ся ‘пачкаться’. Даль дает его с пометой — [вологодское], но на самом деле этот глагол распространен гораздо шире. Браздавка собственно ‘пачкающий (гриб)’, назван так за пылящие споры.
тугилажка
Название гриба-дождевика (олон. Кул., 121) — единственный известный мне случай заимствования в названиях грибов. Финский пласт в олонецких говорах исключительно велик, этим объясняется редкий случай заимствования в группе совершенно самобытной лексики. Тугилажка из фин. tuhkelo, tukkiainen, tuhkulainen ‘гриб- дождевик’, карел, tuhma ‘то же’, к *tuhi laze, tuhista ‘пыхтеть, сопеть ’ .
бу ни
Один из наиболее трудных случаев для этимологии — использование для номинации личных собственных имен. В этом смысле почему-то больше всего повезло свинушкам, их чаще других называют собственными именами. Мне не известна экспрессивная характеристика, связанная с именем Дуня, Дунька, хотя на возможность
ее существования указывают некоторые аналогичные примеры: артюха 'разухабистый человек, головорез’ (смол. Добр., 14); сазон 'человек отменный по своим дурным качествам’ (яросл. Мельн., 17, 179), улита 'неопрятный’ (там же), огрофенка 'девья красота, цветок’ (яросл. Доп. Якуш., 115); укр. ненила 'высокий, неповоротливый человек’ (Гринч. II, 552). Мы в состоянии лишь указать, что вологодское и воронежское название свинушки дунъ- ка (мн. 8уни\ по-видимому, связано с именем собственным в его оценочном употреблении. Так же трудно объяснить и последующие названия грибов.
матрена (мат ре хи)
Ассоциации многоообразны: с одной стороны, деревянные игрушки, называемые «матрешками», с другой стороны, матренками называют в говорах Владимирской и Костромской обл. (Он., 110) растение тысячелистник, в Ярославской — стебель тмина (яросл. Якуш., 19), в тех же говорах разматрёнитъ значит: а) 'изругать’, б) безл. 'быть расслабленным, заболевать, дремать ’ (яросл. Мельн., 172). Это многообразие возможных связей лишь усложняет картину.
солопена
Это название свинушки связано, по-видимому, с глаголами солопнутъ, селепатъ 'высунуть, высовывать язык’(смол. Добр., 810, 829), укр. солопгти 'бессмысленно смотреть’, солопш 'ротозей ’ (Гринч. IV, 167), ср. имя собственное Солопий у Гоголя. Для слова солопёна значение может быть реконструировано приблизительно как 'разиня, дуреха’. Мы увидим далее, что наименования грибов словами с подобной экспрессивной окраской довольно многочисленны. К ним относятся воронежские названия свинушки.
с о л о х а
солбня, соломаха, одновременно все три слова в воронежских говорах значат 'вялая, нерасторопная женщина, неряха’. Названия эти могли возникнуть несколькими путями: непосредственно от значения 'вялая жен-
щина, неряха’ к значению ‘гриб-свинушка’, от имени собственного Солоха (уменьш. от Соломея\ или независимо и названия гриба и названия нерасторопной женщины могли быть образованы от глагола солодеть ‘киснуть от жары, сна и лени’ (Д3 IV, 379), солодить ‘расслаблять’. Ср. названия грибов солодошки, солоднй.
ховрошки
Название красных грибов (Д3 III, 1204). Как и в предыдущих статьях, в основе здесь лежит имя собственное со свойственной ему эмоциональной характеристикой. Имя Феврония в его просторечном варианте Хбвря, Хавронья популярно в качестве клички свиньи, а иногда выступает вместо последнего. Отсюда, по-видимому, развились производные значения ховра ‘неповоротливая, непонятливая женщина’, ‘ротозей’, ‘неопрятный человек’ (пск., твер. Д3 III, 1204), сховритъ ‘соорудить или сшить что-нибудь нескладно ’ (яросл. Мельн., 197). Возможные связи могут быть выражены следующим образом:
‘имя собственное’ -» ‘названия грибов’Дунядуни
Солохасолоха
Солопийсолонёна
Ховряховрошки
Такая прямая связь малоправдоподобна, потому что для данного перехода необходимо вычленение как самостоятельного экспрессивно-оценочного значения. Возможны и такие отношения:
свиньясвинушка (гриб)
хбвря (свинья) ховрошки (грибы)
И последняя, скорее всего, наиболее близкая к действительности схема:
солоха СОЛОНЯ соломаха солопена ховрошкисолоха СОЛОНЯ соломаха солопена ховрошки‘неповоротливая, нескладная’, ‘названия грибов’ ‘неряха, ротозей’
солоха СОЛОНЯ соломаха солопена ховрошки
солоха СОЛОНЯ соломаха солопена ховрошки
солоха СОЛОНЯ соломаха укр. солопш ховра
Трудно сказать, какие особенности гриба породили эти названия. Его грязно-бурый цвет или что-нибудь другое?
арина
Таково название гриба-чернушки в говорах Владимирской обл., тоже, несомненно, в первоисточнике содержит имя собственное. Даль замечает, что «имя Арина, Аришка бранное для калмыков» (Д II, 22). Носило ли оно и в русских говорах уничижительный оттенок?
оку ли
Название, к сожалению, не имеет точной идентификации. Как и солохи, дуни, это может быть образование от экспрессивной формы имени собственного Окуля (Акулина). Ср. акуля (окуля), акулина ‘рассеянный, нерасторопный, неумелый1 (урал. Сл. 26).
В то же время это название может быть связано с глаголом окулить ‘обманывать, плутовать, сплетничать1 (Д3 II, 1731), тогда грибы-окули «сплетники», как гово- рушки.
иванчики
В качестве названия грибов данное слово Даль упоминает без указания места и уточнения значения. Но в говорах Среднего Урала есть иванушко ‘название некоторых грибов1: «Масленки-таки. У ево темная голофка» (урал. Сл. I, 197), в украинских говорах гване^ь ‘название гриба1.
Объяснение этого названия лежит скорее всего в экспрессивном оценочном производном от имени собственного, но такое мне неизвестно. (Есть только иванчики ‘человечки, мальчики в глазах, отражение в глазе окна и людей, или мушки1 (Д3 II, 3) при человечки то же (яросл. Мельн. 213).
Интересен вопрос об обратном влиянии производных от личных имен слов на характер употребления этих собственных имен.
вешкаръ
Это название различных видов грибов: белого, козляка, масленика. Суффикс -аръ тот же, что и в названии грибов сухарь, глухарь. Возможно, что слово вешкаръ связано с глаголом вешить ‘ставить вехи’, вешка ‘веха’.
о с к б р
Название гриба, нарастающего на коре дерева. Слово сохраняет старую словообразовательную структуру: приставка о «*оЬ-) и корень скор- ‘кора’ (ср. скора ‘шкура’).
подгрёб
Это гриб-подгруздь, сходный с груздем. Название представлено довольно широко в северо-западных говорах (Новгородская, Псковская, Смоленская обл.). Все остальные названия этого гриба являются производными с помощью приставок па- или под- от слов груздь или гриб (ср. подгруздь, подгруздок, пагрибенъ, подгрузденъ). Возможно, что основа слова подгрёб связана со словом гриб и является его искаженной формой при нейтрализации фонем в заударном слоге: *пбдгриб ( = подгр’ъп) 2> >*подгрёб (?). Связь с глаголом грести неясна.
к аз аруш
Казарушек — тамбовское название подосиновика. Это — несомненный украинизм. В большинстве украинских говоров козар — название гриба подосиновика.
К у Льпи к ('мн. кулъпики)
Название вида съедобных грибов (иск., вят. Д3 II, 557). Это наименование, вероятно, связано со словом кулъпа ‘безрукий, беспалый’. Ср. название валуя кулак.
гуиалки
Так зовут шампиньоны в Смоленской обл. Возможно, название связано отношениями производности с глаголом гукать ‘говорить’. Ср. семантически подобное название опят говорушки.
колчак
Таково литературное наименование гриба Hyd- num. В большинстве русских говоров этот гриб, считаясь несъедобным, поганым, индивидуального названия не имеет. Слово колчак, по-видимому, полонизм (ср. польск. название того же гриба kolczak щуи. kolka ‘колючка, иголка’, kolczasty ‘колючий’). Этот термин отражает характерную особенность гриба, заключающуюся в том, что пластинки на нижней стороне шляпки имеют форму колючек.
, оклуб
По В. Далю, оклубом, кроме гриба, называется еще круглая крона дерева (Д3 II, 1711). Оба значения связаны со словом клуб ‘шар, нечто круглое’,
паховйк
Это ярославское название гриба с бархатистой шляпкой (боровика?). Слово может быть образовано от пах ‘запах’ за приятный аромат белого гриба. Ср. укр. zapax ‘Boletus luteus’ и ‘Boletus edulis’ (Мак., 58).
песляк
Это белорусское слово, ср. блр. песълйк ‘старый гриб’ (смол. тоже). Образование типа козлик, но от слова пес. Значение ‘плохой, несъедобный гриб’ (ср. песьи губы").
* * *
Используя полученные данные, можно выделить в рассматриваемой лексической группе разные хронологические пласты. Культурно-исторические выводы, сделан- 188
ные на основании относительной хронологии образования лексем, могут быть только осторожной гипотезой.
Словообразовательный анализ доказывает поздний характер образования большей части названий грибов. Создание всей группы в целом должно быть отнесено к периоду самостоятельного развития отдельных славянских языков. Возможно, что к этому же времени следует отнести факт широкого употребления в пищу многих видов грибов.
Четкое разграничение названий видов Agaricus и Boletus по говорам и памятникам с постоянной устойчивостью наименований первых в говорах всех восточнославянских языков, возможно, вскрывает факт относительной древности. Может быть, именно виды грибов Agaricus раньше вошли в употребление, может быть, их раньше научились сохранять впрок. То, что в некоторых районах Болгарии не едят грибы Boletus и не различают их, но едят грибы Agaricus, возможно, есть сохранение древнейшего состояния, которое и может служить косвенным подтверждением нашего вывода.
В праславянском языке позднего периода мы вправе восстановить только восемь лексем. Из них четыре прекрасно поддаются словообразовательному анализу на праславянском уровне: ясна не только структура слова, но можно выделить производящую основу и продуктивные для того периода аффиксы (см.: *pecerica, *8тъгсъ, *syro- jedja, *rydjb). Для реконструкции характера использования самих предметов этимология этих слов дает разный материал. То, что слово *8тъгсъ / *sm/brzb на всей славянской территории обозначает только определенный вид грибов, может свидетельствовать о том, что в праславян- ский период этот вид грибов был известен, выделялся и обозначался, но употреблялся ли он в пищу, сказать невозможно. Обозначение многих видов грибов во всех славянских языках словом *syroj edja с несомненностью говорит о том, что в поздний праславянский период многие недифференцированные виды грибов ели сырыми, как это делают и сейчас в ряде мест. Такое употребление грибов могло быть только случайным, вряд ли они играли существенную роль в питании. Устойчивое выделение и единое наименование во всех славянских языках гриба шампиньона свидетельствует о том, что этот вид в общеславянский период был известен, а правдоподобное произведение
слова *pecertca от глагола печь указывает и на способ употребления этого гриба. Возможно, что шампиньоны пекли на открытом огне, как это делают и сейчас в Словакии и на Украине.
Три лексемы *ggba, *gribb, *Ьъ<Иа не могут быть про- этимологизированы на основании внутренних данных славянских языков. Словообразовательная структура этих имен уже в праславянский период была архаична. Внешнее сравнение позволяет установить, что местный западнославянский диалектизм *bi>dla наряду с балтийскими bude, budis значил 'вид гриба, гриб’. Никаких данных о существовании других значений для этой основы ни в славянских, ни в балтийских языках нет. В противоположность этому слову лексема *рг1Ьъ, судя по материалам, имела довольно широкий круг значений: 'уступ, возвышение, складка, морщина, нарост’ и т. п. В какой-то момент у этой лексемы возникло тоже в рамках группы диалектов значение 'гриб ’. Слово *gpba обладало по диалектам довольно широкой семантикой, частично сохраненной до наших дней: 'лишай, короста, трут, нарост, гриб, часть лица’.
Восстановление этимологических признаков, лежащих в основе этих трех названий (независимо от того, возникли ли они путем метафорического переноса или непосредственным словопроизводством от несохранившихся корней), показывает, что все они образованы приблизительно по одному и тому же признаку и означают 'вздутие, нарост, нечто изогнутое’. Отсутствие в других индоевропейских языках для этих лексем родственных слов со значением 'гриб’ говорит о том, что эти значения — местная славянская (а в одном случае балто-славянская) инновация.
Грибы вообще назывались, но никаких данных об их употреблении на этом этапе у нас нет. То, что в отдельных районах Хорватии грибов не едят, возможно, есть консервация архаичного явления.
Общий вывод может быть сформулирован следующим образом: судя по лингвистическим данным, Широкое употребление славянскими народами грибов — явление сравнительно позднее, начало которому было положено в праславянский период.
абздЛха ‘род грибов’ (влад., ковр. Доп. On., 1).
алипан ‘Boletus granulatus’ (нижег. Д I, 394)
арина ‘Agaricus necator’ (влад., покр., Оп., 3; Д I, 22)
бабка ‘Boletus edulis’ (смол. Д I, 33)
бабура, бабурка ‘сморчок с низкой ножкой и толстой шляпкой, Morchella conica’ (влад. Д I, 34; влад., переясл. Доп. Оп., 3) бабъе ухо ‘уродливый гриб’ (олон. Кул., 144; киров. Гор., 237;
арх., ровд. Кимяг.; яросл., данил. Копор., 105; волог., вельск. Диал, сб., 46; яросл. Мельн., 27)
балуй- ‘гриб’ (яросл. Доп. Якуш., 100)
балуйка, балелюи ‘гриб, сходный с белым Russula foetens’ (яросл., пошех. Копор., 84; яросл., молож. Доп. Оп., 5; яросл. Мельн., 28)
бёбик ‘Boletus edulis’ (яросл., рост. Волоц., 20)
белевйк ‘белый гриб, боровик’ (Сл. Средн. Урала, 1, 40)
белёни ‘Agaricus subdulcis’ (смол., росл. Добр., 47)
белоголовник ‘белый гриб’ (урал. Сл., 1, 41)
белый гриб ‘Boletus edulis’ (влад., ковр. МДК 11, 40; волог., кадн. МДК 11, 85; волог., вельск. Диал, сб., 46; влад., собин. МГУ; арх., арх. МДК 11, 10; калин. Строг., 38; арх., белом. Федор. 27; киров. Гор., 322; калин., стариц. Флор., 98; перм., чусов. Каюр., 321; сарат. Мойс., 72; костр., кологр. МДК И, 158, кал., дзерж. В. М.; Д I, 394)
бель ‘гриб-дождевик’ (Фил., 2, 235)
беляк ‘подгруздок Russula delica Fr? (пенз., пенз. Оп., 19)
белянка ‘Agaricus subdulcis’ (арх., ровд. Кимяг.; арх., приоз. Кимяг.; арх., виногр. В. М.; смол., пенз. Д I, 394; пенз. Зелен., 352; тобол. Зобн., 129; волог., волог. МДК 11, 75; яросл. Доп. Якуш., 100; костр., кологр. МДК 11, 158; кал., дзерж. В. М.; костр., дышуг. Азарх; Анн. Прост. 104; Подвысоцкий ошибочно для слова белянка дает значение ‘белый гриб’)
березник ‘гриб-подгреб Russula delica Fr? (Д3 I, 203)
березовик ‘Boletus scaber’ (влад., ковр. МДК 11, 40; арх., арх. МДК 11, 10; олон. Барс. 89; волог., белоз. МГУ; Анн. Прост., 105).
бздюха ‘Lycoperdon’ (влад., ковр. Доп. On., 1;' сарат. Мойс., 72; Гринч. I, 54)
бли^а ‘гриб вообще’ (иск. Д I, 394; петерб., гдов., пск., великол., новоржев., опоч. Оп., 11; пск. Доп. Оп., 3; петерб., гдов. Кузнец., 236)
бобка ‘Lycoperdon’ (арх., ровд. Кимяг.)
бойки мн. ‘белые грибы Boletus edulis’ (новг. Ерем., 51)
болбтовик ‘козляк’ (влад., переясл. Доп. Оп., 11; Д I, 111) болотяник ‘гриб, растущий па сухом болоте’ (яросл. Мельн., 34) боровик а) ‘белый гриб, растущий в бору’ (смол. Добр., 37; кург., шадр. Сокол., 235; новг. Солов., 25; яросл., пошех. Копор., 104; Д I, 394; Анн. Прост., 105); б) ‘вид рыжика, боровой рыжик’ (калин. Строг., 41; олон., карг. Этн. оч., 38; олон. Барс.; вят., олон., карг. Он., 13; кир. Гор., 322; с неверно указанным значением — перм. Проз., 353, ср. пример: «боров’ик’й Kpacn’aje рыжыкоф»); в) ‘подосиновик’ (твер., кашин. Смирн., 9; волог.,'волог. МДК И, 75; Доп. Оп., 11; волог. В. г. в., 395); г) ‘подберезовик’ (енис. Кривош., 42)
боровой гриб (арх., красн. В. М.)
браздавка ‘гриб-дождевик Lycoperdon’ (сарат. Мойс., 72)
быки, ‘грибы Russula foetens’ (яросл., люб. Доп. Он., 101; волог., никол. Потан., 217; костр., вохом. Азарх)
бычки, ‘вид грибов’ (арх. ровд. Кимяг.; Д I, 394)
валуй, валуй ‘Russula foetens’ (смол, бельск. Добр., 50, 144; калин., кимр. Виногр., 395; тул., кал. Будде, 26; кал. Никол., 140; костр. Потан., 217; иск., новорж.,порх. Доп. Он., 17; Д 1,394) валун ‘гриб маслянка’ (иск., новорж., порх. Доп. Оп., 17) валух ‘вид гриба’ (смол. ельн. Добр., 50) .
вапуй ‘род лесного гриба’ (костр., нерех. Оп., 21; Д I, 164)
eacibxu ‘несъедобные грибы’ (киров. Горев., 242)
векшаръ ‘гриб-козляк Boletus granulatus’ (новг., череп. Герае. Ж. Ст., 377)
векошар ‘вид гриба’ (волог., белозер. МГУ)
верёсовик ‘гриб, который нарастает на вересовых пнях’ (пск., порх. Доп. Оп., 19)
вешкаръ а) ‘белый гриб боровик’ (волог., белоз. МГУ); б) ‘козляк’ (новг., череп. Герае., 26); в) ‘масленик луговой’ (яросл., пошех. Копор., 92; яросл. Мельн., 42)
вилвёни, валвёны (смол. Добр. 68; смол., росл. Добр., 50)
вишкй ‘вид грибов’ (волог., белоз. МГУ)
вишбнки, вишенки ‘Pleurotus ostreatus’ (тат. Чаг., 265; оренб.
Сунг., 48)
вишенник, ивйшенник ‘Agaricus prunulus’ (Д I, 209)
вовденица, вовдянка ‘Agaricus torminosus’ (волог. Сб. обл., 204)
вовнушка ‘Agaricus torminosus’ (волог. Сб. обл. 204)
войленки ‘вид грибов’ (тобол., усть-ниц. Зобн., 129)
вблванки, вблванцъг, волвенцы ‘Agaricus torminosus’ (арх., виногр. В. М.;-арх., шенк. Нек. прост. 83; арх. Подв., 20; арх., перм. Оп., 27)
волвеница, волвоницы, олвяни^а ‘Agaricus torminosus’ (арх. Подв., 20; вят., костр., кологр., перм. Оп., 27; арх. Рич. Дж., 76; пск., твер., осташ. Доп. Оп., 160)
волвенка, волвянка, олвянка, мн. волвенки, волвянки ‘Agaricus torminosus’ (кал. Никол., 141; перм., чусов. Каюр., 322; вят. Гор., 322; кал., дзерж.-В. М.; моек. Черн., 114; пенз. Иссерл., 151; моек., богор., Оп., 140; Урал. 88).
волвены (смол., росл. Добр., 50)
вблганцы ‘вид грибов’ (олон. Кул., 11)
волгинка (яросл. Копор., 44)
волданцы ‘вид грибов’ (олон. Кул., И)
волденица, воуденки, волдянка (волог,, кадн., яросл. Доп. Оп., 24; волог., кадн. МДК 11, 85; волог., волог. МДК И, 75; яросл. Мельн., 44; урал. Сл., 88)
волжанка, вблженка (ульян. Алекс., 188; пенз. Зелен., 352; влад., ковр. МДК И, 40; яросл. Мельн., 44; костр., нерех. Оп. 27; урал. Сл., 88)
волмйк,волмйжник (Фил.,593)
вблмянка, вблменка ‘волвянка’ (урал. Сл., 88),
волна ‘Agaricus torminosus’ (калин., кимр. Виногр., 395).
волнёйка ‘вид гриба ’ (смол., пореч. Добр., 80; пск., опоч. Оп., 27)
вблнёнка ‘волнушка’ (Урал. Сл., 88)
волнуха, мн. волнухи ‘Agaricus torminosus’ (арх., лекшм. МГУ;
калин., стариц. Флор. 99; арх., приоз. Кимяг.; волог., белоз. МГУ; арх., виногр. В. М. яросл., пошех. Копор., 104—105)
волнушка, мн. волнушки ‘Agaricus torminosus ’ (смол. Добр., 68; арх. печор. Иваш., 96; волог., белоз. МГУ; калин., кимр. Виногр., 395; арх., арх. МДК И, 10; костр., пыщуг., межев. Азарх)
вороньи яйца ‘грибы-дождевики’ (урал. Сл. I, 92)
вохрякй, вохреники ‘грибы желтого цвета’ (арх., виногр. В. М.; арх., белом. Федор., 27)
гладыш ‘Lactarius trivialis Fr.’ (ряз. Строган, 258; яросл., люб. Доп. Якуш., 1031; яросл. Мельн., 51)
гладухи ‘Lactarius trivialis Fr.’ (новг., тихв. МДК 11, 79; яросл., пошех. Бал.; калин., болог. Строг., 43; яросл., пошех. Копор., 105; яросл. Мельн., 51)
глухарь а) ‘вид белого гриба’ (твер. Д I, 359; влад., ковр. МДК И, 40; твер. Он., 37; Макар. Он., 58); в) ‘вид рыжика’ (калин. Строг., 42)
глуховик ‘всякий гриб, разрезы которого срослись1 (пск., твер., осташ. Доп. Оп., 33; пск., новг. Д I, 359)
глухие сморчки (Акс., 596)
гоеоруши, мн. говорушки ‘опята’ (смол., ельн. Добр., 116; стал., ново-анн. Орл. 42; кур., ценз. Оп., 38; кур., ценз. Д I, 364; кур., орл. Кардаш, 238; орл. Сахар., 13)
голубец ‘Agaricus violaceus’ (Д I, 370, 394)
горАнка ‘Russula emetica Fr.’(пск., опоч. Оп., 41; калин., стар. Строг., 42; твер., осташ. Копор., 101; новг. Карин., ИЗ; Ленин. Борк., 136)
горяшка ‘Russula emetica Fr. (Agaricus rufus)’ (пск., пушк. Иероп., 592; пск., новорж. Он., 41; прибалт. Немч., 70; Д I, 394)
горькуша, горькушка ‘Russula emetica Fr.’ (калин., кимр. Виногр., 395; Анн Прост., 104)
горчанй ‘грибы белые, буроватые, потом чернеющие, растут на горах’ (смол., ельн. Добр., 123)
горчу хи ‘вид грибов ' (волог. МДК И, 77)
гороховик, гороховник ‘желтый груздь, растущий в березовых лесах ’(арх., виногр. В. М.; урал. Сл., 123)
грачевники (Д I, 394)
гречишница (смол., бельск. Добр., 144)
гриб а) ‘гриб вообще’ (дон. Мирт., 68; стал. Орл., 42; костр., покров. Ж. Ст., 1899, 348; кал., дзерж. В. М.), б) ‘белый гриб (кур., бобр.-двор. МГУ; сарат. Сирот., 214; ульян. Алекс., 188; арх., виногр. В. М.); в) ‘рыжик’ (?) (волог., белоз. МГУ); г) ‘опенок’ (тобол. Патк., 491)
грибовик ‘большой гриб ’ (смол. Добр., 144) •
грибан ‘гриб вообще, чаще березовик’ (яросл., дан. Доп. Якуш., 104; яросл. Строг., 38)
груздь ‘Agaricus piperatus (Lactarius resimus Fr.)’ (арх., виногр. В. М.; арх., пинеж. МДК 11, 358; арх., ровд. Кимяг.; арх. МДК И, 10; волог., вельск. Диал, сб., 46; волог. Виногр. 395; волог., белоз. МГУ; волог., волог. МДК И, 75; калин. Строг., 42; калин., осташ. Копор., 101; калин., кимр. Виногр., 395; твер., кашин. Смирн., 33; влад., ковр. МДК 11, 40; перм., вер- хот. МДК 11, 116; сарат. Сирот., 214; сарат. Мойс., 72; сарат. Чмых., 65; ульян. Алекс., 188; пенз. Зелен., 352; тобол. Зобн., 129; костр., межев., пыщуг. Азарх; Анн Прост., 103)
груза, мн. грузй (арх., онеж. Подв., 35; кал., дзерж. В. М.)
грузд ' Agaricus piperatus’ (пск., опоч. Оп., 42)
грузденъ 'Agaricus piperatus’ (яросл., пошех. Конор., 103)
груздок, груздки (волог. В. г. в., 204, 406; сарат. Адлив., 493)
грузелъ, мн. грузли 'Agaricus piperatus’, иногда 'общее название грибов’ (кир., медян. Гор., 322; 252; вят. Васн., 54; вят. Он., 42; мар. Моисеен., 292; перм. Проз., 16; перм., чусов. Каюр., 321; костр., ветлуж. АН. ф. 174; костр., вохом. Азарх; волог., солвыч. МДК 9, 59; арх., красн. В. М.)
губы а) 'грибы вообще’ (зап. Д I, 394; арх., лекшм. МГУ; арх., печор. Иваш., 96; арх., белом. Федор., 58; арх., арх., мезен., шенк. Оп., 43; арх. Подв., 35; вят. Васн., 55; вят. Он., 43; кир., вожг. Гор., 351; 322; волог. Потан., 226, перм. Проз., 353; перм., ирбит., солик., усольск., черд. Оп., 43; перм. Алексан., 204; удм. Барашк., 272; мар. Моисеен., 293; арх. Рич., Дж., 76; волог., ярен. Оп., 43; костр., чухл. Оп., 43; енис. Кривош. 45; сиб. Ануч., 44; дон. Мирт., 69; кур., орл. Кардаш., 270).’ б) 'волнушки’ (нижег. Семен. Оп., 43); в) 'несъедобные грибы’ (ряз. Строган., 255)
губ ина а) 'общее название грибов’ (волог., кадн. Доп. Оп., 38; Д I, 394); б) 'нарост на дереве, трут’ (пск., твер. Дсп. Оп., 38) губаръ 'гриб’ (яросл. Мельнич., 56)
гукалки 'шампиньоны Agaricus campestris’ (смол., ельн. Добр., 152)
гулянки 'вид грибов’ (Д I, 394)
дерябка 'гриб-моховик Boletus subtomentosus Fr.’ (калин., кпмр. Виногр., 396)
дождевйк 'Lycoperdon’ (волог., белоз. МГУ; волог., вельск. Диал, сб., 46)|
дрожденйк 'Lycoperdon’ (олон. Кул., 20)
дрожжбво яйцо 'Lycoperdon’ (олон. Кул., 20)
дуни 'свинушки Paxillus involutus Fr.’ (влад. МГУ), дунъка (ворон. Ворош., 254)
дубовика') 'Boletus luridus Fr.’ (моек. В. М.); б) 'старый белый гриб ’ (новг., череп. Герае., 36); в) 'ядовитый гриб’ (Аксан.)
дубянйцы 'вид грибов ’ (арх., шенк. Борис., 84; арх. Д I, 499) дуплянка, ду пленка а) 'серушка Lactarius flexiosus Fr.’ (калин., Кимр. Виногр., 396; костр., нерех. Оп., 52; моек., моек. Черн., 120); б) 'свинушка’ (влад. Доп. Оп., 44; яросл. Якуш., 9; влад. Бобр. АН. ф. 216 № 24); в) 'лиловый груздь’ (Зуев, 102)
дуплянйца 'гриб, нарост на дуплах’ (пск. Доп. Оп., 44) еловики 'рыжики, растущие в ельнике’ (волог. Д I, 519) желтйк 'масленик Bpletus luteus’ (волог. Мак. Оп., 81; влад. покр.
Оп., 56; Д I, 394)
желтуха, 'вид сыроежки Russula ochroleuca’ (пск., твер. Доп. Оп., 49)
желтушки мн. 'лисички Cantharellus cibarius Fr.’ (волог., ба- бушк. Ж. В.; ряз., мещер. Оссов.)
желтый груздь 'Lactarius scrobiculatus Fr? (калин. Строг., 42) желтявка 'масленик’, 'сыроежка’, 'желтый груздь’ (урал. Сл. I, 157)
желтяк 'старый белый гриб’ (новг., череп. Герае., 38; перм. Каюр., 321; киров. Гор., 322)
жилоеатик 'белый грйб с длинным корнем, растущий во мху’ (новг., череп. Герае., 38)
забалдей 'несъедобные грибы’ (яросл. Якуш., 44)
зайчишки 'лисички Cantharellus cibarius Fr.’ (калин., кимр. Ви- ногр., 396; калин., емельян. Флор., 99; Д I, 394)
заячий груздь 'вид груздя’ (волог. Потан., 214)
заячьи ушкй мн. 'съедобные грибки, растущие кучками у пней, тоненькие, черно-желтые’ (нижег. Д I, 671)
землянушка мн. землянушки 'Agaricus foetens’ (Д I, 394; Киров. Гор., 264)
иванчики 'вид грибов’ (Д I, 394)
йвишенъ 'Agaricus prunulus’ (Д I, 394; Анн. Прост., 103)
изгиба 'груздь Agaricus piperatus’ (Д I, 394)
индюх 'Agaricus procerus’ (Д I, 394)
казаруш, казаругаек 'подосиновик Boletus versipellis Fr.’ (тамб., лебед. МДК 10, 13; Д I, 394; Зуев, 50)
кобола 'гриб съедобный, но невкусный’ (смол. Добр., 328)
коейл 'белый гриб Boletus edulis’ (сарат. Мойс., 72)
казак 'Boletus scaber ’ (Д I, 394)
козел, мн. козлы, 'масленики’ (смол. Добр., 331; яросл. Доп. Якуш., 109)
козляк 'масленик’ и 'козляк’ (калин. Строг., 40; смол. Добр., 331; твер., кашин. Смирн., 72; калин., кимр. Виногр., 396; яросл., рост. Волоц., 40; новг. Солов., 36; твер., осташ. Ко- пор., 109; прибалт. Немч., 124)
козляник 'масленик Boletus granulatus’ (Д I, 394)
козьяк 'моховик, козляк и масленик Boletus bovinus, subtomen- tosus, variegatus’ (калин., калин. Строг., 40; пск., твер. Доп. Он., 83; петерб., сомр. Кузн., 236)
кокуры 'сморчок Morchella ’ (влад. Добрый. АН № 31,3)
колпак, колпакуша 'Agaricus comatus’ (Д I, 394)
кол^паник 'масленик Boletus elegans ’ (яросл. Якуш., 45)
колчак 'Hydnum’ (Д I, 394)
колоснйк, колосовик 'ранний гриб, который поспевает в то время, когда колосится рожь’ (пск., твер. Доп. Оп., 85; волог., уетюж. Волог. сб., 31; калин. Строг., 40)
конёк, конёк белый 'вид гриба Russula delica Fr. ’ (Д3 II, 395; арх., пинеж. МДК 11, 10)
конов яш, коновятик 'старый белый гриб’ (новг. Герае. Мат., 395)
конский гриб 'поганка серая Agaricus cinereus’ (Д3 II, 395)
конюха 'подгруздь ’ (яросл., молож. Якуш., 45)
копйтцы 'черные грибы’ (пенз. Иссерл., 154)
корнаух 'красный рыжик с белой внутренней стороной шляпки’ (арх., карг. МГУ)
коровка 'белый гриб Boletus edulis’ (яросл., рыбин. Водар., 400; влад., покр., костр., кинеш., нижег., семен., твер., кашин. Оп., 90; яросл., рост. Волоц., 41; яросл., пошех. Копор., 129; Д I, 394)
корбватик 'белый гриб Boletus edulis’ (волог., волог. МДК 11, 75; новг., череп. Барс.; волог. Доп. Оп., 89)
корбвятик 'масленик ’(твер., весьегон. Оп., 90; Д I, 394)
кордвятник 'белый гриб Boletus edulis’ (яросл., рост. Волоц., 1) корбвик 'белый гриб Boletus edulis’ (твер., кашин. Смирн., 75; влад. АН ф. 216 № 24)
коровник ‘белый гриб Boletus edulis ’ (новг., череп. Барс.; влад. АН. ф. 216 № 31; арх., красн. В. М.)
коровъяк ‘белый гриб’ (пск., сольц. Доп. Оп., 89; петерб., сомр. Кузн., 236)
коровок ‘белый гриб Boletus edulis’ (калин., кимр. Виногр., 396; костр., чухл., пери., усол. Оп. 90; арх., ровд. Кимяг.; Д I, 394)
крапивники ‘опята’ (?) (ульян. Алекс., 188; Д I, 394)
красавка ‘гриб-поганка’ (киров. Гор., 276)
красйн а) ‘красный рыжик’ (олон. Кул., 42); б) ‘подосиновик’ (новг., тихв. Доп, Оп., 91; кал., дзерж. В. М.)
краский гриб ‘подосиновики’ (костр., мансур., вохом. Азарх.; Д 1, 394)
краснухи ‘вид грибов ’ (волог., волог. МДК 11, 75)
красн^шка а) |‘красный рыжик’ (калин., кимр. Виногр., 396);
б) ‘вид сыроежки’ (арх., карг. МГУ)
красовйк ‘подосиновик’ (яросл., рост. Волоц., 109; влад., ковр., МДК 11, 40)
красавицы ‘вид грибов ’ (костр., вохом. Азарх)
красотка ‘вид сыроежки’ (тобол., тюм. Патк., 497)
красоуля ‘волнушка’ (арх. Подв., 74)
красильни ‘вид грибов ’ (арх., ровд. МГУ)
красуха ‘красная сыроежка’ (калин., болог. Строг., 43; волог., белоз. МГУ)
красяк ‘подосиновик’ (арх., приоз. Кимяг.).
красноголовики ‘подосиновики’ (киров. Гор., 322, 277; волог., белоз. МГУ; калин., кимр. Виногр., 396; твер., кашин. Смирн., 78; костр., вохом., пыщуг. Азарх.), красны, головки (арх., виногр. В. М.)
кринка ‘Agaricus violaceus ’ (Д I, 394)
кубарь, кубарик ‘вид грибов ’ (волог. В. г. в., 431)
кубышки ‘вид грибов’ (киров. Гор., 322)
кузовка мн. кузовки (костр. Оп., 95; Д I, 394)
кулак ‘волуй’ (ворон. Ворош., 255)
кулъпики ‘вид грибов ’ (пск., вят. Оп., 96; Д I, 394)
курочка ‘съедобный гриб ’ (прибалт. Немч., 139)
лубёшка, лубёгика ‘гриб из породы солонух, синеватый с фиолетовым отливом ’ (пск., твер. Доп. Оп., 104)
лисицы ‘Cantarellus cibarius Fr. ’ (смол., ельн. Добр., 376).
лисичка, мн. лисички ‘Cantarellus cibarius Fr.’ (калин., стариц. Флор., 99; кал., дзерж. В. М.; ряз. Мак. Он., 145; волог., вельск. Диал, сб., 46; яросл. Якуш., 18)
лиска, лисочка ‘Cantarellus cibarius Fr. (Agaricus flabellatus) ’ (Д I, 394)
лоз янки ‘вид грибов’ (новг. Чагищ., 384)
маслвник, масляник, мн. масленики, масленки (твер., осташ. Ко- пор., 115; арх., белом. Федор., 27; киров. Гор., 322; перм. Проз., 353; ульян. Алекс., 188; яросл. Строг., 41; арх., виногр. В. М.; костр., боговар., пыщуг. Азарх)
маслёнок (сарат. Чмых, 65; калин., стариц. Флор., 99; пенз. Зелеп., 352; калин., осташ. Строг., 41; Анн. Прост., 105)
маслёнка, маслйнка (сарат. Мойс., 72; смол. Добр., 401; волог. кадн. МДК 11, 85; калин., кимр. Виногр., 395; пск., опоч. On. 111; влад., ковр. МДК 11, 40)
.маслу та (волог. В. г. в., 432; волог., белоз. МГУ; волог., волог. МДК 11, 75)
маслкй ‘Boletus luteus ’ (олон. Строг., 41)
маслйк (смол. Добр., 401; арх., арх. МДК 11, 10; арх., приоз. Ки- мяг.; олон. Кул., 54; арх., карг. МГУ; пск., твер., осташ. Доп. Оп., 110)
зшслйт» мн. (влад., гусь-хруст. МГУ)
матрёна ‘Agaricus rufus’ (Д I, 394)
матрёхи ‘вид грибов’ (смол. Добр., 402)
меЗвёжник, медвёжаник ‘белый гриб Boletus edulis’ (олон. Кул., 54; олон. Барс. 94, 20; твер., весьегон. Он., 112; Д I, 394)
молоканка ‘Lactarius volemus Fr.’ (моек., подол. В. М.) молокйтник ‘вид грибов’ (пенз. Зелен., 352) молокбвник ‘заячий груздь’ (костр. Потаи., 214) молокоёЭка ‘Lactarius volemus Fr.’ (костр., нерех. On., 115; Д I, 394)
мохнушки ‘волнушки’ (калин., кимр., Виногр. 395)
моховик ‘Boletus subtomentosus’ (твер., осташ. Конор., 116; калин., кимр. Виногр., 396; волог., белоз. МГУ; яросл. Доп. Якуш., 113; Анн. Прост., 105; Д I, 394)
мохбвник ‘Boletus subtomentosus’ (новг., старорусск. Доп. Оп., 118)
мочёники ‘белянки, которые перец засолом мочат’ (калин., осташ. Копор., 116)
мочушка ‘волнушка’ (калин., емел. Флор., 99)
мухомор ‘Amanita muscaria (Fr.) ’ (волог., волог. МДК 11, 75; арх. МДК 11, 10; волог., белоз. МГУ; влад., судогод. МГУ; калин., кимр. Виногр., 396; кир. Гор., 322; тобол. Скал., 13; Д I, 394) мухомбрка (калин., осташ. Конор., 116) мухоморник (арх., лекшм. МГУ) м^хмарик (киров. Гор., 289)
мышъАк ‘собачий гриб’ (яросл., рыбин. Водар., 402; яросл. Мельн., 114)
навозник ‘Agaricus campestris’ (Д I, 394)
навозный гриб ‘несъедобный гриб’ (чкал. Мойс., 71)
нагблъники ‘красные рыжики, боровики’ (олон. Кул., 60)
обабка ‘подберезовик Boletus scaber’ (новг. Солов., 42)
обабок , мн. обабки а) ‘грибы вообще’ (арх., приоз. Кимяг.; костр., солиг., чухл. Оп., 131; пск., опоч. Оп., 131; костр., межев. Азарх.); б) ‘масленики ’ (олон. Он., 131; олон. Кул. 65; арх. Подв., 104; арх., холм. Гранд., 213); в) ‘подберезовики Boletus scaber, черные грибы’ (киров. Гор., 322; перм. Проз., 51; пск., новорж. Он., 131; смол., бельск. Оп., 131; слои., карг. Эти. оч., 38; смол., росл., пореч. Добр., 1; ряз. Писк., 689; свердл. Глаз., 46; калин., осташ. Копор., 120; костр., пыщуг., межев. Азарх; прибалт. Немч., 183); г) без указания значения (арх. Неск. прост., 86; волог. В. г. в., 286; арх., виногр.
' ;В. М.)
обабки-чилики (волог., волог. МДК 11, 75)
обйбня ‘всякий крупный съедобный гриб’ (арх., онеж., холм., шенк., пинеж., мез. Подв,, 104)
овечки мн. ‘козляк Boletus bovinus Fr.’ (влад., покр., Оп., 136;
Д I, 394)
оклуб ‘Agaricus procerus’ (Д I, 394)
о ку ли ‘вид грибов’ (Киров. Гор., 301)
олений (гриб.) ‘белый гриб Boletus edulis 3 (Д. Г. 394)
олъхбвики ‘Lactarius trivialis Fr? (?) (новг., тихв. On., 141)
ольхушка ‘Lactarius trivialis Fr? (?) (яросл., пошех. Копор., 104) омховйк ‘моховик Boletus subtomentosus Fr? (смол., бельск.
Добр., 144; смол., бельск. Оп., 141)
опёнка (смол., ельн. Добр., 530)
опёнок, мн. опёнки, опята ‘Armillaria mellea (Fr.) Quel. (Agari- cus fragilis) 3 (киров. Гор., 322; перм. Проз., 54; сарат. Чмых., 65; волог., волог. МДК 11, 75; волог., кадн. МДК 11, 85; кур., ракит. МГУ; кур., бобр.-двор. МГУ; кур., белг. МГУ; кал., мегцов. Черн., 161; сарат. Сирот., 214; стал., нов.-анн. Орл., 9; ульян. Алекс., 188; пенз. Зелен., 352; тобол. Зобн., 129; калин., кимр. Виногр., 396; вят. Васн., 179)
опёночка (смол. Добр., 12; сарат. Мойс., 72)
спутник (яросл. Доп. Якуш., 116; яросл. Мельн., 134)
орёховы грибы ‘Lactarius volemus Fr? (влад., судог. МГУ)
осённик ‘Agaricus melleus’ (Д I, 394)
осйновы грибы ‘вид грибов’ (арх., онеж. Кораб., 53; влад., судог.
МГУ)
осиноватики ‘вид грибов’ (арх., виногр. В. М.)
осиновик ‘Boletus rufus’ (арх., арх. МДК 11, 10; арх., пинеж. МДК
40; арх. виногр. В. М.)
осйнник ‘волнуха’ (?) (арх., шенк. Подв., 111)
оскор ‘гриб, выросший на коре дерева3 (тул. Он., 144)
отваруха, отварушка мн. отеарухи (костр., нерех. Он., 146;
волог., белоз. МГУ; яросл. Доп. Якуш., 116)
пагруздъ ‘Russula delica Fr. (Agaricus vellercus)’ (твер., каш. Смирн., 125)
пан ‘белый гриб Boletus edulis’ (волог., бабуш. Ж. В.; яросл., пошех. Якуш., 25)(
пальцы, пальчики ‘вид грибов 3 (киров. Гор., 307)
паховик ‘гриб с бархатистой шляпкой3 (яросл., молож. Якуш., , 45)
песлйк ‘старый гриб’ (смол. Добр., 597)
пеньки, мн. ‘опенки’ (смол., росл. Добр., 530)
перЬунок, пердунища ‘вид грибов’ (смол. Добр., 579; кур. путив.
Халан., 372)
петушки ‘лисички Cantarellus cibareus Fr? (влад., ковр. МДК 11, 40; моек., егорьев. В. М.; Зуев, 63)
пестрёц ‘Boletus squamosus, Agaricus dentalis 3(Д I, 394; Анн. Прост. 103, 105)
печерйка, печерйца ‘шампиньон’ (дон. Мирт., 230; стал., серг.
Серг., 14; орл. Сахар., 33; кур., судж. АН ф. 126, № 98)।
печурйца ‘шампиньон Agaricus campestris’ (брян. Тихан., 66)?
печёрка ‘шампиньон Agaricus campestris’ (прибалт. Немч., 217) печура ‘старый белый гриб’ (калин., вышневол., осташ., пск.
Строг., 39)
поганиш ‘поганка’ (прибалт. Немч., 223)
поганый гриб (сарат. Мойс., 72)
поганка, мн. поганки (Д I, 394; арх., арх. МДК 11, 10; арх. Подв., 124; волог., белоз. МГУ; вят. Васн., 216; арх. Гранд., 237)
поганцы мн. (арх., виногр. В. М.))i
поЭберезовик ‘Boletus scaber’ (пск., опоч. Оп., 162; волог., волог. Я
МДК 11, 75; калин. Строг., 38; смол., ельн. Добр., 1004; калин., кимр. Виногр., 397; волог., вельск. Диал, сб., 46) подворъхбвки ‘Lactarius trivialis’ (яросл., пошех. Конор., 105) подгрёб ‘подгруздь Russula delica Fr? (новг., новг. Солов., 46;
смол., пореч. Добр., 621; смол., бельск. Добр., 144; иск., опоч.
Он., 163; новг. Карин., 114; новг., старо-русск. В. М.; прибалт. Немч., 226)
подгрузденъ ‘Russula delica Fr. (Agaricus scrobiculatus)’ (Д I, 394; Анн. Прост., 104)
подгруздок, мн. подгруздки ‘Russula delica Fr? (Д I, 394; влад., ковр. МДК 11, 40)
подгруздь ‘Russula delica Fr? (моек., моек. Черныш., 63) пбдгрибень ‘Russula delica Fr. подгруздь’ (твер., кашин. Смирн., 125)
подорбжка, поддорбжка ‘вид сыроежки’ (калин., стариц. Фрол., 100)
поддубень ‘Boletus luridus Fr? (орл., тул. Будде, 131; Д I, 394) поддубёшка ‘Agaricus vellercus ’ (?) (Д1, 394)
поддубовик, поддубовник ‘Boletus luridus Fr? (новг. Солов. 46;
моек., моек. Черныш., 133; Д I, 394)
подъелыши ‘вид рыжиков’ (арх., приоз. Кимяг.; калин. Строг., 41;
олон., карг. Этн. оч., 39; калин., кимр. Виногр., 397) под-ъербшники ‘вид грибов’ (Д I, 394)
подкоровник ‘белый гриб Boletus edulis’ (твер., стариц. Оп., 163;
Д I, 394)’
подморочник ‘Lactarius volemus Fr. (Agaricus vellercus)’ (смол., пореч. Добр., 628; Д I, 394)
подорешника ‘гладыш Lactarius trivialis’ (смол., бельск. Добр., 144)
подорешники ‘гладыш Lactarius trivialis’ (волог., кадн. МДК, 11, 85)
подолъховатики ‘гладыш Lactarius trivialis’ (волог., волог. МДК И, 85)'
подорёховик ‘съедобный гриб с темной головкой, напоминающий боровик’ (прибалт. Немч., 229; калин., осташ. Копор., 127) подорешник ‘Agaricus procerus; Agaricus vellercus, Agaricus muta- bilis’ (Д I, 394; Зуев, 104)
подосиновеи, ‘Boletus rufus (Boletus versipellis Fr.)’ (яросл. Якуш., 104)
подосинники (сарат. Чмых., 65; калин., стариц. Флор., 98) подоейнки мн. (сарат. Мойс., 72)
подоейновик ‘Boletus rufus’ (киров. Гор., 322; волог., кадн. МДК 11, 85; сарат. Чмых. 65; яросл. Доп. Якуш., 119; калин., стариц. Флор., 98; калин., осташ. Копор., 127; перм., чусов. Каюр., 322)
подрешетник ‘моховик’ (смол., пореч. Добр., 631; смол., бельск.
Добр., 144)
порукоровка ‘вид грибов’ (яросл. Доп. Якуш., 120) поправочки ‘вид грибов’ (калин., осташ. Копор., 129) по праву хи ‘вид грибов’ (арх., шенк. Неск. прост., 87) попраушка ‘Agaricus procerus’ (Д I, 394)
попутник ‘род груздя, который употребляется соленый’ (нижег., семей. Он., 171)
порося ‘белый состарившийся гриб’ (яросл., пошех. Копор., 170)
порхавка ‘гриб-дождевик Bovista ’ (орл., болх. Сахар., 33) порхоей^а ‘дождевик Bovista ’ (новг. Герае. Ж. Ст., 170; вят. Васи., 239; арх., онеж., шенк. Подв., 133)
пороховика ‘дождевик Bovista ’ (вят. Васи., 239)
порхоека ‘дождевик Bovista’ (вят. Оп., 172)
почерйк, мн. почарйки ^шампиньон Agaricus campestris ’ (ворон., дмитр. Листр., 50; терск. Караул., 104)
пупырь, мн. пупыри, ‘общее название грибов ’ (пена. Д III, 539) путик (киров. Гор., 327; волог., вельск. Диал, сб., 46)
путник ‘вид грибов’ (яросл. Мельн., 170; киров. Гор., 322;
волог., вельск. Диал, сб., 46; перм., чусов. Каюр., 322)
путянка ‘вид грибов’ (яросл. Мельн., 170)
пухарка ‘дождевик Bovista (Lycoperdon)’ (прибалт. Немч., 267) пыжики ‘вид грибов, которые идут в засол’ (симб. Федор., 257) пъ1халка ‘круглый дождевой гриб’ (ворон. Путин. 121)
пыхка, пйхва, пьсхма ‘дождевик Bovista (Lycoperdon)’ (олон. Кул., 97)
распёрсни^ы ‘вид грибов’ (киров. Гор., 324)
решетник, решетка ‘зеленый моховик Boletus subtomentosus ’ (Зуев, 86)
рыжика) ‘Agaricus (Lactarius) deliciosus’ (волог., кадн. МД К 11, 86; волог., белоз. МГУ; калин., кимр. Виногр., 397; Анн. Прост., 103; Д I, 394; калин. Строг., 41; сарат. Мойс., 72; перм., чусов. Проз., 353; сарат. Чмых., 65; киров. Гор., 322; тобол. Зобн., 129; калин., стариц. Флор., 99; кал., дзерж. В. М.; костр., межев., пыщуг. Азарх); б) ‘общее название грибов’ (волог., чароз. Диал. сб. I, 111; арх., виногр. В. М.)
рб1жоеик ‘рыжик’ (новг., череп. Строг., 40)
свинарь, мн. свинари ‘свинушка Lactarius necator (Paxillus invo- lutus Fr.)’ (перм., чусов. Проз., 89; вят. Васн., 287; Д I, 394) свинка ‘Lactarius necator’ (прибалт. Немч., 288)
свинурй ‘Lactarius necator’ (?) (арх., виногр. В. М.)
свиных ‘свинушка Lactarius nacator’ (прибалт. Немч., 288)
свинуха, свинушка ‘Lactarius necator’ (тул., кал. Будде, 65; Д I, 394; Анн. Прост., 103)
серый, гриб ‘вид грибов’ (волог., кадн. МДК 11, 85)
серу ха, мн. серухи ‘Lactarius flexiosus Fr.’ (волог., белоз. МГУ; яросл., пошех. Конор., 104; яросл. Мельн., 183)
серушки ‘иногда так называют подберезовики’ (калин., кимр. Виногр., 397)
серяк ‘серушка Lactarius flexiosus Fr.’ (калин, кимр. Виногр., 396; арх., виногр. В. М.)
серянка ‘серушка Lactarius flexiosus Fr.’ (калин., болог. Строг., 42; яросл. Доп. Якуш., 125; арх., холм., мезен. Подв., 170; яросл. Мельн., 183)
сизяк ‘Agaricus tremellus’ (Д I, 394)
синевиию ‘сыроежки с синеватой кожицей шляпки Russula vires- cens Fr.’ (костр., вохом. Азарх.)
синекорёшка ‘гриб белый с синеватыми корешками’ (терск. Караул., 107)
синйвки ‘вид сыроежки Russula virescens Fr? (киров. Гор., 322; перм., чусов. Проз., 353; свердл. Глаз., 70; новосиб. В. М.; тобол. Патк., 509; прибалт. Немч., 294; Д I, 394)
сишЬха, мн. синДхи, син&шечки (калин. Строг., 42; волог., волог.
МДК 11, 75; арх., печор. Иваш., 96; Д 1, 394)
сишЬга ‘вид сыроежки’ (влад., покр. Оп., 203)
синички ‘вид грибов’ (влад., ковр. МДК 11, 40)
синяки ‘вид грибов с синей шляпкой’ (арх., виногр. В. М.) ситник ‘моховик Boletus subtomentosus’ (Д IV, 189)
сйтовик ‘моховик Boletus subtomentosus’ (смол., пореч. Добр., 832; иск., твер. Д IV, 189)
ситу ха ‘моховик Boletus subtomentosus’ (калин., кимр. Виногр., 396)
скрипица ‘Agaricus procerus (Lactarius vellercus Fr.)’ (влад., ковр. МДК 11, 40; яросл. Доп. Якуш., 125; Анн. Прост., 103; Д I, 394)
скрипун (скрыпун) ‘подгреб’ (новг. Солов., 46)
слизан, мн. слизуны, слизункй, слизунцъ1 ‘масленок Boletus luteus’ (арх., арх. МДК И, 10; арх., белом. Федор., 27; арх., виногр. В. М.)
сморчок, мн. сморчки ‘Morchella’ (сарат. Чмых., 65; Д 1, 394; арх., арх. МДК 11, 10; влад., судогод. МГУ; вят. Васн., 294; сарат. Мойс., 72; пенз. Зелен., 352; твер. Пуп., 218; костр., пыщуг. Азарх)
снегарй мн. «гр’ибы, как картошка, кор’ьшбч’ьк, так ]едва ]ивб и выкопаш» (арх., красн. В. М.)
собачьи губы, ‘несъедобные грибы’ (киров. Гор., 322, Д I, 394).
собачий гриб а) ‘несъедобный’ (сарат. Мойс., 72); б) ‘шампиньон’ (сиб. Доп. Оп., 249)
собачник ‘шампиньон’ (олон. Кул., 110)
собачъякй ‘вид грибов’ (арх., приоз. Кимяг.)
совики ‘вид грибов’ (Д I, 394)
солоднй ‘Russula delica Fr., подгруздь’ (смол., ельн. Добр., 810)
солодохи, мн. солодбшки ‘подгруздь, Russula delica Fr.’ (Д3 IV, 380)
солодуха ‘вид грибов’ (яросл. Доп. Якуш., 126; Ворош., 254)
солоЭйги ‘вид грибов’ (волог., волог. МДК 11, 75)
соломаха ‘свинушка Paxillus involutus’ (ворон. Ворош., 254) солон^ха ‘гриб, употребляемый в пищу преимущественно соленым
(грузди, волнухи, рыжики)’ (новг. Солов., 52)
солопёна ‘свинушка, Paxillus involutus’ (ворон. Ворош., 254) солбхи ‘вид грибов’ (смол., ельн. Добр., 810)
соплйвики ‘валуи Russula foetens’ (влад., ковр. МДК. 11, 40)
сосновики ‘вид грибов’ (влад., Ковр. МДК И, 40)
сплоенъ ‘лисичка Cantharellus cibarius Fr.’ (Д I, 394)
стакан ‘валуй, Russula foetens’ (яросл., пошех. Копор., 104)
столъцы ‘черные грибы’ (костр., кинеш. Он., 216)
струенъ ‘Boletus esculentus’ (Д I, 394)
суравёга ‘сыроежка Russula’ (орл., малоарх. МДК 10, 93) сураёшка ‘сыроежка’ (твер., клин., моек., моек. Черн. 63)
сухой груздь, сухой грузель ‘подгруздь’ (волог. Диал, сб., 46; киров.
Гор., 322; сиб. Д I, 394)
сухарка ‘вид грибов’ (яросл., пошех. Копор., 104)
сухарь, мн. сухари а) ‘подгруздь’ (Д I, 394; волог., волог. Оп., Оп., 222; волог., волог. МДК 11, 75; волог., белоз. МГУ; волог.
В. г. в., 335; костр., вохом. Азарх; яросл., кубен. Копор., 104); б) ‘сыроежки’ (волог., тотем. Потаи., 264)
сух^ши ‘название грибов, идущих в сушку5 (калин., болог., удом., Строг., 41)
сухонога ‘гриб желтого цвета на тонкой ножке5 (калин., болог., удом. Строг., 41)
сыровёшки ‘сыроежки3 (калин., емельян. Строг., 42; калин., кимр., Виногр., 397; кал., дзерж. В. М.)
сыроежка, мн. сыроежки a) ‘Russula5 (сарат. Чмых., 65; арх., арх. МДК 11, 10; смол. Жак., 82; сарат. Мойс., 72; Д I, 394; Анн. Прост., 103); б) ‘рыжик5 (твер., кашин. Смирн., 170); в) ‘волнуха5 (арх. Подв., 169; арх., холм. Гранд., 279)
то коконники ‘вид грибов5 (арх., виногр. В. М.; киров. Гор., 338)
толкач a) ‘Agaricus comatus5 (Д I, 394); б) ‘белый гриб5 (кал. Наум., 37)
толстокор ённик ‘подосиновик5 (арх., белом. Федор., 196) толстуха ‘вид грибов5 (влад., ковр. МДК 11, 40)
троповик ‘вид грибов, то же, что путник5 (яросл., в.-кубен. Конор., 104)
трутовик, трутник ‘Boletus hepaticus, buglossum5 (Д I, 394) тугилажка ‘дождевик Lycoperdon5 (олон. Кул., 121)
фетлЬга ‘вид грибов5 (костр., нерех. Оп., 244; Д I, 394)
ховрбшки мн. ‘красные грибы5 (нижег. Оп., 249) ■
хрусталъки мн. ‘вид. грибов5 (киров. Гор., 347)
хруст&шка то же, что бычок (вят. Зелен., 86)
целйк, цилйк, мн. целикй, чиликй а) ‘боровик5 (волог. Сб. обл., 226; волог. В. г. в., 474; волог. Суров., 282); б) ‘молодой гриб5 (волог. Оп.,252); в) ‘серый гриб, подберезовик5 (костр., чухл. Покр., 348; костр., пыщуг., Азарх; волог., волог. МДК 11, 75) цел&ш, чел&ш, мн. целышй, челышй а) ‘подберезовики\ (влад., мелен. МДК 9, 38; Д I, 394); б) ‘боровик 3 (яросл., рост. Волоц., 114); в) ‘шляпка гриба 3 (яросл. Доп. Якуш., 130)
чернуха, чернушка, мн. чернухи, чернушки ‘Agaricus (Lactarius) necator5 (Анн. Прост., 103; смол., ельн. Добр., 978; влад., ковр., МДК 11, 10; Д I, 394; пенз. Иссерл., 162)
черный гриб ‘подберезовик Boletus scaber 3 (Д I, 394) чернопузик ‘вид грибов5 (ворон., бобр. Тороп., 34) чертов табак ‘высохший дождевик3 (яросл. Мельн., 214) чертовы пальцы ‘вид грибов 3 (киров. Гор., 352)
шампиньоны ‘Agaricus campestris5 (сарат. Чмых., 65; Д I, 394;
Анн. Прост., 103)
шпион ‘шампиньон5 (яросл. Мельн., 219)
гцитовик ‘вид грибов5 (костр., мантур. Азарх.)
Ill
НАЗВАНИЯ ЯГОД
Названия ягод в русском языке образуют небольшую по объему группу, немногим более полусотни слов, не содержащую большого числа синонимичных образований. Определенную близость имеет эта группа с названиями кустарников и деревьев, что определяется отчасти характером называния ягодных кустиков (ср. брусничник, голубичник и т. д.) и реальной постепенностью перехода от кустарника к деревьям.
Структура группы названий ягод напоминает структуру группы названий грибов. Та же прямая соотнесенность слова и вещи, близкая к терминологической; то же построение — незамкнутый ряд с обобщающим словом во главе или с отсутствием его, когда обобщающее слово выступает как название конкретного вида. Большая часть элементов группы сохраняется устойчиво во всех говорах, изменения и сдвиги касаются части менее значащей, второстепенной г.
В первой главе я частично касалась вопроса о диалектном словообразовании и его особенностях. Ненормирован- ность диалектной речи, непрекращающийся и доступный наблюдению процесс развития сказываются на всех сторонах языка, в том числе и на словообразовании. Значительная часть слов не имеет устойчивой словообразовательной формы, они могут выступать с разными синонимичными суффиксами. Существуют, вернее сосуществуют, многочисленные дублетные формы. Это явление встречается в литературном языке исключительно редко (примером могут служить два варианта названия гриба масле-
См.: Н.П.Гринкова. О названиях некоторых ягод в восточнославянских языках. «Славянская филология», III. М., 1958.
ник и маслёнокУ В говорах такая словообразовательная вариация наблюдается постоянно.
Группа названий ягод в данном случае очень показательна. Анализ облегчается тем, что набор лексем и суффиксов ограничен; обычно не более десяти лексем в словообразовательном ряду, суффиксы: -ица / -ика[-ига[-ка, -ина, -иха, редко -уха, Указанные вначале три формы -ица[-ика[-ига являются вариантами одного суффикса, -ица и -ка выступают как суффиксы синонимичные. Суффикс -ина стоит особняком, он оформляет большей частью старые и имеющие соответствия в других славянских языках основы.
О синонимии суффиксов -кашица уже неоднократно говорилось (под синонимией я понимаю функциональное тождеств о).
Взаимозаменяемость суффиксов -кашица прослеживается по всем говорам русского языка, имеет место в украинском и белорусском и, как показывает материал других славянских языков, явление достаточно древнее. Причем эта словообразовательная синонимия наблюдается не только в образовании деминутивов, но и в образовании апел- лятивов вообще. Ср., например, в русских говорах: прялица / прялка*, мялица [мялка; каменица / каменка; кисленица / кисленка; дупленица / дуплянка; волвеница / [волвянка; полиса / полка; голица / галка; чаица / чайка; д'елъница I деленка и мн. др.
Вариантность же -ица[-ика[-ига характерна только для русского языка в его говорах, причем она отнюдь не связана только с названиями ягод. Есть достаточное количество слов в южнорусских говорах, которые оформляются с суффиксом -ика, тогда как в других говорах ему соответствует -ица. Ср/, например: молодика ‘шерсть с ягнят3, пояснйка ‘поясница3, тупика ‘затупленный топор3, кле- ноейка ‘кленовый сок3, лесника ‘яблоко или груша, сор- ванные с лесных деревьев3, толстйка ‘толстая пряжа3, "старика ‘весенняя шерсть с овец3, дублянйка ‘нечто твердое3, жерлйка ‘жерлица3, жидйка ‘нечто жидкое3, повилика, кислйка ‘очески с овчины после ее дубки 3 и др. Суффикс -ика выступает как словообразовательный вариант -ица только в сочетании с основами имен прилагательных. А так как эта модель (забегая вперед) основная в названиях ягод, то синонимия суффиксов -ица[-ика в названиях ягод не может вызывать удивления. Суффикс -ига, 204
выступающий тоже как вариант -ица/-ика, ограничен говорами восточных областей. Объяснение этому явлению следует искать скорее всего в процессах фонетических, а не словообразовательных (возможно, даже субстратного характера). То, что в русском литературном языке суффикс -ика закрепился за названиями ягод и тем самым сделался как бы чисто «ягодным» суффиксом, определяется не особенностями этого суффикса или этой лексико-семантической группы, а теми говорами," которые в конечном счете легли в основу русского литературного языка. Памятники письменности вплоть до конца XVIII в. фиксируют названия ягод с суффиксом -ица.
Анализ словообразования названий ягод в русских говорах приводит к выводу о резком противопоставлении северных говоров южным по двум основным пунктам: наличие или отсутствие единого словообразовательного ряда и наличие или отсутствие синонимичных форм.
Материалом послужили ответы на вопросы программы по VI тому «Атласа русских народных говоров» (говоры Вологодской, Костромской, Ярославской и Калининской обл.) и VIII тому «Атласа» (говоры Курской, Орловской, Брянской и западной части Калужской обл.).
Статистический анализ ответов из 1458 пунктов в северных говорах показывает, что пункты, где в группе названий ягод выступал бы один вариант суффикса -ика или -ица, составляют небольшой процент: 175 случаев, где наблюдается устойчивый словообразовательный ряд с суффиксом -ика, и приблизительно столько же случаев с суффиксом -ица. Сплошных территорий с каким-либо одним вариантом нет, нет изоглоссы, разделяющей эти два варианта.
Во всех остальных случаях наблюдается отсутствие единого словообразовательного ряда: он осуществляется в форме: черница, бруснйца, но землянка; черница, земле- нйца, но брусёна и т. д.
Напротив, материалы южных говоров говорят о наличии устойчивого словообразовательного ряда с суффиксом -ика.
Противоречие в словообразовательных отношениях в северных говорах разрешается возникновением дублетных форм, т. е. нарушением словообразовательной нормы слова: земленица и зсмлсника, земленица и землянка как равноправные варианты. Присутствие одновременно трех
вариантов ^земленица, земленика и землянка) — случай наибольшего ослабления словообразовательной нормы. Эти варианты существуют не только в речи одного коллектива, но и одного индивидуума. Наличие синонимичных форм в южных говорах — явление исключительное (я говорю только о названиях ягод).
Вопросы хронологии создавшегося положения в северных говорах очень сложны и могут быть установлены только косвенно. Есть указания (к сожалению, их немного), что наиболее архаичным вариантом является землянка, потом стали говорить зсмлснйца (пункт № 773), что вариант земляника появился после варианта земленица. Картина развития очень ориентировочно может быть представлена следующим образом: наименование ягоды возникает из первоначального описания черная ягода, земляная ягода (такого рода названия присутствуют в большинстве славянских языков). Возникшие цельнолексемные определения землянка и черница заключают в себе внутреннее противоречие, так как в этом случае отсутствует лексико-словообразовательный ряд. В то же время ограниченный набор слов и постоянное их употребление в едином контексте вызывает необходимость выравнивания. Как правило это выравнивание проходит по модели с суффиксом -ица: черница, земляница, голубица, брусни- ца и т. д., очень редко по модели с суффиксом -янка: брусника, костянка, голубенка, полуд^нка (№ 809 — 948) при наличии слова черница. Тенденция к установлёнию устойчивого лексико-словообразовательного ряда может осуществляться путем возникновения дублетных форм, сосуществующих со старыми формами, и путем устранения старой формы и замены ее новой. Все этапы этого процесса отражены в северных говорах.
Вариант -ика в южных говорах широко используется для образования имен существительных. Поскольку он встречается в словенском и болгарском языках, можно говорить о его достаточной древности. В северных говорах он выступает только как дублер -ица. Время и характер его появления на севере мне не совсем ясны.
Я остановилась лишь на двух возможных аспектах анализа словообразования названий ягод: наличие словообразовательного ряда и дублетных форм. Самостоятельный интерес представляет вопрос о варианте -ига , а также вопрос об употреблении форм множественного числа
Д
к
KO rt
к 1
«
05
K©
CO
05 ti
• ti
V
4=a
a a
2g
tiV
ti MD OD
ti a
ti §-
a 05
CD ti ti
S'^
tiV
ti
ti CO
05
»m
OD
ti •ti a
05
ti
f
V
ti ti
OD CD
ti
ti «
ti N Q ti
ti
S ti 1 05 co
ti ti
ti
CD О ti
ti X
ti ti
ti
h
ti ti KO
i
ti
a
KO
ti
co
ti co ti
od ti
Um Ui
ti
CO a
05 05
05
ti co ti
ti ti
ti ^ Oj co
ti CO ti
Um 05
ti CO ti
ti ti S'
CD О ti
titi
tiKO
a
a
KO
ti
co
ti 3"
05 ti u. Ui
ti ti* ti
05 05
05
3* ti
CD
ti s- a
a
о «
ti a- a
a ti
^ 05 CO
ti a- a
a Um 05
ti a-
3 a
CD Q «
ti a- a
ti ti
ti
« a U s J a ti a KO R CD
Ui ti Ui ^ ti Ом ti ti KO
a
05
ti a- a
&
CD О ti
ti a- a
05
CD
ti
r
a
S 05 05
j
К
ti
a
о
co
ti ti ti
05 ti &M
Ui
H
ti ti ti
05 05
05
ti
ti CD ti
ti ti ti
ti
ti ti ti
ti ^ 05 CO
« ti'
Um
05 У
ti X ti
ti
Д
CD
a
ti ti
5
a ti a
Um til Ct>
ti e ti ti « § ti « ? a S
2 г £ ко и
Оц U> ti Ui ti? ti S &M co ti ti ко
ti a
C5
05
207
для обозначения ягод в западных говорах, которое может быть поставлено в связь с аналогичным явлением в соседних языках (напр. в эстонском) и многое другое.
Анализ материала по всем говорам показывает наличие большого числа словообразовательных вариантов одного названия (см. табл. 7, стр. 207). Основы имен прилагательных могут иметь суффикс -н-, а могут и не иметь его (голубой). Это явление дает толчок для двух противоположных процессов: возникновение наряду с -ица}-ика[-ига сложных суффиксов -ница]-ника) (-нига, -еница[-еника!-енига и присоединение суффикса -ица)-ика непосредственнно к корню (ср. костйка, дурйка, снежица наряду с костяника, дурника, снежница). Процесс выравнивания иногда приводит к возникновению даже таких патологических образований, как чер- нен^га по типу земленйга, чернёнка по типу брусёнка.
Слова малина и смородина не имеют суффиксальной вариации (если не говорить о бессуффиксной форме сморода). Во всяком случае они стоят вне описанных выше процессов.
* * *
Если в словообразовательном отношении группа названий ягод представляет поразительное единство и стройность, то с точки зрения семантических моделей, напротив, никакого единства нет. Каждое название по сути дела индивидуально и отражает какой-то признак, характерный именно для данного вида. Симптоматично, что аналогичные семантические модели повторяются во многих индоевропейских и угро-финских языках: клюква называется «журавлиной» ягодой, земляника «земляной» (ср. нем. Erdbeere), черника «черной» (фин. mustikka), голубика «голубой» (нем. Blaubeere), ежевика «колючей» и т. д.
* * *
На территории русских говоров наиболее устойчивы, постоянны, однолексемны названия Rubus idaeus (малина), Ribes nigrum (смородина), Vaccinium myrtillus (черника) и Vaccinium vitis idaea (брусника). Слова малина и смородина не имеют и словообразовательных вариантов по говорам. Лексема черника имеет типичные
для большинства названий ягод в русском языке варианты: черника, черника, чернйга, черненйга. Число суффиксальных вариантов у слова брусника еще больше: бруснйца, брусника, бруснйга, бруска, брусёна, брусёнка, но основа остается неизменной. Такая устойчивость названных лексем по говорам может быть, хотя и косвенно, поставлена в связь с постоянством и устойчивостью употребления: «... широкое географическое распространение и ценность растения находятся в каком-то соотношении с устойчивостью и самого названия».
Для Vaccinium oxycoccos широко по говорам представлено название с основой жерав-, а его синоним клюква занимает незначительную территорию.
Доминирующим названием для Fragaria vesca L. следует признать земляника (и варианты: земляниуа, землянига, землянка'), в ряде говоров отмечено в качестве названия Fragaria vesca слово ягода. Название сунйуа (сунйка) принадлежит только белорусским говорам. Для южнорусских говоров характерны и некоторые более частные наименования: пазобника, поземка, полевишник.
Основным названием для Fragaria moschata служит слово клубника (с вариантами клубнига, клубенига и искажениями: глубенйга, бублянига), в ряде южных говоров ее называют ягода (орл. пенз.).
Относительной устойчивостью по говорам обладает и название Rubus saxatilis: костеница (костеника, косте- нига, костянка). В архангельских говорах наряду со словом костеница сосуществует слово костёра (являющееся этимологическим вариантом той же основы), а в олонецких говорах синоним каменика.
Rubus caesius L. не достигает крайнего севера, самая северная ее граница — Новгород — Вятка. Основным для всех русских говоров названием Rubus caesius является слово ежевика (и его варианты: ежевика, жевйца, жевика, жевйга, жавйка, искаженное — жеванйка и др.). Вторым названием Rubus caesius служит слово комоника (комоница, комонига, команка) с довольно обширной территорией распространения. Ожина — основное название для Rubus caesius на Украине, на территории России слово отмечено только в пограничных с Украиной обла-
стях (курск., дон.) и должно расцениваться как украинизм.
Vaccinium uliginosum L. имеет два основных синонимичных названия: голубица ^голубика, голубина) и гоноболь (с вариантами: гонобобель, гоноббб, голоббб, гонобби}. География этих терминов такова: все говоры восточных областей знают только слово голубица и его варианты, западные говоры главным образом гоноболь, хотя нередки случаи, когда оба названия сосуществуют или перекрещиваются.
Выход за пределы русского языка почти не меняет картины устойчивости или неустойчивости тех или иных лексем. Так, слово малина, как название Rubus idaeus, обладает той же устойчивостью во всех славянских языках, что и на территории русского. Та же однолексемность характерна и для названия Vaccinium vitis idaea L. (польск. brusznica, brusnica, чеш. brusnice, с.-хорв. брус- ница, укр. брусниця, блр. брусница) и Ribes nigrum L. (укр. смородина, блр. смородина, польск. smrodynia, чеш. smradinka).
■ Широко распространено слово черница в качестве наименования Viccinium myrtillus L.: укр. черниця, блр. черница, польск. czarna jagoda, czernica, чеш. cerna jahoda, слвц. cernica, словен. crnica. Наряду с этим в части западнославянских и южнославянских языков существует синоним borovica (болг., c.-хорв., словен., н.-луж. и в.-луж. языки).
Общим для восточнославянских и западнославянских языков является и название Oxycoccos palustris Pers: укр. журавина, журавлина, блр. журавины мн., польск. zoravina (-у, мн.), н.-луж. serawiha. На территории южнославянских языков само растение отсутствует.
Общеславянским явлением следует признать и употребление слова ягода для называния клубники или земляники. Существующие наряду с этим наименования этих растений носят узкоместный характер (зап.-слав, trus- kavec, вост.-слав, земляница, клубника и др.), исключение составляет лишь слово сунйца, которое представлено в большинстве славянских языков, кроме русского.
Слово ежевика, хотя и сохраняет семантическую модель и основу, словообразовательно является новым, ср. польск. jezyna, ozyna, чеш. jezina, укр. ожина. В славянских языках также существует синоним ostruzina, 210
Рассмотрение всего славянского материала в целом неизбежно приводит нас к выводу, что для праславян- ского периода можно признать существовавшими устойчиво и на всей территории праславянского языка лишь три лексемы: *jagoda[*jaga, *malina и *smorda, *smor- dina. Были распространены на большей части славянской территории лексемы *ЬгшъпЛса и *zeravina (*zera- vicaY Более поздними по времени возникновения, диалектными по своему характеру, но получившими также широкое распространение, следует считать лексемы *spnica и *jezina, как вторые и классифицирующие названия для реалий, ранее подходивших под более обобщенные термины * jagoda и *таНпа.
Основным суффиксом в названиях ягод этого периода можно назвать суффикс -ina; *malina, *smordina, *zeravina, *eztna. Суффикс -tea имел меньшее распространение. Преобладающее положение суффикса -tea в названиях ягод (с его вариантами) — явление уже собственно русское.
* * *
Приступая к собственно этимологическому анализу лексем этой группы, следует иметь в виду большую разнородность исследуемого материала: от древнейших образований с широкими индоевропейскими связями до поздних узкодиалектных слов и поздних заимствований. Хронологический разрыв между отдельными образованиями огромен. И методика исследования, и результаты не могут быть едиными.
я года
Слово ягода одно из самых древних в этой лексической группе. Все славянские языки без исключения сохранили его в устойчивой словообразовательной и семантической форме: русск. ягода, укр. ягода, блр. ягода ‘ягода5, болг. ягода ‘земляника5, с.-хорв. jaeoda то же, словен. jagoda ‘ягода5, чеш., слвц. jahoda, польск. jagoda, полаб. jogodoi мн. ‘ягоды5. Праславянская форма *jagoda (* agoda). Наличие в старославянских текстах и в словенском языке слова вандага, словен. vinjaga ‘виноградная лоза5, по мнению некоторых этимологов, позволяет реконструировать для праславянского и бес-
суффиксную форму *jaga (*aga). Суффикс -oda сохранился лишь в очень небольшом числе слов в славянских языках. Так, Славский приводит лишь следующие: loboda, svoboda и lagoda. Ср. еще жгода 'тоска на сердце, непонятная грусть’ (пск. Доп. Он., 48).
Абсолютно достоверно родство праслав. *agoda, *aga с балтийскими формами: лит. iloga то же. Ф. Славский даже восстанавливает балто-славянскую праформу *bga, а Покорный на основе балто-славянского материала включает в свой словарь статью *6g- 'плод, ягода’ .
Все остальные индоевропейские связи очень интересны, но менее доказательны, и в результате одними исследователями принимаются, а другими — нет. Покорный в качестве примера того же корня *og-, но в положении редукции, привлекает большой германский и кельтский материал ; Фасмер ссылается на германские примеры лишь как на возможно родственные , тогда как Клюге вообще не упоминает о балто-славянских словах, а связывает гот. актап с греч. ауро?.
Выдвинутая и поддержанная многими лингвистами мысль о связи балто-славянского элемента *6ga с лат. муд'побег’< *ug~-, *o(n)g~- или *og- нашла сторонника в лице Махека .
Со стороны семантики можно лишь подчеркнуть повторяемость семем: 'расти’, 'росток, побег’, 'плод’. Ср. ст.-сл. винюга и лит. iloglis и др.
малина
Праславянское malina — единственный в славянских языках рефлекс и.-е. корня met-, mela-, mela-no со значением разных оттенков цвета, главным образом темных. Ср. др.-инд. malina, 'черный’, греч. рАка^ 'чер-
ный’, fxiX-roc ‘красный’, алб. mjere < *mel-ro- ‘черный’, лат. malleus ‘красноватый’, лтш. m^lns ‘черный’, mqlene ‘голубой’, лит. mSlynas ‘голубой’, mulvas ‘красный, желтоватый’, брет. melen ‘желтоватый’, кимр. melyn ‘золотистый, рыжий’.
Основное слово со значением цвета дало по разным индоевропейским языкам многочисленные производные со значениями ‘пачкать, грязь, осквернять, пятно’, с одной стороны, и ‘шрам, рубец, синяк, кровоподтек’, с другой, а также целый ряд названий растений: праром, melix ‘лиственница’, алб. mel-en'e ‘ильм’, лит. тё1/упё, тё1ёпё ‘черника’.
Для праславянского *malina значение может быть восстановлено лишь таким образом: ‘название обобщенное рода Rubus, в котором как-то отражен цвет ягод’. Производящая форма со значением цвета в славянских языках утрачена, все они сохраняют лишь значение вида ягодного растения и плодов его: русск. малина, укр. малина, болг. малина, с.-хорв. малина, словен. тайпа, также в значении ‘тутовая ягода’, чеш. malina, польск. malina, в.-луж. malina, malena .
смородина,
В большинстве русских говоров словом смородина называется только черная смородина, также в старопольском; в части русских говоров, в кашубском и чешском смородиной называют все виды Ribes.
Южнославянские языки дают значительное разнообразие форм и значений: словен. smrdez ‘крушина1, с.-хорв. smrdljika ‘фисташка’, smrdljika bijela ‘калина’, ма- кед. смрдлика ‘оливковое дерево’, болг. смрадлика ‘черемуха’ (ср. др.-прусск. smorde ‘черемуха’).
Растение получило название за сильный запах, аналогичная семантическая модель в н.-нем. stinkstruk, нов.-в.-нем. Stinkbaum ‘черная смородина’ при stinken ‘вонять’ .
Западнославянские и восточнославянские формы позволяют восстановить для праславянского ^smorda, ^'smordina ‘Ribes3, ‘Ribes nigrum3. Первый вариант отмечен широко в русских диалектных материалах: сморода (арх., виногр. В. М.; смол. Добр., 849; новг., новг. В. М.; калин. Строг., 45; новг., тихв., пек., велик, опоч. Оп., 108), смород ‘смородина3 (волог. Оп., 208).
Южнославянские языки позволяют восстановить форму с основой *smord- и значением ‘растение с сильным запахом3.
Слово *srrLordъ ‘сильный запах, вонь3 сохранилось во всех славянских языках.
брусника
Слово брусника неразложимо с точки зрения современного языка, тем не менее оно имеет ясную и полную этимологию, не вызывающую возражений или сомнений у этимологов. Это слово этимологически связано со словом брус ‘точильный камень3, ст.-слав, обрусити ‘точить3; ягоды названы так потому, что «они легко сдергиваются со стебля» 13. Попробуем более полно представить картину возникновения слова.
Все русские говоры дают устойчиво для Vaccinium vitis idaea названия с корнем брус-. Наиболее распространенная форма брусница (твер., каш. См.; олон. Кул. 6; арх. Подв. 11; яросл., пошех. Копор., 89; калин. Строг., 45; новг., белоз. МДК, ИЗ; волог., вельск. Оп., 46; арх., виногр. В. М.); бруснига в говорах к востоку и северо- востоку от Москвы (вят., вожг. Гор. 403; перм., чусов. Каюр., 322; моек., руз., Дурн.; моек., моек. Черн.); брусника в части московских говоров; бругиница (смол. Добр., 41). Н. Гринкова справедливо замечает, что «белорусский и смоленский фонетический варианты... вероятнее всего находятся в определенном взаимодействии с польским названием»13; брусёна (ряз., мещер. Строг., 255); брусена (костр., кинеш. Оп., 15; арх., волоч. Гринк., НО); брусена (твер., осташ. Доп. Оп., 13; Д. I, 131); бру- сана (костр., нижег. Д. I, 131); брусенка (волог. МГУ); бруска (олон. Кул., 6); борусена (ряз., влад. Гринк., НО).
Vasmer. REW, I, стр. 128.
Н.П. Гринкова. Указ, соч., стр. 112—113.
Вариант брусника имеет общеславянское распространение: укр. брусниця*, блр. бругиница, бруснщы; польск. brusnica; чеш. brusnice; серб. брусница\ болг. диал. брус- ница. Таким образом, для праславянского мы вправе восстановить форму ^Ьгизъпгса.
Второе название для Vaccinium vitis idaea боровика, боровка имеет менее широкое распространение по славянским языкам, и значение его не так устойчиво, слово обозначает различные ягоды, растущие в бору 14.
Теперь допытаемся восстановить родственное окружение слова брусника* Русские говоры дают следующие слова: бросить, броснутъ, обрбсн-утъ, бруснутъ и обрус- нутъ. Значение этих глаголов таково: ‘очищать стебель растения от листьев или плодов движением руки, плотно прижатой к стеблю, стирать со стебля листья или плоды5 или, как пишет Даль: «ошмыгивать руками». Чаще всего этот глагол употребляется в специализированном значении: ‘обивать или ошмыгивать руками махалку, семя (конопли); обивать со льна колоколки и головки5 (Д3 I 320); броснутъ ‘отделять кострицу ото льна5 (арх. Подв. 11); обрбснутъ «вымать из земли конопле и оброснуть мне самой» (волог. Яренск. столбцы, 201).
Употребляется этот глаголи по отношению к ягодам, чаще всего бруснике: «пойдем броснутъ ягоды» (олон. Кул. 6); обруснутъ ‘собирать ягоды5 (олон. Шайж. 8); бруснутъ ‘срывать с ветки листья, ягоды5 (новг., белоз. МДК 11, 38), обруснйтъ ‘ободрать с куста ягоды5 (урал. Доп. Оп., 152).
Обивать лен и коноплю можно и специальным приспособлением, броснухой, употребление глагола в этом случае сохраняется. Сходным приспособлением (нечто вроде маленьких грабель) собирают бруснику в наших северных- областях 15.
В диалектах болгарского гл. бруся значит ‘обивать плоды с деревьев516. Типичными для южнославянских языков значениями этого глагола можно считать ‘брить5 и ‘тереть5: болг. бръсна ‘брить5, серб, брйсати ‘стирать, вытирать5. То же в старославянских и древнерусских
См. с.-хорв. боровика счерника, брусника, голубика, клюква5.
Н.П. Г р и н к о в а. Указ, соч., стр. 114.
«Речник на съвременния български книжовен език». Св. 1. София, 1954, стр. 84.
памятниках: бр-ьснути, обръснути, побръснути 'брить, обрить, побрить’ (Срезн. I, 183—184), с-ьбр-ьснути Стереть, соскоблить’ (Срезн. III, 653). Развитие значений шло, вероятно, таким образом: 'тереть, скоблить’ и как специализация термина 'брить’. Общеславянскими являются слова брус 'точильный камень’ и бруситъ 'точить на камне, шлифовать’.
Таким образом, для праславянского мы вправе восстановить следующие глаголы: *brbsngti, *brusitt, *brysati.
Тогда слово *brushnica следует признать или образованным непосредственно от основы глагола, или от основы прилагательного с суффиксом -ъп. Последнее предположение более правдоподобно, так как оно включает слово бруснш!а в типичную словообразовательную модель названий ягод. Ягода названа так потому, что ее бруснут, т. е. сдергивают с ветки, проводя по ней рукой.
Так как праславянские глаголы *ЬгъзпрН, *brusiti, *brysati считаются вариантами глаголов *Ьгъкпр11, *bru- kati, *brykati с аналогичным значением, то особый интерес начинает представлять аналогия к славянскому материалу в балтийских языках; лит. brauktl 'тереть’ (ср. приводимые выше многочисленные примеры, показывающие, что и в славянских языках скорее всего именно это значение было первоначальным) и название брусники Ьгикпё, brukUne. В этом случае балтийский и славянский дают единую семантическую и словообразовательную модель.
же раеица
Vaccinium oxycoccos — растение северное, поэ тому и название его не распространяется далеко на юг. Основным для русских говоров следует признать слово жеравица с различными суффиксальными вариантами. Варианты распределяются следующим образом:
с основой жарав-: жаравйца (арх. виногр., красн. В. М.; арх. Подв., 43; арх., белом. Федор., 47; арх., холм. Гранд., 143; олон. Кул., 22; волог. Он., 55); жаравйка (новг. Д. I, 526; волог., костр., кинеш., перм., усол. Оп., 55; новг., белоз. Доп. Оп., 48; яросл., молож. Якуш., 133); жаравйха (арх., мезен. Данил.,-6; перм., чусов. Каюр., 322; вят. Зелен., 53; волог. АН ф. 174, № 12; костр. Д. I, 526); жарава (костр. Д I, 526; костр., кинеш. Он., 55);
с основой жерав-: жеравйка (нижег., семен. Он., 56); жеравйха (вят. Зелен., 53); жерава (костр. Д I, 526); жеравйна (новг. Карин., 113; новг., старорусск., иск., твер., остапт. Доп. Он., 50); жиравины (смол., бел. Он., 57);
с основой журав-: журавйка (новг., череп. Герае., 38; яросл., рост. Волоц., 32; яросл. Доп. Якуш., 106); журавйца (новг., череп. Герае., 38); журавйха (яросл. Мак. Оп., 85; яросл. Оп., 58; яросл. Якуш., 10); жура- вйны (пск. Оп., 58);
с основой журавл’-: журавлика (волог., белоз. МГУ); журавлиха (волог. Мак., 85; волог., никол. Потан., 2; волог. Суровц., 199).
Схематически распределение основ и суффиксов может быть представлено. следующим образом: жарав арх., олон., костр.; жеравсмол., новг., яросл., перм.; журавл’волог.; -ица — самый север; -ика — юг северных областей; -иха — северо-восток; -ина — северо- запад.
Украинский, белорусский, польский языки имеют в названиях клюквы вариант zeravina, что дает нам право считать этот вариант более архаичным и восстановить для праславянского * zeravina.
Этимологически название клюквы связано с названием журавля. Наименование этой птицы по говорам дает то же колебание гласного основы с тем же распределением вариантов. Семантическая модель этого типа отражена в германских и балтийских языках: нем. Kranz- beere при Kranich ‘журавль ’, шв. tranbdr, англ, cranberry, лит. gervuoge при gerve ‘журавль 117; ср. еще сло- вен. jerebika ‘клюква ’.
Суффикс -ina в славянских языках в этом слове может быть воспринят как суффикс притяжательности.
Н. П. Гринкова связывает слово жеравица со словом жар (ср. жаркий ‘оранжевый, красный ’) .
сунича
В русских говорах слово суница как название земляники имеет ограниченное распространение (говоры Смоленской и Брянской обл., в основе своей белорусских)
и должно считаться белорусизмом. Далее география слова такова: укр. суниця, блр. суница, польск. sunica, sonica, sumnica, полаб. sauneitsa 'земляника ’, серб, sunica, болг. диал. zunica 'малина ’. Широта распространения слова (все группы славянских языков) позволяет нам считать его праславянским и восстановить форму *sp- nica.
По поводу слова суни^а было высказано много различных этимологических гипотез, но наиболее правдоподобной представляется мысль, высказанная Бернекером и поддержанная Брюкнером и Фасмером о связи слова суни^а с глаголом никнуть . Суница собственно 'сникшая ягода, наклоненная к земле ’. Ср., например, ницая лоза 'наклоненная ’ (смол. Добр., 299). Такого типа названия земляники не единичны, близки по значению и другие ее наименования, называющие ее земляной ягодой, так как плоды никнут к земле.
Мысль о связи слова суника с санскр. Qdnas 'красный’, высказанная Потебней, не нашла многочисленных сторонников . Другие этимологии этого слова обладают значительно меньшей силой доказательности.
ежевика
Это слово интересно в двух отношениях. Во-первых, оно — яркий пример одной из характернейших особенностей диалектного словообразования. В говорах наблюдается активный процесс замены устаревших архаичных словообразовательных моделей новыми, живыми, продуктивными, причем процесс осуществляется на материале уже существующих слов (например, увязъ, бытующая в речи стариков, заменяется на увязка и т. д.).
Слово ежевика существует только в русском языке. Оно образовано по устойчивой для русского языка модели названий ягод: основа им. прилаг. Д—ица! -ика. С другой стороны, представленное в русских окраинных говорах, в белорусском и украинском языках название ожи- на, несомненно, более архаичный словообразовательный вариант, во-первых, потому, что сохраняет старую форму
основы (ср. др.-русск. ожь, ожик*ъ ‘еж ’), во-вторых, ПО' тому, что содержит суффикс -ина, имеющийся и в других славянских языках в этом слове: укр., блр. ожина, чеш. jezina, польск. jezyna. Само существование слова ежевика (а не другой какой-либо лексемы) доказывает, что в русском языке было слово *ожйна, а затем оно было преобразовано или создано вновь в соответствии с живыми словообразовательными нормами.
Праславянское *ezina как название колючего растения могло быть связано со словом *ezb ‘еж \ но могло быть и независимым образованием от и.-е. корня *egh'- ‘колоть ’ и только впоследствии сблизиться со словом *егь и восприниматься уже не как ‘колючая ’, а как ‘ежовая (ягода) ’.
клубника
Слово восточнославянское, не имеющее соответствий в других славянских языках. Оно несомненно связано со словами клуб, клубень ‘нечто круглое ’ (.клубок ниток, клубень картофеля), клуб, клубок ‘кочан капусты’ (яросл.., углич. Русин., 22, арх. Подв., 67, новг. Пооз. Овчин., 236). Причем, по-видимому, значение слова клуб сводится к представлению не только о чем-то круглом, но еще и увеличивающемся в объеме, откуда такой глагол, как клубнйтъся ‘наливаться ’ (о ягодах) (твер., осташ. Копор., 109). Вероятно, здесь следует искать семантическую связь слов клуб и клубника1, клубника ‘растение, ягоды который увеличиваются в объеме, делаются круглыми, клубнятся ’.
клюква
Как название ягоды это слово тоже отмечено только в русском языке. Судя по материалам памятников, слово вошло в литературный язык довольно поздно, но, уже став литературным, оно активно вытесняет в говорах старый славянский термин жеравица. Этот процесс многократно отмечался в диалектологической литературе: носители старшего поколения еще говорят жеравица, а молодежь уже употребляет слово клюква.
Как название ягоды это слово возникло в результате наиболее характерного ее употребления. Данные других славянских языков показывают, что первоначально значением слова клюква было ‘отжатый сок, сок из ягод5. Ср. польск. диал. klukwa ‘сок брусники и клюквы5, с.- хорв. кл>ук ‘отжатый виноградный сок5, клукати ‘жать, отжимать сок5. Глагол клюкать так же, как и клектатъ, клокотать (о воде), носит звукоподражательный характер. Ср. еще название родника ключ того же корня.
комоника
Комоница, комоника как название ягоды — явление чисто русское. В других славянских языках слово той же структуры выступает с иным значением и, по- видимому, является самостоятельным образованием со своими семантическими связями: укр. комониця, комана ‘клевер ’; серб, комотъика ‘чернобыльник 5; польск. ко- manica ‘донник 5 и т. д.
В русском языке значение слова довольно общо, в разных говорах оно выступает как названия красной смородины, ежевики, поленики и морошки.
- Слово комоница производное от комонъ ‘конь 5 и значит собственно ‘конская ягода 5. Это определение станет совершенно понятным, если мы обратим внимание на то, что комоницей называются второсортные ягоды: не малина, а ежевика, не черная смородина, ценность которой стала известна давно, а красная. Вероятно, значительно позднее комоницей назвали неизвестные до тех пор морошку и поленику. Ср. повторенное уже позднее название поленики кобылика, кобылица (олон. Кул., 38). Это название входит в обширный ряд парных наименований растений типа щавель — конский щавель.
Время возникновения этого слова трудно определить. О древности его говорят как будто бы два момента: наличие основы комон’-, в современных языках утраченной, и наличие инославянских параллелей. Думается, это слово возникло в праславянский период в одном из его диалектов по активной словообразовательной модели независимо от аналогичных образований, но с другим значением в других говорах. Подобные процессы очень
ярко отражены в лексике современных говоров, особенно в отглагольных существительных. Многозначность глагола и возможность образовать корневое имя приводят к образованию в разных говорах единых по форме имен, но с разным значением. Они могут возникать в разное время, независимо друг от друга.
Возвращаясь снова к названию комоница, мы должны обратить внимание на активный процесс деэтимологизации, происшедший в этом слове в результате утраты производящей основы. Потеряв опору в однокоренных словах, слово как правило подвергается искажению, устанавливаются новые связи с созвучными живыми словами. Так появились такие формы, как куманика и даже каменйка.
княж и^а
Это название принадлежит к словам прозрачной этимологической структуры и поэтому не рассматривается в этимологических словарях. Этим словом называют в значительной части севернорусских говоров смородину, реже поленику. Княжйца, княжика, книжка, княженйца, княженика, княжанка, княжница, княжнйка (яросл. Мельн. 88; Д3 II, столб. 316. арх. Подв., 67; олон. Кул., 37; яросл., рост. Волоц., 40) — разнообразные варианты этого названия, показывающие различные примеры выравнивания по словообразовательному ряду. Первоначальная словообразовательная модель проста: основа имени прилагательного плюс суффикс -иг^а. Княжика значит «княжья ягода», но неясно, почему красная смородина называется княжьей.
Можно предположить, что в основе имени прилагательного лежит не основное значение слова князь, а одно из его производных значений.
Известно, что князьком принято называть животное необычной для данного вида масти: белую куницу, белого соболя, мышь и т. д., а также колос необычных размеров.
«Промышленники утверждают, что бывают соболи, хотя и чрезвычайно редко, совершенно белые; их, как вообще выродков, здесь промышленники называют соболиными князьками; они ими очень дорожат и, по суеверному обычаю, держат их в домах» .
Возможно, что именно таким выродком воспринималась смородина, белая и красная, в отличие от черной. Почему такие предметы носили название князька или княжьего,— трудно сказать: в результате своей незаурядности, необычности, или потому, что шкуры животных редкой масти в первую очередь сдавались в качестве дани, как думает Соболевский . Но это уже этимология другого слова.
полемик а
Это одно из названий северной ягоды Rubus аг- cticus. Членение слова допускает многочисленные варианты. Мне представляется наиболее вероятной связь со словом поле, т. е. поленика ‘полевая ягода, ягода, растущая на открытых местах \ Ср. аналогичное название клубники, полевишник. Аналогия словообразовательная — древнерусский термин поленица ‘богатырь \ при полевать, пбльничатъ ‘охотиться ’, ср. выражение с полем ‘с охотничьей добычей < Образование может быть таково: поле —►■ пблъный —э- поленика по типу земляника, княженика и др.
каст рйца
костёра архангельское название костяники. Слово образовано от основы костр-; вариант к кост-. Вариантность этих основ при семантическом тождестве проходит по всем говорам: жесткая часть стебля льна и конопли костица и кострица, костика и кострика, костига и кострига; сорная трава в хлебных посевах костец и кострец, костер, костерь. Ср. еще кострецы ‘ребра у лошади , (ворон., задон. Камен., 65) и кострё- нок ‘молодой осетр 5 (казан., тетюш. Доп. Он., 78).
Аналогичная вариантность основ в словах зубитъ и зубрить.
Таким образом, названия одной и той же ягоды косте- ники: костица и кострица дают лишь варианты одной и той же основы.
х ох л ян иц а
Хохл'янка, хохлуша — местный вологодский диалектизм, название поленики. Словообразовательная модель та же, что и в других названиях ягод. Семантически слово подобно польскому названию клубники kos- matka.
гонобобелъ
Второе широко распространенное название голубики гонобобель в формальном отношении стоит совершенно особняком в названиях ягод. Многочисленные варианты этого названия указывают на затемненность этимологических связей в этом слове: чаще всего встречается форма гоноболь, затем гонобобель, гоноббб, голоббб, гоноббй и даже конббки. Центром, откуда происходит движение этого слова, по-видимому, следует считать псковско-новгородские говоры с их формой гоноболь.
М. Фасмер считает слово гоноболь сложным, состоящим из гон- ‘гнать ’ и боль, со значением ‘вызывающий боль ’, так как при сборе голубики обычно кружится и болит голова от одуряющего запаха багульника, растущего вместе с ней . Отсюда такие названия голубики, как пьяника, дурника. В. Махек считает слово гоноболь стяжением из первоначального головоболъ .
Это простое объяснение, имеющее основание и в реальной действительности, тем не менее вызывает сомнения. Слово гоноболь, как уже говорилось, по своему словообразовательному оформлению выделяется из всех других названий ягод. Фасмер считает эту форму табуис- тической, но в названиях растений табуистическим заменам подвергались лишь наименования колдовских, магических растений, каковым голубика никогда не была. Названия же многих ядовитых растений, таких, как дурман, белена, сохраняются очень устойчиво и без искажений. Необычна и сама форма слова с глагольной основой в начале (ср. типы сложений такие, как водовоз, самолет, но болиголов, свербигуз и т. д.), не говоря уже
о том, что отсутствует соответствующее словосочетание «гнать боль». Косвенным доказательством того, что слово на русской почве непонятно, служат многочисленные искажения, которым оно подверглось в говорах, вплоть до установления совершенно случайных созвучий (ср. такую форму, как голобоб). Все эти факты как будто говорят о том, что на русской почве это слово неисконно.
Я затрудняюсь указать непосредственный источник заимствования, хочу лишь высказать некоторые соображения на этот счет. В основе этого слова, вероятно, лежит финский элемент, как и во многих других севернорусских названиях ягод. По-видимому, это слово, действительно, сложное; его вторая часть, вряд ли случайно, совпадает с общефинским названием брусники: лив. buolggn, эст. pohl, фин. puolukka, коми пув<^ пул, вепс- bol, карел, bol, buolu. Правдоподобнее всего, что именно вепсские и карельские формы легли в основу новгородско-псковского диалектизма.
Для финских языков очень характерны сложения, в том числе и в названиях ягод, причем второй частью сложения выступают обычно или слова со значением ‘ягода’, или же одно из видовых названий ягод. Ср. фин. mansik- ка ‘земляника’, ukkomansikka ‘клубника’, muurain ‘морошка’, таатиигагп ‘поленика’; мар. пбчыж ‘брусника’, когопдчыж ‘клюква’ и т. д. По-видимому, такой производный характер носят названия клюквы в западнофинских языках: фин. karpalo', лив. garban' карел, garbalo; вепс. gafbo, gal'bol т, где во второй части сложения ощутим элемент bol ‘брусника’. Вполне возможно, что и голубика носит название «какой-то» брусники.
Характерно, что именно голубика во многих языках носит производные наименования. Ср. нем. Sumpfheidel- beere ‘голубика’ при Heidelbeere ‘черника’; англ, great bilberry, bog whortleberry ‘голубика ’ при bilberry, whortleberry ‘черника’.
Возможно, что в первой части слова гоноболь лежит элемент со значением ‘опьяняющий, одуряющий’. Ср. вепс. диал. gonikaine ‘голубика’ (с. Пондола Вологод-
27 L. Kettunen. Livisches Worterbuch mil Grammatischer Einleitung. Helsinki, 1938, стр. 56; M. M. Hamalainen i F. A. A n d г e j e v. Vepsa-venahine vajehnik. Moskv., 1936, стр. 14; Успенский. Русско-чудский словарь. СПб., 1913.
ской обл.) (g данного диалекта соответствует j в других западнофинских языках: фин. juolukka, juomikka, juomuk- ка, juopikka; карел, juomiggane, juomuggane, олон. juo- moi, вепс, d’enukaine, jonikaint, лив. juoimki 'голубика’).
Можно предположить, что в основе русск. гоноболь лежит вепсское название типа *gon -bol. На русской почве части сложения стали ассоциироваться со словами гон и боль, но отсутствие реальных связей привело к возникновению большого числа искажений.
мамура
Финские заимствования в названиях ягод многочисленны, появление их вполне закономерно. Особенно это характернодля названий двух видов северных ягод—поленики и морошки (Rubus arcticus и Rubus chamaemorus). В качестве названия поленики в говорах б. Олонецкой и Архангельской губ. было взято финское слово: мамура из олон. muamuroi, фин. maamurain , ср. suomurain 'морошка ’.
сеетреница
Это новгородско-олонецкое название красной смородины. Сестреница (олон. Кул., 106), сестрянна (новг. Д. IV, 179). Несмотря на свой славянский облик и типично «ягодную» словообразовательную структуру, слово заимствовано из финских языков. Непосредственным источником, по-видимому, послужил вепсский. Ср. вепс, sestrikalne 'красная смородина’, фин. siehtarlainen, siestan, эст. soster, род. sostra то же . Взяв основу чужого слова, русские включили ее в устойчивый словообразовательный ряд названий ягод.
сиха
Водянистая, употребляемая в пищу только на севере, ягода Empetrum nigrum носит названия сйха (арх. Подв., 157), ссаха (там же, 162); сцйха (там же, 169); стиха (арх., белом. Федор., 187); сикса (камч. И. С., 259); чека (олон. Кул., 132), шйкша (камч. И. С., 259). По мнению Махека, в основе этого названия лежит финский элемент: «Z rozmanitosti ruskych slov se zda, ze to je slovocizi, srv. konec finskehonazvuharakanhaasikka» , ср. еще элементы в эстонских названиях клубники и земляники: metsmaasikas, aedmaasikad, фин. mansikka, ukkomansikka. Второй элемент этих слов был воспринят как самостоятельный и послужил названием ягоды. Передача финского к через х вполне закономерна.
Вариант чека, по-видимому, отражает чоканье в слове типа *цика. Как правило олонецкие формы по звучанию ближе к первоисточнику. Другие варианты этого названия отражают попытки этимологизации слова на родной почве.
рохкачи
Это архангельское онежско-кемское название незрелой морошки (Подв., 149), ровкач то же (олон. Кул., 101) заимствовано из западнофинских языков: олон. ruohka, люд. ruohk, фин. rohko, rohka 'неспелая ягода ‘.
р ы х л и ц а
Таково название спелой морошки в тех же говорах (онеж. кем. кол. Подв., 150). Лежит на поверхности связь со словом рыхлый, словообразовательная структура слова прозрачна. Но в то же время возможно, что это слово калькирует определение спелой морошки в финских языках: ср. фин. murakka 'хрупкий, рыхлый, ломкий’, эст. mure 'рыхлый’, murakad 'морошка’.
морошка
Название северной ягоды, вошедшее в литературный язык. В говорах это слово выступает в форме мороха, морошка в значении 'поленика’ и 'морошка’; мурошка (Сл. Оби 2, 161). Территориально оно четко противопоставлено второму названию морошки — глажа. Мороха в северо-восточных говорах (арх., костр., волог., перм., вят.), глажи в северо-западных (новг., пск., ле- нингр.).
Как и сестрянка, слово морошка имеет русский облик, но тем не менее наиболее логично и правдоподобно его финское происхождение. Морошка в финских языках носит следующие названия: фин. тиитат, muurama, зиотиига- in; карел, muuroan, muuroi; олон. mufoi; вепс, тигт, miirikeine, murask, murask; эст. murakas, murak\ коми тгг, ту-рот, т^г-роп, мане, тогах, тагх, тогах, хант- тагах, тб^эх . Наиболее близки мансийские формы. Соприкосновение с мансийским языком произошло довольно рано, и заимствованное слово приобрело славянский облик: тогах было передано как мороха. О том, что заимствование имело место в северо-восточных говорах из восточнофинских языков, говорит не только форма слова, но и его география в русских говорах .
О том, что оформление слова морошка имело некоторые колебания на русской почве, говорит зафиксированная в памятнике XVII—XVIII вв. форма морушка .
мо к л аки
Мохлакй — местное костромское название морошки. Возможно, что это название заимствовано из марийского маклака, моклака 'комок, кусок’. Морошка названа ягодой как бы состоящей из комочков.
г лажи
Это название морошки имеет очень компактную территорию расцространения: северо-западные говоры (Новгородская, Псковская, Ленинградская обл. и б. Олонецкая губ.). М. Фасмер производит слово глажй от прилагательного гладкий, предполагая значение «гладкая ягода» . Это объяснение не кажется убедительным, так как морошка менее других ягод ‘заслуживает название «гладкой». Неясно, в каком отношении находится это слово с лтш. glazene ‘голубика’. Ср. вариантность формы русского слова: глажй, гложи (новг., тихв. Сокол., 295); глыжй (пск. Оп., 37); глазбвъе (новг., боров. Доп. Оп., 32).
* * *
Своеобразие группы названий ягод наиболее отчетливо видно при сравнении ее с группой названий грибов. Если там мы видим совершенно самобытное явление, в древности возникшее, а впоследствии получившее мощное развитие, давшее значительный пласт лексики, богатый и разнообразный с точки зрения словообразования и семантики, полный живых образных наименований,' отражающий в своей структуре разные этапы культурноисторического процесса, то здесь совсем иная картина. Названия ягод объединяют не сорок-пятьдесят, а всего немногим более десяти видов растений. Уже в праславян- скую эпоху эти названия представляют собой совершенно сложившуюся группу, семантическими и словообразовательными связями смыкающуюся с той же лексикой в балтийских языках. Для группы характерна определенная словообразовательная стройность, оформление большей части слов при помощи двух суффиксов -tn ^ и-гс (а); число диалектных расхождений с точки зрения словообразования незначительно. Общность семантических моделей отсутствует, по сути дела каждое название индивидуально, но отражает определенную семантическую модель, характерную для обозначения данного вида во многих языках.
В дальнейшем группа обогащается за счет называния ягод или неизвестных ранее, или неразличавшихся;
возникают новые названия, связанные уже с использованием (см. клюква). Словообразовательная структура подвергается изменению, в русском языке, в отличие от других славянских, в названиях ягод побеждает суффикс -иц^а) (и его варианты), теперь оформляющий почти всю группу.
Продвижение русских на север на территории финских племен приводит не только к знакомству с новыми видами ягод (морошка, поленика, вороница), но и к образованию значительного финского пласта в названиях (ср. морошка, мамура, сестреница, ссиха и др.), получившего широкое распространение в говорах.
ажина 'ежевика’ (дон. Сокол., 25)
, боровика, 'брусника’ (арх. Подв., 10) броснуха 'брусника’ (Атлас, с 1/116, 341) бружица, бружница 'поленика ’ (арх. Подв.; И, Д I, 131) брусана 'брусника’ (костр., нижег. Д I, 131)
брусеня 'брусника ’ (Д I, 131; твер., осташ. Доп. Он., 13)
брусена, брусенка то же (ряз., мещер. Строган., 255; волог., ряз. Мак. Он., 33; волог. МГУ; новг., тихв. МДК 11, 79)
брусйна (Атлас, с 11/116, 1276)
/ бруска 'брусника ’ (олон. Кул., 6)
( бруснига 'брусника’ (пенз. Зелен., 352; влад. МГУ; кир., вожг. Гор., 403; перм., чусов. Каюр., 322; кир., медян. Прозор. 353; влад., мелен. МДК 9, 42; моек., рузск. Дурн.; моек., моек. Черныш., 165)
брусника (арх., виногр. В. М.; смол. Добр., 41; кир., медян. Прозор., 353; том. Палаг., 5; моек. Черныш., 165)
бруснйха (Атлас, с П/116, 765)
брусника, мн.-цы (костр., мантур. Азарх.; арх., ровден. Кимяг.; арх., виногр. В. М.; твер., кашин. Смирн., И; волог. МГУ;
; олон. Кул., 6; арх. Подв., И; кир., медян. Прозор, 353; калин., Кимр. Виногр., 393; калин., болог. Строг., 45; новг., - белоз. МДК 9, 174; яросл., пошех.-вол. Конор., 89; новг., I тесов. Карин., 115)
’ брутуха 'кислица’ (олон. Кул., 6)
; брушница 'вид ягод, брусника, поленика ’ (костр., богов., вохом., пыщуг. Азарх.; смол. Добр., 41)
бублянига 'полевая клубника ’ (влад. МГУ)
; веснянки 'подснежная клюква’ (пек., холм. Он., 24; Д I, 187)
‘ вешница 'подснежная клюква’ (калин., кимр. Виногр., 393)
у вороняга, вороняжки 'Solanum nigrum ’ (Д I, 244; яросл., рост.
' Волоц., 23; симб. Мотов., 18)
вороника 'Empetrum nigrum’ (арх., онеж. Корабл., 30; волог., вельск. Диал, об., 46)
: воронйца 'Empetrum nigrum ’ (арх. Д I, 244; арх. Подв. 22; арх. Данил., 5; арх., белом. Михайл., 124; арх., белом. Федор., 190; арх., холм. Гранд., 114)
глажй мн. 'морошка Rubus chamaemorus ’ (петерб., сомр. Кузн., 236; пек. Оп., 37; новг., белоз., олон., лодейноп, пек., опоч. Оп., 37; олон. Кул., 15; олон. Барс., 94; новг., новг. Солов., 28; новг., тесов. Карин., ИЗ)
глажёвина 'ягода морошки 5 (пек., новорж., опоч., остров., порх., Доп. Он., 32)
глажёвник, глажовник 'кустики морошки’ (новг., пск. Д I, 353; новг., тихв. Оп., 37)
глажйна 'кустики морошки’ (новг., пск. Д I, 353)
глажйнник 'кустики морошки’ (Д I, 353)
глажник 'кустики морошки’ (новг., боров. Евдок., 155)
глазбвъе соб. 'морошка’ (новг., боров. Доп. Оп., 32)
глбжй 'морошка’ (новг., тихв. Сокол., 295)
глубенйка 'клубника’ (иркут. Оп., 37; Д I, 357; слб. Ануч., 43)
глубнйга 'клубника’ (кург., галк. Старц., 179)
глубнйка 'клубника’ (Д I, 357)
глубянка 'клубника’ (Д I, 357)
глыжй 'морошка’ (пск. Оп., 37)
голоббб 'голубика ’ (тамб. Д I, 370; ряз., касим., тамб. Оп., 39) голубёлъ 'голубика Vaccinium uliginosum ’ (арх., виногр. В. М.;
Д I, 370; арх. Подв., 33; арх., печор. Ивашк., 38; колым. Богор., 40; арх. Гранд., 126)
голубенка 'голубика’ (твер. Д I, 370; твер., ржев. Доп. Оп., 34) голубень 'голубика’ (арх., белом. Федор., 34)
голубига 'голубика ’ (перм., чусов. Каюр., 322)
голубика (Д I, 370; олон. Кул., 16)
голубйны (Атлас, с 1/116, 52, 208, 236, 381).
голубица,-цъг мн. 'голубика’ (арх., виногр. В. М.; волог. МГУ; Д I, 370; перм., чусов. Каюр., 322; кир., медян. Проз., 353; олон. Кул., 16; волог., вельск. Диал, сб., 46; новг. Колос. 32; яросл. молог. Якуш. 44; вят. слобод. МДК И, 131; новг. тихв^ МДК И, 78; арх. верхнетоем. МДК 11, 172)
голубенка 'голубика’ (атлас, с П/116, 809)
гонобоб 'голубика’ (ряз., мещер. Строган., 256; влад., судог. МГУ) гонобббелъ 'голубика’ (калин., кимр. Виногр., 394; костр,, волог., ряз. Мак. Он., 53; твер., кашин. Смирн., 29; яросл., рыбин. Водар., 393; волог. Суровц., 257; влад., вязн. Добрый. РГО) гонобобер 'голубика’ (влад., гусь-хруст. В. М.)
гоноббй 'голубика’ (пск., холм. Он., 40)
гоноболь 'голубика Vaccinium uliginosum’ (новг., пооз., борович., калин., болог. Строган., 49; новг., тихв.; пск., великол.; опоч., твер., вышневолоц. Оп., 40; олон. Кул., 16; новг., новг. Солов., 29; яросл., пошех.-вол., Конор., 103; новг., тесов. Карин., ИЗ; ленингр., лычк., полав. Борк., 1936; волог., устюж. Диал, сб., 30; новг. Колос., 32; пск., пушк. Иероп., новг. тихв. МДК И, 79)
готовик 'вид ягод’ (волог., кадн., МДК 11, 85)
готбвник 'ягода синего цвета с маленькими желтыми косточками, поспевающая раньше других ягод’ (яросл., рыбин. Водар.); 'жимолость ’ (урал. Сл., 124).
деревянная кислица 'красная смородина ’ (перм. Александр., 204) деревяшка 'красная смородина’ (перм. Александр., 204)
деряба 'ежевика’ (ряз., мещер. Оссов.) дурава 'голубика’ (ряз.. мещер. Оссов.)
дураха 'голубика’ (ряз., касим. Он., 53; орл.,ряз., смол., тамб. Д3 I, 1251)
дурйка 'голубика’ (ряз., мещер. Особ.)
дурника 'голубика’ (Д3 I, 1251)
ежевйга 'ежевика Rubus caesius ’ (моек., руз. Дурн.)
ежовйга (яросл. Колос., 19)
ежевика (пенз. Оп., 53)
ежовика (в лад. МГУ; влад., ковр. МД К И, 40)
ежевика (перм., чусов. Каюр., 322)
жавйка 'ежевика Rubus caesius’ (сарат. Адлив., 495; стал., ново- анн. Орл., 53; дон. Мирт., 89)
жарава 'клюква Oxycoccos palustris ’ (костр. Д I, 526; костр., кинеш. Оп., 55)
жаравйка 'клюква Oxycoccos palustris’ (новг. Д I, 526; волог., костр., кинеш., перм., усол. Оп., 55)
жаравйна 'клюква Oxycoccos palustris’ (олон. Кул., 22) жаравйха 'клюква ’ (костр. Д I, 526)
жаравйна 'клюква ’ (арх., виногр. В. М.; арх. Д I, 256; олон. Кул., 22; арх. Подв., 43; волог. Оп., 55; арх. Гранд., 143)
жаравлиха 'клюква’ (костр., межев. Азарх.)
жаровйка 'клюква ’ (яросл., молож. 133; новг., белоз. Доп. Оп., 48)
жаровина, мн. жаровины 'клюква’ (смол. Кустар., 138; арх. . Д I, 526; арх. Подв., 43)
жаровйха 'клюква’ (перм., чусов. Каюр., 322; вят. Зелен., 53); 'поленика Rubus arcticus’ (арх., мез. Д I, 526; арх., мез. Данил., 6) жаровйка 'клюква ’ (арх., приоз. МГУ; арх., белом. Федор., 47; арх. Доп. Оп., 150)
жевйга 'ежевика Rubus caesius ’ (тат. Чаг., 270)
жевика 'ежевика Rubus caesius ’ (сарат., чкал. Мойс., 58)
жеваника 'ежевика Rubus caesius’ (калин., болог. Строг., 50) жерава 'клюква’ Oxycoccos palustris’ (костр. Д 1, 526) жеравйка 'клюква’ (нижег., Семен. Он., 56) жеравина 'клюква’ (новг., тесов. Карин. 133)
жеравиха 'клюква’ (вят. Зелен., 53)
живйка 'ежевика. Rubus caesius’ (дон. Мирт., 89; брян. Тихан., 47; урал. Карп., 20)
жировины мн. 'клюква’ (смол., бельск. Оп., 57)
жуковник 'ежевика’ (брян., навлин. Родион., 10)
журавига 'клюква’ (нижег., балахн. Доброзр., 154)
журавика 'клюква’ (новг., череп. Герае., 38; яросл., рост. Волоц., 32; яросл. Доп. Якуш., 106)
журавина, мн. журавины 'клюква’ (волог. Д I, 526; пск. Он., 58; пск., твер. осташ., Доп. Оп., 51)
журавиха 'клюква ’ (яросл. Мак. Оп., 85; перм., верхот., 44; яросл. Оп., 58; волог., тотем. Потаи., 2; яросл. Якуш., 10)
журавица, мн. журавины 'клюква’ (петерб., сомр. Кузн., 236; новг., череп. Герае., 38)
журавлика 'клюква ’ (волог. Велор., 282)
журавлиха 'клюква’ (волог. В. г. в., 204; волог. Мак. Оп., 85; волог., тотем. Потан., 2; волог. Тр. Общ. Росс, сл., 199; волог., Сурозц., 240)
земйка 'земляника ’ (Атлас, VIII, 440)
земляка 'земляника Fragaria vesca ’ (вят. Зелен., 60)
земляная малина ‘поленика Rubus arcticus ’ (яросл., молог. Якуш., 44)
землянига ‘земляника Fragaria vesca ’ (костр., мантур. Азарх, пенз. Зелен., 352; ульян. Алекс., 188; влад. МГУ; новг., новг. В. М.; перм., чусов. Каюр., 322; вят. Зелен., 60; влад., покр. МДК 9, 42; моек., руз. Дурн.; новг., новг. Овчин., 349; влад., мелен. МДК 11,45)
земляника ‘Fragaria vesca’ (костр., пыщуг. Азарх; калин., стариц. Фрол., 97; кур. МГУ; калин., кимр. Виногр., 394; влад., мелен. МДК 9,42; ворон., земл. Трост., 11; твер., клин. Черныш., 123; моек, моек., Черныш.)
земляника ‘земляника Fragaria vesca’ (костр., вохом., мещев. Азарх; арх., приоз. Кимяг.; вят. Васн., 89; новг. Д I, 679; арх. Подв., 56; смол. Добр., 267; перм., чусов. Каюр., 322; киров., медян. Проз., 353; калин., кимр. Виногр., 394; калин., болог., удом. Строг., 45; вят. Зелен., 60; волог., вельск. Диал, сб., 46; новг., тихв., перм., усол. Оп., 70)
землянка ‘земляника Fragaria vesca’ (кург., шадр. Сокол., 235; костр., боговар. Азарх; арх., ровд. Кимяг., удм. Барашк., 274; арх., виногр. В. М.; арх., красн. В. М.; волог., МГУ; волог., арх., сиб. Д I, 679; олон. Кул., 29; киров., медян. Проз., 332; влад., яросл. Мак. Он., 91; енис. Кривош., 48; арх., белом. Федор., 63; волог. Суровц., 41; волог., вельск. Диал, сб., 46; волог., пск., яросл., торой. Оп. 70; яросл. Якуш., 11)
Калинина ‘брусника ’ (новг., тихв. МДК — РФВ, 71, 330)
Каманина ‘ежевика ’ (кал. Ханык., 117; ворон., нижнедев. Полик., 607)
Каманина ‘морошка’ (твер. Мак. Оп., 107; калин., болог. удом.
Строг., 49)1
каменика ‘костяника’ (олон. Кул., 33)/
каменика ‘морошка ’ (твер. Он., 79)s
киселка ‘красная смородина’ (пск.Д II, НО)'
киселица ‘красная смородина’ (арх. Д II, НО; арх., белом. Федор., .) 94)j
кислик ‘красная смородина’ (олон. Кул., 37)
кислика ‘красная смородина’ (олон. Кул., 37)
кислица ‘красная смородина Ribes rubrum’ (арх. Шренк., 157; арх., красн. В. М.; Д II, НО; олон. Кул., 37; арх. Подв., 66; камч. И. С., 243; алт. Верб., 103; колым. Богор., 66; сиб. Ануч., 51)
кислиница ‘красная смородина’ (камч., иркут., перм., усол., том.
Оп., 83)■)
кислянка ‘красная смородина ’ (том. Оп., 83)
клубенига ‘клубника ’ (вят., уржум. Магн., 28; перм., чусов. Каюр., •
клубнига ‘клубника’ (ульян. Алекс., 188; пенз. Зелен., 352; новг., новг. В. М.; моек., руз. Дурн.; новг., новг. Овчин., 349))
клубника ‘Fragaria viridis Duch.’ (кур. МГУ; твер., твер. Черныш.) клубника ‘клубника’ (костр., кинеш. Оп., 84; Тр. Любч. Зм., 8) г клупнига ‘клубника’ (яросл., муром. Колос., 19; влад., юрьев.
Черныш., 12; твер., клин. Черныш., 12)
клюква (Охуcoccos palustris Pers. ’ (калин., болог., удом. Строг., 48; волог., белоз. МГУ; калин., осташ. Конор., 108; смол. '
, Добр., 324; вят. МДК 11, 131; чуваш., чебокс. Лебед., 253);
клюкма ‘клюква ’ (вят. Васн., 107)1
княжанка а) ‘красная смородина Ribes rubrum ’ (новг., череп., кирил., белов., тихв. Эрдм., 129; яросл., рост. Волоц., 40; новг., тихв. Доп. Оп., 82; яросл. Якуш., 14); б) ‘поленика’ (Д П, 126)
княжевйца ‘вид ягод’ (арх., шенк. Подв., 67)
княженйка ‘поленика’ (свердл. Чиж.-Пол., 66)
княженйца а) ‘поленика’ (яросл., вят. Д II, 126; яросл. Оп., 85);
‘красная смородина’ (яросл. Якуш., 14)
княжика а) ‘красная смородина’ (влад., ковр. Доп. Оп., 82); б) ‘поленика Rubus arcticus’ (влад., волог. Д II, 126)
княжика ‘красная смородина’ (Он., 85)
княжйца а) ‘красная смородина’ (яросл. Мельн., 88; новг. череп., кирил., белов., тихв. Эрдм., 129; арх., шенк. Подв., 67; волог. МГУ; олон. Кул., 37; волог., белов., Бувальц., 286; яросл., пошех. Конор., 126); б) ‘поленика’ (влад., волог. Д II, 126; волог. Доп. Оп., 82)
книжка ‘поленика Rubus arcticus’ (арх., красн. В. М.)
княжика ‘красная смородина Ribes rubrum ’ (яросл. Мельн., 88; костр., богов. Азарх.)
княжнйца ‘красная смородина’ (яросл. Мельн., 88; яросл., рыбин. Водар.; киров., медян. Проз., 353; вят. Оп., 85)
княжнянка ‘красная смородина’ (яросл. Мельн., 88)
кобылика ‘поленика Rubus arcticus’ (олон. Кул., 38)
кобылица ‘поленика Rubus arcticus’ (олон. Кул., 38)
копанка а) ‘красная смородина ’ (никол. Сл. р. яз. IV, 1697); б) ‘поленика’ (волог., картон. Сл. р. яз. IV, 1697); в) ‘морошка1 (устюж. Сл. р. яз. IV, 1697)
команец ‘красная смородина 1 (солиг., чухл. Сл. р. яз. IV, 1743) команика а) ‘ежевика 1 (арх., приоз. Кимяг., ворон., ряз., кур. Сл.
р. яз. IV, 1743); б) ‘морошка ’ (твер., весьегон. Сл. р. яз. IV, 1744); в) ‘поленика ’ (Сл. р. яз. IV, 1744); г) ‘красная смородина ’ (кологр. Сл. р. яз. IV, 1744)
команйца а) ‘ежевика’ (арх., приоз. Кимяг.); б) ‘красная смородина ’ (галич., кинеш. Сл. р. яз. IV, 1744); в) ‘морошка ’ (вы- шнев., твер., осташ. Сл. р. яз. IV, 1744); г) ‘поленика ’ (тихв., тотем. Сл. р. яз. IV, 1744); д) ‘костяника’ (твер. Сл. р. яз. IV, 1744)
конббки ‘голубика Vaccinium uliginosum ’ (яросл., верх.-куб.
Конор., 103)
постера ‘костяника’ (арх., приоз. Кимяг.; арх., виногр. В. М.) костйка ‘костяника ’ (Атлас, VIII, 506)
костица ‘костяника’ (вят., урж. Магн., 29)
кострица ‘костяника ’ (олон. Кул., 42)
костянйга ‘костяника ’ (ульян. Алекс., 188; перм. Горст., 11;перм., чусов. Каюр., 322; киров., медян. Проз., 353; влад., покр. МДК 9, 42; моек., руз. Дурн., 80).
костяника ‘Rubus saxatilis ’ (волог., вельск., Диал, сб., 46; волог., белоз. МГУ)
костянйца ‘костяника ’ (твер., кашин. См., 77; новг., тихв. МДК 12; вят. Васн., 112; калин., кимр. Виногр. 395; арх., холм. Гранд., 177)
костйнка ‘костяника’ (кург., шадр. Сокол., 235; арх., холм. Гранд., 177; волог., белоз. МГУ; арх., печор. Ивашк., 160)
краснйха ‘клюква’ (арх., холм., пинеж., мез. Подв., 74) круплянйоа ‘клубника ’ (нижег., балахн. РФВ, 64, 277)
крупнйк (г) ‘садовая крупная клубника 5 (каз., Будде, 168)
куманика а) ‘поленика 5 (яросл., молож. Якуш., 45); б) ‘морошка 5 (волог., устюж. Доп. Оп., 31); в) ‘ежевика Rubus caesiusа (орл., ливен., елец., ворон., задон. Данил., 9; новг., новг. Солов., 38)
куманйца ‘морошка5 (калин., осташ. Копор., 112; твер., осташ. Оп., 96; яросл., молож. Якуш., 45)
ледунец ‘красная смородина 5 (новг., череп. Герае., 52)
ледунешник «красная смородина 5 (новг., череп. Герае. Мат., 381) ледянки (Атлас, с 1/116, 255)
лядунйца ‘красная смородина 5 (твер., весьег. Оп., 108; яросл.
Мельн., 103)
малина ‘Rubus idaeus 5 (общерусское)
мам-ура а) ‘поленика Rubus arcticus5 (арх., холм. Данил., 10; Анн.
Б. сл., 302); б) ‘морошка5 (Собол.)
махлакй мн. ‘морошка 5 (костр., чухл. Ж. Ст. 1899, 347)
моклакй мн. ‘морошка 5 (костр. Мак. Оп., 161)
морбха ‘морошка ? (арх. Подв., 92)
морошка a) ‘Rubus chamaemorus 5 (арх., красн. В. М.; волог. МГУ; перм., чусов. Каюр., 322; волог., вельск. Диал. сб. 46; Д3 II, 911; Норстедт 1780 г.; вят., слоб. МДК 11, 131); б) ‘поленика Rubus arcticus 5 (костр. чухл. Покр., 347)
ожйн ‘ежевика5 (кур., судж. Никол, ф. 126, № 98)
ожйна ‘ежевика5 (дон. Мирт., 212; южн. Д I, 516)
пазабник ‘земляника ? (кур. Халан., 370)
пазабнйка ‘земляника 5 (ряз., спас. Оп., 151; брян. Тихан., 65)
наземка ‘земляника 5 (Грот. Доп., 101)
пазобника ‘земляника 5 (ряз. Дитт., 219; орл., болх. Сахар., 34)
пазонка ‘земляника 5 (ряз. Сл. Оссов.)
пазубник ‘земляника 5 (кур., одоев. Машк. ф. 216, № 93)
пазубника ‘земляника 5 (кур., ряз., скоп. Оп., 151; кур. Робуш;
пазыеника ‘земляника 5 (брян., навлин. Родион., 225)
поленика ‘Rubus arcticus5 (волог. Потаи., 53; Д3 III, 651)
полуденица ‘поленика Rubus arcticus 3 (волог. В. г. в 1840, 298;
волог., тотем. Оп., 168)
полунища ‘земляника5 (Потебн. О миф., 54)
полянйга (Атлас, с 1/116, 330).
поречка ‘красная смородина 5 (смол. Кустар., 147)
порйчки мн. ‘красная смородина 5 (кур., судж. Оп., 171; южн., кур.
Д ш, 318)
пр^товица ‘красная смородина 5 (арх., лекшм. МГУ)
прутовая кАслица ‘красная смородина а (перм., чусов. Каюр., 320)
пьяная ягода ‘голубика Vaccinium uliginosum5 (олон. Кул., 97)
п^янйка ‘голубика5 (ряз. Дитт., 221)
пьяница ‘голубика5 (калин., осташ. Копор. 30)
пьАнки мн. ‘голубика5 (новг. Эрд., 152)
рохкачй мн. ‘незрелая морошка5 (арх., онеж., кем. Подв., 149)
рыхлица ‘вполне спелая морошка ’ (онеж., кем., кол. Подв., 150)
сарабалйна ‘ежевика5 (пск., велик. Оп., 198)
свинура ‘вид ягод 5 (арх., лекшм. МГУ)
сестренйца ‘красная смородина5 (олон. Кул., 106)
сестрянйка (Атлас, с 1/116, 80)
сестрянка ‘красная смородина5 (Д IV, 179)
сйкса ‘Empetrum nigrum 5 (камч. И. С., 259)
сйха ‘Empetrum nigrum3 (арх. Подв., 157) слепой ‘недозрелая морошка 3(волог., бабуш. Ж. В.) смород ‘смородина Ribes nigrum 3 (волог. On., 208) сморода ‘смородина > (арх., приоз. МГУ; волог. МГУ; новг., новг, В. М.; арх., краев. В. М.; калин., болог., удом., Строг., 45; новг., тихв., пск., велик., опоч. Он., 208; новг., тихв. МДК И, 79)
смородина а) ‘черная смородина Ribes nigrum 3 (смол. Добр., 849; кал., мещов. Черныш., 79; вят. Васи., 266; перм., чусов. Каюр., 320); б) не указано, обозначает ли это слово смородину вообще или только черную смородину (волог. МГУ; влад. МГУ; кур. МГУ; ворон., бобр. Торон., 345; сарат. Чмых., 65; калин., Кимр. Виногр. 395; влад., муром. Тагун., 215; вят., слоб. МДК 11, 131; костр., кологр. МДК И, 158; влад., ковр. МДК 11, 40) снежница ‘красная смородина’ (киров., вожг. Гор., 331) сноборйха ‘ежевика 3 (ряз., мещер. Строган., 258)
ссиха ‘Empetrum nigrum 3 (арх., холм., кем. Доп. Он., 115; арх., Печор. Ивашк., 163; арх. Подв,, 162)
стиха ‘Empetrum nigrum 3 (арх., белом. Федор., 187) сунйка ‘земляника3 (брян., навл. Родион., 225)
сунйца ‘земляника 3 (южн., зап. Д IV, 311; смол., росл. Добр., 889) сциха ‘Empetrum nigrum 3 (арх. Подв., 169) сциха ‘голубика 3 (?) (арх. Булич., 35) титьки ‘толокнянка Arctostaphylos uva ursi 3 (олон. Кул., 119) толбкница ‘толокнянка 5 (арх. Оп., 230) толокнянка ‘Arctostaphylos uva ursi 3 (Д IV, 413) толокбнка ‘Arctostaphylos uva ursi 3 (Д IV, 413) т&хтя ‘белая смородина3 (новг., боров. Эрдм., 161) хохлуша ‘поленика Rubus arcticus3 (волог. Он., 249; Д3 III, 651) хохляница ‘поленика3 (волог., тотем. Сб. обл. сл., 226; Д3 III, 651)
чека ‘Empetrum nigrum 3(олон. Кул., 132)
черненига ‘черника Vaccinium myrtillus 3 (костр., мантур., вохом. Азарх)
чернёнка ‘черника 3 (Атлас, VIII, 410)
чернига ‘черника 3 (пенз. Зелен., 352; мар. Моисеев., 325; ульян. Алекс., 188; влад. МГУ; новг., новг. В. М.; перм., чусов. Каюр., 322; влад., мелен. МДК 11,45)
чернйка ‘Vaccinium myrtillus3 (арх., лекшм. МГУ; смол., ельн. Добр., 982; кур. МГУ; ряз., мещер. Строган., 256 (ц’арн’ика); вят., слоб. МДК 11,79)
черница ‘черника Vaccinium myrtillus3 (арх., лекшм. МГУ; вят., урж. Магн., 69; калин., кашин. Смирн., 188; вят. Васн., 343; арх., холм., пинеж., мез. Подв., 188; арх., виногр. В. М.; ряз., мещер. Строган., 256; яросл., пошех.-волод. Копор., 29; твер., кимр. Виногр., 395; калин., болог., удом. Строг., 45; арх., верхнетоем. МДК 11, 142; костр., вохом, Азарх.)
шабанъ ‘ягоды Empetrum nigrum3 (олон. Кул., 135) шйкша ‘Empetrum nigrum3 (камч. И. С., 259)
Йгода а) ‘ягода вообще3 (смол. Добр., 1017; калин., болог., удом. Строг., 44); б) ‘земляника3 (вят., урж. Магн., 73; кал. Ханык., 1017; вят. Васн., 356); в) ‘клубника3 (кур. Халан. кем. ср. кузн. Пан., 287; пенз. Иссерл., 162); г) ‘ежевика3 (дон. Мирт.. 373); д) ‘Empetrum nigrum3 (камч. И. С., 259)
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Завершая анализ происхождения части народной ботанической лексики, мы можем представить себе хронологически ее становление и развитие. Возможно, что при рассмотрении других групп ботанической лексики конкретные связи и отношения будут иными, но думается, что общие тенденции развития останутся *^е- ми же. Для того, чтобы картина была полной, необходимо было бы рассмотреть с этих же позиций ту же часть ботанической терминологии во всех славянских языках и, совместив результаты, делать выводы. Но мне кажется возможным, пусть условно, представить становление того лексического пласта, который отражен только в русском языке.
Часть слов, самая архаическая, существовала, по- видимому, в раннепраславянский период или протосла- вянский. Это те слова, которые имеют устойчивые связи в других индоевропейских языках и не могут быть объяснены средствами праславянского. Это, в первую очередь, названия дикорастущего лука (черемила) и название пше
ницы, в русском языке отраженное лишь в производной * форме (пырей). Представляя собою уже на этом уровне слова с неясной этимологической структурой, эти слова
являются наследием индоевропейского: черемша <— * сегтъ- sa <— ^'kermusia; пыро •<— *руго <— ^риг-. Внешние связи этих слов многочисленны и охватывают разнообразные группы индоевропейских языков. Вторая группа слов на этом же уровне представляет собою единичное отражение индоевропейских корней и не имеет родственных связей на славянской почве; это слова ягода -^- ^agoda -<— -^-*og-, отражающее корень с вероятным значением ‘расти, плод’; малина -t— ^malina ^— ^meld-по, отражающее
старый индоевропейский корень со значением разнообразных оттенков цвета; название чего-то вздувшегося, изогнутого, лишая, нароста, гриба — губа <— *g$ba <— *gombh-; единичное и только славянское производное от индоевропейского корня ^ger- Изгибаться’ со значением сморщина, складка, уступ’, впоследствии получившее в части славянских языков значение сгриб’: гриб •<— ■^gribb •<— *gre-i-b-; узкодиалектное название гриба, — также отражающее представление о чем-то вздувшемся блица <—*bbdla, *bbdllca, ^Ъъй1ъ"ка^-Ъий- (даже если в русском это заимствованный элемент, он может быть реконструирован на основании западнославянского материала); название тростника треста, траста, тресть, трость, тростник <— *trbsta, *trbsta, *trbstb, *tnstb, *tnstb- пъкъ ^ * 1гц81ъз. Третья группа на том же хронологичес- 1 ком уровне представляет собою осуществленные архаи- ; ческими словообразовательными средствами и за пределами . славянских языков имеющие параллельные образования названия растений, существующие в рамках большого гнезда родственных слов* Это в первую очередь названия озерных растений, используемых для плетения: сит, сита <— ^зИъ, ^sita, отражающие индоевропейский ко- ; рень ^sei-, *si- блести5 и имеющие родственные формы в ; таких словах, как сеть, силок*, черет, очерет (диалект
ная славянская форма) <— *сег1ъ, ^obcertb <— ^kert-, отражающие индоевропейский корень *ker- срезать , 'плести’ и имеющие родственные образования в словах черта, чертить и др.; название колючки, острия и колю- ■ чего растения осот <- *osbtb<— asu.t-, отражающее индо
европейский корень ^ак'- сбыть острым’ и имеющее одно- ; коренные образования в словах ость, острый, оселок и др.; название папоротника, продолжающее индоевропейский корень в значении сперо, крыло’ (образное название растения), имеющее многочисленные родственные образования как внутри славянских языков, так и за его пределами перо, парить; лит. papartis Папоротник’ и ДР-
На позднепраславянском уровне эта группа лексики представлена уже значительно: это съедобные растения или растения, в названиях которых отражены вкусовые качества: ^medunica, *kyslica,*goruxa pgorupa l*gorbcica[ j^zeruxa, *ре1ипъ! *pelynt, ^mana / ^тапъка, *§саиь, *Ьызсъ, ^syrojeda/ *syrojed]a, *pecerica / *ресегъка; ле-
карственные растения: *dersf% / *dresfrb, *dev^sih>, *odo- 1ёт>, ^Ьедгьпьсь, ^d^glw, растения, в названиях которых отражены их внешние свойства, форма, цвет, запах и т. д.: ^Чорихъ, ^rogo^b, ^bodlb, *leboda ! *lboda] *olbpda, ^kro- piva, *тёръ [*тёрь]ь, *cbrnobylb, *кургъ]ъ, *svbrbigpzb, ^bukovica, ^melcb, *kpkolb, * lototb / * lotaj, ^ра1ъка/ ^palica, *8Увгёръ / ^sverepa, ^konicina, ^хиоёсь, *kosatbcb, ^l^d- иепьсь, *киргъ, *rydjb, ^оь1пёпъка / ^иьШёпгса, ^зтъгсь, 'l^smrbrzb, ^Ьгизьпа / ^brusbnica, ^cernica, ^zeravina, ^sp- nica, ^smorda^smordina, *ezina] своеобразным образом отражает несъедобность для человека *d^telina. Большая часть из представленных наименований имеет общеславянское распространение, другая представляет диалектные образования, но с архаической структурой. Таким образом, примерно четверть рассматриваемой части современной русской ботанической лексики составляет лексика архаическая, праславянская.
Следующий хронологический этап, который может быть названвосточнославянским или древнерусским, представляет собою сложную картину. Характеризуют этот период несколько моментов: общевосточнославянские образования, существование ряда диалектизмов и постоянные контакты и общие тенденции развития с западно- славянскими языками. Реально говоря, с VIII по XIV в. мы имеем единый язык с диалектно-племенной дифференциацией. Отношения диалектов очень сложны. Какие бы то ни было далеко идущие выводы на основании только нашего материала сделать невозможно. Бросается в глаза лексическое своеобразие новгородского говора, связи севернорусских говоров с говорами, которые впоследствии легли в основу украинского языка.
Восточнославянский период можно проиллюстрировать на группе названий грибов, которая в это время получила окончательное оформление. В рамках восточнославянских языков оформляются такие названия, как груздь, белый гриб, волуй, белянка, подберезовик и др.; общими для восточных и западных славян являются такие названия, как ситник, обабок, боровик и др.
Современное состояние, понимая его широко, как период самостоятельного развития русского языка, характеризуется окончательным оформлением русской ботанической терминологии. Для нее характерна большая дробность и многообразие даже в пределах одного 238
говора. Постоянные и длительные контакты с иноязычными народами приводят к активному проникновению финской лексики на севере ^аржла, ханъга, кбртега, пучка, вахта, морошка, мамура, сестренйца, гоноболь и др.) и тюркской на юге и юго-востоке (куга, камыш, сусак, буркун, батлачик, бодран, тукмачй и др.). Заимствованная лексика может быть разделена на разные группы: а) слова узкоместные, иногда характерные только для обрусевшего населения, типа каржла, хань- га, кортега, тукмачй; б) слова, получившие широкое распространение в говорах, типа пучка, гоноболь и в) слова, вошедшие в литературный язык и тем самым получившие большую устойчивость и тенденцию к повсеместному употреблению, такие, как морошка, камыш.
В отношении лексики русские говоры распадаются на две большие группы (северные и южные). Южнорусские говоры подвергаются очень активному воздействию украинского языка, через который в них проникает польская, тюркская, а с польским немецкая и латинская лексика. Происходит разрыв между украинизированной южно- русской терминологией и севернорусской, оставшейся вне активных путей. Поскольку именно на территории южнорусских говоров находились основные сельскохозяйственные районы, исключительно велико значение южнорусской лексики в формировании ботанической терминологии русского литературного языка (ср. судьбу таких слов, как чина, буркун, батлачик, куга, пижма и др.). Отчасти этим объясняется наличие большого числа тюркизмов в русском литературном языке при почти полном отсутствии финских слов, хотя территория распространения их по говорам иногда исключительно велика.
И уже как заключительный процесс — мощное влияние литературного языка на говоры, сбивающее старую картину, приводящее к активному вытеснению диалектных слов литературными: так постепенно общеславянское название жеравица вытесняется словом клюква, старое название грибов вообще или грибов, идущих в засол, губы заменяется литературным словом грибы, место праславянского рогоз занимает заимствованное камыш ит. д.
Словообразование названий растений в какой-то мере отражает тенденции или процессы, присущие диа-
лектному словообразованию вообще. Я остановлюсь лишь на некоторых типичных явлениях. С одной стороны, разные суффиксы (речь идет только об именном словообразовании) обладают неодинаковой степенью активности в говорах, это явление, как и всякое другое диалектное явление, имеет свою географическую приуроченность, поэтому можно говорить об определенных словообразовательных изоглоссах. Активность определенного суффикса бывает исключительно высока, он обслуживает очень большое число словообразовательных моделей. Такова судьба суффикса -ица в северных говорах, -ка в южных, -ина в северо-западных и т. д. (см. раздел, посвященный словообразованию, во второй главе). С другой стороны, имеет место процесс как бы противоположный вышеописанному, но в то же время несомненно сосуществующий с ним. Это процесс словообразовательной синонимии (см. статьи пестик, молочай), создающий исключительное богатство равнозначных словообразовательных средств не только в речи одного коллектива, но и одного индивидуума. Словообразовательная структура слова в говоре подвижна, аморфна, колеблется в пределах возможных синонимичных вариантов. Ср. такие синонимичные образования, как масленик-, маслёнок, и записанные мною в речи одного объекта: земляника, земляника, землянка, — в смысловом отношении не имеющие никакого различия. Эта подвижность оформления позволяет выравнивать слова по активно действующей словообразовательной модели. Так возникают формы черненига, по типу земля- нига, причем предшествующая форма слова может существовать наряду с вновь образованной, как в данном случае, или же может утратиться.
Эти черты диалектного словообразования имеют определенное значение для этимологии. Слово, оказавшееся в сфере действия определенного активного суффикса, может получить его, причем время такого образования установить трудно. Часто возникшая в древности словообразовательная модель в определенный момент начинает пользоваться большой популярностью, а затем ее продуктивность затухает.
Реконструируя словарный материал на праславянском уровне, следует учитывать возможность и для того периода определенного числа словообразовательных вариантов . Наличие таких синонимичных вариантов не
удаляет, а приближает реконструкцию к реальной дей- | ствительности. Возможность замены сдовообразователь- ® ной модели в рамках одного слова позволяет в некоторых f случаях говорить о наличии этой лексемы в ее архаичном ^ оформлении на данной территории. Такова, намой взгляд,
судьба слов ежевика и ушняк в русском языке. В мас- / штабах всех славянских языков в качестве названий J ягоды ежевики существуют лишь три возможных: черная } малина, осшружина и ежина (ожина). Первые два на 1 территории русского языка не отмечены, существование г же в русском языке именно слова ежевика, а не какого- f либо иного, указывает на то, что в русском языке было | слово ^elina, которое затем было изменено по активно I действующей модели названий ягод в ежевица/ежевика. J Точно так же в ином обличье, но с тем же значением, | живет в современных говорах древнерусское слово ушъ. | Главным образом в названиях растений существует еще
явление, когда регулярный словообразовательный про- k цесс приводит к разрушению семантических связей сло-
ва. Словообразовательное действие заключается в упро- | щении словосочетания в одно слово. В том случае, когда | этот процесс касается словосочетаний со своеобразной
семантикой (ср. гусиный горох, т. е. с дикий, несъедобный для человека горох3 и потому равный словосочетанию мышиный, журавлиный и т. д. горох), упрощение приводит к возникновению ложных семантических связей, определяемых внешним сходством слов. Слово гусинец, возникшее из словосочетания гусиный горох, вторично и неправомерно начинает соотноситься со словом гусь. В случае утраты промежуточного звена, типа гусиный горох, такие слова, как гусинец, представляют серьезные трудности для этимологии (см. статью дятелина),
И еще один момент очень характерен для диалектного словообразования — использование уменьшительных суффиксов в качестве словообразующих. Возможно, в этом отражается более древняя неуменьшительная функция этих суффиксов. Примеры данного явления столь часто встречаются в работе, что их не имеет смысла повторять.
Семантические характеристики названий растений тоже достаточно своеобразны. Структура семантического поля в названиях растений может быть как простой, так и сложной. Простой, если члены поля приближаются
по степени терминологичности к названиям культурных растений (ср. названия ягод), усложненной, когда мы имеем двухрядную структуру (ср. названия грибов во многих говорах) и сложной, как в организации большей части названий травянистых растений, где поле организуется одной очень общей единицей .значения. В конкретных полях деление может быть более или менее дробным, единицы выражения могут перемещаться внутри поля, и само поле есть не что иное, как границы перемещения этих единиц. (Ср. поля колючих, озерных, зонтичных и др.)
На основании набора единиц конкретных полей и всей совокупности связей этих единиц можно построить, несомненно очень обобщенную и абстрактную, но необходимую для практических нужд, общую схему выражения данного поля в каком-либо языке. Таковы схемы семантических полей, приводимые в начале анализа многих групп.
Для этимологии понимание общей схемы семантического поля, в которое входит исследуемое название, имеет большое значение, поскольку позволяет уточнить семантическую сторону предполагаемого происхождения слова — возможность или невозможность определенных сдвигов значений.
Кроме того, в рамках группы наименований, принадлежащих к одному семантическому полю, обычно имеется ограниченный набор семантических моделей, которые постоянно воспроизводятся новыми средствами на новом материале, в новых условиях, но семантическая структура остается той же. Это напоминает надписи, сделанные на нескольких языках, когда разными средствами передается одно и то же содержание (ср. схемы в конце анализа групп 2,4 и др.).
В случае такой устойчивости и повторяемости определенной семантической модели для выражения определенного понятия, наблюдаются многочисленные типологические схождения даже между языками различных лингвистических групп (ср. называние клюквы «журавлиной ягодой» во многих индоевропейских языках, выражение сходства хвоща с хвостом в славянских и угро- финских языках и т. д.).
Роль семантической аргументации в современном этимологическом исследовании, несомненно, стала более зна- 242
чительной. Ощущается необходимость не только в сопоставлении формально родственных структур, но и в показе путей складывания значения слова. Для этого используется и семантическое окружение, и реконструкция значения на основании внешних данных. Как правило это оказывается необходимым для внесения коррективов в уже признанные этимологии (см. статьи пырей, брусника, сморчок, гриб и др.).
Представляет интерес семантическая и формальная реконструкция, проводимая в словах с затемненной этимологической структурой, когда слово по каким-либо причинам теряет связи с родственным окружением и подвергается искажениям, контаминации, происходит установление новых семантических связей, основанных на внешнем подобии. Восстановление первичного состава в этом случае не всегда возможно, но в некоторых случаях его все же удается произвести (см, статью гарлупа).
Исключительные сложности для анализа представляют слова, образованные путем семантического способа словообразования, создания слов-омонимов. В этом случае по выражению Куриловича, «экспрессивные формы и стилистические варианты... могут являться независимыми от контекста самостоятельными словами» х. Сложность заключается в установлении этих экспрессивных и стилистических оттенков значения, которые, становясь само- стоятельными? начинают играть основную значимую роль в слове. Работа по выявлению и определению этих значений по сути дела не проведена не только для лексики ономастической, но и для большей части апеллятивов (см. этимологический раздел второй главы).
Е. Р. К у р и л о в и ч. Заметки о значении слова.— ВЯ, 1955, № 3, стр. 76.
Диалекты и говоры русского языка
СОКРАЩЕНИЯ
Языки
алб. албанский алт. алтайский англос. англосаксонский арм. армянский афг. афганский болг. болгарский вепс, вепсский
в .-луж. верхнелужицкий гот. готский греч. греческий груз, грузинский дат. датский
др .-в .-нем. древневерхненемецкий
др.-инд. древнеиндийский др .-ирл. древнеирландский др.-исл. древнеисландский др.-польск. древнепольский др .-прусск. древнепрусский др .-сев. древнесеверный и.-е. индоевропейский ирл. ирландский
каз. казанский диалект татарского языка
казах, казахский калм. калмыцкий караим, караимский карел, карельский кирг. киргизский крым.-тат. крымский диалект та
тарского языка лапл. лапландский лат. латинский лив. ливский лит. литовский лтш. латышский луж. лужицкий макед. македонский мар. марийский монг. монгольский
нем. немецкий
н.-в.-нем. нововерхненемецкий н.-луж. нижнелужицкий н.-нем. нижненемецкий норв. норвежский
общегерм. общегерманский полаб. полабский польск. польский
прагерм. прагерманский праром. прароманский праслав. праславянский прусск. прусский сван, сванский серб, сербский слав, славянский слвц. словацкий словен. словенский ср.-ирл. среднеирландский ср .-н .-нем. средненижненемецкий ср .-перс, среднеперсидский ст .-слав, старославянский ст.-чеш. старочешский с.-хорв. сербско-хорватский тат. татарский тур. турецкий турк. туркменский удм. удмуртский укр. украинский умбр, умбрский фин. финский фр. французский хант, хантыйский хорв. хорватский чаг. чагатайский чеш. чешский чуваш, чувашский швед, шведский шор. шорский энец. энецкий эст. эстонский
алт. алтайский арх. архангельский астрах, астраханский ачин. ачинекий бабуш, бабушкинский балахн. балахнинский башк. русские говоры на территории Башкирской АССР белг. белгородский белоз. белозерский белом, беломорский белояр. белоярский бельск. бельский берез, березовский бобр, бобровский богат, богатовский богор. богородский боговар. боговарский бологов. бологовский болх. болховский боров. боровичский брян. брянский вауч. ваучский великол. великолуцкий вельск. вельский верховаж. верховажский верхот. верхотишский весьегон. весьегонский ветлуж. ветлужский виногр. виноградовский влад. владимирский вожг. вожгальский волог. вологодский ворон, воронежский воскр. воскресенский вост, восточный вохом. вохомский вышневол. вышневолоцкий вязн. вязниковский вят. вятский галич. галичский га лк. галкинский гусь-хруст, гусь-хрустальнен- ский
гдов. гдовский грозн. грозненский дан. даниловский дзерж. дзержинский дмитр. дмитровский дмитр. дмитряшевский дон. донской
егорьев. егорьевский
елец, елецкий ельн. ельнинский емел. емельяновский енис. енисейский жиздр. жиздреиский задон. задонский зап. западный земл. Землянский ильм, ильменский ирбит. ирбитский иркут. иркутский ИШИМ, ишимский кадн. кадниковский казан, казанский кал. калужский калин, калининский камч. камчатский кашир. каширский карг. каргопольский каре, карсовайский касим. касимовский каш. кашинский кем. кемский кемер. кемеровский кимр. кимрский кинеш. кинешемский киров. кировский клин, клинский ковр. ковровский кологр. кологривский КОЛ. КОЛЬСКИЙ колым. колымский костр. костромской красн. красноборский кубен. кубенский кузн. кузнецкий куйб. куйбышевский кург. курганский лебед. лебедянский л екшм. лекшмо з ерский ленингр. ленинградский ливен. ливенский лун. лунинский ЛЫЧК. ЛЫЧКОВСКИЙ люб. любимский малоарх. мало архангельский мантур. мантуровский мар. русские говоры на территории Марийской АССР медян, медянский межев. межевский мезен. мезенский
меленк. меленковский мещер. мещерский мещов. мещовский минус, минусинский молож. моложский мосал. мосальский МОСК, московский муром, муромский навлин. навлинский нерех. нерехтский нижег. нижегородский нижнедев. нижнедевицкий НИКОЛ. НИКОЛЬСКИЙ новг. новгородский ново-анн. ново-анненский новорж. новоржевский новосиб. новосибирский обоян. обоянский одоев. одоевский олон. олонецкий онеж. онежский опоч. опочецкий оренб. оренбургский орл. орловский осташ. осташковский остров. островской пенз. пензенский переясл. переяславский перм. пермский петерб. петербургский печор. печорский пинеж. пинежский подол, подольский’ покр. покровский полав. полавский пооз. поозерский пореч. пореченский порх. порховский пошех. пошехонский прибалт, русские говоры Прибалтики
приоз. приозерский пск. псковский пушк. пушкинский пыщуг. пыщугский ракит, ракитянский ржев. ржевский ровд. ровдинский роман, романовский росл. рославльский рост, ростовский руз. рузский рыбин, рыбинский ряз. рязанский
самар. самарский сарап. сарапульский сарат. саратовский свердл. свердловский сев. северный Семен. семено некий сергач. сергачевский сиб. сибирский симб. симбирский скоп, скопинский слоб. слободской смол, смоленский собин. собинский солиг. солигаличский солик. Соликамский сольвыч. сольвычегодский сольц. сольцский сомр. сомринский спас, спасский средн, урал. среднеуральский ставр. ставропольский стал, сталинградский стариц, старицкий ст.-русс, старорусский судж. суджанский судогод. судогодский тамб. тамбовский
тат. русские говоры на территории Татарской АССР
твер. тверской терск. терский тетюш. тетюшекий тихв. тихвинский тобол. тобольский том. томский тороп. торопецкий тотем, тотеме кий тул. тульский тур. туринский тюкал, тюкалинский тюм. тюменский углич. угличский удм. русские говоры на территории Удмуртской АССР удом, удомельский улом. уломский ульян. ульяновский Урал, уральский урж. уржумский усол, усольский усть-ниц. усть-ницинский устюж. устюжский уфим. уфимский холм, холмогорский
шадр. шадринский шенк. шенкурский юж. южныйюжн ,-сиб. южносибирский Юрьев, юрьев-польский ярен, яренскийяросл. ярославскийшадр. шадринский шенк. шенкурский юж. южныйюжн ,-сиб. южносибирский Юрьев, юрьев-польский ярен, яренскийяросл. ярославскийчароз. чарозерский
шадр. шадринский шенк. шенкурский юж. южный
южн ,-сиб. южносибирский Юрьев, юрьев-польский ярен, яренский
яросл. ярославский
шадр. шадринский шенк. шенкурский юж. южный
южн ,-сиб. южносибирский Юрьев, юрьев-польский ярен, яренский
яросл. ярославский
черд. чердынский череп. чер еповецкий чкал. чкаловский
чуваш, русские говоры на территории Чувашской АССР
чусов. чусовской чухл. чухломской
Источники
Ад лив. С.У. Адливанкин. Говоры бассейна р. Карай в Балашовской области. Канд. дисс. (рукопись). Саратов, 1954.
Азарх. Материалы по говорам Костромском и Кировской областей, сообщенные автору сотрудником Института русского языка АН СССР 10. С. Азарх.
А к с. С.Аксаков. Записки охотника брать грибы. Собр. соч., т. 5. М., 1966.
Алекс. Д. И. Алексеев. Говор с. Архангельского Чердак- линского района Ульяновской области. Канд. дисс. (рукопись). Куйбышев, 1953.
Александр. Д. А. Александров. Слова простонародной речи в Пермской губ., пословицы, поговорки и приметы. «Записки Уральского общества любителей естествознания», т. XV, вып. 1—2. Екатеринбург, 1895.
Анн. Б. с л. Н. И. А н.н е н к о в. Ботанический словарь, или собрание названий как русских, так и многих иностранных растений на языках латинском, русском, немецком, французском и других, употребляемых различными племенами, обитающими в России. Изд. 2. М.„ 1878.
Анн. Прост. Н.И. Анненков. Простонародные названия русских растений. М., 1858.
А н у ч. Д. Н. Анучин. Материалы к областному словарю сибирского наречия. «Изв. Красноярского подотдела РГО», т. 1, вып. 6. Красноярск, 1904.
Арх. АН Материалы Архива Академии наук СССР в Ленинграде.
Бал. А. В. Б а л о в. Очерки Пошехонья. 1—6, М., 1898—1899. Б а р а ш к. В.Ф. Барашков. Русский говор северной части Карсовайского района Удмуртской АССР. Канд. дисс. (рукопись). М., 1957.
Барс. Е.В. Барсов. Причитания Северного края, ч. I.—II. М., 1878-1882.
Белор.Н.Белоруссов. Об особенностях в языке жителей Вологодской губ,— РФВ, т. XVIII, № 4, 1887.
Б е н с к. Э.Я. Венская. Говор станицы Старый Щедрин Грозненской области. Автореф. канд. дисс. Л., 1955.
Берн. С. Б. Бернштейн. Болгарско-русский словарь. М., 1953.
Бобр. Областные слова Владимирской губ., собранные Бобровым.— Архив АН, фонд 216, № 24.
Б о г о р. В. Г. Б о г о р а з. Областной словарь колымского русского наречия. СПб., 1901,
Бой к. М.Б айкоу i С. Н екрашэв!ч, Беларуска-ра- сшск! слоушк. Менск, 1925.
Борк. В.И. Борковский. Из наблюдений над языком д. Вольная Березна и Кирилловщина (Лычковский р-н) и д. Рыкалово (Полавский р-н) Ленинградской области. «Уч. Зап. Ярославского ГПИ», 1944.
Борис. Н. Борисов. Несколько простонародных слов, употребляемых в Шенкурском уезде. «Отечественные записки», т. XXXII, 1844.
Б у в а л. М.Н, Бувальцева. Говоры Белозерского района Вологодской области в современном состоянии и истории. Канд, дисс. (рукопись). М., 1955.
Будде. Е.Ф. Будде. К диалектологии великорусских наречий. Исследование особенностей Рязанского говора. Варшава, 1892.
Будде. Е. Ф. Б у д д е. О некоторых народных говорах в Тульской и Калужской губ. СПб., 1897.
Бул. С. К. Б у л и ч. Материалы для русского словаря. «Изв. ОРЯС», т. 1. СПб., 1896.
Варш. сл. J . К ar 1 о wicz, А. К г у n s k i, W. N i е d z* wiedzki. Slownik j^zyka polskiego, t. I—VIII. Warszawa, 1900—1925.
В а с н. H. M. Васнецов. Материалы для объяснительного областного словаря вятского говора. Вятка, 1908.
г. в. «Местные слова и выражения, употребляемые между простым народом в разных уездах Вологодской губ».— «Вологодские губернские ведомости». 1839, № 14, 22, 25, 45; 1840, № 19, 20, 37, 39; 1841, № 46, 48; 1842, № 42, 43.
Верб. В. Вербицкий. Сотня областных слов, употребляемых близалтайскими крестьянами. «Томские губернские ведомости», 1862, № 7, 48; 1863, № 26.
В е р ж б. Т.И. Вержбицкий. Некоторые лекарственные растения, употребляемые простым народом в Курской губ., «Живая Старина», т. VIII, 1898.
В ино гр. Л. И. Виноградова. Говоры Кимрского района Калининской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1953.
М. Сведения, собранные автором в Архангельской, Новгородской, Калужской и Московской областях.
В о д а р. В. Водарски й. Областные слова Рыбинского у. Ярославской губ. «Живая старина», т. XII, 1902.
В о л о ц. В.Врлоцкий. Сборник материалов для изучения Ростовского (Яросл. губ.) говора.— Сб. ОРЯС, т. 72, № 3. СПб., 1902.
В о р о ш. Т. С. В о р о ш и л о в а. Из наблюдений над областной лексикой, «Уч. Зап, Шуйского ГПИ», 1959, вып. 8.
В о с кр. Воскресенский. Словарь простонародного языка, употребляемого в Жиздринском и Мосальском уездах Калужской губ. — Архив АН СССР, фонд 216, № 69.
Герае. М. К. Герасимов. Словарь уездного череповецкого говора. СПб., 1910.
Герае. Мат. Герасимов и Кедров. Материалы лексикографические по Новгородским говорам. «Живая Старина», т. VIII, 1898.
Глаз. Э. В. Г л а з ы р и н а. Словарный состав говора Полев-
ского района Свердловской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1952.
Голуб. М. Д. Голубых. Говоры Белоярского района Свердловской области. Канд. дисс. (рукопись). Свердловск, 1952. Гор. Л. И. Г о р е в а. Говоры Вожгальского района Кировской области. Канд. дисс. (рукопись). Киров, 1952.
Горст. М. Горст. Материалы для исследования народных лекарственных растений Томской губ. Томск., 1894.
Гранд. А. Гранди л евский. Родина М. В. Ломоносова. Областной крестьянский говор.™ Сб. ОРЯС, т. 83, № 5, СПб., 1907.
Гриня. Б.Д. Гринченко. Словарь украинского языка, т. I—IV. Киев, 1907—1909.
Гриш. И. П. Гришина. Из диалектной лексики флоры Рязанской области. «Уч. Зап. Рязанского ГПИ», т. 25. Рязань, 1959.
Грот. Доп. Я. К. Г р о т. Дополнения и заметки к «Толковому словарю Даля». «Записки АН», прилож. к XVII т., 5, 1898.
Гул. Гуляев. Словарь областных речений, употребляемых русским народонаселением в южной Сибири.— Архив АН СССР, фонд. 216, № 17.
Данил. Н. Я. Д а н и л е в с к и й. Дополнение к «Опыту областного великорусского словаря». СПб., 1869.
Диал. сб. «Диалектологический сборник». Под ред. А. С. Ягодинс- кого, вып. 1—3. Вологда, 1941—1946.
Д и т т. Д и т т е л ь. Сборник рязанских областных слов.— «Живая Старина», т. VIII, 1898, вып. II; т. IX, 1889, вып. L
Добр. В. Н. Добровольский. Смоленский областной словарь. Смоленск, 1914.
Д о б р о з р. И.Доброзраков. О катунском наречии. «Нижегородский сборник», т. III. Н. Новгород, 1870.
Добрый. Н. Г. Д обрынкин. Вязниковский уезд Владимирской губерпии, «Владимирские губернские ведомости», 1868, № 27, 28, 30, 31.
Доп. Оп. Дополнение к Опыту областного великорусского словаря. СПб., 1858.
Доп. Я к у ш. Дополнения к Материалам для словаря народного языка в Ярославской губернии. Ярославль, 1926.
Дурн. Н. Дурново. Описание говора д. Парфенок Рузского уезда Московской губернии. — РФВ, т. XLVII, XLVIII. Варшава, 1902.
Д. В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка. М., 1955.
Д3. В. Даль. Толковый словарь живого великорусского языка под редакцией Бодуэна де Куртенэ. СПб.— М., 1905—1909. Евдок. П.М. Евдокимов. Боровичский говор. Канд, дисс. (рукопись). Л., 1946.
Ерем. С. А. Е р е м и н. Описание уломского и ваучского говоров Череповецкого уезда Новгородской губернии,— Сб, ОРЯС, т. 99, № 5, 1922.
Жак. 3. И, Жаков а. Восточно-смоленские говоры в их истории и современном состоянии. Канд. дисс. (рукопись). М., 1954.
Ж В. Сведения по говорам Воскресенского р-на Московской области и Бабушкинского р-на Вологодской области, сообщенные мне
сотрудником Института русского языка АН СССР Ж. Ж. Вар- бот.
Ж. Ст. «Живая Старина».
Жук. 3. В. Жуковская. Говоры западной части Воронежской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1954.
Зелен. Д. К. Зеленин. Особенности в говоре русских крестьян юго-восточной части Вятской губ. «Живая Старина» т. XI, вып. I, 1901.
Зелен. Д. К. 3 е л е н и н. Отчет о диалектологической поездке в Вятской губ,— Сб. ОРЯС, т. 76, № 2. СПб., 1903.
Зелен. Л. А. Зелепукина. Севернорусские говоры Сосновоборского района Пензенской области. Канд, дисс (рукопись). Пенза, 1959.
м. Л. Ф. 3 м е е в. Русские врачебники (исследование в области нашей древней врачебной письменности Змеева). СПб., 1896.
о б н. Ф. 3 о б н и н. Усть-Ницынская слобода Тюменского уезда Тобольской губ. «Живая Старина», т. VIII, 1898.
Зуев. Дм. Зуев. Дары русского леса. М., 1961.
И в а ш. Л. А. Ивашко. Лексика печорских говоров'. Канд, дисс. (рукопись). Л., 1955.
И е р о п. К. А. Иеропольский. Говор с. Савкино Пушкинского района Псковского округа. «Изв. ОРЯС», т. III, кн. 2,
Ильин. Н.В. Ильинский. Главнейшие лекарственные растения Вологодской губ. Вологда, 1919.
И. С. П. Кузмищев. Собрание особенных или имеющих другое значение слов и некоторых выражений, употребляемых в Камчатке. «Москвитянин», 1842, № 3.
И с с е р л. Е. М. Иссерлин. Говоры Пензенской области, Канд. дисс. (рукопись). Л., 1945.
Камен. Каменев. О говорах северо-восточной части Одоевского уезда Тульской губ. «Труды МД К», вып. 9. Л., 1927.
Караул. М. Караулов. Областные слова Моздокского уезда Терской области. — РФВ, т. ХЫХ. Варшава, 1900.
К а р д аш. С. М. Кардашевский. Курско-орловский словарь. «Уч. Зап. Моск. обл. пед. ин-та», т. 35, вып. 3, 1956: т. 48, вып. 4, 1957; т. 88, вып. 5, 1960.
Карин. Н.М. Каринский. О некоторых говорах по течению р. Луги и Оредежа,— РФВ, т. XL. Варшава, 1898.
К а р п. А. Б. Карпов. Сборник слов и выражений, употребляемых уральскими казаками. Уральск, 1913.
Карп. А. Б. Карпов. Сборник слов, синонимов и выражений, употребляемых амурскими казаками.— Сб. ОРЯС, т. 87, 1910.
Каюр. О.П.Каюрина. Исследование говора юго-западной части Чусовского района Молотовской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1953.
Кимяг. Сведения по говорам Приозерного района Архангельской области, сообщенные мне сотрудником кафедры русского языка филологического факультета МГУ Р. С. Кимягаро- вой.
Колесник. I. С. Колесник. Матер1али до словника д!а- лектизм!в украшських говор!в Буковини (рукопись).
Колос. М. А. Колосов. Заметки о языке и народной поэзии в области северновеликорусского наречия.— Сб. ОРЯС, т. 17, № 3. СПб., 1877.
К о п о р. С. А. К о п о р с к и й. О говоре севера Пошехоно-Во- лодарского уезда Ярославской губ. «Труды Ярославского ГНИ», т. 2, вып. 3. Ярославль, 1929.
К о п о р. С. А. К о п о р с к и й. Архаические говоры Осташковского района Калининской обл. «Уч. Зап. Калининского ГПИ», т. X, вып. 3. Калинин, 1945.
К о р а б л. С.П. Кораблев. Очерк нравоописательной этнографии г. Онеги Архангельской губернии, с собранием онежских песен и реестром слов, отличающих тамошнее наречие. М., 1853.
К о р а б л. С. П. К о р а б л е в. Этнографический и географический очерк г. Каргополя Олонецкой губернии, с словарем особенностей тамошнего наречия. М., 1851.
К р и в о ш. М. Ф. Крив ошапкин. Енисейский округ и его жизнь, т. I—II. СПб., 1865.
К у з н В. Кузнецов. Сомринский говор. «Живая Старина», т. VIII. СПб., 1898.
Кул. Г. Куликовский. Словарь областного олонецкого наречия. СПб., 1898.
К у ст a pi А.И. Иванова, М.А. КустареваиБ.А. Моисеев. Материалы для «Смоленского областного словаря». «Уч. Зап. Смоленского ГПИ,» 1958, вып. 9.
Лавр. К. Л а в р о в. Простонародные слова, употребляемые в уездах Новгородской губернии. «Живая Старина», т. V, 1895.
Лавр. П. Лавровский. Сербско-русский словарь. СПб., 1870.
Л е б е д. В.А. Лебедева. Говоры восточной части Дерга- чевского р-на Саратовской области. Канд. дисс. (рукопись). Саратов, 1952.
Л е о п. А. Леопольдов. Статистическое описание Саратовской губ., составленное А. Леопольдовым, ч. 1—2. СПб., 1839.
Л и с т р. Ю.Т. Листрова. Говор с. Отскочного Дмитряшев- ского района Воронежской области. Канд. дисс. (рукопись). Воронеж, 1953.
М а г н. В. Магницкий. Особенности русского говора в Уржумском уезде Вятской губернии. Казань, 1885.
Макар. М. Н. Макаров. Опыт русского простонародного словотолковника. «Чтения в Об-ве истории и древностей российских», № 3, 1846—1847.
Малах. В. А. Малаховский. Областной словарь русских народных говоров.— В кн. : «Вопросы теории и методики изучения русского языка». Саратов, 1959.
М а н а е н. А.Ф. Манаенкова. Лексика говоров Каширского района Московской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1948.
Мат. ист. мед. Материалы для истории медицины в России, вып. I—IV. СПб., 1881—1906.
Машк. Сборники А. С. Машкина. «Курский сборник», вып. IV. Курск, 1903.
МГУ. Материалы к «Архангельскому областному словарю» филологического ф-та МГУ.
МДК. Труды постоянной комиссии по диалектологии русского языка, вып. 8—12. Л., 1919—1931.
Мельн. Г. Г. Мельниченко. Краткий ярославский об-
ластной словарь, объединяющий материалы ранее составленных словарей (1820—1956 гг.). Ярославль, 1961.
Мирт. В. М. М и р т о в. Донской словарь. Материалы к изучению лексики донских казаков. Ростов н/Д, 1929.
Мих. А. Михайлов. Очерки природы и быта Беломорского края России. СПб,, 1868.
Мойс. Б. А. Моисеев. Словарный состав говора с. Сара- товки Соль-Илецкого района Чкаловской области. Канд. дисс. (рукопись). М,, 1955.
М о и с е е н. М.Ф. Моисеенко. Русские говоры восточной части Марийской АССР (на восток от 48 меридиана). Канд, дисс. (рукопись). Казань, 1953.
Мотов. А. Мотовилов. Симбирская молвь.— Сб. ОРЯС, т. 44. СПб., 1888.
Наг. Ю. Н а г и б и н. Погоня. М., 1960.
Наум. Дополнения и заметки И. Ф. Наумова к «Толковому словарю Даля»,—Сб. ОРЯС, т. 11, № 6, 1874.
Нейштадт. М. И. Нейштадт. Определитель растений. М., 1954.
Н е м ч. В. Н. Н е м ч е н к о, А.И. Синица, Т. Ф. М у р- никова. Материалы для словаря русских старожильческих говоров Прибалтики. Рига, 1963.
Никол. А. Никольский. Народные говоры Жиздрин- ского уезда Калужской губ. — РФВ, т. XLIX, 1. Варшава, 1903.
Носов. И. Н о с о в и ч. Словарь белорусского наречия. СПб., 1870.
У. Н. У. Некоторые слова, поговорки и приметы, существующие у жителей Тверской губернии. «Отечественные записки», т. XXXIII, 1844.
О в чинн. В. С. Овчинникова. Поозерский говор. Канд, дисс. (рукопись). Л., 1951.
Овчинн. Р. С. Овчинникова. Говор д. Большой Кунгур Кировской области. Канд. дисс. (рукопись). Томск, 1951.
Он. Опыт областного великорусского словаря, изданный Вторым отделением Имп. Академии наук. СПб., 1852.
Онис. Макарий, игумен. Описание города Верхотурья. «Вест. РГО», 1854, ч. X. кн. 1.
Орл. Л. Орлов. Исследование говора Ново-Анненского района Сталинградской области. Канд. дисс. (рукопись). Ме 1953.
Оссов. Словарь говора с. Деулино Рязанского района Рязанской области (рукопись).
П а л а г. В.В. Палагина. Современный говор старожильческого населения западной части Томского района Томской области. Канд. дисс. (рукопись). Томск, 1951.
П*а н. Н. А. Панова. Производственная и бытовая лексика говоров Ставрополья. Канд. дисс. (рукопись). М., 1954.
Пан. В. П а н о в. Местные русские говоры Кузнецкого района Кемеровской области. Канд. дисс. (рукопись). Сталинск. 1954.
П а т к. С. К. Пат канов. Список тобольских слов и выражений. «Живая Старина», том IX. СПб., 1899.
П а ш к. А. М. Пашковский. Говоры Лунинского района Пензенской области. Канд. дисс. (рукопись). Свердловск, 1953.
Песн. Самар. В. Варенцов. Сборник песен Самарского края, составленный В. Варенцовым. СПб., 1862.
Писк. Г. Пискарев. Слова и выражения рязанского простонародья, собранные Г. Пискаревым. «Московский городской листок», 1847, № 172, 176.
П о д в. А. И. Подвысоцкий. Словарь областного Архангельского наречия в его бытовом и этнографическом применении. СПб., 1885.
П о к р . Ф. Покровский. Особенности в говоре населения, расположенного по р. Письме Костромской губ. Буйского у. «Живая Старина», т. V. СПб., 1895.
П о л и к. Ф. Поликарпов. Материалы для изучения южновеликорусских говоров. Нижнедевицкий словарь. «Филологические записки». Воронеж, вып. I—II, 1911; вып. III—V, 1912.
П о т а н. Г. Н. П о т а н и н. Слова, записанные по дороге из г. Николаева в г. Тотьму. «Живая Старина», т. IX. СПб., 1899.
Проз. А. Д. Прозорова. Говоры Медянского района Кировской области. Канд. дисс. (рукопись). Киров, 1955.
П у п а р. К. П у п а р е в. Простонародные названия растений. «Тверские губернские ведомости», 1869, № 33, 34, 41, 44, 47.
П у т и н ц . А. Путинцев. О говоре в местности Хворостань Воронежской губернии. «Живая Старина», т. XV. СПб., 1906, вып. 1.
Р а д л. В.В. Радлов. Опыт словаря тюркских наречии, т. I— IV. СПб., 1893—1911.
Рич. Дж. Б. А. Ларин. Русско-английский словарь-дневник Ричарда Джеймса (1618—1619 гг.). Л., 1959.
Р о б у ш. С. Р о б у ш. Областные слова, пословицы и поговорки, присловья и пореченья, употребляемые в Курской губ. — Архив АН, фонд 216, № 87.
Родион. А.М. Родионова. Лексика говоров Навлинского района Брянской области. Канд. дисс. (рукопись). Л., 1956.
Р о ж к. М.П. Рожкова. Лексика говоров Романского района Ростовской обл. Канд. дисс. (рукопись). Л., 1954.
Русин. Н. Д. Русинов. Угличская земледельческая лексика. Кавд. дисс. (рукопись). Горький, 1955 г.
Р ы б н. П. Н. Р ы б н и к о в. Сборник слов, употребляемых в Олонецкой губ. «Энтографический сборник», вып. VI. СПб., 1864.
Сахар. А. И. С а х а р о в. Язык крестьян Ильинской волости Волховского уезда Орловской губ. —Сб. ОРЯС, т. 68, № 5, 1900.
Сахар. И. П. Сахаров. Сказания русского народа. СПб., 1885. Сб. обл. Сборник областных слов, употребляемых в Вологодской губ. «Вологодские губернские ведомости», 1866, № 21—24. Семен. В. И. Семенов. Некоторые слова и выражения, записанные в Томской губ. «Живая Старина», т. III, 1903.
С е р г. Ф. П. Сергеев. Южнорусские говоры Сарпинского и Красноармейского районов Сталинградской области. Канд, дисс. (рукопись). М., 1956.
Симон. Д. Симоновий. Ботанички речник научних и народних имена бшьака са именима на руском, англеском, немачком и французском ]езику. Београд, 1959.
Сирот. О.Б. Сиротинина. Говоры восточной половины Духовницкого района Саратовской области. Канд. дисс. (рукопись). Саратов, 1950.
Скал. Н. Л. Скалозубов. Ботанический словарь. Народные названия растений Тобольской губернии, дикорастущих и некоторых культурных. Тобольск, 1913.
Сл. Словарь говоров Среднего Урала, т. 1. Свердловск, 1964.
Сл. Оби. Словарь русских старожильческих говоров средней части бассейна р. Оби, т. 1. Томск, 1964; т. 2, Томск, 1965.
Сл. II отд. Словарь русского языка, составленный комиссией по русскому языку Академии наук СССР.
Смирн. И. Т. С м и р н о в. Кашинский словарь.— Сб. ОРЯС, т. 70, № 5, 1901^
С о б о л. А. А. Соболевский. Словарь.— Архив АН, фонд № 176.
Сокол. А. Н. С о к о л о в а. Говор Шадринского района Курганской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1956.
Солов. В. Ф. С о л о в ь е в. Особенности говора донских казаков,— Сб. ОРЯС, т. 68, 1901.
Солов. В. Ф. Соловьев. Особенности говора Новгородского уезда Новгородской губ.— Сб. ОРЯС, т. 77, 1904.
С р е з н. И. И. Срезневский. Материалы для словаря древнерусского языка, т. I—III. СПб., 1893—1903.
С т а р ц. С. А. Старцева. Говоры с. Песчанки и прилегающих к нему населенных пунктов Галкинского района Курганской области. Канд. дисс. (рукопись). М., 1952.
Строг. В.П. Строгова. Лексика говоров по течению р. Меты. Канд. дисс. (рукопись ). М., 1955.
Строган. Т. Г. С т р о г а н о в а. Говоры междуречья Оки — Клязьмы. Канд. дисс. (рукопись). М., 1950.
Сунгур. И.Сунгуров. Несколько слов и особенностей в наречии жителей Оренбургской губернии.— «Отечественные записки», 1844, т. XXXIII, март. отд. VIII.
С у р о в ц . Н. Суровцев. Список слов особливых Вологодской губ., составленный Н. Суровцевым. «Труды Общества любителей российской словесности», ч. 1. М., 1822.
Съед. Съедобные дикорастущие растения Северной полосы России, вып. 1. Пг., 1918.
Т а г у н. В. И. Т а г у н о в а. Муромские говоры. Канд. дисс. (рукопись).
Т и х а н. П.Н. Тиханов. Брянский говор. Заметки из области русской этнологии.— Сб. ОРЯС, т. 76, №4. СПб., 1904.
Т о р о п. И. С. Т о р о п ц е в. Суффиксальное словопроизводство имен существительных в говоре с. Коршева Бобровского района Воронежской области. Канд. дисс. (рукопись). Воронеж, 1954.
Тр. Любч. Травник Любчанина. Исторический музей, рукопись Уварова № 2192 (список XVII в.).
Трост. Диалектологические наблюдения, собранные Тростян- ским, Гришкиным и др.— Сб. ОРЯС, т. 95, № 11. Пг., 1916.
У х м ы л. Е.В. Ухмылина. Говоры Богатовского района Куйбышевской области. Канд. дисс. (рукопись). Куйбышев, 1948.
Укр.-рос. сл. Укра1нсько-росшський словник, т. I—IV. Ки!в, 1953—1961.
Федор. Федоров. Соловки. «Записки РГО по отд. этнографии», т. XIX, вып. 1.
Федор. А. И. Федоров. О происхождении словарного состава беломорских говоров. Канд. дисс. (рукопись). Л., 1952.
Филин. Ф. П. Ф и л и н. Словарь русских народных говоров, вып. 1. М., 1965; вып. 2. М., 1966.
Флор. В. А, Ф л о р о в ская. Лексика говоров Старицкого района Калининской области. Канд. дисс. (рукопись). Калинин, 1955.
X а л а н. М. Г. Халанский. Народные говоры Курской губернии. СПб., 1904.
X а н ы к. В.В.Ханыков. Летопись Калужская от отдаленных времен до 1841 г. М., 1878.
Ч а г. Л.И. Чагина. Заинский говор русского языка. (Татарская АССР). Канд. дисс. (рукопись). Казань, 1953.
Ч а г и щ. В.И. Чагищева. Говоры восточного побережья озера Ильмень. Канд. дисс. (рукопись). Л., 1949.
Черн. В.И. Чернышев. Народные говоры селений, расположенных от Боровска до Москвы по старому Московскому тракту. «Изв. ОРЯС», т. XIII, кн. 1—3, 1908.
Черн. В. И. Ч е р н ы ш е в. Говор Мещовского уезда.— Сб. ОРЯС, т. 70, № 7. СПб., 1901.
Ч иж.-П о л. А. И. Чижик-Полейко. Словарь диалектной лексики сказок Бажова. Канд. дисс. (рукопись). М., 1953.
Ч м ы х. М. М. Чмыхов. Говоры населенных пунктов, по среднему течению р. Елани Саратовской области. Канд. дисс. (рукопись). Саратов, 1950.
Ч у ч к а. П. П. Ч у ч к а. Украинские говоры окрестностей Ужгорода (Фонетика и морфология). Канд дисс. (рукопись). Киев, 1958.
Шейн. Дополнения и заметки П. Шейна к Толковому словарю Даля.— Сб. ОРЯС, т. X, № 8, 1873.
Шренк. А. И. Шренк. Областные выражения русского языка в Архангельской губернии. «Записки РГО», кн. IV, 1850.
Э р д м. Ф. И. Эрдманн. Дополнение к Опыту областного великорусского словаря по Новгородской губернии. «Уч. Зап. Казанского ун7та», т. 24, кн. 2. Казань, 1857.
Эк. Общ. Ельнинская народная номенклатура растений. «Труды Имп. вольн. экономического общества», т. 2, отд. 3, 1853.
Я к у ш. Е.И. Якушкин. Материалы для словаря народного языка в Ярославской губернии. Ярославль, 1896.
Я к у ш. П. Якушкин. Путевые письма (из Новгородской и Псковской губерний). СПб., 1860.
Ivek-Broz. F. Ivekovic i Ivan Broz. Rjecnik hrva- tskoga jezika. Sv. I—II. Zagreb, 1901.
Mach. V. M a c h e k. Ceska a slovenska jmena rostlin. Praha, 1954.
Mak. St. Makowiecki. Slownik botaniczny lacinsko-malorus- ki. Krakow, 1936.
Marz. H. M a r z e 1 1. Worterbuch der deutschen Pflanzennamen.
Leipzig, 1943 и след.
RJA. Rjecnik hrvatskoga ili srpskoga jezika. D. I—XVIII. Zagreb, 1880-1963.
ПРЕДМЕТНЫЙ
УКАЗАТЕЛЬ
казаруш 187 колба 133
медовик 91
медуница 106—107
калужница 30—31
моклаки 227
камыш 54—55
мокрица 138
каржла 56
молодило НО
касатик 136
молочай 100—101
кашка 90
морошка 227
кипрей 128—129 кислица 73—74
мята 139
кияк 51—52
аир 55
а липан 181
гонобобель 223—225 горма 130—131
клубника 219 клюква 219—220 княжица 221—226 -
колчак 188
нагольники 179 нехворощь 122—123
арина 186
горчица 79 гриб 162—166
колюха 95 1 комоника 220—221
бабка 177 бабура 180 балаш 52—53 баранчики 137 батлачик 134 батоги 119—120 бедренец 66—67 бзника 128 блицы 173—174 бобка 183 бобовник 36—37 бодран 69—70 бодяк 94—95 бойки 177 болоболка 32—33 борщ 60—62 браздавка 183 брусника 214—216 бугиль 70 будыль 67 буквица 137
груздь 175—176 губа 166—168 гукалки 188 гулявник 82 гуньба 140—141
девясил 104—105 дедовник 98—99 дерябка 179 донник 85—86 дудка 67
дуни 183—184 душица 139—140
дягиль 59—60 дятелина 88—90
коничина 92 коньба 107 ; конюха 181 копорка 130 коровка 178J коровятик 181 кортега 117—118 кострика 115—116 кострица 222 кочедыжник 119 крапива 113—114 кувшинка 31 куга 54 куколь 131 кульбаба 102 кульпик 187
обабок 176—177 одолень 34 одуванчик 101 оклуб 188 окули 186 оскор 187 осот 93 очерет 47—48 очиток 109
павки 101 палочник 51 пан 178 папоротник 118 паслен 127—128
евшан 123
кумки 92 купава 34—35 купоротник 119
пасошья 50
паховик 188
песляк 188
ежевика 218—219 елка 116—117
купырь 65—66
пестик 116
петушки 136
бульняга 33
емурка 87
печура 171
буркун 86—87
лататье 26—30
пижма 105 пикан 69
жгучка 115
лебеда 111—112
повилика 107—108
вахта 37—38
жеравица 216—217
лепуха 95—96
подгреб 187
веретельник 53
вешкарь 187
водяные орехи 135
жеруха 82—83
лещуга 51 лопух 33 —34 лядвенец 88
поленика 222 полынь 121—122 попы 101 порховка 174—175
волнушка 172—173
заячья капуста НО
волчец 98
малина 212—213
прастечки 56 проскурняк 127
пухарка 182
гарлупа 79—81 глажи 228
иван-чай 130
иванчики 186
мамура 225 манник 123—124
марь 112
матрена 184
пучка 68
пыжик 182—183
глухарь 179
изгуба 179—180 ■
пырей 125—126 пыхва 182
раковые шейки 42— 43
расходник 109—НО рдест 41—42 репей 94 рогоз 48—50 ромашка 102—104 рохкачи 226 рыхлица 226 рябинка 105—106
сабельник 136 свербига 81 сестреница 225 сита 45
ситник 178—179 сиха 226
скорода 133 с лизуны 181—182 смородина 213—214 сморчок 168—170 снить 62—65 солоник 91 солопена 184 солоха 184
сосульки 91 стволья 67 стрекава 114—115 стрелица 134—135 суница 217—218 сурепка 75—78 сусак 55—56 сыроежка 171—172
тмин 141 трилистник 35—36
тростник 46—47 тугилажка 183 тукмачи 70—71
ужик 43
узик 108—109
ушь 39—41
фетюга 182
ханьга 56
хвощ 117
хлебница 38—39 хлебцы 91 ховрошки 185 хохляница 223
целик 180
чакан 54
чайка 31—32 черемша 132 чернобыль 122 чертополох 96—97 чилим 134
чина 86
шиш оба р 96—98
щавель 71—73 щербак 120
ягода 211—212
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ•5
ВВЕДЕНИЕ 7
Названия травянистых растений 25
Названия грибов 149
Названия ягод 203
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 236
СОКРАЩЕНИЯ 244
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ256
Меркулова Валентина Антоновна
Очерки по русской народной номенклатуре растений
(Травы. Грибы. Ягоды.)
Утверждено к -печати Институтом русского
язика АН СССР
Редактор издательства Г. Н. Корозо
Технический редактор Ю. В. Рилина
Сдано в набор 11/11-1967 г. Подписано к печати 26/VII 1967 г.
Формат 84x108732. Бумага № 2. Усл. печ. л. 11,5. Уч.-изд. л. 13,6
Тираж 4000 экз. Тип. зак. 2379. Т-09987. Цена 82 к.
Издательство «Наука»
Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я типография издательства «Наука»
Москва, Г-99, Шубинский пер., 10
11 Литература по этому вопросу у других славянских народов тоже небогата. См.: В. КаращиЙ. Живот и обичащ народа срп- скога. Београд, 1957; С. TpojaHOBHh. Старинска српска jena и пийа. Београд, 1897; V. Novak. Slovenska Ijudska kultura. Ljubjlana, 1960; M. Ulehlova-Tilschova. Ceska strava lidova. Praha, 1945; H. О r 1 о s i M. N e h r i n g. Atlas grzybow jadalnych i trujqcych. Warszawa, 1953; В. В art nick a-D q b-
к о w s к a. Polskie ludowe nazwy grzybow. Wroclaw — Warszawa. Krakow, 1964; A. Chetnik. Pozywieniekurpiow. Krakow, 1936.
15 См: «Флора СССР», т. I-XIX, 1934—1953; П.Маевский. Весенняя флора. М., 1934; О н ж е. Осенняя флора. М., 1929; Д. Н. КайТородов. Наши весенние цветы. СПб., 1911; О н ж е. Наши осенние цветы. СПб., 1911; С. С. С т а н к о в. Дикорастущие полезные растения СССР. М,— Л., 1946; М. И. Н е й ш т а д т. Определитель растений. М., 1954; Д. С. Аверкиев. Дикорастущие плодово-ягодные растения в Горьковском крае. Горький, 1933} А. А. Быстрова и Ю. К. К р у б е р г. Употребление в пищу лесных, луговых и полевых растений. Л., 1942; С. А. Гуцевич и А. Н. Шиврина. Съедобные дикорастущие травы. Л., 1942} Б. А. Келлер. Дикиесъедобные растения. М., 1941; Ю. Л. Кру- б е р г. Дикорастущие съедобные растения Зауралья. Челябинск, 1943; А. А. Никитин и И. А. Панко в. Дикорастущие съедобные растения Ленинградской области. Л., 1944.
1911, стр. 66.
28 V. М а с h е k. Ceska a slovenska jmena rostlin. Praha,
1954, стр. 50.
2 N. M a c h e k. Ceska a slovenska jmena rostlin. РгаЬац 1954, стр. 41.
5 А. С а г п о у. Dictionnaire etymologique des noms grecs de plantes. Louvain., 1959, стр. 61.
6 V. Machek. Указ, соч., стр. 260.
18 M. V a s m е г. REW,-Пг стр. 255.
17 А. А. Потебня. Этимологические заметки.— РФВ, т. XIV. Варшава, 1880, стр. 195.
18 «Песни Дмитровского уезда Орловской губернии, записанные В. Н. Добровольским»,—Ж, Ст., год 14-й, 1905, вып. lit, стр. 320.
21 В. А. Меркулова. К этимологии слова пихта. «Этимологические исследования по русскому языку», вып. I. М., 1961.
26 «Житие Кирилла Белого Новоезерского XVI в. с чудесами» (рукопись Увдольского № 1308, XVII в.), Картотека ДРС, № 42.
35 Д. Симонов и Ь. Указ, соч., стр. 369, 374.
40 V asmer. REW, III, стр. 141.
46 V a s m е г. REW, Bb. И, стр. 527.
61 Д. К. 3 е л е и и и. О происхождении северновеликорусов Великого Новгорода. «Институт языкознания. Докл. и сообщ.», вып. VI. М., 1954, стр. 56.
53 См.: В. А. Меркулова. Из истории названий некото
рых растений. «Этимологические исследования по русскому языку»,
вып. III. М., 1961, стр. 17.
68 Н. М. Тупи к о в. Словарь древнерусских личных собственных имен (под 1495 г., 1539 г., 1593 г.,) «Записки Отд. русск. и слав, археолог, русск. археолог, об-ва», т. VI, СПб., 1903, стр. 197, 598.
мерен. Ср. при мозг путь ‘гнить’ — арх.: «Не помозгуешь?» («Не побрезгуешь?») (арх., виногр. В. М.).
74 Vas тег. REW, I, стр. 46—47.
102. G. Wichmann. Syrianischer Wortschatz. Bearb. von T. E. Uotila. Helsinki, 1942, стр. 83.
106 V a s m е г. REW^ I, стр. 689.
106 Травник Любчанина (1534 г.), стр. 646.
107 Там же, стр. 199.
109 Лечебник. Рукопись из собр. В. Н. Перетца, Q № 76 (конец XVII — начало XVIII в.), гл. 50.
110 И. Е. 3 а б е л и н. Домашний быт русского народа в XVI-XVII ст., т. 1. М., 1918, стр. 566.
112 «Материалы для истории медицины в России», вып. I—IV (1662 г.).
116 Акты, относящиеся до сбора лекарственных трав и кореньев около Якутска. «Доц. к Актам историческим», т. VI. СПб., 1857, стр, 363,
ш V a s m е г. REW, I, стр. 468.
schen. Helsinki, 1919, стр. 93.
146 М. Ф а с м е р. Греко-славянские этюды. СПб., 1909, стр. 185.
147 И. Свенцицкий. Опыт сравнительного словаря русских говоров (галицко-бойковскийговор). — Ж. Ст., год 10-й, 1900$ стр. 227.
148 В; В. Радио в. Опыт словаря тюркских наречий, т. II, СПб., 1899, стр. 270—272; V a s m е г. REW, I, стр. 507.
150 Патман 'полный горшок’, батман 'глиняная посуда вроде кувшина’: Г. Г. М е л ь н и ч е н к о. Краткий ярославский областной ■ словарь. Ярославль, 1961, стр. 29,
161 V. М а с h е k. Ceska a slovenska jmena rostiin. Praha, 1954, стр. 203.
15 Дополнение к Актам историческим, т. IV. СПб., 1851, стр. 176.
38 О. С. Мельничук. Словник специф1чно1 лексики гов!р- ки села Писаревки (Код1мського р-ну, Одесько! обл.). «Лексикогр. бюлет.», вин. II. Ки!в, 1952, стр. 72.
8 J. Pokorny. Указ. соч. Lfg. 8, стр. 720—721; Е. Fraen
17 V a s m е г. REW, III, стр. 46.
ОЧЕРКИ ПО РУССКОЙ НАРОДНОЙ НОМЕНКЛАТУРЕ РАСТЕНИЙ
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИ ТУТ РУССКОГО ЯЗЫКА
В. А. МЕРКУЛОВА
ОЧЕРКИ
ПО РУССКОЙ НАРОДНОЙ НОМЕНКЛАТУРЕ РАСТЕНИЙ
Травы Грибы Ягоды
ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»
Москва 19 67
Книга посвящена происхождению русских народных названий растений (трав, грибов и ягод). Материал исследования очень разнообразен. Наряду с древнейшими словами (типа пъгрей, черемша) рассматривается много поздних образований типа многочисленных названий грибов. Разбираются как исконно славянские слова (например, авогц., лебеда и др.), так и слова, в основе которых лежит финский или тюркский элемент (касыда, чакан и др.).
ОТВ
и1„.«-«-«ИТ"'
типологических наук доктор ^бАЧЕВ
О. и