ОТ АВТОРА

Эта книга — о выдающемся советском ученом, удивительном человеке, великом гражданине, всю без остатка жизнь свою посвятившему изучению и обучению языку, за которым видел он и мысль человека, и деятельность людей, и культуру народов. О гуманисте, который страстно желал, чтобы люди труда объединились в борьбе за всеобщее благо, за мир. Об учителе, который видел смысл действий своих в том, чтобы наставить, обучить, воспитать все юные поколения граждан в самых высоких идеалах человечности, той самой, что зовется старинным латинским словом гуманизм, гуманность. Он видел этот путь между прочим и в развитии гуманитарных наук, но прежде всего в развитии самого главного в жизни любого из нас средства познания и общения и оттого бесконечно трудного для изучения родного языка — языка русского.

Лев Владимирович Щ е р б а (1880—1944 гг.) — один из тех русских ученых, кто безоговорочно принял Великую Октябрьскую социалистическую революцию и самоотверженным трудом помогал созданию основ советской филологии.

Л. В. Щерба соединял в себе философскую широту знаний и языковедческую глубину исследования, он изучал многие языки и литературы народов мира, а русский, французский, немецкий, английский, некоторые славянские и все древние языки знал в совершенстве; он осваивал языки во всей их сложности — и произношение слов (орфоэпию), и значение слов (семантику), и современное состояние, процессы, происходящие в современных языках, и те явления, которые характеризовали эти языки в древний период развития (например, русский язык во всех его изменениях, которые наблюдались на протяжении всей его истории).

Л. В. Щерба опубликовал относительно немного работ — книг, статей,— но каждая из них характеризуется глубиной и широтой поставленных в ней задач, заложенных в ней идей. Работ «по случаю», «пустых» Лев Владимирович не признавал. Идеи, получившие отражение в исследованиях Л. В. Щербы, важны своей сутью, коренной правдой жизни, которую ученый умел углядеть в самом обычном факте речи. Все проблемы языкознания, затронутые или решаемые в трудах Льва Владимировича, всегда ставились и решались проблемно, что присуще истинной науке. Его работы — не описание единичных примеров, фактов, а именно постановка задачи, требующая глубокого научного анализа, ис-

следования. И закономерно, что многое из сказанного Л. В. Щер- бой до сих пор является актуальным, требует своего решения. Ученый считал, что не отдельная деталь важна в перспективе (хотя Л. В. Щерба никогда не проходил мимо любого факта языка, даже самого незначительного), а теория, идея.

Взгляды, мысли, идеи Л. В. Щербы на язык, его развитие, на современное его состояние, сгущаясь в научный метод, создали одну из самых плодотворных научных школ советского языкознания. Многочисленные ученики ученого развивали его научные положения, прокладывали новые пути в языкознании, следуя заветам учителя. Среди учеников Льва Владимировича такие известные советские филологи, как В. В. Виноградов, Б. А. Ларин, Е. Д. Поливанов, В. Б. Томашевский, Л. П. Якубин- ский, С. И. Бернштейн, Л. Р. Зиндер, Б. А. Ильиш, М. И. Матусевич и многие другие. В спорах с Л. В. Щербой оттачивали свои теоретические положения будущие писатели, педагоги, в том числе известный литературовед и автор оригинальных художественных произведений Ю. Н. Тынянов. Назвать себя учеником Л. В. Щербы многие советские филологи считают большой честью.

По результатам развития выдвинутых идей, поставленных задач Лев Владимирович Щерба — наш современник. Поэтому важно знать имя этого выдающегося ученого, понять и осмыслить его личный вклад в современную советскую языковедческую науку, в развитие современной культуры.

В послереволюционные годы уже всемирно признанный языковед Л. В. Щерба принял активное участие в разнообразных мероприятиях общенационального характера.

Еще в начале научной деятельности Л. В. Щерба создает получившую всемирную известность Лабораторию экспериментальной фонетики при Петербургском университете (1909 г.), которая стала прообразом многих фонетических лабораторий, принимает активное участие в организации Женских педагогических курсов новых языков (1909 г.), первого в нашей стране научного студенческого кружка по изучению «живого русского языка».

В последующие годы, уже в советское время, Лев Владимирович отдает много сил созданию Института живого слова в Петрограде (1918 г.). На открытии этого института нарком просвещения А. В. Луначарский сказал о заслугах ученых, которые, как и Лев Владимирович Щерба, «спустились к массам». В первые годы жизни Советского государства Л. В. Щерба одновременно с работой в Петроградском (а затем Ленинградском) университете возглавляет кафедру русского языка и является деканом историко-филологического факультета Педагоги-

ческого института им. Некрасова, где проходили подготовку первые советские учителя русского языка, литературы, истории, где закладывался фундамент нашей советской школы, советского просвещения. Параллельно с работой в высших учебных заведениях Л. В. Щерба до 1923 г. заведует Трудовой школой, принимает активное участие в работе Наркомпроса РСФСР.

В 1922 г. Лев Владимирович организует Фонетический институт практического изучения языков — первый в стране институт иностранных языков, в 1926 г.— Государственные курсы иностранных языков, а в 1929 г.— Фонетическую школу иностранных языков, откликаясь этим на практические потребности молодого социалистического государства в воспитании высококвалифицированных специалистов, владеющих иностранными языками, знающих научную иностранную литературу.

В эти же и последующие годы Л. В. Щерба принимает активное участие в организации, создании Института истории искусств, Историко-лингвистического института, Института языка и мышления АН СССР в Ленинграде, Института школ Академии педагогических наук РСФСР и самой Академии педагогических наук РСФСР, ее Научно-исследовательского института методов обучения.

И всегда, во всем Л. В. Щерба выступает как ученый, педагог, учитель. Многие годы работы в Петербургском — Ленинградском университете, преподавание в средней школе, учительских и педагогических институтах, Московском университете, на многих специальных курсах, в Психоневрологическом институте, на знаменитых Высших курсах, известных под названием Бестужевских, где в дореволюционное время получали высшее образование женщины, так как в других высших учебных заведениях они не могли учиться,— все это дало возможность Льву Владимировичу четко увидеть, понять те задачи, те проблемы, которые встали перед просвещением первого в мире государства рабочих и крестьян. Разносторонняя педагогическая деятельность позволила Л. В. Щербе деятельно вторгаться в научно-методическую жизнь средней и высшей школы, высказывать те предложения, которые являлись жизненно важными для государства, стремящегося научить людей жить, творить, созидать.

И не случайно Л. В. Щерба с первых лет Советской власти участвует в создании письменности, алфавитов для многих национальных народов, бывших бесписьменными в дореволюционной России.

Л. В. Щерба, избранный в 1924 г. членом-корреспондентом, а в 1943 г. академиком Академии наук СССР, академик Академии педагогических наук РСФСР, член ряда зарубежных научных обществ, в частности Международной ассоциации фонетистов (с 1909 г.), Парижского института по изучению славянских языков, Парижского лингвистического общества, всегда принимал самое непосредственное и активное участие во всех важнейших

культурных и педагогических начинаниях в. родной стране. Патриот, Гражданин, Ученый, Педагог — Л. В. Щерба понимал, что он служит родному народу, родной стране, а его дело нужно тем, кто строит новый мир.

Лев Владимирович — инициатор, руководитель таких крайне значимых для культуры, просвещения начинаний, как создание первых учебных планов, программ начальной и средней школы, разработки принципов построения учебников и учебных пособий по основным предметам школьного курса, в особенности учебников по русскому и иностранным языкам. Следует особо отметить, что Л. В. Щерба был научным редактором одного из «•классических», широко известных, служивших школе несколько десятилетий учебника русского языка. На титульном листе и переплете этого учебника было напечатано: «Грамматика русского языка. Часть I. Фонетика и морфология. Учебник для 5 и 6 классов семилетней и средней школы. Под редакцией акад. Л. В. Щербы». На второй части лишь изменяется подзаголовок: «Синтаксис. Учебник для 6 и 7 классов семилетней и средней школы».. И среди учителей, учащихся этот учебник русского языка был известен как «щербовский».

Лев Владимирович участвует в разработке теоретических и практических проблем методики преподавания русского и иностранных языков в средней и высшей школе, выступает с докладами на эту тему перед учителями, преподавателями.

Опираясь на свой глубокий опыт преподавания в вузе, работе с аспирантами, молодыми научными работниками, Л. В. Щерба разрабатывает вместе с ведущими советскими учеными требования к диссертации и ее защите, что было очень важно в тот период, когда стране потребовались новые знающие высококвалифицированные научные кадры.

Л. В. Щерба принимает участие в разработке свода правил орфографии и пунктуации, утвержденного в 1956 г., он один из инициаторов создания академической, нормативной Грамматики русского языка, в которой вместе с акад. В. В. Виноградовым пишет теоретическое Введение, считает крайне важным создание большого академического Словаря русского языка, различных энциклопедий, в том числе и очень значимой для школы, просвещения Педагогической энциклопедии. Ученый постоянно думает о перспективе развития советского языкознания, советской русистики. Поэтому он активно выступает за то, чтобы велись систематические исследования русских народных говоров, накапливались необходимые материалы, создавались соответствующие картотеки, которые стали бы основой для словарей и диалектных атласов. Все эти материалы, по мнению Льва Владимировича, должны стать для советских филологов важными источниками, живительным зерном в последующих исследованиях, фундаментальных трудах.

С поразительным предвидением будущего, пониманием важ-

ности русской филологии не только для советского, но и мирового языкознания, Л. В. Щерба вместе с учениками разрабатывает многие прикладные проблемы русистики, которые стали особенно актуальными в последние десятилетия. Так, например, научная школа Л. В. Щербы еще в 30-е годы приступила к разработке принципов рационального действия средств связи — в том числе и в космосе, и в любой физической среде. Юрий Гагарин, через несколько десятилетий, пользовался для передачи информации на Землю во время полета «таблицей Щербы», а при разработке «языка» современных ЭВМ также учитываются материалы Щербы и его учеников.

Много внимания Л. В. Щерба уделяет воспитанию своих современников, и в первую очередь воспитанию культуры речи, культуры мышления, поведения. Он выступает с лекциями, докладами, беседами в самых разных аудиториях: среди школьников и рабочих, перед учителями и академиками, перед студентами и актерами, на международных лингвистических конгрессах, учительских совещаниях, собраниях. Академик Щерба убеждает, доказывает, борется, стремясь добиться бережного, заботливого отношения к языку — средству общения, коммуникации. Такие практические задачи ставило перед ученым Время — и он их с честью решал.

Везде и всегда был Л. В. Щерба новатором, вторгавшимся в застывший мир привычных догм и устаревших понятий с оригинальной, необычной, светлой идеей, которую отстаивал с неистовой страстностью, борясь за ее воплощение, прокладывая пути для тех, кто идет за ним, кому нужны эти идеи. Л. В. Щерба отстаивал демократизм и глубину в научном исследовании, всеобъемлемость мировой культуры, которая должна быть доступной для всех.

Л. В. Щерба, будучи учителем, педагогом, воспитателем, активно пропагандировал культуру русского слова, выступал со статьями на страницах научно-педагогических журналов («Педагогическая мысль», «Вопросы педагогики», «Русский язык в советской школе», «Русский язык в школе»). Он пишет о языке и грамотности в «Студенческой правде», «Учительской газете».

По его инициативе, под его редакцией в двадцатые годы начали выходить сборники научных статей «Русская речь» (т. I, Пг., 1923), «Русская речь. Новая серия» (Л., 1927, вып. 1; Л., 1928, вып. 2; Л., 1928, вып. 3), в которых принимали участие большинство талантливых ученых-языковедов, в том числе вошедшие в историю отечественного языкознания В. В. Виноградов, Г. О. Винокур, Б. А. Ларин, С. П. Обнорский, А. М. Пешковский, Д. Н. Ушаков, В. И. Чернышев и др. В числе авторов, конечно, был и сам Лев Владимирович.

Несмотря на то, что Л. В. Щёрба много сил и энергии отдавал педагогической деятельности, организационным вопросам, связанным с развитием и совершенствованием советской средней и высшей школы, ученый исследует языковые явления, изучает русский и другие языки, печатает труды, статьи. В 1912 г. опубликована

магистерская диссертация «Русские гласные в качественном и количественном отношении», в 1915 г.— докторская диссертация «Восточнолужицкое наречие», в последующие годы изданы работы, ставшие этапными в развитии науки о русском языке, в языкознании: «О частях речи в русском языке» (1928), «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» (1931), «Фонетика французского языка» (1937), «Спорные вопросы русской грамматики» (1939), «Опыт общей теории лексикографии» (1940), «Литературный язык и пути его развития (применительно к русскому языку)» (1942), «Теория русского письма» (1942— 1943) и др.

В научном наследии Л. В. Щербы большое место занимают лексикографические труды. При его участии были составлены «Русско-французский словарь», выдержавший 10 изданий, «Русско-французский словарь для средней школы».

Ученый, сумевший сказать свое в разных направлениях языкознания, в отечественном просвещении,— таким был и остается Лев Владимирович Щерба.

Сегодня о нем писать очень сложно. Все, что так последовательно, настойчиво доносил Л. В. Щерба до сознания своих современников, учителей-практиков, методистов, языковедов, ныне стало признанным, известным, отраженным в учебниках и лекциях, книгах о языке, трудах по филологии. В начале XX века работы Л. В. Щербы были известны лишь узкому кругу языковедов.

В 30-е годы идеи ученого получили признание не только в научных кругах, но и среди учителей, постепенно охватывали все более широкие круги советской интеллигенции; в 40—50-е годы все учащиеся советской школы, изучавшие русский язык по «щербов- скому» учебнику, знали имя ученого, так или иначе соприкасались с его теорией.

Сегодня открытия Л. В. Щербы, высказанные положения стали достоянием всей советской языковедческой науки, всей советской культуры. Подчас мы даже не воспринимаем то или иное положение, признанное или обсуждаемое в современном языкознании, как щербовское, хотя оно принадлежит именно Льву Владимировичу. Многое в языке (а через язык — в истории и культуре) мы знаем и понимаем через Щербу, благодаря Щербе, продолжая и развивая положения, высказанные Щербой.

Нужно, чтобы новое поколение, входящее в жизнь, знакомящееся с развитием отечественной культуры, знало имя замечательного ученого, филолога Льва Владимировича Щербы. О нем писали не очень часто и рассказано не очень много. Отчасти это обусловлено теми причинами, о которых говорит советский лингвист, работавший с Л. В. Щербой, знавший его, Р. И. Аванесов: «Л. В. Щерба был полон замыслами, которые не под силу было осуществить одному человеку. Но они осуществляются. Иногда отдельные его мысли, вскользь брошенные замечания, через много лет оборачиваются большими монографиями, теоретическими исследова- 8

ниями. Как много внимания ни уделял Л. В. Щерба вопросам лингвистической практики, все же он был прежде всего лингвист-мыслитель, лингвист-теоретик. Можно сказать, что Л. В. Щерба был лингвист для лингвистов, как были музыкантами для музыкантов Г. Берлиоз, П. Хиндемит, А. Шенберг. Именно поэтому имя Шер бы в современной лингвистической литературе встречается не только не реже, но много чаще, чем при его жизни».

Следует также учитывать, что оригинальные идеи Л. В. Щербы не всегда воспринимались как его собственные, потому что в начале своей научной деятельности он развивал мысли и положения своего учителя — выдающегося славянского языковеда И. А. Бодуэна де Куртенэ. Но именно в интерпретации, разработке Л. В. Щербы эти щедро брошенные в .научный мир идеи стали фактом и достоянием современной науки. Лев Владимирович доказал, что эти положения, эти идеи — не просто взгляды, мнение, мысли ученого, а реальные научные факты, опирающиеся на конкретный языковой материал.

И еще: единственной наукой о языке сам Щерба называл теорию языкознания (теперь говорят — «общее языкознание»), но проблемы теории всегда решаются на материале какого-то конкретного языка. Щерба обычно опирался на данные русского языка, использовал примеры из русского языка. Языка, для многих (за рубежом) неизвестного, трудного и непонятного (в том числе и для тех, кто пишет о языке русском). Это также предопределило несправедливое замалчивание заслуг Щербы. Например, в теоретической фонологии, которая возникла в Европе в 20-е годы XX в., основываясь на трудах Бодуэна и Щербы, долгое время мало говорилось о вкладе Щербы.

И внешне жизнь Л. В. Щербы — типичная жизнь филолога-мыслителя: без особых событий и поразительных случаев, которыми можно заинтересовать читателя. Развитие мысли, открытие языка — вот внутренний мир человека, одного из создателей современной лингвистики, классика русской филологии. Поэтому в данной книге внешним фактам биографии ученого почти не уделяется внимание. Следует знать о Щербе—учителе, педагоге, Щербе — ученом, исследователе, Щербе — гражданине первого в мире Советского государства, Щербе — истинном патриоте.

По существу жизнь Л. В. Щербы — это жизнь целого поколения советских ученых, со всеми особенностями и признаками того времени, когда разрушался старый и строился новый мир. Творческие достижения этих ученых — и Льва Владимировича в том числе — нашли отражение в советской культуре, в советском просвещении, в каждом из нас. Поэтому нужно знать тех, кто так много сделал для нас, для нашей науки, для Отечества. Нужно помнить сформировавших советскую культуру.' Нужно знать имена тех, кто делами и открытиями привел нас сегодня к более глубокому познанию мира.

ГОДЫ УЧЕНИЯ

1

В каждой профессии важно — с чего начать... Особенно важно, как начинает свой творческий путь ученый: хорошо ли освоено наследие предшественников, какова научная школа, много ли времени потрачено зря на первые робкие опыты в науке? Многое зависит й от учителя, но личный выбор ученика, пожалуй, важнее: что предпочтет он в безбрежном море фактов, в необъятном мире гипотез и теорий? что он будет считать — и уже на всю жизнь — своим делом, своим призванием?

Случается, удачное стечение обстоятельств помогает всему: и выбор профессии, и интерес к делу, и даже талант первооткрывателя — все это сразу приходит к молодому человеку. Да, так случается. Но важно знать, что такой избранник судьбы обычно и сам — и сердцем и мыслью — уже готов принять этот дар.

Семья и гимназия подготовили Льва Владимировича Щербу к выбору профессии.

Отец его, Владимир Степанович, был инженером-технологом, а мать, Екатерина Валериановна, до замужества училась на педагогических курсах. Умная волевая женщина, восприимчивая к новому и отзывчивая к людям, как вспоминают близкие, имела лингвистические способности и хорошо владела литературным стилем; на своего единственного сына она оказала большое влияние. Сопряжение этих качеств, необходимых ученому,— художественной интуиции от матери и строгих научных знаний от отца,— сплетаясь и отталкиваясь одно от другого, остались у Льва Владимировича на всю жизнь.

Программа гимназии давала достаточно глубокие знания древних и современных языков и вообще готовила по преимуществу в гуманитарном направлении. В 1898 г. юный Щерба с золотой медалью вышел из стен 2-й киевской гимназии.

После окончания гимназии Л. В. Щерба поступил на естественный факультет Киевского университета, но довольно скоро понял, что сделал не вполне удачный выбор, и в 1899 г. он перевелся в Петербургский университет на историко-филологический факультет.

Здесь, в Петербурге, в это время начал преподавать один из выдающихся языковедов начала XX в. Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ, который во многом предопределил развитие современной научной лингвистики. И. А. Бодуэн де Куртенэ на долгие годы становится настоящим учителем юного филолога Л. В. Щербы. Можно смело сказать, что Льву Владимировичу

Л. В. Щерба-гимназист вместе с отцом Владимиром Степановичем и матерью Екатериной Валериановной

в этом отношении повезло. Разносторонние знания, необычайная эрудиция, глубина постановки лингвистических проблем, умение увлечь слушателей научным поиском — таковы были отличительные особенности профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ. И закономерно, что талантливого студента, стремящегося вник-

нуть в. каждое изучаемое языковое явление, покорил этот необычный преподаватель и сделался его кумиром на многие годы. Под руководством И. А. Бодуэна де Куртенэ Л. В: Щерба развился в яркого и самобытного ученого, в глубокого исследователя языка.

Следует отметить, что и внешне, и в некоторых фактах биографии, и в характере учитель и ученик имели много Общего. В шестидесятые годы прошлого века Иван Александрович Бодуэн де Куртенэ неожиданно бросил математический факультет и перешел на историко-филологический; Лев Владимирович Щерба также оставил естественный факультет, предпочтя историко- филологический. Встретились они в Петербурге, попав туда почти в один год, 1899-й: Бодуэн де Куртенэ — преподаватель, учитель из Кракова, Щерба — студент, ученик из Киева.

Учитель и ученик чем-то похожи и внешне. Посмотрите на фотографии. И у того, и у другого острый проницательный взгляд, высокий лоб, открытый и ясный. И для учителя, и для ученика характерно четкое научное мышление, строгое, последовательное, беспрерывное. И учитель, и ученик с уважением относятся к чужому мнению, которое, может быть (кто знает?), тоже отчасти верно.., внимательны, доброжелательны к людям — и беспощадны к подлецам, бездельникам, плутам... И. А. Бодуэну де Куртенэ и Л. В. Щербе присущи философская глубина в освоении материала й способность увидеть странное, необычное — всюду, во всем, что вокруг, что «лежит под ногами»... У настоящего ученого наука и этика, его наука и красота окружающего мира совпадают в общем, в одном, составляя и жизнь его и судьбу. Науку не делают грязными руками, судьба не протягивает ладонь тупице и чванному самолюбцу.

Много общего у Л. В. Щербы и И. А. Бодуэна де Куртенэ в семейных историях. На рубеже XVIII—XIX веков появились в России первые Щербы (в Москве из Сербии) и первые Бодуэны (в Варшаве из Франции); наполеоновские войны подняли с места многие старинные роды, которые и осели в России, чтобы затем дать миру великих ученых... Вспоенные воздухом и землей России, прославили они свою новую истинную родину.

Оба, и учитель, и ученик, из инженерных семей, рожденные в той социальной среде, которая, сохраняя понятия о личной чести, воспитывала и демократизм в отношении к низшему по социальной ступени. И не только уважение, но желание помощи, поддержки — дела. Всю свою жизнь и Бодуэн, и Щерба испытывали естественное для них желание в самой отвлеченной науке, даже в самом теоретическом знании найти ту золотую крупицу практической пользы для всех, которая проистекала бы из новых открытий и достижений современной науки. Не в башне из «слоновой кости» должен сидеть современный ученый, не в грустной задумчивости за письменным столом, а вместе со всеми он должен строить новую жизнь.

...Через год после Великой Октябрьской социалистической революции, 15 ноября 1918 г., по инициативе профессора Л. В. Щербы в Петрограде был открыт Институт живого слова, и на первом его заседании нарком просвещения А. В. Луначарский сказал: «Дать речь как целесообразное орудие индивидууму — это значит проложить правильные пути между внутренним человеческим миром и словесным его выражением, включая в словесное выражение ту эмоцию, те краски, тот тембр, ритм, тот аккомпанемент, которые входят, как нераздельные явления, в человеческую речь ...социализм не может не позаботиться о том, чтобы рядом с физическим, умственным, этическим и эстетическим воспитанием человека не была забыта такая важная и касающаяся всех четырех граней жизни задача, как задача развития речи...»

«Живое слово» до революции собственность немногих интеллигентов, высшего сословия. Новый социальный строй давал возможность раскрепостить и русское слово, сделав его достоянием народа, тех, кто пришел строить истинно народное государство. Живому слову был верен Л. В. Щерба всю жизнь.

Чтобы сразу же стать на службу Революции, нужно было готовиться к этому всю жизнь. Как Л. В. Щерба. Ведь это программа ученого, которой он следовал всю жизнь.

Характер... среда... призвание... Достаточно ли этого, чтобы, встретясь, не разойтись с поклоном? Что еще нужно, чтобы учитель увидел в юноше свое продолжение, и чтобы студент, слегка сомневаясь, вдруг поверил в себя, доверившись учителю? Как происходит это важное в жизни событие — незримая передача эстафетной палочки? Наука — не спорт. Случайность?., судьба?.. То, что именно Лев Владимирович стал продолжателем гениального лингвиста конца XIX — первой трети XX в. Бодуэна де Куртенэ, развивая его идеи в новых для науки социальных условиях,— не случайно. Учитель увидел сущность ученика-, поверил в него, сумел воспитать в нем ученого! исследователя.

«Иван Александрович,— сказал Л. В. Щерба в 1914 г. о своем учителе,— никогда не давал готовых рецептов, а только будил мысль, будил интерес к языку, а главное, приучал мыслить точно и отчетливо и вместе свободно, без каких-либо предвзятых теорий или предрассудков; приучал наблюдать факты так, как они есть, открывая, так сказать, глаза своих учеников. Таким образом, педагогов он старался воспитывать научной дисциплинировкой ума,, -предоставляя им самим в дальнейшем прокладывать себе путь.

Вообще Иван Александрович старался на первых порах никогда не загромождать сознание своих слушателей фактами, но зато заставлял их идти в наблюдение и комбинирование самых простых и наиболее легко доступных фактов до самого конца, до самых тонких граней, доступных человеческой мысли».

Так и Лев Владимирович впоследствии понимал обязанности

профессора, преподавателя, воспитателя; о нем то же самое полвека спустя скажут уже его собственные ученики. Преемственность в обучении — важная особенность школы, даже «научной школы»; интересно проследить, как, шлифуя ум и способности молодого человека, последовательно и неутомимо работал И. А. Бодуэн де Куртенэ.

Сохранилась тетрадь Щербы с записями лекций Бодуэна де Куртенэ. Обычная студенческая тетрадь, которая теперь в академическом архиве лежит рядом с рукописями классических работ академика Л. В. Шер- бы. Современный студент удивится: да это вовсе не конспект, а какое-то

Иван Александрович Бодуэн де «баловство». Молодому Щербе неза- Куртенэчем записывать все, что говорит про

фессор, ведь его лекции изданы и каждый год переиздаются студенческим обществом. Ему не нужны фразы, предложения, слова, которые создают, текст. Ему нужна мысль учителя, которая настойчиво стучится в сознание начинающего филолога, пробиваясь через препоны устойчивых предубеждений, сквозь скорлупу «здравого смысла». «Научная дисциплинировка ума» — вот что нужно профессору в студенческой аудитории, студент должен понять, потому что чувствует он и без того, уже с гимназической скамьи.

Вот на развернутых листах появляется первая запись: «Бодуэн говорит, sirnqe вместо сильнее»... Чуть ниже странная последовательность гласных: а — э — е — е — I

а — со — о — со — и Шутка? Нет, размышление по ходу лекции.

Сначала студент, замечает, что лектор обычное русское слово произносит не так, как все вокруг. Слог си у него мягче, чем требуется. Объяснить-то можно: Бодуэн поляк, перед гласным и у поляков особенное смягчение мягкого с. Но нужно заметить, самому заметить, что в произношении важны не звуки, а слог целиком, что качество согласного зависит от качества гласного, который за ним следует. Буква — сама по себе, а вот звук... звука, изолированного от соседних, вовсе нет: в реальной речи, которую слышишь, есть лишь последовательность звуков.

Буква «ять» в слове сильнее (именно так писалась эта форма прилагательного до 1918 г.), Ъ — буква, но странная буква... Она не похожа на «е», потому что под ударением, где все гласные «тянутся», она растягивается на целую цепочку звуков:

от а до и или до у — полный набор всех гласных... Буква — одна, но соответствует ей целый ряд звуков! Эти же цепочки в записи студента показывают соотношение гласных в системе языка: от самого нижнего а можно «подняться», сужая раствор рта, до и или до у — в зависимости от того, как поведут себя губы: округляя губы и чуть вперед — у, безразлично, без участия губ — и. Звуки не просто поток звучания, есть в них и некая система. Гласные звуки отличаются друг от друга степенью подъема (верхние — средние — нижний) или участием губ... Сегодня это знает и школьник, знал тогда и молодой Щерба. Пока еще только «звуки». Отличаясь от буквы, их выражающей на письме, они все же «звучат», и только звучат. Студент еще не задумывается над тем, что все эти звуки вдобавок и что-то значат... Но «переходы» звуков, неопределенность звучания, нечеткость границ между звуками становятся ясными. Бодуэн говорит по-русски, но произносит слова по-польски — отчего же его понимаешь? Почему, только вслушавшись, различаешь «ошибку»? и что позволяет в конце концов различать бесконечное море всех этих «а» или «о»?

Лекции продолжаются, и постоянно повторяясь в различных видах, как бы отражая все усложняющееся восприятие студента, появляются на листах тетради таблицы и варианты гласных и согласных в их взаимных отношениях друг к другу. Первоначальная цельность ряда в незаметных переходах от а до и сменяется новой точкой зрения: теперь Щербу-студента интересует лишь то, чем эти звуки отличаются друг от друга. Один за другим выявляются признаки, которые позволяют рассечь определенный ряд звуков на отдельные части. Классификация звуков медленно оборачивается анализом системы этих звуков. Вспомним слова Л. В. Щербы о И. А. Бодуэне де Куртенэ, о том, как он учил: «Наблюдение и комбинирование самых простых и наиболее легко доступных фактов до самого конца, до самых тонких граней...» И вот в какой-то момент у студента возникает мысль — простая и яркая; и он записывает себе на память: «Интересно было бы объективно исследовать различную длительность гласных в русском языке». Ранее никто не делал этого вывода — он вытекает из фактов, собранных вместе, впервые — и записан в студенческой тетради.

«...предоставляя им самим в дальнейшем прокладывать себе путь». Магистерская диссертация Л. В. Щербы, блестяще защищенная в 1912 г., так и называется: «Русские гласные в качественном и количественном отношении». В последующие годы отдельные положения из нее, отрывки не раз цитировались в работах по фонетике, переиздавались, а в 1983 г. было осуществлено полное переиздание публикации 1912 г. Эта классическая работа Л. В. Щербы вошла в золотой фонд отечественной науки, многое из нее легло в основу последующих трудов по русской фонетике, а часть работ по фонетике, как русского,

РУССК1Е ГЛАСНЫЕ

ВЪ КАЧЕСТВЕННОМЪиКОЛИЧЕСТВЕННОМ!» ОТНОШЕН1И.

С.-П Е Т Е Р Б У Р Г Ъ.

Tei»tp*4ii Ю. К. Эрм» (ни А. Э. Kuixeeci), Пн. Ст., Мии 1«орие«м^ 19.

Титульный лист магистерской диссертации Л. В. Щербы «Русские гласные в качественном и количественном отношении» (1912 г.)

так и других языков, строго следует за Л. В. Щербой. А источник этого классического труда, ручеек идеи, зерно — вот он, перед нами, в архиве Академии наук. Студенческие тетради, пожелтевшие от времени, тетради, за которыми видишь внимательный,вдумчивый взгляд, устремленный на профессора, видишь самого молодого человека, который вслушивается в каждое слово учителя, анализирует, исследует, обобщает.

«К нему (И. А. Бодуэну де Куртенэ.— В. К.) особенно привлекала его манера преподавания,— много лет спустя скажет Щерба,— состоявшая в том, что он зачастую как бы думал вслух перед своими слушателями. А так как он обладал совершенно исключительной способностью к комбинированию фактов и к их интуитивному обобщению, то его лекции и беседы действовали в высшей

степени возбуждающим образом на мысль, хотя он и не был особо красноречивым оратором...»

Пройдет время, и уже о самом Л. В. Щербе вспомнят его ученики: «Слушать лекции Л. В. было трудно; он читал, размышляя вслух, иногда как бы споря с самим собой, показывая возможность разных точек зрения». Как будто просто — встал за кафедру и размышляй! Метод импровизации хорош, но не каждый уследит за мыслью профессора; иному станет и скучно, если сам он не сопереживает тому, что слышит.

99Уважение к чужому мнению всегда свойственно настоящему ученому, который знает, что наука и вообще состоит из «мнений» — удачных или менее удачных, но «мнений» — научных гипотез, каждая из которых сможет прорасти в законченную теорию, если только не затоптать ее в беспомощном состоянии, в зеленом ростке, в самом начале... «Я не люблю спорить с чужими мнениями, считая, что если я хорошо обосновал собственное, то через это страдают все другие, с моими несогласные, по крайней мере, элементы, противоречащие моим положениям; добросовестные научные мнения, хотя бы и неправильные, в конечном счете всегда содержат в себе зерна истины»,— в та-

9

9

ких словах много лет спустя будет сформулировано это убеждение самим Л. В. Щербой. Личное убеждение, но оно вынесено из общения с учителем. Многие выступления Лев Владимирович заканчивал словами: «Я должен сказать, что у меня самого еще полной картины нет, и это мудреная вещь. Может быть, и нельзя ее составить до конца. Язык так сложен и многообразен, что какую-то стройную единую и безусловную картину нельзя составить».

«Казалось, он знает все,— вспоминал о Л. В. Щербе в последующие годы известный советский лингвист член-корреспондент АН СССР Ф. П. Филин.— Однако для него особенно характерно было то, что он никогда не навязывал своих мнений собеседникам, включая и студентов, только что переступивших порог высшего учебного заведения. Читая лекции или разговаривая, он побуждал думать, стремился высекать искры самостоятельного лингвистического мышления у слушателя. Развивая то или иное положение, он часто повторял: «А, может быть, это и вовсе не так, ведь могут быть и совсем другие решения». И это была не рисовка, а самая суть подхода к делу. Все его творчество было размышлением. Он терпеть не мог шаблона, слепого подражания авторитетам. Он был предельно скромен, мягок и ненавязчив в обращении. Однако, когда было нужно, проявлялась и твердость».

Это не просто мягкая манера интеллигентного человека, который не желает спорить, заранее уверенный в своей правоте. Это позиция мыслителя, который добровольно сталкивает разные мнения, желая найти истину. Взгляни на факты сам широко и с разных позиций — тогда увидишь их объемно, в настоящей их ценности; поспорь сам с собой — и усмотришь противоречие в самих фактах. Древние не случайно говорили: истина рождается в споре, мысль зреет в диалоге. Рассуждай — и познаешь истину!

Все это как неясное впечатление откладывалось в сознании молодого студента Л. В. Щербы, мысль которого обращена на другое — на факты, на язык, на то, что можно осмыслить...

Среди характеристик звуковой речи неожиданно возникает такая: температура звуков. «Разные звуки имеют разную теплоту воздуха, выдыхаемого...» Мысль прервана. Не то. Случайность признака не дает гарантии истины. Еще раз сравнение гласных по «температуре»: а — I — и — э... Может быть, тем же различаются [л] и [л’] или польские / — /? Вряд ли... Сомнение. Вопросы. Еще несколько беглых набросков на листе — и мысль оставлена. Здесь тупик. Звук — все-таки звук речи, температура тут ни при чем... новая попытка приблизиться к истине... не то.

«Непрерывное и прерывистое ударение а а аа»... Гласные связаны с ударением, которое различается качеством. Ударение — свойство слога, а не гласного, звучит-то не звук, а слог...

Сознанием мы не различаем гласный и согласный в слоге, а — ударение?.. Свойство ли это гласного, или ударение обязательно соединяет в одно все гласные одного слова? Ударение — входит в свойства гласного или существует само по себе?.. Множество вопросов, но ясно: уж если разное ударение одного и того же гласного. как записано в тетради: а а аа, то, значит, ударение само по себе. Гласный тут ни при чем. Качество гласного отличается от его количества... Но в таком случае...

«Принцип экономии труда (эти слова жирно подчеркнуты: только что И. А. Бодуэн де Куртенэ высказался на эту, свою любимую тему). Что такое собственно количество в языке: 1) время /, 2) количество воздуха q, 3) число работ N, 4) степень напряженности g tqNg—количественный момент звука (т. е. время его звучания)

о = о / и (т. е. долгий звук о — это о и и) ё = е / i (т. е. долгий звук е — это ей/).

Интересная тема для экспериментальной работы».

Буквенные символы известны в курсе физики и значат то же, что там, но относятся к языку, т. е., казалось бы, к нематериальному явлению. «Поверить алгеброй гармонию» — вот задача, которая встает перед ученым. Не должно быть разрыва между гуманитарными и естественными науками: и те и другие служат человеку.

Цель найдена. Мысль прояснилась. Стал понятен путь, по которому идти: не «объективно», а «экспериментально», т. е. научно, пользуясь определенной методикой, о которой как раз в этот момент эмоционально и говорит И. А. Бодуэн де Куртенэ. Конечно, профессор не догадывается, что один из его слушателей в результате напряженной работы мысли принял важное решение.

11 октября 1902 г. Дипломное сочинение № 21 под девизом: «Quod potui, feci; faciant meliora potentes» — латинские слова с глубоким смыслом: «Как мог — сделал; если можешь — сделай лучше». Задорная, с некоторым вызовом надпись, отсылка

к мудрости древних только условность. Сделать лучше пока невозможно. «Психологический элемент в фонетике». Три толстые тетради. Золотая медаль за лучшее сочинение автору — Л. В. Щербе.

В теоретической части оно не оригинально, это простое объяснение русской фонетики теорией Бодуэна, которая изложена в вышедшей в 1896 г. книге с характерным сугубо научным названием «Опыт теории фонетических альтернаций» — т. е. чередований звуков в морфемах. Студент попытался объяснить русскую фонетику с помощью этой теории. Кое-что получилось, иное — нет... Но не в этом дело, да и дипломное сочинение никогда не было напечатано. Суть в другом. Работая по образцу современной для того времени лингвистики, Л. В. Щерба незаметно приходит к идеям, которые станут важными для него в дальнейшем. Какие идеи у двадцатидвухлетнего? Тоже — от учителя, тоже — не свои? И да, и нет, и ответить трудно, особенно сегодня, когда эти идеи разделяют все, и они стали, как говорят, «достоянием науки».

Первая идея: звуки сами по себе в речи не существуют, они подчиняются другим, более важным средствам речи, скажем — ударению. Ударение в слове — центр русского слова, оно, и прежде всего именно оно,— сопрягает звук со значением. Чем отличают замок, и замок"? — ударением; а разве значения слов совпадают, разве это — одно слово? Конечно же, нет, и весь набор звуков, звучаний, моментально изменяясь, связан с этим различением слов. Мысль еще не очень четкая, но вполне ясная. Ни слово-морфема, ни звук не могут соединиться в значении помимо ударности — это их связь, которая делает слово, замок, сопрягающий смысл и звук. В морфеме — значение, в звуке — звучание, но что объединяет их? Все то же — ударение. Пока еще нет основного открытия, которым известен Щерба: открытия фонемы как смыслоразличительного звука. Лев Владимирович понимает связь разных частей слова поверхностно, механистично, как понимают это обычно в самом начале развития новой научной мысли. Но начинает понимать...

Вторая идея: слова и формы неравноценны, одни продуктивны и могут создавать подобные себе, они порождают в речи все новые и новые образования; другие же «клонятся к упадку», как е в корне при изменении слова ветер — ветра. Непродуктивно, исчезает, не нужно для различения форм; именительный без окончания и родительный с окончанием -а.

Третья идея, не менее важная: все, что описано, все чередования звуков, все особенности произношения, предупреждает Щерба,— «в моем личном языке». Так говорю я, так говорят люди моего круга, и распространять результаты исследования на речь всех других не следует. В этой идее и идеи-то нет: «личный язык» не язык вовсе — это «речь». Но в самом начале XX в. еще никто не знал, что «язык народа» и «личная речь» человека

в чем-то не совпадают друг с другом. Старшие современники Щербы вообще, не смущаясь, «выдают свою собственную речь» за язык народа. Молодой ученый педантично предупреждает: это «мой личный язык».

Только сегодня, уже много лет после того, как зернышки- мысли эти проросли в важнейших открытиях нашего века, мы можем, задним числом, да и то с сомнением, увидеть в неясных контурах дипломного сочинения ростки тех идей, которые станут всеобщим достоянием науки нашего времени.

Рано избрав свой путь, рано «выучившись на лингвиста», сразу же попав в ученики к наилучшему из учителей, защитив свой первый труд на золотую медаль,— готов ли Щерба стать ученым? Кто из нас скажет, что — нет? Но учитель, И. А. Бодуэн де Куртенэ, который требователен к себе!, ко всем близким, говорит: «Нет. Еще рано».

Не станешь маршалом, не отслужив солдатом...

Л. В. Щерба становится преподавателем 1-го кадетского корпуса — учит языку и литературе подростков, избравших военную карьеру. Корпус — на той же университетской набережной, рядом с университетом, но это уже совершенно иная жизнь. Теперь мало учиться самому — нужно и другим передать свои знания, постепенно осваивая профессию учителя. И позже Лев Владимирович, профессор университета, одновременно преподает в средних учебных заведениях; после Великой Октябрьской социалистической революции одно время был директором школы, готовил учителей и на Высших женских курсах (Бестужевских), и в Учительском институте-, и в первом советском педагогическом институте в Петрограде. Л. В. Щерба часто выступал перед учителями, печатал в педагогических журналах статьи, вместе с другими развивал методику преподавания в средней школе. Но все это было позднее, а теперь — просторные классы l-ro кадетского корпуса, стриженые головы подростков перед глазами.

Методы преподавания — самые разные, они противоречат друг другу. Но и здесь ценны поиски, находки, удачй! На всю жизнь сохранил Щерба интерес к школе, понимая важность работы с детьми. Их любознательность и его любопытство дали в конце концов интересный результат...

В 1904 г. на Первом съезде преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях Л. В. Щерба делает свой первый научный доклад (одновременно это доклад и по методике преподавания): «О служебном и самостоятельном значении грамматики как учебного предмета». Молодой преподаватель, только начавший свой педагогический путь, выступает рядом с ведущими методистами того времени, авторами популярных учебников русского языка, рядом с руководителями русской филологической науки, выдающимися языковедами, академиками,

такими, как Ф. Ф. Фортунатов, А. А. Шахматов. Л. В. Щербя слушал их, а они — его. Могучий старт взлета, возможность проверить себя в авторитетной, требовательной аудитории, где умеют вслушиваться в каждое слово, уловить любое движение мысли. Конечно, и в этом выступлении молодого учителя слышен голос учителя, И. А. Бодуэна де Куртенэ: учить школьников следует устному языку, ибо он — живой, да «к тому же в развитии произносимого языка участвуют силы всего народа, а письменного — лишь ничтожной его части». Школьник должен сам наблюдать явления известного ему живого, родного языка, только это дает «приучение воспитанников к самостоятельному мышлению в разных областях». Орфография должна быть простой и удобной — ей также следует обучать, но не Вдаваясь в подробности, и постоянно помня, что письменная речь — вторична, это просто запись «нормальной» речи — речи устной.

Живая речь... наблюдаешь сам... и сам осмысляешь... читаешь тексты и учишься их разбирать... самостоятельно мыслишь... Но «наблюдать, а тем более приучать к наблюдению удобнее над тем, что существует уже в готовом виде, чем над тем, что еще образуется и находится в бесформенном состоянии, когда трудно уловить что-либо определенное»,— уточняет молодой учитель, и сегодня мы понимаем, что он имеет в виду. Не историю языка по древним книгам, а современный язык надлежит изучать, « притом в законченном виде главных разрядов слов, тех самых, которые сегодня мы так легко именуем частями речи или членами предложения.

Четверть века спустя, в 1926 г., Л. В. Щерба с улыбкой вспоминал свою юношескую горячность: сам, грешным делом, еще молодым человеком высказывался в пользу обучения грамотности путем механического списывания с образцовых текстов (была такая метода немецкого педагога Лая). И признавался в своей ошибке, сказав: списывание механично и страшно удручает детей, и толку от него никакого не выходит, да и списывают учащиеся скверно, с ошибками, так что цель работы не достигается. Но и в зрелые годы, как и в молодости, Л. В. Щерба считает, что «достичь хороших результатов можно только тогда, если действительно сосредоточить внимание детей на самом языке, т. е. на формах языка, как на выражающих те или другие мысли, те или другие оттенки мысли. Это самое верное средство» развития речи.

После революции Щерба не раз выступал перед учителями — на съездах, собраниях, совещаниях, обсуждениях. И всегда повторял: изучайте живой язык и способы его выражения на письме. Не орфография — центр обучения, а звуковая речь, живым словом должно быть связано все обучение родному языку.

Уже не просто мнение учителя, Бодуэна, но как личное убеждение высказывает Л. В. Щерба мысль о том, что главной целью языковеда является изучение живого языка в самых важных его особенностях.

Но живой язык — это звучание слова... звуки... Их изучает фонетика. Да и что такое — самые важные особенности языка? Части речи? Текст, который написан на этом языке? Те же звуки?

Практическая работа в школе не только утвердила молодого ученого в справедливости многих мыслей его университетского учителя; она поставила перед ним и новые вопросы. Работа в школе стала еще одной Школой, и Школой очень важной. Никогда в течение своей жизни академик Щерба не говорил, не писал, не выражался как заправский «ученый»: многосложными фразами, мудреными непонятными терминами, за которыми как бы скрыты неведомые теоретические сложности...

«Мне могут сказать,— писал Л. В. Щерба в последующие годы,— истина — истинная наука о языке — недоступна детям; но, во-первых, истину всегда можно сделать доступной и удобопонятной — стоит только самому хорошенько понять ее; во-вторых, это все равно, что сказать: ...так как трудно объяснить, что земля вращается вокруг солнца, то учите их обратному!» «Стоит только самому хорошенько понять ее» — истину — и тогда понятно объяснишь всем. Мысль очень и очень значимая и для сегодняшней школы, для тех, кто создает учебники, кто пишет книги для учащихся.

И еще одному научила школа Л. В. Щербу: какой бы важной ни была теория, какой бы сложной она ни была — выведи из нее практическое следствие и передай людям. Именно так и поступал всю жизнь Лев Владимирович. Его теория «фонемы» помогла упрощению русской орфографии; уже в 1905 г. Л. В. Щерба писал об упрощении сложной тогда орфографии, позднее участвовал в обсуждении и составлении новых ее правил, многое сделал для упрощения пунктуации. Ныне, сравнительно с дореволюционной и первых послереволюционных лет орфографией, писать стало значительно «проще», легче передавать на бумаге выраженную словесно мысль. И в этом также заслуга Л. В. Щербы.

Третье, вынесенное Щербой из школьных своих уроков, особенно значимо. Конечно, есть «моя собственная речь», и «народный язык» тоже есть, но есть нечто третье, что объединяет их вместе, что делает их одним — русским языком, и это третье — речевая деятельность всех говорящих на данном языке людей. Школьник изучает тексты — он их слышит, читает, переписывает в тетрадь, заучивает как образец родного языка. Ученик осваивает опыт тех, кто уже говорил на его родном языке, чтобы, сменив прошедшие поколения, снова и снова творить язык, развивать его.

Когда-то Аристотель сказал: если хочешь понять, как работает эта вещь — сделай ее сам. Чтобы понять живую русскую речь, молодой Щерба вместе со школьником вошел в трепетную ее

плоть, вгляделся внимательно, пытливо и в изумлении поразился ее глубинам и вышел, сказав: «Наблюдать... Это самое верное средство...»

3

Но как бы далеко ни уводила жизнь молодого Щербу в сторону от научной деятельности, его учитель, И. А. Бодуэн де Куртенэ, уже увидел в нем своего преемника в науке. Поэтому неустанно направляет Льва Владимировича на изучение звуковой стороны речи — на фонетику. Чтобы освоить это сложное и по тем временам новое дело, приходится заниматься самыми неожиданными вещами, и прежде всего — создавать лабораторию экспериментальной фонетики. Собственно, лаборатория уже существует; другой ученик Бодуэна, известный филолог XIX — начала XX в. С. К- Булич, организовал ее при историко-филологическом факультете Петербургского университета, но работа в этой лаборатории не ведется: времени нет, инструментов нужных нет, министерство не отпускает средств на усовершенствования... Нет, собственно, и работников. Нужно с чего-то начинать.

И. А. Бодуэн де Куртенэ посылает в комнату «кабинета» Щербу — для начала следует описать все инструменты и занести их в инвентарную книгу. Чтобы требовать новое оборудование, необходимо установить, что есть,уже в наличии. На следующий день, 9 ноября 1903 г., С. К. Булич пишет Бодуэну длинное обиженное письмо: «г. Щерба, никогда не державший в руках тонких и хрупких инструментов, не знающий даже, как они называются, продолжает с наивностью теленка уговаривать меня, чтобы я не беспокоился приходить сам и отдал ему в полное распоряжение инструменты»,— как можно? Ведь «неумелый Щерба их изломает». Сохранился ответ Бодуэна, где сказано, что выражение в адрес Л. В. Щербы «с наивностью теленка» принимает на свой счет. Бодуэн довольно резко говорит, что Л. В. Щерба проводит очень нужную работу, без которой лаборатория ничего не может дать. Кажется, сколь мелко это заявление С. К- Булича, но из мелочей складывается большое. Сколько таких мелочей возникает на каждом шагу, сколь они обычны для академической среды. Но Бодуэн всегда готов прийти на помощь, поддержать. Он думает о том, что нужно учить молодых, нужно «наставлять» их на дело, постепенно доверяя им не только «хрупкие инструменты», но и самое науку.

Экспериментально-фонетическая лаборатория на филологическом факультете Ленинградского университета тесно связана с именем Щербы как ее реального создателя и организатора; следуя указаниям, советам Бодуэна, Лев Владимирович превратил склад для хрупких инструментов в настоящую научную лабораторию. А как важно это было в начале века, когда экспериментальное исследование в филологической науке возможно было только в фонетических опытах!

Не было не только многих инструментов, но и работников. Нужно было учиться, учиться опять, но более углубленно. После сдачи магистерских экзаменов, в 1906—1908 гг. Л. В. Щерба был направлен за границу. В Германии, Италии, Франции он слушает лекции ведущих ученых-языковедов того времени, готовится, как писалось в циркулярах Министерства народного просвещения, «к профессорскому званию» — к преподаванию в университете. Лекции читает целый ряд блестящих филологов конца прошлого и начала нашего века, большинство из них прославили европейскую науку, имена многих связаны с величайшими наблюдениями и открытиями в языкознании, филологии, это классики, от которых можно многое получить. Конечно, Л. В. Щерба, как и его современники, еще не знает, что его собственный учитель, И. А. Бодуэн де Куртенэ, принадлежит к числу ведущих языковедов мира, что он уже сделал многое из того, что оценят позже (в том числе поймут благодаря работам самого Л. В. Щербы). Лев Владимирович этого еще не знает, но, полный идеями Бодуэна, не много нового слышит в лейпцигских, йенских или парижских аудиториях. Л. В. Щерба аккуратно посещает лекции и практические занятия (за них нужно обязательно отчитаться перед министерством) по фонетике, грамматике латинского языка, по семасиологии (наука о значениях слов). Молодой ученый из России изучает древнеирландский язык — один из немногих кельтских, которые сохранились в Европе; наблюдает жийую речь немцев и французов, итальянцев... Но этого все еще мало. Щерба изучает введение в физиологию и тут же — введение в экспериментальную психологию... Биографы Льва Владимировича с волнением (понятным только филологу) перечисляют имена ученых, которых слушает молодой Щерба, но не замечают двух обстоятельств, таких незначительных. Щерба сам выбирает предметы, которые хочет изучить: психология, физиология — и фонетика... древние языки — и живой диалект. В каждом из своих как будто неожиданных поворотов в занятиях он следует совету И. А. Бодуэна. Бесчисленными ручейками стекаются к Щербе нужные ему сведения, сведения из «первых рук», из первоисточника. Но все это только ручейки. Доверясь Бодуэну, Щерба выбрал его учителем.

Письма идут — из России и в Россию... В них советы, рекомендации, вопросы. Закажите такие и вот такие инструменты для наблюдений над живой речью... Их изобрели в Англии... их хорошо изготавливают в Германии... есть опыт работы в лаборатории Руссело... Поезжайте, приглядитесь... не тратьте времени на «школьничество»...

Неоднократно обсуждается тема диссертации. «Гораздо лучше обрабатывать какой-либо конкретный материал,— пишет Бодуэн, тут же добавляя обычное для него,— конечно, не забывая об общих точках зрения». Запомним и это наставление начинающему ученому: начать следует с конкретного материала, разбирая его, анализируя и извлекая из его изучения общие выводы теоретиче-

ского характера. Не пустые идеи... не термины... не рассуждения, которых Бодуэн не любил, напоминая постоянно: «Следует брать предмет исследования таким, каков он есть, не навязывая ему чуждых ему категорий». ...Из трех возможных типов исследования: описательного (простоесобирание фактов), «резонирующего» («умственного или ребяческого» — болтовня обо всем, так понимает его Бодуэн) и именно научно-исторического, учитель предпочитает последнее. Научным является только такое исследование, которое видит за набором случайных фактов исторически определенную закономерность, объясняет ее, открыв ает. Ибо «что отличает человека от скота? — вопрошал он не раз в своих лекциях,— То, что человек может мыслить теоретически».

Л. В. Щерба помнит все эти афоризмы, они близки ему. Лев Владимирович согласен и с другим письмом учителя: «Кстати, я лично против большого объема диссертаций, но зато желательна компактность и сочность содержания». Бодуэн советует написать магистерскую диссертацию на материале одного какого-то живого славянского языка, который не изучался вовсе или, по крайней мере, давно не изучался языковедами. Хорошо, если такой славянский язык долгое время соприкасался с языком неславянским, скажем — с немецким. «Для этой цели лучше всего годятся или лужицкие говоры или же южнославянские». Летом 1907 и 1908 гг. Щерба проводит свои каникулы, записывая речь славян в Германии. Это речь лужицких сербов — исконного населения реки Нейсе. Столетия контактов с немцами не истребили славянскую речь, но под давлением немецкого языка она отчасти изменилась; однако еще больше она сохранила древних особенностей славянской речи, тех, которые давным-давно исчезли в других славянских языках. Очень интересно: почему сохраняются, и сохраняются столь устойчиво, произношение и грамматические формы, но— значения слов и сами слова так существенно изменились под влиянием официального — немецкого — языка?.. Это странно уже потому, что сам Бодуэн учил: «Одна только перемена форм является постоянной и вечной» — только форм! Здесь все как будто наоборот. Сохраняется форма, звучание, славянская речь. Изменяется смысл, значение...

Немецкие профессора пожимают плечами: есть много прекрасных тем для научной работы: санскрит, авестийский, кельтский языки. Почему молодой русский хочет изучать непонятную речь никому неведомого славянского племени.... Да и не так уж много людей говорит на этом «наречии», всего десятки человек — это ли язык? язык цивилизации?.. И местность, как на смех, называется по-мужицки: Мужаково.

Через несколько лет, в декабре 1915 г., Л. В. Щерба защитит докторскую диссертацию «Восточнолужицкое наречие», и, как бы

. 1 Восточнолужицкое наречие сёрбо-лужицкого языка, одного дз древнейших славянских языков, сохранившихся на территории Германии.

Л. В. Щерба.Л. В. Щерба.ВОСТОЧНОЛУЖИЦКОЕН АРЪЧ1Е.ВОСТОЧНОЛУЖИЦКОЕН АРЪЧ1Е.Томъ I.(съ ПГИЛОЖЕНЖМЪ тккстовъ).Томъ I.(съ ПГИЛОЖЕНЖМЪ тккстовъ).90*90*П ЕТРОГРАДЪ.Типогряф1и А. Э. Коллинс», Малал Двореискал. 191915Титульный лист докторской диссертации Л. В. Щербы «Восточнолужицкое наречие» (1915 г.)П ЕТРОГРАДЪ.Типогряф1и А. Э. Коллинс», Малал Двореискал. 191915Титульный лист докторской диссертации Л. В. Щербы «Восточнолужицкое наречие» (1915 г.)отзываясь на мысли Бодуэна, скажет в одном из. писем: «Я считал и продолжаю считать, что наибольшая польза для дальнейшего развития лингвистики в настоящее время заключается в микроскопическом изучении современных говоров, в разыскании не столько старого, сколько нового и его зародышей. Далее, я нахожу, что языковые явления нельзя выхватывать из целой системы, существующей в головах говорящих на данном языке, так как в противном случае они, во-первых, являются искаженными, будучи лишены всех тех ассоциаций, которые они имеют в действительности, и так как, во-вторых, таким образом теряется сам смысл для их понимания...» Мало изучать разорванные, разрозненные, экзотические и не: обычные особенности говоров в живой речи: «В короткое время получается весьма эффектный материал, но достоверность этого материала сомнительна».отзываясь на мысли Бодуэна, скажет в одном из. писем: «Я считал и продолжаю считать, что наибольшая польза для дальнейшего развития лингвистики в настоящее время заключается в микроскопическом изучении современных говоров, в разыскании не столько старого, сколько нового и его зародышей. Далее, я нахожу, что языковые явления нельзя выхватывать из целой системы, существующей в головах говорящих на данном языке, так как в противном случае они, во-первых, являются искаженными, будучи лишены всех тех ассоциаций, которые они имеют в действительности, и так как, во-вторых, таким образом теряется сам смысл для их понимания...» Мало изучать разорванные, разрозненные, экзотические и не: обычные особенности говоров в живой речи: «В короткое время получается весьма эффектный материал, но достоверность этого материала сомнительна».

Л. В. Щерба.

Л. В. Щерба.

ВОСТОЧНОЛУЖИЦКОЕ

Н АРЪЧ1Е.

ВОСТОЧНОЛУЖИЦКОЕ

Н АРЪЧ1Е.

Томъ I.

(съ ПГИЛОЖЕНЖМЪ тккстовъ).

Томъ I.

(съ ПГИЛОЖЕНЖМЪ тккстовъ).

90*

90*

П ЕТРОГРАДЪ.Типогряф1и А. Э. Коллинс», Малал Двореискал. 191915

Титульный лист докторской диссертации Л. В. Щербы «Восточнолужицкое наречие» (1915 г.)

П ЕТРОГРАДЪ.Типогряф1и А. Э. Коллинс», Малал Двореискал. 191915

Титульный лист докторской диссертации Л. В. Щербы «Восточнолужицкое наречие» (1915 г.)

отзываясь на мысли Бодуэна, скажет в одном из. писем: «Я считал и продолжаю считать, что наибольшая польза для дальнейшего развития лингвистики в настоящее время заключается в микроскопическом изучении современных говоров, в разыскании не столько старого, сколько нового и его зародышей. Далее, я нахожу, что языковые явления нельзя выхватывать из целой системы, существующей в головах говорящих на данном языке, так как в противном случае они, во-первых, являются искаженными, будучи лишены всех тех ассоциаций, которые они имеют в действительности, и так как, во-вторых, таким образом теряется сам смысл для их понимания...» Мало изучать разорванные, разрозненные, экзотические и не: обычные особенности говоров в живой речи: «В короткое время получается весьма эффектный материал, но достоверность этого материала сомнительна».

отзываясь на мысли Бодуэна, скажет в одном из. писем: «Я считал и продолжаю считать, что наибольшая польза для дальнейшего развития лингвистики в настоящее время заключается в микроскопическом изучении современных говоров, в разыскании не столько старого, сколько нового и его зародышей. Далее, я нахожу, что языковые явления нельзя выхватывать из целой системы, существующей в головах говорящих на данном языке, так как в противном случае они, во-первых, являются искаженными, будучи лишены всех тех ассоциаций, которые они имеют в действительности, и так как, во-вторых, таким образом теряется сам смысл для их понимания...» Мало изучать разорванные, разрозненные, экзотические и не: обычные особенности говоров в живой речи: «В короткое время получается весьма эффектный материал, но достоверность этого материала сомнительна».

Вовсе не так прост «молодой теленок». В письме приятелю Л. В. Щерба пишет: «Brugmann большой генерал (geheirmrat Brugmann), но «генеральные» идеи его слабы. Он просто колоссальный знаток сравнительной грамматики и греческого языка, но действительно колоссальный, так что Бодуэн перед ним ничто; но дальше как-то ничего нет у Brugmann’a. Зато своими знаниями он так подавляет, что на его практических занятиях слишком скучно. Кроме Brugmann’a есть хорошие профессоры (так писали и произносили тогда это слово.— В. К-), да от них ничего не получишь. Например, Сиверс — это чудо просто по своему особенному дару к «ауканию» и «муканью» (т. е. к произношению самых разных, в том числе и сложных звуков речи). Пошел я к нему — нет ли у Вас, мол, каких практических занятий, где бы поучиться «мэканью» и «оканью». Нет, говорит, у меня времени для таких занятий. Ну — поди с ним разговаривай. Я говорю, что ужасно, мол, жаль, что трудно найти другого такого учителя, как он, и, уходя, сказал, что мне жаль с ним расстаться. Он видит, что очень уж я жалоблюсь, и говорит мне: ну, приходите ко мне в Sprachstunden (т. е. на уроки языка) 2 раза в неделю по 3/4 часа, когда публика к нему валом валит. Все это, может, вполне понятно, но мне от этого не легче, и «аканье» прошло мимо ворот

с песнями для меня. Буду надеяться, что в Париже будет лучше... А кабы ты знал, какой трудный древнеирландский язык — прямо анафема: я никогда в жизни ничего более трудного не учил. Ну. а прочее и вообще никакого интереса не представляет...» Сколько иронии относительно изощренной фонетической премудрости, которой не хочет поделиться немецкий профессор: ауканье... муканье... мэканье... оканье... аканье... И все — мимо; ищи, если хочешь, сам! Искать? Конечно, но не отвлеченно на тонкостях слуха и звука, а в связи со смыслом: зачем, для чего все это? Мычит и корова, мяучит и кот... А вот человек...

Нужно учиться дальше, совершенно необходимо преодолеть всю эту премудрость, понять, что к чему. И в том же письме: «Все равно буду изучать так или иначе этот чертовский язык, хотя и. следовало бы по своим воззрениям изучить сначала современный ирландский язык...» Верно: сначала — современный, живую речь современников — и только после этого — древний книжный язык. Так привык Щерба, работая у Бодуэна. Занятия в Германии настолько тягостны, что Щерба сомневается: стоит ли писать зачетную работу у Бругмана?

Но работа все же написана. Она опубликована в «Журнале министерства народного просвещения» в 1908 г. под названием: «К личным окончаниям в латинском и других италийских диалектах» (переиздана в 1974 г.). Сохранился и отзыв Бругмана, который, к сожалению, не понял смысла исследования и отказался печатать в своем журнале: слишком оригинальны были результа- , ты. Проходит некоторое время, и в том же журнале американский филолог печатает работу со сходными выводами. Юный Щерба, оказывается, все-таки был прав, да еще и как прав! Вот только уважаемый собиратель и хранитель языковых фактов, прославленный Бругман не сумел оценить этой способности своего слушателя. Он видел в реферате молодого русского привычный ему набор фактов — факты же сам он знал куда лучше! И не заметил того, что всегда примечал Бодуэн: поворота мысли, неожиданный ход рассуждения, который открывает неизвестное прежде значение этих фактов... Как однако все в жизни повторяется! За сорок лет до того и сам И. А. Бодуэн де Куртенэ в немецком университете робко представил свою статью другому, тогда знаменитому немецкому филологу — Августу ^Шлейхеру. И тот отказался ее печатать, не поняв. А в той давней статье сказал (впервые!) Бодуэн о том, что следует изучать не мертвые, а живые языки, и что в языке изменяются вовсе не звуки — звуки всегда одни и те же! — изменяется смысл их в речи. «Психологический взгляд» на формы языка проникал в лингвистику, оттесняя модный до этого «взгляд биологический» («язык — организм»), и молодой тогда Бодуэн был первым, кто сделал из этого надлежащие научные выводы (впоследствии ставшие общепринятыми). Кто же, как не Бодуэн, и в состоянии понять своего питомца почти полвека спустя?

Позже, в 1911 г., помня свой опыт, Л. В. Щерба, университет-

ский профессор, напишет академику А. А. Шахматову о студенте Льве Якубинском, который для своей дипломной работы избрал тему, в которой никто не уверен, и Л. В. Щебра, и А. А. Шахматов принимают ее с сомнением, однако сам студент настолько увлечен, что Лев Владимирович не решается отговаривать юного исследователя. Скептическая поначалу точка зрения сменяется выжидательной, хотя и при этом, руководя работой Якубинского, Щерба старается направить ученика на путь, который сразу помог бы найти «положительные или отрицательные основания» (и отрицательные также важны!) в этой работе. Это не равнодушие, не уклончивость, это — позиция. Впечатления от «немецкой школы» слишком сильны и остаются на всю жизнь. Уже на исходе жизни вспомнит маститый академик о том, что «некоторая косность и научное высокомерие свойственны официальной немецкой науке», и что выбрать нужный тон общения с учениками — половина дела, залог успеха и в конечном счете это «возбуждает» творческую силу в питомце. Также поступал И. А. Бодуэн де Куртенэ.

Интересно, какими словами завершает одно из своих писем с чужбины будущий профессор: «В общем, я пришел к заключению, что у Бодуэна я ужасно мало научился — даже славянские языки толком не знаю!» — позднее раскаяние, легкая грусть по упущенному. Невдомек молодому человеку, что самому главному он уже научился, и весь текст письма говорит об этом: живой язык, а не мертвенность книжных текстов... эксперимент в науке, а не, натаскивание на «мэканье» ... смысл и значение всех тех форм языка, которые предстают перед тобой в грамматике... внимательность в отношении к ученику.

В результате размышлений на эти темы, после очередного письма Бодуэна в ноябре 1907 г. Щерба решает специализироваться в экспериментальной фонетике. Для этого нужно еще учиться. Конец сомнениям. Лучшая экспериментальная фонетическая лаборатория была в Париже. И Щерба направляется во Францию.

Упорная работа в самой лучшей тогда экспериментальной лаборатории Русело... новые методы... открытия, наконец — инструменты. Что за «инструментальная фонетика» без инструментов? Внимательно и тщательно Щерба изучает в Париже свое собственное русское произношение; изучает как бы со стороны, отстраненно, находясь вне России, изолируя звук и звучание от смысла и фразы, «играя» формой и научно, академически строго описывая результаты. Впоследствии эти записи и графики станут материалом его диссертации — «Русские гласные в качественном и количественном отношении». Идей учителя и практические материалы, полученные во Франции, как бы сошлись в один фокус и стали основой для важной его работы, о которой речь впереди.

Так что же везет с собой из Европы молодой ученый?

Не только разочарование в немецкой науке, не только но-

вейшее оборудование для фонетической лаборатории, не только материал для диссертации. Ознакомясь с различными научными школами своего времени, он понял преимущества той, в пределах которой начал свой научный путь; он учился многому, чтобы увидеть значимость, глубину своего. Но вместе с тем он основательно изучил языки — живые языки Европы; впоследствии это очень помогло ему в его работе лингвиста.

Теперь можно во всех деталях рассмотреть все то, что со временем стало честью и славой русской науки о языке.

17 апреля 1909 г. датируется записка Бодуэна ректору

Петербургского университета О л. В. Щерба приват-доцент Петербург- необходимости создания на- ского университета стоящей фонетической лабо

ратории: «Уже давно чувствуется необходимость в объективном изучении фонетики славянских языков (прежде всего — русского языка), и СПб университет, устроив хорошую фонетическую лабораторию, мог бы явиться центром подобного изучения, так как до последнего времени хорошо оборудованных лабораторий и специалистов в славянских землях не было». Через день по предложению Бодуэна Щерба назначен заведующим этой лаборатории; он заведовал ею до самой кончины.

4 апреля 1909 г. написано заявление в Совет университета на право чтения лекций в качестве приват-доцента. Приват-до- центг в старых университетах — должность временная, заработок случайный, положение шаткое. Вдобавок, для начала полагается прочесть вступительную лекцию, которую слушают и оценивают все профессора. 29 октября Щерба читает такую лекцию.

Сохранилось 16 тетрадных страничек, исписанных рукой молодого приват-доцента: «Экспериментальная фонетика, ее история и значение». Сначала — краткая история фонетики, предельно краткая, хотя в сущности фонетика — наука старая. Увлеченный лектор говорит о том, что сделано с 1569 г. до начала XX в., до

Приват-доцент - в дореволюционной России ученое звание нештатного преподавателя высшего учебного заведения.

англичанина Суита, современника... Тем не менее фонетика — и в этом ее слабость — остается пока «межумочной наукой», которой занимаются многие, каждый по-своему: и физики, и биологи, и врачи, и ораторы, и певцы. «Но если мы вникнем в то обстоятельство,— говорит Щерба,— что звуки только тогда могут принадлежать к человеческой речи, если они соединены с известным значением.., то, ясное дело, что фонетика имеет дело с представлением звуков и движением органов произношения и, таким образом, по существу есть наука психологическая...» И поскольку у этой науки" множество практических приложений (например, с ее помощью можно исправить дефекты речи, обучать языкам, совершенствовать письмо), да к тому же еще она использует инструменты для объективного изучения речи, «ясное дело», что в филологии фонетика — наука особая. Она точнее и строже других, именно с нее и следует начинать научное познание языка.

Молодой ученый не говорит о себе, о своих достоинствах, дающих ему право на чтение лекций в столичном университете. Он представляет не себя самого как лектора, но науку — новый (и не только для факультета) предмет. Он не оправдывается — он защищает. Бурное развитие науки и усложнение знаний закономерно приводит к научной специализации; пусть факультет знает: Щерба — фонетист, и это — его наука. А ученый помимо всего прочего обязан защищать свою точку зрения, если он убежден в ее истинности; наука — фактор общественный. Так и скажет через несколько месяцев Щерба одному из тех, кто слушал его в тот осенний день: академику А. А. Шахматову. А пока... Лекция Щербы звучит как манифест новой школы, в ней много необычного, она тревожит и зовет к раздумьям.

Но ясно, что молодой ученый обрел крылья и готов взлететь.

ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕ ЗВУКА

(ОТКРЫТИЕ ФОНЕМЫ)

1

Поэма Н. В. Гоголя «Мертвые души» состоит из глав, главы делятся на абзацы, а абзацы на фразы. Все вместе — это п р о и з г ведение писателя, одного какого-то человека, в данном случае — Николая Васильевича Гоголя. Это — текст. И фраза, и абзац, и глава, и вся поэма в целом — текст. Текст воплощает речь.

Но фразы в свою очередь распадаются на предложения, в предложении легко найти составляющие его словосочетания, а словосочетания состоят из отдельных слов. Таковы основные единицы языка: слово, словосочетание, предложение. Эти единицы доступны взгляду и обычно без труда узнаются каждым. Но достигли ли мы конца?

Нет, уже в начальной школе ученик узнает, что и само слово делится на составные части: суффиксы противопоставлены корню слова, а суффиксы и корни совместно — приставкам, а приставка, корень, суффикс —.окончанию. Здесь мы имеем дело уже не с членами предложения, которые выражены словами, а с частями слова, каждая из которых служит определенной цели: корень указывает основное значение слова — дом, суффикс придает ему добавочные значения — домик, приставка либо уточняет значение слова (за-вод у существительного), либо служит для различения разных форм слова (идти — прийти — различие по виду), а окончание всегда отражает изменение слова по формам, не создавая нового слова: дом — дом-а, дом-у и т. д.

В отличие от текста и предложения, все эти частички слова нужно находить, находить их учат в школе. Разбор по составу слова — маленькое исследование, которое помогает развить сознательное отношение к родному языку и приучает к точности и ясности употребления слов.

Но что такое дом? Если отвлечься от значения корня- слова и вдуматься только в произношение, то перед нами — слог. Слог состоит из звуков: д-о-м; все эти звуки что-то означают, имеют свой смысл. Чтобы убедиться в этом, достаточно заменить хотя бы один из них другим — и тотчас получится новое слово (новый корень слова): дым, дум, дам, или вот так, у согласных звуков: сом, лом, том... Если же взять многосложное слово, то понадобятся новые признаки различения смысла, прежде всего ударение: замок — замок. Слог, звук, ударение относятся к фонетике, и выделить их еще труднее, чем части слова. Труднее потому, что фонетика связана не с письмом, а со звучанием речи.

Это отражение устной речи человека, лишь записанной на бумаге, но записанной не очень точно. Для точной передачи всех тонкостей произношения на письме используется транскрипция.

В этой последовательности: текст — предложение — слово — звук — мысль все больше погружается в тонкости языка, выделяя ранее неприметные подробности живого механизма нашей речи. Точно также и естественные науки в живом организме увидели клетку, затем еще более мелкие единицы, а физики в попытках разъять живую природу дошли до таких «элементарных частиц», которые и не всяким инструментом обнаружишь.

Языкознание как наука и развивалось-то в такой последовательности: сначала изучали большие тексты, затем обнаружили в их составе предложения, предложения разъяли на слова и т. д. Л. В. Щерба за свою жизнь написал ряд научных работ, посвященных тексту," предложению, слову, грамматике и т. д., но свою деятельность начал он со звука. Со звука, потому что в начале нашего века основной задачей языковедов стало изучение живого языка современников, а это значит — не письменной, а устной речи, следовательно — фонетики, звучания, звука.

Окружающий мир исполнен звуков — грохот машин и шелест листьев, пение птиц и рык хищника. Да и звуки, которые издает человек, не все равноценны. «Тпрру!» — обращено только к лошади; звук-то один, хоть и сложный, а чтобы передать его на письме, понадобилось пять букв!

Языковед изучает звуки человеческой речи — звук языка, который связан с различением смысла слов: там — бам — дам — сам — гам — лам — зам — вам — мам — нам — хам. Этот ряд слов показывает, что в русском языке согласные звуки т, б, д, с, г, л, з, в, м, н, х служат для различения слов-корней. Только такие звуки и важны в языке, и ученые назвали их фонемами.

2

Случилось так, что само слово «фонема», понятие о фонеме и доказательства ее бытия открытием не совпали во времени.

Слово «фонема» придумал немецкий писатель, романист Л. Авэ в прошлом веке; этот греческий корень «фоне» значит ‘звук’. Слово, которое встретишь в незначительном, забытом романе и забудешь: мало ли таких...

Знаменитый швейцарский лингвист конца XIX— начала XX в. Фердинанд де Соссюр подхватил это слово и стал обозначать им такой звук; который можно восстановить в далеком прошлом, сравнив произношение современных слов в родственных языках, т. е. прообраз звука. Вот, например, в слове хлеб мы, русские, произносим е, украинец — ц болгарин — ’а и т. д. Слово одно и значит одно и то же, но звучит по-разному. Гласный звук в корне со временем изменился в этих родственных языках, но все они восходят к одному и тому же: -Ь — это буква, а [а] — это звук,

который когда-то произносился тут на месте всех современных славянских е, I, ’а. Такой вот звук (он называется по букве — «ять») и назвал Соссюр «фонемой». Мифический предок всех современных звучаний, но сам не «звучит» — позабыт, исчез. У писателя было просто слово, у ученого оно стало научным термином; произошло это в 1878 г.

Чуть раньше, в 1870 г., в Петербургском университете И. А. Бодуэн де Куртенэ в своей лекции дал понятие о таком звуке, хотя еще и не назвал его «фонемой»: «Единое представление, принадлежащее миру фонетики, которое возникает в душе посредством слияния впечатлений, полученных от произношения одного и того же звука,— психический эквивалент звуков речи». Впечатление... в душе... Одновременно мы и произносим а, и слышим а, и видим написанное на бумаге а; сливая же все это в общее представление, осознаем — что? «психический эквивалент звука», нечто такое, что есть в «душе». Нечетко, неясно, да к тому же и сложно, сложно уже потому, что нет специального термина для обозначения подобного «слияния впечатлений» от звука, буквы, «отпечатка в душе» и прочих столь же важных явлений. Термин приходит потом.

Десять лет спустя знаменитый ученик Бодуэна Николай Кру- шевский (он рано умер) соединил вместе «понятие» Бодуэна и «термин» Соссюра. Он сказал, что разные варианты общего «звука» чередуются не только во времени, сменяя друг друга (как думал Соссюр), но и одновременно (как полагал Бодуэн). Вы произносите (и слышите?) огубленный звук [т°] в слове ту, придыхательный [тх] в слове там, как бы исчезающий в произношении [т] в слове пятна и т. д., — и все это разные звуки, «разные т», хотя их и трудно различить на слух. Если же собрать все эти «разные» звуки чередований в общий тип, то это и будет «фонема». В русском, например, языке все указанные звуки являются оттенками фонемы (т) —твердое т. А чтобы выделить это «твердое т», взглянем на слова: мыт — мыт", бьит — б^т". Да, верно: «твердому т» противопоставлен «мягкий т*» — тоже фонема, уже другая согласная фонема русского языка.

Допустим, типы сходных звуков в чередованиях можно назвать фонемой; однако что же это за чередования?

Вот ряд слов: нести, носка, нёс, ношу... Если записать их корни в транскрипции так, как они произносятся, получим ряд: [ньес] — [нос] — [ньос] — [нош] ... Таковы варианты корня, который можно записать, например, так: [нос]. Мы совершили первую операцию научного анализа — обобщили понятие о корне, выделив типичную его форму, а форма по-гречески — морфе (отсюда и морфология — наука о грамматических формах).

Подумаем дальше.

Перед нами корень слова — один и тот же — с чередованием звуков. С и ш, заменяя друг друга в различных комбинациях, не изменяют смысла корня. Но подобные же чередования звуков возможны и в приставках, и в суффиксах, и в окончаниях слов. Это также части слова. В школьной грамматике корень, суффикс, окончание, приставка перечисляются как равноценные «части слова», но ведь, как и варианты корня, эти части слова также оформляют слово, создают слово. А не назвать ли всех их одним общим термином? И Бодуэн предложил термин «морфема». Раз уж есть «фонема», которая «звучит», пусть будет и «морфема». Так мы- еще дальше отходим от конкретных суффиксов, корней, окончаний: дом — дом-ик — дом-шц-е и т. д., от многих их форм и разнообразных вариантов, но зато постигаем самое общее для всех них свойство — это формы слова. «Фонемы» чередуются в пределах «морфем».

Есть одна тонкость, важнейшая в теории фонемы. Сам по себе звук не имеет -значения, не несет различений смысла. Морфема же — наименьшая часть слова, которая способна различать значение; у корня свое: нос — и дом; у приставки свое и т. д. Так незаметно на очередной ступени отвлечения от частных различий речи, в самом общем понятии о том, что «звучит» (фон — это звук) и что оформляет значащую часть слова (морф — это форма), сошлись две силы, создающие язык. Сошлись поначалу в противоречии друг другу: самая важная «звуковая» единица и мельчайший носитель «смысла», т. е. фонема и морфема. На этом Бодуэн и остановился. Он еще не соединил их вместе, по- прежнему полагая, что фонема — всего лишь «единое представление» о звуке, не видя единства фонемы и морфемы (у морфемы без фонемы нет смысла, но нет и фонемы без смысла морфемы). Осталось сделать один шаг. Этот шаг в рассуждении и сделал Щерба.

Так на каком же этапе поиска «открыта» фонема и кто ее автор? Ответить не просто. Наука — деяние коллективное и интернациональное; иногда и вовсе не важно знать, кто первый сказал «а».

Но все-таки — кто же первый сказал: «А!»?

Мы знаем твердо, что буква и звук — не одно и то же. Как долго пришлось внушать эту мысль человечеству! Еще в VIII в. Алкуин, придворный мудрец императора Карла Великого (от имени этого императора произошло и слово король), с помощью розги внедрял это различие в сознание своих воспитанников.

История культуры показывает, что борьба за различение звука и буквы временами достигала трагического накала. И в русской истории найдутся времена, когда ослаблялся запрет на рассуж-

дения о звучащей речи (обычно — народной, простой, всем понятной) в ее противопоставлении письменной, т. е. книжной. В Новгороде и Пскове XV в. вслед за вождями европейского Возрож-' дения некие «еретики» признали, что звуки речи — не то же самое, что буквы письма, а это кощунство, потому что шло вразрез со средневековым преклонением Букве писания, Букве закона — букве, «буквальность» которой вбивалась в голову с детских лет. Небезопасно было признать реальность «звука» в то время, когда в почете была освященная «буква». Казалось бы, чисто грамматический вопрос оказывался вопросом идеологическим и культурным.

То же случилось и с понятием «фонема». Как и слова морфема, этого термина вы не встретите в школьном учебнике. Казалось бы, достаточно и понятия «звук». Уже на примере «морфемы» мы увидели, что не просто понятие и не только слово тут важно, а наше знание о сути составляющих язык элементов, их свойств и признаков, не лежащих на поверхности. Но — традиция... «Если пьеса знакома,— говорил Щерба в лекциях 1928 г.,— то она вам нравится, так как вы все узнаете; если ж пьеса незнакома и вы ничего не можете узнать или плохо узнаете, то говорите: как нехорошо, как неясно!» Привычка к знакомому кажется естественным представлением о мире и вещах, слагающих этот мир. Такое впечатление, конечно, обманчиво. Впечатление ограниченного «здравого смысла», который не желает напрягать себя умственной работой, не хочет вдуматься в суть того, что предстает перед нами простым и привычным «звуком». О каких только «квантах» и «кварках» не рассуждает современный школьник, изнемогая от терминов математики и физики, а вот основную единицу языка по-старинке называет «звуком». Привычка к фонеме (и науке о ней — фонологии) — это «привычка» к современным типам научной классификации.

Трудно рассказать об открытиях Л. В. Щербы, не растолковав, что такое — фонема.

Попробуем представить это различие на других примерах, более понятных.

Мы видим белое платье, белое покрывало, белую лошадь... Видим конкретную вещь, каждую в отдельности, и белый цвет его — один из многих других признаков, которым мы называем эту «вещь»: белая лошадь отличается от вороной, белое платье от красного, и так без конца. Но вот мысленно мы собрали все эти предметы, выразительным признаком которых является белый цвет, и говорим вообще — «белое». Теперь это внешнее свойство каждой отдельной вещи мысленно отвлечено от нее и представлено как общее для всех них — белое. Не белый, не белая, а уже отвлеченно и отстраненно: белое нечто. Однако и сейчас еще все это только свойство, признак, который мы обозначаем с помощью прилагательного в самой общей его форме, в форме среднего рода. Достаточно конкретно, хотя и не столь наглядно,

как в сочетании с именем существительным. «Белое» не совсем то же, что «белая лошадь».

Но на этом не заканчивается процесс последовательного выделения признака до «самой-самой» его отвлеченной сущности. В глазах ученого этот признак не обрел еще формы понятия. Понятия в русском языке выражаются с помощью имени существительного; имя сообщает, что данный предмет существует: дом, лошадь, платье... Как поступить в нашем случае? С XVI в. в русском языке возник оригинальный способ выражения абстрактных понятий о качестве. Нужно воспользоваться особым суффиксом и образовать имя существительное, скажем, так: «белизна». Вот «белизна» выражает уже понятие о «белом» признаке, совершенно отвлеченном от всякого предмета и вещи, еще более отвлеченное, чем белое. Чистая абстракция, потому что в явном самостоятельном виде «белизны» в природе и нет.

Вернемся к понятиям о букве, звуке и фонеме.

Букву мы видим — как и конкретную вещь с определенным ее признаком (как белую лошадь). «Белая лошадь» и написанная на листе бумаги буква А — одинаково конкретные явления.

Звуки мы слышим, как слышим и неопределенный признак «белое», еще не зная, что это вот именно — «белое», что и это вот звучание относится именно к звуку. Звук отвлеченнее буквы, потому что он менее определен в контурах, он исчезает, едва возникнув. «Что написано пером, не вырубишь и топором». А звук? Он менее устойчив, чем буква, которую и придумали-то для того, чтобы остановить во времени звук, запечатлеть его на память потомкам или в назидание тем, кто сейчас далеко от нас.

Но вот то, что предстало перед нами в образе самой абстрактной сущности — понятия о «белизне», существует ли оно реально? И да, и нет. Да — в том смысле, что оно выражает сущность каждого белого по признаку предмета, служит выделяющим его признаком. Нет :— в том смысле, что реальной «белизны» как таковой никто и никогда не видел и тем более не «слышал». «Белизна» — абстрактное понятие о классе предметов с данным характерным признаком. Но точно так же и «фонема» — научное понятие о классе звуков с каким-то очень важным для языка признаком.

Ясно, что «фонема» выражает какие-то реальные, очень важные связи между тем, что мы видим и слышим — между буквой и звуком, через научное обобщение, необходимое потому, что представление о «фонеме» раскрывает неслышимую и невидимую тайну сущности языка; с помощью такого обобщения мы глубже проникаем в сущность языка и, следовательно, научно изучаем язык, постигаем его законы, строим прогнозы на будущее, ставим на службу человеку. Понятие о фонеме нужно и для того, чтобы при изучении или пользовании языком особое внимание обратить еще на одно свойство звука речи: на его значение. Почему мы понимаем чужую речь? Букву мы видим, звук — слышим, а вот фонема, тот. самый абстрактный «тип» обычного и привыч-

ного с детства «звука», который вложен в наше сознание, нужен для того, чтобы всегда точно знать: что именно эта буква или этот звук значат?

4

' Значение и назначение фонемы открыл Л. В. Щерба.

Он доказал, что фонема — не фантазии, не выдумка ученого, что к открытию фонемы привело развитие науки и исследование фактов языка. Как и в других областях современного знания, принцип научного обобщения проявил себя и в языковедении.

Поначалу Л. В. Щерба следовал за своим учителем.

В докладе 1904 г., в статьях 1908—1910 гг., в диссертациях 1912—1915 гг., даже в лекциях он повторял слова учителя о том, что основными единицами фонетики являются «психические единицы — фонемы, а не просто звуки», что это «п р е д- ставления звуков», которые Бодуэн «уже давно удачно назвал фонемами». Фонема есть — и фонемы нет! В одно и то же время...

Затем он развивает учение И. А. Бодуэна де Куртенэ.

В самом деле, что это. значит — «психическое представление», «психический эквивалент звука»? Звук — реален, а фонема — вымысел? Ведь она в голове, в мозгу человека, а вне человека, в «действительности» этой фонемы нет! Так? Получается, так.

Но в этом важном вопросе нельзя доверяться человеческому сознанию,— размышляет молодой приват-доцент. Оно пристрастно, потому что жизненно заинтересовано в речи. Щерба и сам сознает основной недостаток этих своих работ и докладов, лекций и выступлений. Есть в них одна слабость. Речь звучит... Речь — звучит? Но тогда отчего звук «различен»? Почему в одном случае значит он одно, а в другом — совершенно иное? И почему он — з н а ч и т?..

Может быть оттого, что так нам «кажется»? Ведь фонетика,— говорит Щерба,— «межумочная наука», ею занимаются и физики, и биологи, и чтецы, и певцы, и врачи... Фонетист — только один из многих, кто занимается звуком речи... Предмет занятий один, общий для всех, но ведь можно взглянуть на него под разным углом зрения... Пусть врачи занимаются им психологически... Только врачи? Опять сомнение. «Но если мы вникнем в то обстоятельство, что звуки только тогда могут принадлежать к человеческой речи, если они соединены с известным значением (запомним это слово: значением).., то, ясное дело, что фонетика имеет дело с представлением звуков и движением органов произношения и, таким образом, по существу есть наука психологическая...» Все-таки психологическая.

Это — повторение слов учителя, но вместе с тем сказано и нечто новое — звук «с известным значением», а вовсе не всякий звук. Как будто «фонема», по-прежнему являясь психологической единицей речи, не образует самостоятельной лингвистической единицы. Робкое приближение к собственному объекту познания

путем приспособления к своим нуждам заимствованного из другой, близкой по цели науки. Лингвистика часто использовала этот прием, еще когда не была, собственно, лингвистикой, а входила в состав широкой по содержанию и очень древней науки — филологии. Фило-лог — тот, кто просто «любит» слово. В начале нашего века интерес лингвиста расширился: не только «слово», но и — «предложение», и «звук» одинаково интересны языковеду. В прошлом веке на волне интереса к открытиям Ч. Дарвина филология испытала влияние со стороны биологии. Тогда и стала развиваться физиология речи: какой звук речи как именно произносят, да с помощью каких частей «ртового аппарата». Это естественно: звук «природен», по сути своей физиологичен. Потом получила особое развитие акустика — стали изучать звук речи уже не со стороны его произношения, а как готовый результат речи: звук, который уже прозвучал. Тем самым уже две особенности «звука речи» стали известны, физическая и физиологическая; как «делается» и как «слышится», как говорят и как слышат.

Психология в начале XX века в особой чести. Лексикологи объясняют значение слова как представление или понятие, синтаксисты полагают, что и предложение всего лишь сложившееся в уме соединение двух представлений (мы называем их просто: «подлежащее» — о чем говорят, и «сказуемое» — что говорят). Так что же в таком случае остается фонетисту? Сказать, что и фонема — единица психологическая. Ведь звуки речи воспроизводит человек, психология же изучает поведение человека.

Такими вот мелкими шажками медленно развивается научное знание.

5

У науки своя логика развития: ни один последующий шаг не сделаешь, не обдумав предыдущего. И каждый ученый привносит что-то свое, только им замеченное, им открытое. Капельку знаний в общую копилку разума. Отличие Л. В. Щербы от многих других в отношении к теории фонемы состояло в том, что он сам, лично, прошел все «стадии» развития учения о фонеме, ни на одной, устремленный вглубь, не задерживаясь. В диссертации 1912 г. он повторяет еще слова И. А. Бодуэна де Куртенэ, через несколько лет пишет не о чередованиях звуков в родственных морфемах, как его учитель, а в лекции 1928 г. говорит уже совсем по-современному: «Дом, дым, дум.., меняя один какой-нибудь элемент, я получаю новое слово. Эти элементы, которые могут давать новые слова и которые являются носителями (запомним — носителями!) семантических различий, называются основными элементами (важно: основные элементы языка!), или имеют термин, который был пущен в ход уже давно, они называются фонемами».

В ранних работах не было четкости, потому что не выработан

еще и единственно точный термин. Есть разные слова, с различных сторон определяющие одну и ту же единицу языка: точка зрения функциональная, точка зрения социальная, точка зрения лингвистическая. Человек живет в обществе и общается с другими людьми; значит, в звуке речи важно не одно психологически личное, но и общественное (т. е. социальное). Звук речи не просто «звучит» — он действует в этом обществе; следовательно, имеет свою функцию. Так неожиданно оказалось, что и сама «фонема» уже не просто «психическое представление», а лингвистическая единица, самая важная единица языка. Звук речи — та материя, тот материал, на котором основана всякая речь, всякое действие языка: как иначе смог бы человек передавать другому свою мысль, смысл предложений, значения слов?

Фонема для Л. В. Щербы стала основной единицей языка, языкознание получило свой собственный объект исследования. В отношении к звуку физиология — в произнесении, акустика — в восприятии, все это вместе — в психологии, а вот социальная функция звука речи (совершенно новый этап в понятии о «звуке речи»!) — аспект лингвистический, он «состоит в определении социальной значимости тех или других фонетических явлений, благодаря которой эти последние и становятся лингвистическими явлениями». Это читаем в статье Л. В. Щербы 1936 года для Большой Советской Энциклопедии. Открыв в 1912 г. важность «связи звучания со значением», в начале 30-х годов Лев Владимирович уже сознает суть «фонемы» как знака языка, который в общении соединяет многих людей. «Поскольку, однако, самое понятие отдельного звука речи, фонемы,., возникает лишь в результате лингвистического анализа (теперь это для него несомненно), постольку фонетику какого-либо конкретного языка никак нельзя отрывать от всей его смысловой системы...; в частной фонетике (отдельного языка.— В. К-) он просто немыслим без разрушения самого языка». Важность этого краткого определения в том, что единство формы («звучит») и содержания («значит») представлено здесь совершенно ясно. Щерба и был единственным в те годы ученым, кто вполне сознательно принимал реальное единство фонемы. Он вырвал фонему из объятий морфемы, тем самым в анализе текста вычленив новый уровень языковых отношений. Такое — диалектическое — единство формы и значения всегда было важно для Щербы. Он постоянно говорил: «Необходимо различать между «значением» слов, форм, сочетаний слов и их «употреблением». Это явления разные: что слово значит и как оно употребляется. Щерба говорит не только об «оттенках» фонемы — точно так же и морфема, и слово, и предложение,— все в языке, что имеет «значение», выступает в конкретных «оттенках». Например, «оттенки понятия» выделяются при помощи суффиксов или приставок; уменьшительно-ласкательное значение: ручка, рученька, ручонка и др.,— «оттенки» слова рука. Да, эти «оттенки» употребляются в разных случаях, но «корень» всегда остается

одним и тем же с постоянным значением. Значение общее, но функция — разная.

Занимаясь «природной материей языка» — звуком, исследуя его с помощью точных приборов, Щерба понял, что такое исследование «дает нам возможность заглянуть в глубь явлений, тогда как до сих пор мы наблюдали лишь их поверхность» — психические явления оказалось невозможным проверить объективными данными; и вот тогда выяснилось, что за «физикой» и «физиологией» звуков речи стоит что-то третье, самое важное, и ответ на вопрос: что же именно стоит,— может дать лишь языкознание.

Открытием фонемы лингвистика заняла подобающее ей место в ряду других основополагающих наук нашего времени. У нее появился свой собственный объект изучения: фонема... Предметом лингвистики, языком кто только не занимался; звуком же как «фонемой» занимается лишь лингвист.

Тот, кто изучает буквы (как правильно их писать и зачем), тот просто грамотен. Тот же, кто знает вполне определенно, что буква — всего лишь образ звука, кто умеет различать букву и звук — человек образованный, но еще не ученый. У ч е- н ы й-ф и л о л о г — тот, кто в поисках истины добрался до сути вещей и постиг, что и буква, и звук всего лишь воплощения «фонемы».

Теперь понятно, насколько важным было открытие фонемы.

На международной конференции в Копенгагене по настоянию известного английского фонетиста Д. Джоунза в 1925 г. было впервые принято различение «звуков» и «фонем». Узнав об этом, Лев Владимирович поблагодарил коллег за то, что и это открытие Бодуэна, и его собственные работы получили международное признание.

Начался новый этап в развитии науки о языке.

Из многих точек зрения на фонему, возникших одновременно и позднее, мнение Щербы остается наиболее значимым. Почему? Л. В. Щерба доказал реальность фонемы: она существует вне сознания человека и всегда представлена материально. Это не выдумка ученых, а факт языка. Нет фонем — нет языка. В определении фонемы Щерба всегда оставался материалистом. Ученый доказал смысловую ценность фонемы, т. е. ее суть, существо, ту сущность, которая стоит за явлением речи. Щерба доказал независимость фонемы от других явлений языка и речи. Фонема может быть и отдельным словом (например, союзом: а, и), и предлогом (с, о...), и отдельной морфемой, т. е. важной для смысла частью слова: ше-л, ве-л, да-л,— всюду л и фонема, и морфема сразу. Фонема в случае чего может стать и отдельным предложением:

— Я пришел...

— И?..

«Стройность троякого членения грамматики на фонетику, морфологию и синтаксис является совершенно мнимой»,— писал Щерба

в статье для Большой Советской Энциклопедии, потому что фонетика «простегивает все». Потому что фонема — мельчайшая материальная единица, способна различать по смыслу — звук, «пропитанный» значением.

Припомним исходную параллель, с которой все началось у Льва Владимировича.

Понятие о фонеме есть длинная цепь последовательно вытекающих одно из другого «восприятий» (нами) реального звука. Звучание... звук... звук речи... звук языка... фонема. Как будто одно и то же — как реальность, но вместе с тем и раз- личнде, каждый раз совершенно иное,— в зависимости от того, как посмотреть и что оценить. Простое звучание (может быть и мяуканье кошки, и фырканье, и звук). ...звук в сочетании с соседними звуками, который слышим в незнакомой речи, не понимая ее... звук как противоположность другому звуку — в этой позиции или по признаку ([п] — не то же, что [б], но «ближе» к нему, чем [с]) и так далее, вплоть до звука как различителя смысла — фонемы. Не следует смешивать: реальность «вещи», материи языка, и наше о ней размышление. Реальность едина, но внутренне противоречива, оттого так много в науке-и мыслей, и сомнений, и споров. Многим сегодня понятна глубокая мудрость сказанных Щербой слов: «Конечно, существуют отдельные увлечения, некоторые разномыслия по отдельным вопросам, неизбежные при поступательном движении науки; но я не вижу ничего, что могло бы расколоть передовых думающих лингвистов на два лагеря: есть вопросы нерешенные, по поводу которых высказываются разные гипотезы; есть вопросы, которые допускают разные точки зрения, но нет вопросов, решаемых в разных «школах» по-разному».

6

Открытие элементарных частиц в физике привело к самым неожиданным последствиям в изучении материи. Столь же важным для языковедов оказалось открытие фонемы. Стало ясно, что все в языке взаимосвязано, и нет в нем ничего случайного. Из фонем составляются морфемы, которые складывают слова, а уж из слов в бесчисленных наборах образуются словосочетания и предложения. Все фонемы родного языка зависят друг от друга по признакам, общим для них, т. е. составляют систему. Свои системы стали находить и в морфологии, и в лексике, даже в синтаксисе. Стало понятным изменение в языке — изменяется смысл тех или иных звуков, тогда как сами звуки почти «не изменяются». Речевой аппарат человека давно сложился. Иван Грозный, Александр Невский, Ярослав Мудрый произносили «такие же» [а] и [о], как и мы. Надобность в новых словах, развитие сложных предложений, ори-

гинальные сочетания морфем настоятельно требовали изменения в отношении к звукам, и эти звуки, откликаясь на веление времени, перестраивались как значимые фонемы. «Какое-то внутреннее предчувствие истории» видели современники в учении Щербы. Лев Владимирович действительно сделал несколько важных конкретных открытий в истории русских звуков, показал механизм переосмысления фонем как знаков различения слов. Вопросы эти слишком специальные, и мы о них не станем говорить. Щерба всегда видит внутреннее противоречие, возникавшее между звучанием звука и его значением в речи.

Фонетика Щербы, исходя из реально существующих и весьма материальных знаков языка, всегда позволяет даже в маленьком факте, на который обычно не обращают внимания, увидеть нечто важное и новое. Вот вам пример.

...обрывок бумажки, торопливая запись примера, только что замеченного: «Я сказал крайне небрежно, будучи в максимально усталом состоянии, «папа» на вопрос детей: «Кто идет?» — и получилось нечто вроде «паба».

Заметка на память... через несколько дней другая заметка: «Крыжка, крыжечка — не под влиянием ли кружечки?-» Крыжечка — ч,асто говорят в городах, это непонятное пока просторечное произношение: крышечка — и звонкий согласный крыжечка. Аналогия? Возможно. Кружечка — крушка, поэтому и крышка — крыжечка? Так и думает Лев Владимирович. Постепенно подобных фактов становится все больше, они попадаются и в прочитанных статьях... Как оценить их? Выходит, что глухие и звонкие согласные в русском языке тоже не различаются как самостоятельные «фонемы»? Ведь они безразлично смешиваются в произношении. В последней своей статье (она напечатана в 1945 г.) Щерба собирает подобные факты вместе и говорит: глухой заменяется звонким сразу же после гласного — это как бы особенность произношения согласного в этой позиции; так, дети говорят «сабоги» вместо «сапоги».

Аналогия на уровне слова. Не звук изменяется рядом с другим звуком, как полагали раньше: слово воспринимается целиком, со всеми своими звуками, оно как бы «вкладывается» в ряды чередований. Чередуются слова по суффиксам, чередуются в них и звуки. «В таких случаях,— полагает Щерба,— мы как бы присутствуем при процессе закрепления фонетических изменений: образовавшаяся чисто механическим путем особенность произношения дает повод к неверному восприятию, которое может и остаться, если не будет достаточно энергично исправляться старшим поколением». Так, в лужицком говоре, который Л. В. Щерба изучал, утрата «звонкости» согласных уже вполне заметна. Славянский говор, много столетий подряд живущий в окружении немецкого языка, как-то поддался последнему, изменил признак различения у согласных. Пока

еще старшее поколение «в сознании различает глухие и звонкие», но молодые уже их смешивают. В лужицком, как и в русском языке, [д] и [т] в словах дом и том различаются «голосом», а в немецком — напряженностью произнесения. Немец не [д] произнесет «сильнее», «звонче», а, наоборот,— [т]. У нас звонкий согласный [д] выделяется признаком «голоса», отличаясь тем самым от «слабого» [т]; в немецком все иначе: согласный [т] выделяется особой «силой», отличаясь тем самым от «слабого» [д]. Те, кто учит немецкий язык, все время сталкиваются с этой трудностью; не сразу привыкаешь произносить вместо «сильного» — «слабый», и наоборот. Представьте же себе, что пять-шесть столетий около тридцати поколений людей своим «языковым сознанием» сопротивлялись давлению «немецкой моды», желая сохранить славянское произношение!

Опять вернулись мы к «сознанию», и неспроста. Чем еще отличаются друг от друга [т] и [д] ? [Т] — напряженный и сильный, [д] — звонкий и поэтому слабый согласный («легче» в произношении). Как звуки они одинаковы и произносятся сходным образом. Но как фонемы разных языков — они решительно различаются. Их «понимают» как разные звуки, потому что там, где они различаются, по-разному воспринимают славяне и немцы «знак» различения: сила звука или звонкость его.

Из подобных размышлений, внимательно рассмотренных фактов, из тщательного описания языка (как говорят «старшие» — как говорят «младшие» — как понимают они друг друга) и возникла в те годы важная научная дисциплина, которая через полвека выросла в «историческую фонологию».

7

В примерах, только что приведенных, внимательный читатель увидит одну особенность: говоря об изменении согласных, мы все время связываем это изменение с соседними гласными. Глухие или звонкие, мягкие или твердые — эти их качества проявляются в слоге: и качество гласных тоже яснее всего проявляется в слоге. Это закономерно. Реально произносится не звук, а слог. В 'самом деле, мы произносим звуки в общем строю — не Г-О-Л-О-В-А, а га-ла-ва. Фонемы (в речи представленные звуками) вещественно, явно, зримо, во всех своих признаках сопряжены в слоги. ‘

Л. В. Щерба, в отличие от других фонетистов, выработал простую и при этом отражающую реальную речь теорию слога. Не идеальную, «как должно быть или как кажется»..., не теоретическую, исходя из отношения звуков друг к другу... Реальную теорию слога, по которой типы слогов определяются в зависимости от силы или слабости звуков, в них входящих, а сила или слабость их (даже согласных!) в русском произношении

связана с ударением. Ударение слова как бы скрепляет звуки сначала в фонетический слог, а затем в словесную форму, потом — в слово и т. д. Ударение не всегда обозначается на письме — но в устной, живой речи, оно является основным признаком. Ударение — «душа слова». Согласный всегда «прислоняется» к слогу с ударением. Щерба говорит, что слоги тут возникают как бы сами по себе: кол-ба, пят-ка, кам-ни, плак-са, дт-те-пель, кас-са, но совершенно иначе ко-лба-са, на ка-тке, ре-мни, пла-кси-вый, о-тца, ка-ссир... Слог — явление фонетическое; нельзя разбивать на слоги слова, не учитывая всех их признаков: и силы ударения, и относительной силы звуков, и силы произношения. Чего, казалось бы, . проще — давайте делить на «слоги» по морфемам. Пусть постоянно будет пят-ка и кат-ка или кам-ни да рем-нй. Другие говорят: пусть постоянно будет такой слог, который оканчивается на гласный — самый сильный звук в слоге: кб-лба и ко-лба-са, так и ка-мни, ре-мни, да так же и ка-сса, ка-ссир и др. И то и другое неверно, считает Щерба. Неверно потому, что на фонетический принцип разбивки по слогам накладывается принцип, привнесенный из других систем языка. Из морфологии — если говорить о морфеме, из орфографии — если говорить о гласном в конце слога. В современном русском языке границы слога не могут определять ни границы морфем, ни границы переноса, которым мы пользуемся на письме. Современный слог не является «фонемой», он только содержит в себе «знаки» фонемы — звуки. Оттого и связи с морфемами в слоге непосредственно нет. «Проверка» слога правилами переноса на письме тоже ошибочна: ведь слог «звучит», это факт устной речи, зачем же «проверять» его правилами письма?

Точке зрения Л. В. Щербы в этом вопросе не откажешь в логичности. Она учитывает даже редукцию безударных гласных, т. е. и относительную «силу» отдельных гласных в потоке звучащей речи. Ведь а может быть в той же самой морфеме представлено и как почти непроизносимое, обозначаемое в транскрипции знаком ъ; например: роз-'ъ-ва-я, кас-ъ-ва-я или гъ-ла-ва, т. е., если передать привычно, «по-писаному» — розовая, кассовая, голова. К совершенно «ослабленному» в произнесении гласному, обозначаемому знаком ъ, никакой согласный «не прислоняется», поскольку и сам этот звук очень слабый, почти исчезает в произношении, чем-то напоминая согласный. Из одного же согласного слога ведь не создашь...

А не пустое ли это дело? — спросит читатель. К чему «делить на слоги» по звучанию, если практической пользы от этого нет? Иное дело — делить на слоги по правилам переноса: се-стра или сест-ра?

Деление на слоги в звучащей речи просто-напросто существует, оно реально, на этот счет не стоит и рассуждать. Мы говорим слогами. Другое дело, стоит ли спорить

из-за того, какие слоги выстраиваются в речи? Закрытые, т. е. оканчивающиеся на согласный, или открытые, т. е. заканчивающиеся на гласный,— не все ли равно?

Нет, и это не все равно. «Если бы существовал такой язык,— пишет Щерба,— в котором не было бы стечения согласных и в котором были бы, например, такие слова: pasaka, tamaba, gana — и каждый слог имел бы а и какую-нибудь согласную, то люди, которые говорили бы на таком языке, не дошли бы до того, чтобы отделить гласные от согласных». Предположение — тот же эксперимент; задумаемся: а что, если... Подобные языки есть. В японском гласные всегда завершают слог, и, строго говоря, слоги в нем всегда открытые. ...Уже после Щербы был описан язык аранта (на нем говорили туземцы Австралии), в котором только один гласный (и именно а/), носители этого языка, действительно, не могут отделить согласных от гласного, потому что гласного как фонемы у них попросту нет! Если а не противопоставлено прочим гласным — где же гласный? Это просто звук, которым завершается слог, потому что без гласного слога не произнесешь... То, что казалось Щербе умственным экспериментом, реально существует в природе; ученый «вычислил» язык, которого не знал. Если такое возможно — теория является научной.

Мы не придумываем русской фонетики — мы наблюдаем естественное течение речи, и уж потом, отталкиваясь от нее, начинаем выделять в ней отдельные признаки... единицы... извлекать из их сочетаний свойственные языку смысловые цепи... углубляясь, выявлять наиболее важные свойства... определяя набор фонем. Реальность речи нельзя искажать по принципу «как нам кажется».

«Только методы экспериментальной фонетики открыли мне сущность явления»,— говорил в таких случаях Щерба. Естественно и всегда однообразно машина (инструмент) членит нашу речь, на отрезки, которые существуют в природе. И только после этого в дело вступает искусство исследователя, опыт работы с языком, мастерство наблюдателя. Не торопитесь сделать шаг, не ступив поначалу на твердую почву реального факта.

Как иначе может думать материалист?

Материя речи чрезвычайно важна для представления Л. В. Щербы о языке. Никогда не дает он себе никакой поблажки в упрощенном объяснении факта языка.

8

Что может быть легче, чем растолковать характер русского ударения? Десятки раз это делали и до Льва Владимировича. Ударение, говорили, динамическое, т. е. силовое: гласный под ударением произносится с особой силой, отличаясь тем от гласного безударного слога.

Щерба внимательно прислушивается к русскому ударению и приходит к выводу: «И действительно, сущность русского ударения, по-видимому, состоит в особом напоре на начало ударенного гласного, сопровождающемся сильной напряженностью всей артикуляции» всего гласного. Да, верно, «сила», но... напор при этом происходит только на начало гласного; да и согласный перед таким гласным оказывается сильноконечным! Нет простой последовательности звучаний: гласный, потом согласный, снова гласный и т. д. Слишком механистично такое понимание речи, с . ним не может согласиться тонкий фонетист. Сила предыдущего согласного, только-только вошедшего в соприкосновение с гласным — порождает, перенося с него, собственную силу гласного — удар ударением! толчок дыхания! мгновение взрыва! — и плавный переход к другому, к следующему, который, как бы затухая в своем проявлении, стремится к концу фонетического слова; но тут же, по. ходу дела, освещает другие звуки постепенным понижением силы: сильноначальный согласный — сильноконечный согласный — и вновь ослабление, и снова — удар! ... и снова толчок и взрыв. Звуки в движении, звуки спаяны вместе, не различить их границ, они переходят друг в друга, смыкаясь и расходясь, но всегда подчинены одному — ударению... От этого изменяется и качество гласного: то напряженный, то нет,— и качество самого ударения: то сильный толчок, то длительность слога...

Нет, поправляет Л. В. Щерба, подчинены не только ударению.

Мало знать тонкости произнесения звуков, их отношение к ударению и все остальное, что связано с произношением. Тут-то и начинается самое главное — «ограничение звуков сознанием», выделение особо важных примет речи, связанных со смыслом сказанного. Например, ударение выделяет и группы слов с одним знаменательным словом в центре (обычно произносится на одном дыхании: мой брат / приехал / вчера вечером / домой). Ударение выделяет и разные слова (мука и мука, замок и замок), и различные формы одного слова (дома — дома, города — города),— и все это одновременно.

Ударение одно и то же, постоянное, силовое, а помогает различать разные единицы речи. Признаки русского ударения как бы распределяются между разными отрезками текста. Сначала замечаем ударение фразовое, потом связанное с предложением («логическое» или иное какое), затем оно же соединяет слова в сочетании, оно же выделяет самостоятельные слова и, не останавливаясь на этом, становится важным грамматическим средством, разграничивает формы одного и того же слова. Вдобавок от ударения зависит и разбиение речи на слоги, и относительная «сила» самих звуков в потоке речи. Вот какое универсальное средство языка — ударение. Своим движением в устной речи оно как бы «простегивает» все уровни речевой материи, всегда имея различительный смысл.

Для фонетиста ударение — такое же важное средство языка,' как и фонема, но только действует ударение на более широком поле, охватывая, по существу, весь язык. Не удивительно, что и языки различаются друг от друга в зависимости от того, какой именно уровень они «ограничивают сознанием», делают важными со смысловой точки зрения. В русском языке — различают слова и формы слов; в чешском, например,— только формы; в английском, наоборот, лишь слова, и т. д. Ударение имеет такое же множество вариантов, как и звуки речи.

Смысл и значение — понятия лингвистические.

«Несмотря на все различие теорий,— говорит Щерба,— на различие терминологии, фонетики отдельных языков под пером разных авторов заключают в себе во всяком случае следующие существенные элементы: определение звукового состава данного языка, описание произношения его простейших звуковых элементов, его слогового строения, если оно представляет особенности, и его ударения, а иногда и наличных в нем чередований звуков».

Практическое применение фонетических знаний о языке сегодня безгранично. Сам Щерба полвека назад полагал, что глубокое знание фонетики и «фонемы» помогает составлению алфавитов для языков, которые не имели письма до Великой Октябрьской социалистической революции; важно для реформы русской орфографии, для глубокого и быстрого обучения иностранным языкам, для лечения недостатков речи (в логопедии) и обучении глухих (сурдопедагогика), для овладения искусством речи лектором, актером и всяким вообще человеком; при постановке голоса певца, для правильного произношения литературных слов (орфоэпия), даже в психологии и определении душевных заболеваний, не говоря уж о радиотехнике, которая именно в наше время получила особенное распространение. «Будучи нужна во всех этих областях, фонетика сама черпает в них сильные импульсы для своего дальнейшего развития». Л. В. Щерба верен себе. Он знает: наука, дав практике метод и открыв новое, сама оживает от силы жизни.

Итак, открыв фонему, Л. В. Щерба продолжил описание языка как бы сквозь увеличительное стекло его категорий. Не одна грамматическая форма, но и не одно значение важны сами по себе. Значение слова или формы влито в форму, составляя с нею нечто общее. Так и мы вслед за Щербой должны подняться над ограниченным полем фонемного уровня, углубиться в изучение тех сторон языка, которые и сами по себе несут значение, и тем самым находятся ближе к языку, к его системе, к сути вещей. Нужно изучить основные единицы морфологии, синтаксиса, словообразования — другие три (после фонетики) основные разделы грамматики. Нужно, последовательно перебирая, описать все уровни языка, но обязательно с точки зрения всех.

И СЛОВОМ, И ДЕЛОМ

(РЕЧЬ, ЯЗЫК и РЕЧЕВАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ)

Лев Владимирович Щерба был истинным филологом. Древнейшая из наук, филология изучает слово — она «любит» (фило-) «слово» (логос).

В разные времена под логосом — словом понимали разное, но звучание слова и его значение всегда присутствовали в понятии о слове.

В начале XX в. новое научное направление в филологии (новое — лат. нео), его представители (неофилологи), к которым относились и Л. В. Щерба, и его учитель, И. А. Бодуэн де Куртенэ, свое предпочтение оказали живой речи. Не искусственная книжная речь, а обыкновенный «разговорный язык», не мертвые языки, а живая речь стали предметом наблюдения, изучения, анализа неофилологов. Это, бесспорно, важный поворот в сознании ученых. Истинная наука все подвергает проверке, проводит необходимый эксперимент, познавая законы развития и существования языка. А эксперименты и опыты возможно оставить на живом языке.

Старая филология изучала в языке в основном форму, выясняла, какие окончания, вспомогательные слова, суффиксы и т. д. образуют слова, предложения. Для неофилологов важно значение языковых форм; что значит и для чего служит тот или иной суффикс или то или иное окончание. Новая наука, новое направление в языкознании искали то, что имеет практическое применение, что значимо, может принести пользу для всех.

«Я же зову,— подхватывал Л. В. Щерба слова Бодуэна,— любить, наблюдать, изучать человека, обнаруживающего свои переживания, и человека, понимающего внешние знаки этих переживаний, вообще человека, как единственного истинного носителя языка как выразительного средства познания. Я зову также наблюдать и изучать язык в процессе языка».

В процессе язык а..., т. е. в его становлении и развитии, в действии, связанном с жизнью и деятельностью говорящих на нем людей. Живая речь демократичнее письменной, которая по традиции была связана с языком закона и церкви.

Так лингвист открывает народу то, что тот давно уж предчувствует, но не умеет объяснить: его собственная речь важна и интересна, та самая обыденная речь, которой он пользовался постоянно. Но в связи с этим происходит важное изменение в терминах. Прежде употребляли слова язык или речь безразлично, смешивая одно с другим. А между тем уже в древно-

сти славяне различали эти два слова. Язык для них и орган речи, и сама речь, но также и народ, который этим вот языком говорит («нашли на них неведомые языци» — народы неведомые). Словом же речь называли в разное время различные вещи: то отдельное слово, то глагол, то предложение. Народ, т. е. людей, говорящих на том или ином языке, никогда не именовали речью. Выходит, издавна различали как будто схожие явления: то, что является формой выражения мысли: слова, предложения, звуки — все это речь; то, ради чего говорится и почему говорится,— язык. Язык и связан обычно со смыслом речи, с тем, что лингвисты называют «значением». Язык — это суть, речь — ее проявление. Речь слышна, язык же — понимать надо... Я прекрасно слышу чужую речь, но чужого языка не понимаю, если не обучен ему или если язык тот — не мой родной.

Стоило разграничить в языке форму и смысл, как оказалось: речь и язык — не одно и то же. Итак, для неофилолога важен современный (живой) язык, который развивается и целиком пропитан необходимым для общения всех «с м ы с л о м», но при этом воплощен в какие-то формы речи. Звучащей речи. Какие же цели ставит перед собой лингвист, изучая родной и всем знакомый язык? Научиться и научить пользоваться этим языком сознательно и с полной отдачей, осмыслить его суть, практически овладеть основной формой его коллективного существования — литературным языком.

«Мудрость — в прошлом,— говорил классический филолог,— в текстах».

«Нет,— поправляет неофилолог,— новое знание рожДается каждый день в речи и устремлено в будущее».

2

Сам себя Л. В. Щерба считал специалистом по общему языкознанию, которое изучает общие законы строения и развития языка, но обычно занимался каким-то конкретным языком, чаще всего — русским, современным русским, да еще и одной только частью его — современным литературным русским языком. Ученый не раз подчеркивал, что общее языковедение — единственная наука о языке, другой просто нет, ибо наука — это теория, в данном случае — теория языка. Но открывать законы языка, устанавливать закономерности его развития на умственных примерах нельзя; всегда необходимо исходить из реального материала, из конкретного языка. Л. В. Щерба работал, создавал свою теорию в России и, естественно, он изучал русский язык.

Свои теории Щерба скромно называл «домыслами» — при этом имел в виду и старинное значение слова «домысел» (в отличие от «замысла», т. е. выдумки) —разумное предполо-

жение, гипотеза. Домыслами в современном значении этого слова теории Щербы, конечно не были! Наоборот, это были идеи, которые значительно определили европейскую науку и повлияли на ее развитие.

Посмотрим же, в чем заключалось то новое, что внес в развитие лингвистической теории Л. В. Щерба.

В 1916 г. вышла книга женевского языковеда Фердинанда де Соссюра (1857—1913) «Cours de linquistique qenerale» (русск. пер. издан в 1933 г. под названием «Курс общей лингвистики»), которая вызвала широкий отклик среди языковедов своими новаторскими и оригинальными идеями.. Этот труд, опубликованный после смерти ученого, был составлен и подготовлен его учениками Ш. Балли и А. Сеше по собственным записям лекций Соссюра и конспектам других слушателей. Эта работа стала важной вехой в развитии мирового языкознания, а для многих — символом современной науки вообще. Но уже тогда, по воспоминаниям Л. В. Щербы, ученики Бодуэна многое из того, что было сказано Соссюром, знали из лекций своего учителя. Например, Соссюр чётко и последовательно различает язык и речь. В его лекциях показано, что язык и речь друг другу противопоставлены, враждуют, несоединимы... Мысль о взаимной «враждебности» языка и речи до сих пор развивается в европейской науке, в новом обличии она проникла и к нам. Чтобы более «научно» выразить ту же мысль о непримиримости языка и речи, стали говорить иначе, подражая «точности» математических терминов: код и сообщение, компетенция и употребление и т. д. Код, и компетенция — то же, что язык Соссюра; со- общение согласно коду или употребление в соответствии со знанием («компетенцией») —это речь в терминологии Соссюра.

Л. В. Щерба идет другим путем. Ему не кажется, что в этом противопоставлении языка речи содержится несводимая в нечто общее противоположность и даже враждебность. Мы пользуемся речью, чтобы выразиться языком. Одно и то же? Не совсем так, но и, конечно, одно и то же. Четкость противоположностей существует реально, но постоянная «враждебность» их друг другу вряд ли извечна.

— Индивидуальная речевая система является лишь конкретным проявлением языковой системы, а потому исследование первой для познания второй вполне закономерно и требует лишь поправки в виде сравнительного исследования ряда таких «индивидуальных» языковых систем,— так говорит Щерба в известной статье «О трояком аспекте языковых явлений и об эксперименте в языкознании» (1931). Впоследствии он разовьет эти мысли в своем научном завещании «Очередные проблемы языковедения», опубликованном посмертно (1945).

Из этих работ выясняется, что существует вовсе не два, а целых три звена подобных противоположностей (Щерба их назы-

вает «тремя аспектами языка»), и они соединены друг с другом «переходами» (снимающими острую противоположность), которые можно было бы схематично изобразить вот так:

При этом речевая деятельность и сам язык — системны, в отличие от текста, который постоянно воспроизводится нами (каждым из нас, и не только на письме, но и в любом разговоре) по общим правилам этих систем. Это не что иное, как «языковой материал», т,- е. объективно представленный в текстах результат речевой деятельности всех членов данного коллектива.

Л. В. Щерба — диалектик. Он утверждает-: нет враждебной противопоставленности речи языку, а есть последовательные переходы в формах существования языка: язык создает возможности появления речи, в результате которой образуется, накапливаясь от поколения к поколению, языковой материал, и уж на основе этого материала мы создаем грамматики и словари, познавая язык. Язык как система правил, которые выучиваем с детства, позволяет нам строить речь, в этой речи возможны отклонения от старых правил, и такие отклонения накапливаются в текстах (в речевом материале).

Обычно мы говорим современный, но все чаще и шире можно услышать современный, что нарушает норму, но не противоречит другому правилу языка: прилагательные произносятся как причастия типа обойдённый, принесённый, а в некоторых причастиях, в свою очередь, переносится ударение — принесенный, приведенный — опять-таки потому, что еще по одному правилу языка у архаических форм причастий возможно обобщение ударения на корне, и т. д. Несогласованность общих правил языка с частными употреблениями отдельных слов постоянно присутствует в речи и разнообразит ее все новыми, удачными или нет, «находками». Внешним образом все как будто перепутано, и не сразу поймешь, как правильно произносить то или иное слово, поскольку законы употребления слов связаны с речью, а законы распределения слов по грамматическим группам — с языком. Язык иногда позволяет речи некоторые отклонения, которые, накапливаясь, дают нам материал для фиксации новых норм (нельзя ведь «отставать от жизни») в словарях и грамматиках. Современный или принесенный звучат дико сегодня, но лет через сто вполне могут стать нормой. Это бесконечное движение языка и есть диалектика его развития, сложного, внеш-

не противоречивого, но по существу — если законы эти познаешь до конца — кристально ясного.

Сплетение трех колец как символ этого возникает в нашем сознании, когда мы пытаемся познать столь сложное явление, как язык. Эти «кольца» — схема, существует же единый язык, скажем — русский язык, французский язык и любой другой, а речь и речевая деятельность — это только формы его проявления.

Противоположность речи языку исчезает в речевом акте:

— Язык как процесс говорения и понимания — это одно, но язык как обработанный лингвистически опыт, обусловливающий возможность этих процессов говорения и понимания,— другое, которое в свою очередь отличается от языка — простого набора готовых фраз, т. е. неупорядоченного лингвистического опыта.

Как процесс — речи... как опыт — языка ... как сумма готовых фраз — речевой деятельност и... Но на самом-то деле, в реальности это одно и то же, только сознанием нашим, для удобства познания, разложенное на части. .

— Обывательское мнение,— напоминает Щерба о свойственной нам всем ошибке (искажении реальной перспективы в восприятии языка и речи),— смешивает все три аспекта, но делает это вполне обоснованно: ведь источником всех трех является один и тот же процесс говорения и понимания, которые, уходя в прошлое и становясь воспоминаниями, образуют языковой материал, через упорядочение в грамматиках превращающийся в язык. Говорение — процесс физиологический, понимание — психологический, но эти действия становятся языком лишь в условиях общественной жизни людей, а потому и язык в целом следует считать социальным явлением.

Как изящно и просто решается один из важнейших вопросов общей теории языка, столетиями мучивший филологов! Язык — бйология? психология? социология?.. Науке известны все эти крайние точки зрения: только физиология, только психология, только социология,— и множество промежуточных. Убрав из рассуждения мысль о непримиримости языка и речи, введя в их ряд речевую деятельность как третий член, Л. В. Щерба одновременно показал место каждого «аспекта» в общем ряду проявлений языка. Биологически язык проявляется в речи, психологически — в речевой деятельности, социологически — в языке. А вот с, лингвистической точки зрения, говорит Щерба, три «аспекта» языка проявляются одновременно, все совместно, в целостном виде.

Реально существует, доступная наблюдению, речевая деятельность — не речь отдельного человека, а вся совокупность «наговоренного» и высказанного людьми за всю историю человечества. На языке лингвистов это «тексты». Эту сторону языка Л. В. Щерба называл по-разному, опять-таки показывая ее сложность: речевая деятельность, языковой материал — образцовые

* «тексты», с помощью которых другие люди и новые их поколения осваивают язык, включая его в свою речь и опять «порождая» новый, «языковой континуум» (термин, который собирательно включает в себя и понятие «текст», и понятие «деятельность», и понятие «материал», и понятие «опыт» — от латинского continium — ‘нечто непрерывно (однородно) сплошное’)

Есть много возможностей убедиться в реальности связей вдежду речью, языком и «текстом». Иногда, разговаривая, мы неожиданно для себя замечаем, что произнесли слово или фразу, прежде нам не известную, не слышанную. Откуда они? Можно и сознательно придумывать несуществующие слова и формы — также и они вдруг окажутся похожими на обычные слова.

Известно, что со временем изменяются слова и формы — речевая деятельность то и дело порождает непривычные формы, а в революционные годы особенно резко и бурно.

— Масса слов и оборотов, несколько лет тому назад казавшихся дикими и неприемлемыми, теперь вошла в повседневное употребление,— отмечает Л. В. Щерба в 1927 г.— Если вглядеться в условия социальной жизни людей, оказывается, что интересы понимания и говорения прямо противоположны, и историю языка можно представить как постоянное возникновение этих противоречий и их преодоление.

Весь «языковой материал», полученный в результате «речевой деятельности», начинает «сгущаться» в язык.

— Синтез языкового материала,— пишет Лев Владимирович,— я и называю «языковой системой», которая раскрывается в правилах грамматики и правилах словаря, иначе — в правилах применения слов-понятий к реальной действительности...

— Мертвыми языки становятся тогда, когда они перестают служить орудием общения и мышления внутри какого-то человеческого коллектива: они перестают тогда развиваться и приспосабливаться к выражению новых понятий и их оттенков; в них прекращается то, что может быть названо «языкотворческим процессом». «Обратная связь» в поколениях через язык происходит постоянно. Таким образом, существует строгая зависимость всех «аспектов» языка и последовательность в их проявлении. Они\переходят один в другой, образуя вечное и неспокойное движение языка. Выведение из данных в опыте реальных фактов «речи» всего, что является общим для них всех — «языка как системы», является, по мнению Щербы, как всякое обобщение единичных фактов, одной из основных целей, к которой стремится каждая наука: вопрос о причинных связях явлений может с успехом ставиться лишь в той мере, в какой продвинут процесс обобщения частного.

Уже после смерти Л. В. Щербы, когда стали для всех ясными его заслуги в развитии лингвистической теории, его ученик, академик В. В. Виноградов подвел итог: «Итак, для Щербы

главной задачей общего языковедения было проникновение в законы образования, развития и существования языковой структуры, в законы взаимодействия и взаимообусловленность всех ее элементов.

Щерба при освоении и изучении данной языковой структуры больше всего боялся предвзятых мыслей. Он боялся навязывать изучаемому языку категории, которые не были бы ему в действительности свойственны. Интенсивное, тончайшее исследование отдельных языковых структур казалось Щербе самым надежным и верным путем для решения большей части общелингвистических проблем».

Однако сколько же трудностей ожидает лингвиста на этом пути! Лесные дебри и топкие хляби ничто по сравнению с теми муками, какие приходится пройти языковеду в постижении им тайн неуловимо-реального языка, которого вроде и нет, но существование которого каждый докажет собственным опытом! И всякое новое поколение лингвистов вновь приступает к решений) этой задачи, и каждый лингвист — по-особому, не так, как другие до него. ч

Вот только две трудности, связанные: одна — с самой высокой теорией, другая — с крайне практическим интересом.

Л. В,. Щерба постоянно призывал не смешивать реальной «вещи» с тем, как ее понимаем через язык. Под именем «вещи» (в философском смысле, как существующего вне сознания объекта) разумеем в данном случае язык; значит, следует понимать, что «язык» и его восприятие нами — не одно и то же.

Академик В. В. Виноградов сказал очень точно: «В кругу лингвистов, обладающих научной интуицией и языковым чутьем, Щерба различал две категории ученых. Одни, обладая огромным объемом сознания, поразительною способностью держать одновременно в сознании или в сферах к нему близких громадное количество представлений, создают лингвистические системы, покрывающие всю разнородную и далеко раскинутую сеть тех или иных языковых явлений со всеми исключениями из них...

Другие, как Бодуэн де Куртенэ, своей интуицией на основании уже самого большого числа фактов умели делать правильные умозаключения: здесь играли большую роль дедуктивные процессы. Отсюда удивительная способность сразу схватывать грамматические черты изучаемого языка.

Сам Щерба принадлежал к этой второй категории лингвистов, к тем, кто интуитивно угадывает сущность явления на основании ничтожного числа фактов, представляя времени и другим ученым объяснять так называемые «исключения», или по крайней мере часть их, или вообще все, не вошедшие в их систему. Но подлинный лингвист, по мнению Щербы, всегда должен обладать

цельным и законченным лингвистическим миросозерцание м».

Отметим последнее слово, ради которого приведено такое большое высказывание — «миросозерцанием». Если оно относится к конкретности профессионального дела — это миросозерцание; но миросозерцание каждого человека входит — как составная часть — в его философское мировоззрение. А мировоззрение для ученого — очень важное свойство его души, так или иначе оно отражается и в научной его теории. Как понимает Л. В. Щерба теорию языка?

Все, что мы называем языком, все его единицы,— говорит Лев Владимирович,— «будучи концептами, в непосредственном опыте... нам не даны». Концепт (отсюда и слово концепция^ — от латинского conceptus — ‘мысль, представление о «вещи», но не сама вещь’. Можно подумать, что концепт — фантазия или выдумка, пришедшие в голову человеку, который слишком долго над чем-то думал; здесь — лингвисту, поскольку именно он занимается «языком» как профессией. Нет, отвечает Щерба, концепт — не фантазия: потому и называется концептом, а не идеей (как то же называли идеалисты: не образ, не представление, но мысль о языке).

Снова и снова возвращает нас Щерба к осознанию сложной и внутренне противоречивой связи между тем, что вне нас (язык — в его функции) и тем, что зависит от нас (речевая деятельность в процессе общественной деятельности). Еще раз: в действии, в действительности, в деле; диалектически, т. е. в развитии, и притом как реально существующей вне сознания человека — материально. Практикой проверяется наше знание, в том числе и знание о языке.

Тут уместно отметить различие между материалистическим пониманием языка, выраженным Л. В. Щербой, и некоторыми идеями современных ему зарубежных ученых. Многие лингвисты в последние годы ушли в изучение структуры языка, видя за нею одну только форму и забывая о тех достижениях, которые сделала советская наука в 30—50-е гг. Так возник структурализм — влиятельный теперь научный метод — от слова структура, понятного школьнику, поскольку он изучает физику и химию; структура — еще одно латинское слово, означающее ‘устройство, строение’. Структуралисту важно, как устроен язык. Щербе — как этот язык д е й с.т в у е т.

На первый взгляд, внешне много общего между взглядами основателей структурализма и Щербы, во всяком случае в понятиях, в определениях, даже в терминологии. Более того, структуралисты не раз подтверждали зависимость своих лингвистических взглядов от идей Бодуэна и Щербы. Однако разница между ними очень большая, и лежит она в глубинах философского понимания языка, в мировоззрении.

Структуралист полагает, что вне нас нет объективно суще-

ствующего «языка», который мы познаем через посредство речи в конкретной речевой деятельности. Язык, быть может, и «есть», но он не дан вне сознания человека, а как бы уже «включен» в систему «чистого» его сознания как естественная способность «знать» и осознать язык. Сам язык, говорят они, и получает некую зримую «вещность» лишь потому, что отнесен к сознанию, связан с этим сознанием, что сознание человека заинтересованно в языке — да что там! просто нуждается в нем. Язык и сознание представляется им неким двуликим Янусом — языческим богом древних римлян: в эту сторону смотрит разверстыми очами «сознание» — в противоположную сторону (но уже с прищуром) — «язык». Для структуралиста речь и речевая деятельность одно и то же (потому и Соссюр различает только речь и язык, ничего не говоря о речевой деятельности как о самостоятельной сфере «языка»). И при том они «идеальны», т. е. тоже не являются «вещью». Еще раз напомним (этого не следует забывать!), что «вещь» тут — философский термин, который обозначает в широком смысле все, что реально, что как проявление материи существует в природе вне человеческого сознания.

Но если язык не существует вне человека, как полагает структуралист, значит — и ученый мыслит о языке интуитивно, он не нуждается в глубоком изучении конкретного языка, потому что заранее знает язык, поскольку язык — в нем самом, как часть его понимания мира. Не вдаваясь в дальнейшие философские сложности, выведем главные следствия из такого — идеалистического — представления о языке. Важными оказываются не единицы языка (морфемы, слова и т. д.), а отношения между ними, те признаки, с помощью которых такие единицы отличаются друг от друга. Язык предстает разъятым на части. То, что различает... только то, что не сходится в общем единстве... то, что противоположно, но обязательно в отношениях, а не во взаимных связях. Миросозерцание человека, который стоит один против всех... отстраненно... как и все вокруг.

Второе следствие... Важны, оказывается, не конкретные признаки этого, например, языка (в его особой, национальной форме), а всеобщие законы подобных отношений, т. е. противоположностей, представленных во всех языках мира; вот их-то и следует изучать прежде всего — в отстраненном и вырванном из реального языка виде. «Структурная типология» сравнивает, например, как произносится звук [т] во всех языках мира — и выясняет, что именно из этого следует. Пример этот, конечно, крайний, но суть метода выражает точно. «Звук ради звука».

Третье, которым и закончим (продолжение растянулось бы надолго)... Важно не изменение языка как отражение развития общества, важны вечные законы существования этой слиянности- слитности языка-сознания... Их предопределенность... но кем?

Разумеется, с подобным толкованием сущности языка

Л. В. Щерба согласиться не мог. Да, понятия языка в известном смысле представляют собой научную абстракцию, но научная абстракция вовсе не «пустое изобретение» ученых — она р е - а л ь н а, хотя и сама реальность ее особенная. Научное понятие (абстракция) путем исследования нескольких конкретных языков как бы «снимает» в обобщении (которое и называют научным законом) самые главные закономерности их проявления и тем самым создает теорию — общую для них всех «систему» (модель) в точном, определенном научном виде. Например, говорит Щерба, совершенно условно признается, что разные типы письма (передача на письме устной речи) существуют как бы отдельно друг от друга: фонетический («пиши как говоришь»), пиктографический («нарисуй картинку»!), иероглифический («изобрази символическим знаком» — сапог на вывеске вместо слов «здесь шьют сапоги») и т. д. Они и в самом деле существуют отдельно,, вполне самостоятельны и проявляются каждый своим образом. Они объективны, но никогда, ни в одном языке не проявляются в чистом виде и только одним каким-нибудь принципом. Щерба приводит й примеры: в современном русском письме есть и фонетический принцип (дом— это [дом]), и пиктографический (условные знаки), и иероглифический — сколько иероглифов в русском письме! Наши цифры, знаки равенства, тире и дефис, пробелы между словами, прописные буквы и знаки препинания. Чем отличается научное знание от простого изучения предмета в школе? Научное знание (путем сравнения самых разных языков) вычленяет какую-то одну, но важную для данного случая особенность письма (или языка — все равно) й, соединяя все сходное, тем самым как бы «создает» новую, прежде не виданную «реальность» — реальность научного правила, понятого как закон. Иероглифический принцип письма существует реально в нашем письме? — Существует... В чистом ли виде? — Нет! Но ведь именно в сплетении различных типов письма, которые складывались веками, и заключается конкретное его удобство. Вот в чем реальность научной абстракции — в точном соответствии действительности.

Это только один, самый простой пример того, каким образом в работе ученого происходит «открытие языка». Это яснее на столь простом явлении, как письме; каждому видно. Могут быть случаи и посложнее.

Особенно страшно бессмысленное увеличение специальных терминов, которые как бы множат — утраивая, удесятеряя — реальный объект изучения (у нас — язык и его единицы). Язык — система — код — компетенция и т. д. обозначают одно и то же, хотя и с разным оттенком понятия о нем. Невольно возникает представление, будто за каждым новым термином скрывается некая реальность другого качества, и это не просто запутывает, но и мешает понять суть дела. И сам термин перестает быть научным, превращаясь в метафору и уподобление.

Л. В. Щерба не согласен и с таким отношением к научному знанию. В собственных его трудах нет усложненных определений, надуманных терминов. Наоборот, даже термины обычно употреблены им в прямом их значении; скажем, «анализ» — ‘разложение, членение’ (материала), а не переносно, как ‘научное рассуждение’ или ‘система доказательств’. Но там, где нужно, в вопросах новой терминологии Щерба был тверд. Полвека настойчиво вводил он в науку термин «фонема», долго боролся за внедрение термина «синтагма». Не раз говорил, что в России термины обычно строились на основе греческих и латинских корней (медицинская терминология продолжает эту традицию и сейчас), но «без знания латыни современная научная терминология плохо понятна»; вывод: в школе нужно ввести преподавание латинского языка!

Казалось бы, правильные взгляды Щербы на язык и речь, очень своевременные и практически важные, должны были получить широкое распространение. На самом же деле этого не случилось. Наука — форма идеологии, и многим казалось, что столь откровенно ввести в лингвистику диалектический материализм — неслыханная дерзость и покушение на «науку». Многое из достижений Щербы замалчивалось сознательно и притом (увы!) не только зарубежными учеными. Возникло несколько расхожих легенд о Щербе. Так, Щербу упрекали в «излишнем психологизме» при истолковании фактов-языка. Молодой Щерба действительно был в плену психологизма, когда разрабатывал теорию фонемы, следуя в этом своему учителю, Бодуэну де Куртенэ. Но в начале нашего века «психологизм» с интересом к духовности человека был оружием в борьбе с вульгарным натурализмом и помогал отстаивать мысль об общественном (социальном) характере языка. Соединение психологии личности с социальной характеристикой языкового коллектива привело к развитию ма- , териалистического взгляда на язык как одновременно личной речи и коллективного языка, а материалистические взгляды всегда вызывали подозрение со стороны буржуазных ученых. В докладе о новой грамматике, прочитанном в Ленинградском университете 29 апреля 1933 г., Л. В. Щерба четко и недвусмысленно объявил войну и психологизму, и формализму в пользу историзма, или диалектического изложения грамматики.

После расцвета «психологизма» в начале XX века, в 20-е годы, перед лингвистами возникал выбор, выбор, который, сделало то поколение ученых: в.сторону формалистического «структурализма» или — в сторону диалектического материализма.

Л. В. Щерба избрал второе, но толчок к этому был дан еще учителем, который (если непредвзято разобраться) высказал все... но неясно, неопределенно, отчасти и путанно. Щерба продолжил его идеи, развив их до логического совершенства. Создал теорию. Сделал ее достоянием мировой науки.

Так обстоит дело с высокой — философской — сферой приложения щербианской позиции в языкознании.

4

Теперь несколько слов о практической стороне дела. Проверка теории — практика. Это тоже установка материалистического сознания.

Еще приват-доцентом сказал Щерба: «Всякое лингвистическое членение потока речи является функциональным, и различие между тем, что только «звучи т», и тем, что «з и а ч и т» (между звуком и фонемой) проявляется только в самой функции».

«Форма» и «смысл» соединяются в действии, и вот тогда-то возникает язык. Выходит, функция — не ‘значение’, а ‘назначение’ слова (латинское functio— ‘деятельность’). Функция, т. е. назначение, круг обязанностей, роль — важнейшее свойство языка, говорит Щерба, не менее важное, чем его структура, поскольку именно функция осуществляет процесс общения — коммуникации (т. е. сообщения, связи). В науке никогда не бывает так, что практическое приложение теории (если теория верна) не дает при этом нового импульса и науке. Обратив внимание на важность «функции языка», Щерба и реальность речи, уже под новым углом зрения, как бы разбивает надвое, отыскивая в ней новое противоречие, до времени скрытое в отвлеченном термине. Речевая деятельность — это процесс, языковой материал — результат такого процесса. Все новое углубление в сущность того, что называем «язык», все больше о нем узнаем, все лучше можем использовать в жизни.

Так возникает и вопрос о практической «цели коммуникации», т. е. человеческого общения. Уже маститым ученым вернется к этому Щерба: так как цель коммуникации оказывается достигнутой, как только то или другое слово (а тем более фраза) бывает узнано и понято, то очень трудно сосредоточить внимание на ошибках произношения, которые на практике оказались уже неважными. Дело в том, что самый процесс узнавания в значительной мере покоится на ассимиляции услышанного тому, что уже имеется в опыте; благодаря этому мы, например, великолепно слышим в граммофоне (тогда еще не было магнитофонов!) знакомый текст, не замечая его провалов, тогда как зачастую не понимаем многих слов незнакомого текста, хотя бы и на родном языке. При произнесении же отдельного звука все внимание, естественно, концентрируется на его качестве и на особенностях его артикуляции. Лишь только когда та или другая чуждая нам артикуляция станет более или менее привычной, можно начинать упражняться в сочетании ее с другими артикуляциями.

Здесь Щерба излагает свой «принцип постановки звуков» при изучении чужого языка. Теперь этим принципом пользуются все, в том числе и иностранцы, когда изучают русский язык. Когда Л. В. Щерба в 1936 г. писал свою «Фонетику французского языка», это еще казалось не совсем обычным: «ставить звуки», как «ставят голос» певца. Учите слова — и звуки, какие в них есть, вот и все!

Нет, говорит Лев Владимирович, принцип общения посредством языка определяется все тем же различием между языком (которому учат), речью (которую осваивают постепенно, по этапам) и речевой деятельностью (которую совершенствуют посредством практики). На начальных этапах изучения чужого языка внимание все время перескакивает со «звучания» на «значение», а так не годится. Сначала овладей формой, добейся автоматизма в произношении основных звуков, чтобы потом, уже не обращая на это внимания, изучать и самый «язык».

Много практических применений со временем нашли и другие теоретические установки Щербы. Назовем лишь некоторые.

«Цель коммуникации» — важнейшее средство в создании норм современного литературного языка и освоения их широкими массами людей, прежде говоривших на диалектах, пользовавшихся просторечием, предпочитавших другие языки (например, французский у дворян). «Единство коммуникации» потребовало объединения на основе «общего языка» — и таковым стал литературный русский язык.

«Цель коммуникации», необходимость широкого общения помогала лингвистам изучать народные говоры, которые прежде и воспринимались как-то иначе, чем теперь, уже после работ Щербы. В самом деле, раскройте любой учебник или сборник текстов по русской диалектологии довоенной поры.

Приезжает в деревню городской житель, который с детства говорит «по-городскому», народной речи не знает — и вот он слышит эту народную, коренную, деревенскую речь. Что станет он делать? Записывает то, что поразило его внимание, что кажется странным, что отличает крестьянскую речь от привычной ему речи. Запишет слова «сляпой», «нясла», а вот сказано иначе— «слепой», «несло»,— и ведь одновременно их произнесла старушка, не разберешь: ошибка или ты не расслышал случайно. Сам ведь произносишь эти слова «нисла» да «слипой», а пишешь иначе — несла, слепой. Дробной, несобранной, непонятной кажется деревенская речь, но ее «неопрятность» возникает оттого, что не видишь за случайностью речи народного языка. Деревенская речь, городская — все речь, но язык-то один, общий — русский. Социальная установка другая (а это и есть «коммуникативная цель»!), оттого и формы речи чуть-чуть иные, вникни в это, пойми, не ограничиваясь одним поверхностным собиранием редкостей и экзотики. В данном случае «сляпой коровы», но «слепой мужик», «нясла» или «несло» отражают общий принцип деревенского говора: разные предударные звуки в зависимости от того, какой гласный стоит под ударением. Только кажется горожанину, что «сляпой» и «слепой» звучат одинаково. На самом деле у «сляпой коровы» под уда- рением напряженное узкое [о], тогда как «слепой мужик» произносят с открытым (просторным, широким) [о]. Две разные «фонемы», а потому и разная на них реакция в «синтагме».

Нужно вслушаться в эту речь, сопоставить с литературной нормой, вспомнить историю языка, и главное — понимать, что важно не «просто звучание» звука, важен смысл его, назначение в речи, функция. Уже в 60-е годы вспоминал известный советский диалектолог, член-корреспондент АН СССР Ф. П. Филин о том, как проводил с молодыми учеными Л. В. Щерба занятия по диалектной фонетике за пять месяцев до кончины, в 1944 году:

— В Вологде Л. В. Щерба провел несколько занятий импровизированного фонетического семинара. На семинаре он отвечал на вопросы и задавал их сам. Вот один из них: существуют ли в русском литературном языке «чистые» гласные, не осложненные никакими привходящими элементами, даже если их взять вне потока речи? Кто-то из присутствующих уверенно ответил: «Конечно, существуют».— «Например?» — «Например, о». Тогда Л. В. Щерба попросил каждого из нас по очереди произнести о, становился рядом и внимательно прислушивался. Никакой специальной аппаратуры, конечно, не было, но его тренированный слух, казалось, мог различить все. И каждый раз он говорил: «Какой же это чистый о, когда у вас он .начинается с призвука у» или: «У вас почти дифтонг, а не гласный о, плохо вы произносите». Когда были опрошены все, мы попросили самого Л. В. Щербу произнести чистый о. «И я не умею его произнести, так как он мыслим только теоретически (такое мысленное представление о нем, сложившееся в обществе, и есть фонема (о), играющая смыслоразличительную роль). А вам, диалектологам, особенно нужно иметь хорошее ухо, так как в говорах произношение о очень различно».

Вступаешь в речевую деятельность и слышишь незнакомую речь — наблюдай внимательно, ничего не пропуская. Из этого материала, из фонетического «текста» выявится в конце концов закономерность,— а это уже наблюдение, из которого может вырасти и теория. Слышим разные формы «сляпой» и «слепой» — это речь; но за ними стоит и правило, а это правило отражает уже язык: в отличие от литературного русского языка, в говоре не одна, а две фонемы <о): напряженное [6] и открытое [о]. Другая система языка.

Многое можно сказать и о других конкретных, всегда важных практических результатах научной теории Щербы в области языка. Весьма конкретные проблемы техники связи, расшифровки записей, проблемы информатики связаны с идеями Шер бы Сюда же относятся и опыты по распознаванию речи, психологическим моделям поведения с помощью речи и многие другие исследования, сегодня всего лишь продолжающие развитие лавины того прикладного применения знаний о языке, которая сорвалась с горных вершин «цели коммуникации», функции языка. Внутренний реализм и жизнелюбие Щербы, глубокое понимание им существа науки образовали совершенно новый, созидательный подход в языкознании.

ВАЖНА НЕ ФОРМА

(РЕЧЬ И МЫСЛЬ)

Современников всегда поражало, насколько оригинален в своих теоретических построениях Л. В. Щерба. Он без всякого заранее подготовленного вывода, но с четко определенной целью изучает материал и уж на нем создает новые теоретические положения, выдвигает определенную идею. И всегда, во всех своих исследованиях стремится осветить изученные факты материалистически. Даже там, где, казалось бы, что-то уже сделано до него, Лев Владимирович заново «переживает мысль», совершая фактически собственное, свое открытие. Щерба не может оставить невыясненным ни один вопрос, ни одно положение, не может не проанализировать ни одну категорию, ни одну форму. Это черта целостной личности, настоящего универсального предельно добросовестного ученого.

По словам замечательного советского слависта, ученика Л. В. Щербы, академика В. В. Виноградова оригинальная личность Щербы проявляла себя во всем, постоянно углубляясь в суть языка, и одновременно формировала мировоззрение. Мировоззрение человека и научный метод ученого как бы слились в нем. Творческое развитие личности становилось фактом науки, воплощалось в новых открытиях и самого Щербы, и его учеников. Для ученого важно было не только продолжить науку прошлого, но и открыть направления для науки будущего.

Свое грамматическое учение Л. В. Щерба создавал в сложный период развития языкознания: по-разному и в разных направлениях развивалась лингвистическая мысль в 20-е и 30-е годы. ' Приходилось бороться с остатками старых учений о слове и предложении, которые уже не отражали уровня современной науки; приходилось одновременно и защищать свою собственную точку зрения.

Еще сильны были идеалистические идеи, связанные с особым пристрастием к психологии в языкознании. Говорили, например, что категории мысли присущи человеку искони, а язык является только формой их выражения и сам по себе неважен. Было и другое мнение: утверждали, что категории мысли существуют вне человека и всего лишь вкладываются в него какой-то высшей волей. И то и другое, бесспорно, отрывало друг от друга язык и мысль, человеческую деятельность и деятельность речевую. Нужно было опровергнуть эти идеи, доказать их ошибочность, вот почему, по мнению Щербы, «учение о происхождении категорий и составляет как бы боевой участок нового языкознания».

Влиятельна была также грамматическая теория формалистов, которые выдвигали положение о том, что в языке важнее всего форма, а значение имеет смысл лишь постольку, поскольку оно содержится в этой форме. Даже школьникам предлагали различать такие, например, «классы» слов: золото, щипцы, пять — не имеют различий по числу и поэтому составляют общую «категорию»; стол, рыба — совпадают в числе, но различаются в роде; сделан, вел, известен — все мужского рода; красный — отличается от всех перечисленных своей формой, так же, как и ходит. Смысл не важен, важна форма, общность по одному какому-то признаку. Но ведь это то же самое, что и фонему понимать не как отвлеченную формулу реального звука, а как «пучок различительных признаков», который языковеду кажется реальным. Подобная же дробность восприятия свойственна формалистам и в понимании связей слов: конь бежит — выражает форму лица, конь бежал — выражает форму рода; и наоборот: хочу читать, мне холодно языковед, придерживающийся формального направления, сближает между собой, считает их равноценными, ибо «действующее лицо» в них одинаково не выражено самостоятельным словом.

С такими толкованиями языковых фактов Л. В. Щерба не мог согласиться, так как оно разрывало естественную связь между языковым мышлением человека (который, говоря на родном языке, всегда различает глагол и имя) и реальной речью, в которой происходит соединение грамматических слов. Так «формальная грамматика,— отмечает Щерба,— впала в другую крайность — забвение смысла за формой. С этой крайностью следует диалектической грамматике (обратите внимание, как удачно называет ученый свое представление о единстве формы и значения в языке!) бороться всеми силами, ища в первую голову смысла данного выражения. А так как смысл присущ только речи, и отдельное слово меняет в нем свое значение, то с чего надо начинать? Ответ на это — с синтаксиса».

Никаких крайностей: не одна лишь форма, но и не только значение важны в языке; неразрывной связью ее смысла только их единство составляет, как выражался Щерба, «действенность» (сегодня мы сказали бы — практическую важность) теории и создает в языке категорию.

Каждое высказывание, устное или записанное на бумаге,— текст. Даже ответ на уроке тоже текст. Он состоит из фраз, которые сложены из предложений, а предложения, в свою очередь, из сочетаний слов.

То, что только что прочли — текст из трех предложений, которые я сначала произнес, а затем записал, и в каждом из предложений свои сочетания слов." Мы знаем, что предложения

и сочетания слов изучает синтаксис. Но для каждой науки необходимо установить о с н о в н у ю единицу своего предмета. Какова же основная единица синтаксиса? Для Л. В. Щербы ясно: так как предпочтение следует отдать звучащей речи перед записанной, вторичной, то значит... необходимо выделить наименьшее сочетание слов, объединенных общностью смысла и звучания (прежде всего ударения и интонации). Лев Владимирович в результате анализа устанавливает особую единицу — синтагму. Термин «синтагма» впервые появляется в лекциях Щербы 1924 г.: «Отрезки (речи), соответствующие самостоятельным элементарным представлениям». Совершенно в духе того, как в те же годы Щерба толковал и фонему — «представление». Впервые мысли о синтагме получили печатное оформление в работах Льва Владимировича 1928 г. По мнению Щербы, главная задача синтаксиса «изложить правила стройки синтагм», которые отличаются от предложения тем, что нет в них «ощущения известной законченности» в выражении мысли. «Таким образом,— говорит Щерба студентам,— мы не нуждаемся в учении о предложении., Мы имеем ряд синтагм, из которых одна является главной (это и есть предложение)».

Логика развития мысли очень проста: открыв фонему как минимальный знак, Щерба хочет теперь определить мельчайшую единицу языка, с помощью которой людям можно общаться («коммуникативная единица языка»). Такой единицей является синтагма, потому что, действительно, именно в сочетании слов воедино слились и смысл и звучание (подобно тому, как в морфеме воедино слились значение и «звук»).

В синтаксисе речи важна интонация. Неслучайно в своем учебнике по фонетике французского языка, изданном впервые в 1937 г., специальное внимание ученый уделяет «синтаксической фонетике или мелодической структуре» речи. Русским кажется, например, что французы, говоря, как будто «поют». Но русские, отмечает Щерба, на самом деле «поют» еще больше французов, хотя и не замечают этого за собой. Причем «поют» они по-разному: в Москве поразмашистее, вольготно, а в Ленинграде — «монотонное пение» (в речи ленинградцев меньше сокращаются безударные гласные). Выходит, различия есть не только между разными языками, они возможны даже в речи носителей одного языка. Национальное своеобразие «формы» — еще не все для понимания синтагмы. «Синтаксис должен изучать живой язык и его интонации» — это звучание; но тот же синтаксис должен упорядочить виды синтагм по типам зависимости слов друг от друга — а это уже их смысл.

Внимательно и последовательно Щерба разбирает возможные в русском языке синтагмы. Сегодня они все описаны и распределены по рубрикам, но Лев Владимирович проделал эту работу одним из первых.

Ученый говорит о сочетаниях имени существительного с при-

лагательным, имени с глаголом, глагола с управляемым словом, и т. д. Особенно тщательно определяет он последовательность слов в сочетании: красавица зорька — иначе ведь не скажешь (зорька красавица имеет совсем иной смысл). А вот стилистические варианты: дом отца или отцов дом... Наречие, образованное от прилагательного, ставится перед глаголом (тихо ступать) . Но если наречие восходит к существительному, то ставится только после глагола (ходить кругом). Поменяйте местами слова — рассыплется наша синтагма, возникнет невероятное высказывание или необычный смысл выражения (ступать тихо; кругом ходить — уже предложения).

Исходя из смысла, слова в синтагмах определяют по известным отношениям: согласование, управление, примыкание... Как будто бы так, но если вдуматься: что такое примыкание? Быстро бегать — здесь нет никакой связи по форме. Противополагать примыкание согласованию по смыслу невозможно. Так, например, быстро бегать по характеру внутренней связи ничем не отличается от быстрый бег. В английском языке, например, отсутствует согласование прилагательного с существительным, оно заменено примыканием, но смысл сочетаний от этого не меняется сравнительно с русским, который в подобных случаях имеет согласование. Происходит нарушение связи формы со значением, и это отмечает Л. В. Щерба. При глаголе — примыкание, при имени — согласование; так от чего же зависит различение? От части речи? От зависимого слова? Если характер синтаксической связи зависит от части речи, то причем тут различие между согласованием и примыканием? Примыкания как такового нет. Нужно быть последовательным, поскольку и системность в языке последовательна. Если в фонетике объясняешь так, а в синтаксисе — иначе, значит, теория твоя в чем-то хромает...

Другая сторона в проявлении синтагм — звучание; здесь «самым могучим средством связи слов» является интонация, и эту мысль с 1915 г. Л. В. Щерба повторяет не один раз.

Интересно бы выяснить, каким образом Л. В. Щерба пришел к открытию своих синтагм. Говорят — под влиянием французских стилистов. Но это сомнительно, ибо наблюдения над живым языком Щерба делал самостоятельно и гораздо раньше. Под влиянием выдающегося отечественного языковеда второй половины XIX — начала XX в. Ф. Ф. Фортунатова? Отчасти да, и сам Щерба такого влияния не скрывал. Он слушал доклад Ф. Ф. Фортунатова в 1903 г., будучи преподавателем кадетского корпуса, и доклад тот назывался «О преподавании грамматики русского языка в средней школе». Но будучи предельно точным во всем Лев Владимирович поясняет: «Отчасти исходя из идей Ф. Фортунатова, а отчасти отталкиваясь от них, я строю свой синтаксис».

Отталкиваясь и равняясь... продолжая традицию отечественного языкознания, но и развивая ее.

3 Заказ 82 55

Оригинальна исходная точка рассуждения молодого Щербы. Синтаксис для него как бы слияние в речи «смыслового» слова и слова «фонетического», того, что звучит, и того, что значит. Связь смысла со звучанием его в то время очень интересует, он неотвязно думает над этим, но одновременно, тогда же, усиленно и вдохновенно изучает особенности поэтической речи. И вот здесь-то, в звучащем художественном тексте, он вдруг и обнаруживает искомое единство звучания и смысла — ту заветную грань, за которой кончается звук или исчезает смысл. Речь сама по себе, в звучании, разбивается ведь не на слова, как кажется с первого взгляда, она членится на отрезки-синтагмы. Щерба показывает это учителям на предложении Когда волнуется желтеющая нива... из произведения М. Ю. Лермонтова.

Постепенно, осмысляя само явление, Щерба подходит и к термину, и к объяснению этих самых синтагм. Вот термины в его работах разных лет: «предложение = слово» (около 1910 г.) — «группа» (диссертация 1915 г.) — «фраза» (анализ стихотворения Пушкина, 1923 г.) —«синтагма» (впервые на лекции, 1925 г.). Это не просто замена слов, синонимы научного текста. Одновременно происходит и переосмысление самого объекта — «синтагмы».

«Группа» может быть разной: от предложения до отдельного члена предложения; основное, что связывает группу,— это, конечно, смысл (пока еще нет и речи о «звучании», пока лишь «единство понятий», «потенциальное слово» в речи, в ряду других) . Это время, когда «психологизм» И. А. Бодуэна де Куртенэ еще не преодолен учеником, принимается и признается; период ученичества, подражательность. Важнее всего для понимания «группы» — логическое единство смысла — как то, что противопоставлено «звуку» (психологически понимаемой «фонеме»). Психология и логика скрестили шпаги, но стоят на разных сторонах обрыва, и между ними — бездна самого языка.

«Фраза» уже иное: тут общность не «понятия», но «представления», и уж по крайней мере одно свойство «звучания» принимается тут во внимание; только одно, но какое важное: ударение. Общность по ударению скрепляет фразу, создавая стилистический ее эффект.

Наконец, и «синтагма». Заговорив о синтагме, Щерба возвращается к понятиям и «слово» и «предложение». Он хочет их разграничить, еще не понимая, что синтагма-то и есть одновременно и слово и предложение, но только в речи. Это он поймет позже, уже окончательно осознав и сущность «синтагмы». Сйн- тагма — единство смысла и формы, единица речи, которая воплощает собою «слово» данного языка: «Синтагме процесса р е ч и- мысли отвечает слово в языке как системе лексики и грамматики».

Заметим важное: проникая в сущность явления, Щерба не

просто работает с термином, все более уточняя смысл своего открытия, но сознательно сталкивает противоположности, пытаясь выявить суть их всех: слово в его (грамматических) словоформах, фонему во множестве звуков, предложение как форму синтагмы... Он настойчиво ищет: что же, что в самом деле соответствует сущности предложения?

Мы говорим синтагмами... но, значит, и понимаем предложением? Сомнения приводят к решительному выводу, впоследствии отвергнутому: «Мы не нуждаемся в учении о предложении». Не нуждаемся, по-видимому, потому, полагает Щерба, что предложение — воплощение логических единиц и к грамматике не имеет отношения. Но это, бесспорно, путаница в терминах: в некоторых языках латинское слово prepositio, переведенное в нашей грамматике как «предложение», до сих пор значит ‘суждение’. Логическое не должно подавлять психического, но ведь личность — это сплав мысли и чувств. Как же быть?

Понятия «подлежащее» и «сказуемое» чисто логические и к грамматике никакого отношения не имеют... Мой брат — солдат. Логическая связь здесь налицо, вот почему и важнейшее свойство предложения — это предикативность, т. е. способ выражения мысли сказуемым. Но учение о сказуемости как об основном элементе человеческой речи следует выделить из синтаксиса, так как ее выражение не нуждается обязательно в сочетании слов, т. е. в синтагме.

Если же учесть, что глагол как наиболее эмоциональная и наименее «логичная» в языке форма обычно и выражает подобную глагольность в речи, то ясно, что «сказуемостность» в предложении вовсе не свойство глагола!

Одно и тоже предложение можно разобрать по-разному. Сам Щерба заметил, что синтагму Директор пришел можно истолковать восемью разными способами. Одна и та же форма получает множество смыслов. Тихим в сочетании тихим голосом (как расставишь акценты и с какой интонацией произнесешь!) может быть и определением, и дополнением, и даже обстоятельством... Выходит, дело не только в порядке слов и формуле сочетания; дело в общении, в условиях речи, в ситуации, которая сложилась в разговоре.

Л. В. Щерба говорил лишь о синтагмах. Впоследствии его учение дало толчок для возникновения множества мнений о членении текста согласно данной ситуации общения. Подобное членение высказывания называли, например, «актуальным» (от слова actualis — деятельный, действующий в данный момент).

Актуальное членение выделяет вовсе не синтагмы, это скорее то, что сам Щерба называл «предложением». При актуальном членении текста важно показать, что говорится — и о ч е м говорится. Директор — к т о? Ч т о сделал? — пришел. Известно, что директор, и мы узнаем, что именно с ним случилось. Пришел. Любое высказывание можно разбить на две d 67

опорные части: старое, известное — и новое, что сообщается. Актуальное членение прежде всего замечает контраст, т. е. что чему противопоставлено в речи: известное — новое. Членение речи по синтагмам далеко от столь четкой логической зависимости двух «понятий». Синтагма не задается мыслью — она существует в речи, она просто «есть». В ней отсутствуют и контрасты, тем более попарные; синтагма четко выражает взаимную зависимость составляющих речь слов. Дом отца стоял на откосе. Дом отца... дом стоял... стоял на откосе... Почти неважное — более важное — самое важное... стоял на откосе. Синтагма — реальна, и, воспринимая в речи последовательность синтагм, мы постепенно проникаем в чужую мысль, незаметно развивается она перед нами на кратком пространстве высказывания.

И актуальное членение высказывания, хотя предложено оно было не Л. В. Щербой, тоже несомненно связано с идеями Щербы о последовательности членения. Теория синтагмы развивалась на анализе звучащей, устной речи. Отсюда и важность интонации, и единственность ударения... Актуальное членение как бы продолжает теорию синтагм, но возникло оно на основе анализа письменного текста, оно вторично в отношении к теории синтагм. Даже там, где Л. В. Щерба сказал особое слово только применительно к своему материалу (изучая устную, «живую» речь), его идеи впоследствии продолжали развиваться, оказывая существенное влияние на исследование смежных областей. Этот факт свидетельствует о глубоком проникновении в сущность явлений, в данном случае — явлений языка.

Членение на синтагмы, а потом и на другие отрезки позволило яснее представить себе и особенности письменного текста. Вот, например, сложный вопрос о знаках препинания. Как точнее, и не сделав ошибки, передать на письме интонацию фразы?

В древнерусских текстах известен один — основной — знак: точка, которая употреблялась в нашем значении запятой; она делила текст на синтагмы, о законченных предложениях в те времена никто и не помышлял! Оказывается, деление по синтагмам — самое естественное для неискушенного слуха, для человека, непосвященного в грамматические сложности. Кстати сказать, историки языка лишь недавно смогли доказать эту особенность древнерусских текстов, а Л. В. Щерба говорил об этом в 1935 г. Ему просто было объяснить историческую последовательность членения, потому что, изучая современные сочетания слов, он безошибочно определил именно ту единицу, которая в членении мысли является исходной: синтагма.

Современная европейская пунктуация, в том числе и русская,

говорил Л. В. Щерба, восходит только к началу книгопечатания — т. е. у нас к концу XVI века. Это верно, как верно и то, что в разных странах для различных языков одни и те же знаки пунктуации используются неодинаково. Там не любят тире, там — дефисов, там — запятых. Разница в интонационных свойствах национальной речи отражается и в обозначении этой _ речи на письме. Так, Щерба заметил, что тире — самый неопределенный по смыслу знак, он проникает в письмо как выражение не логики мысли, а эмоций, настроения, чувства. Следовательно, этот знак ближе других к выражению «национальных синтагм»; в русской письменности этот знак появляется у писателей- романтиков конца XVIII в.

Основной смысл тире — это более или менее резкое противопоставление, выражаемое повышением, а затем резким падением тона, а иногда и реальной паузой,— отмечает Лев Владимирович,— противопоставление вопроса и ответа, подлежащего и сказуемого..., действия и неожиданного следствия, действия — и его причины и т. д. Словом, тире — самый «диалектический» знак, с помощью которого можно передать все сложные тонкости текста. Именно оттого этот знак так трудно освоить школьнику!

Но столь же трудно современному школьнику при разборе текста определить члены предложения. Этому вопросу Щерба также уделял большое внимание и как раз в связи с проблемами школьного преподавания родного языка. Щерба и сам как преподаватель «на своей шкуре», как он говорил, пережил- все самые сложные, взаимно противоречивые способы определения слов по членам предложения.

Насколько все просто было в гимназии прошлого века! Прилагательное — определение, косвенные падежи существитель- I ных — дополнение, наречие — всегда обстоятельство... «Ясно, какая цена этому. Ведь это тавтология. Абсолютно никакой познавательной цены это не имеет»,— говорил Щерба. Какая в таком случае разница между частью речи (прилагательное) и членом предложения (определение) ?

Ведь дело не только в форме слова — важен и смысл его, т. е. значение в тексте. Дом отца — определение или дополне- -ние? И вот, задумался Щерба: если с одинаковым жаром можно

|доказать, что отца — и определение, и дополнение — может быть,

между ними и нет никакой разницы? В чем заслуга учителя, если школьник чисто автоматически станет говорить: тут определение, тут дополнение и т. д.? Что это даст ему в познании языка? «Это удобно,— согласен Щерба,— но это ни к чему!» Щерба предлагает «задавать вопросы» — те самые вопросы к членам предложения, которые сегодня «задает себе» каждый школьник. Дом отца — чей дом? Значит, отца — определение. «Таким образом, я становлюсь на точку зрения семантическую (и тут тоже!), но, конечно, не отдельных слов, а семантики отношений между каждой данной парой слов». Член предложе-

ния — термин синтаксический, и в синтаксисе нужно найти им место.

Тут-то й выясняется общеобразовательная ценность анализа текста по членам предложения. Это — способ проникнуть в глубь языка, осознать те оттенки мысли, которые может современный человек передать с помощью родного языка. Книга сестры и хорошая книга — не одно и то же, «отвечают» не на вопрос какая? Ведь никто же не скажет, что книга моей сестры — тоже определение. Вот в чем дело.

В одну кучу валить отношения качества, свойства и предмета и отношения двух предметов, взаимные отношения их друг к другу, конечно, противоестественно, говорит Л. В. Щерба.

Новое столкновение синтагм... Сестрина книга и книга сестры — для простоты назовите хоть дополнением, но это не очень верно.

Это какое-то совершенно новое соотношение двух предметов. Я протестую против того, чтобы считать принадлежность свойством, добавлял при этом Щерба, и был абсолютно прав.

Последовательное развитие мысли, развивавшей в выражении разные степени признака (принадлежность — свойство — признак— отношение и т. д.) потребовало и средств выражения в языке; когда же они появились, мы отчего-то закрываем глаза на их своеобразие... Нельзя от сложностей прятаться — ведь только из живой речи, которая вокруг нас, мы и можем получить те сведения, которые демонстрируют нам состоявшиеся в языке изменения.

Важна не форма — важен смысл выражения. Железный гвоздь — определение (какой?), а вот счастливые слезы,— говорит Щерба,— вряд ли, «тут можно спорить». Счастливые слезы — это «слезы счастья», скорее дополнение, чем определение. Пивная бутылка — может быть и определением, а пивной вкус — ничего подобного: «это не качество бутылки из-под пива вообще, а с переносом значения качества... это значит бутылка определенной формы», которая и к пиву-то никакого отношения может не иметь. Так постепенно осознается, что привычные формы старой, «пассивной» грамматики не укладываются в грани только что открытой Щербою «активной» грамматики. Грамматики, которая иначе направлена в сравнении со старой: не от формы к смыслу,— а от смысла к форме.

Трудное дело? Конечно.

— Но надо идти до конца по этому пути. Путь этот тернист,— говорит Лев Владимирович,— но я бы не боялся его. Надо вдумываться в смысл фразы, вдумываться в мысль. Это и есть то, чем надо заниматься. Да и не нужно стремиться к тому, чтобы все в предложении, особенно в художественном тексте, разобрать по косточкам. Тогда получается полочная схема. Можно все разобрать, можно разложить по полочкам, но какая цена этой схеме? Ведь живое в схему не втиснешь!

ЕДИНСТВО ФОРМЫ И СОДЕРЖАНИЯ

(ЧАСТИ РЕЧИ И ГРАММАТИЧЕСКИЕ КАТЕГОРИИ)

1

Подобно фонеме — звуку, существует и слово. Оно реально, но, стараясь точнее осмыслить его суть, ученые (и школьники, и все-все) осознают это слово каждый раз как бы с иной стороны, каждый по-своему, все время как будто при разном освещении смыслом.

Вот слово — лексема, у него значение. Вот оно же в определенной грамматической форме — и снова значение, уже иное. «Все, что происходит по правилам,— пишет Л. В. Щерба,— будет явлением грамматическим, а все то, что является индивидуальной принадлежностью того или иного слова, будет явлением лексическим». Лексическое перетекает в общее, грамматическое, но и грамматическое растворяется в лексическом... И снова слово, но «слово в слове», производное слово. И вновь все тот же вопрос: что же важнее в таком случае — форма или значение?

— Трубач трудно называть формой слова труба, так как невозможно даже подумать, чтобы слова труба и трубач считать за одно слово, за разные формы одного и того же слова: трубач есть название человека, который трубит, а труба — название предмета, в который он трубит. Точно так же труба и трубка нельзя считать формами одного и того же слова, так как они обозначают разные предметы. Но вот слова трубка и трубочка в определенных случаях можно считать за формы одного и того же слова: трубочка может называться уменьшительной формой слова трубка в определенных значениях. Прыгать и перепрыгнуть — слова разные, а перепрыгнуть и перепрыгивать можно считать формами одного слова, так как оба имеют в виду совершенно одно и то же конкретное действие и только подходят к нему по-разному.

Подходят по-разному. Но где кончается образование форм у слова и начинается образование самостоятельных слов? Резкой границы нет, как вообще нет резких границ в языке. Такие границы мы выделяем сами — так нам удобней понять принцип действия .механизма «систем ы».

— Веселый, веселье, веселиться никак нельзя признать формами одного и того же слова, ибо веселый — это все же качество, а веселиться — действие. С другой стороны, нельзя отрицать и того, что содержание этих слов в известном смысле тождественно и лишь воспринимается сквозь призму разных общих категорий — качества, действия и т. д.

Лексическое значение общее — значение конкретное, связано с корнем слов; на это накладывается значение более общее — значение категории, в данном случае.— категории грамматической: мы легко различаем в этих словах прилагательное, существительное и глагол. То, что вполне отвлеченно мы называли тут «смыслом», причудливо переходит от слова к слову, от формы к форме, сгущаясь в категориях и расцветая частным значением в словах. Если бы мы пошли по пути легкому (выделяем слова по «тематическим группам»), то все три слова попали бы в общую группу. Составитель словаря по понятиям так и поступит, оставив в стороне более общие признаки их различения. Он добавит сюда и множество других «понятий» о том же, и, может быть, будет прав. Но механики языка он не поймет, потому что язык — это кружево переходов по степеням силы, отвлеченности, красоты... Язык сложнее нашей мысли о нем.

Последовательный в своем восприятии языка, Л. В. Щерба и в образовании слов устанавливает четкие принципы, подобные фонемным или морфологическим. По его мнению, в сущности, словообразование может быть фонетическим' (т. е. по звучанию — образование по форме) либо семантическим (т. е. по смыслу — образование по значению). Зелен-ый — и вот зелень, черн-ый — и вот чернь: чередование звуков получает формально важный смысл (было [н] — стало [нь] и одновременно устранилось окончание, свойственное другой категории слов). Больше — ничего нет. Но столь же просто и семантическое образование слов: слово ручка, употребленное в новом смысле (допустим, как ‘вставка’ для пера),— это новое слово, а рученька — нет, потому что не возникло самостоятельного значения по сравнению с производящим; рука и рученька различаются только по степени проявления признака.

Могут быть идеальные случаи в образовании новых слов: когда значение и форма как бы сливаются вместе. Типичный пример — морфологический тип, образование новых слов с помощью суффикса: зелен-ый— и вот зелен-к-а. Смысл важнее формы, и потому в сочетаниях слов границы слова определяет именно смысл: железная дорога — одно «слово», а красное вино — сложное «слово», устойчивое по общему смыслу. Простота разделения согласуется с особенностями языка, в котором самое главное в различениях — либо форма, либо значение, либо их слиянность.

Вот и снова перед нами все то же слово — уже как кратчайший отрезок высказывания, «синтагма», а в перспективе — предложение, быть может, и речь, но при этом всегда — речевая деятельность.

Морфология и синтаксис — всего лишь разные точки зрения на одно: на грамматические категории, которые служат выражению мысли. Вот почему так важно вдуматься в них, в их смысл и форму, и назначение, чтобы понять — понять в том числе и себя самого...

2

Итак, фонема — в языке, звук — в речи, звук воплощает фонему. Предложение — в языке, синтагма — в речи, она воплощает типы высказываний. Ну, а слово?

Слово, говорит Щерба, является единицей в системе языка (как символ известного значения) и единицей в речи (как кратчайшая синтагма).

Слово существует в двух плоскостях: по смыслу каждое слово — лексема, систему лексем изучает лексика; по форме каждое слово состоит из набора словоформ, системы словоформ изучает морфология. Это формы слова.

Сложное единство формы и смысла создает грамматическую категорию. Самое важное для языковеда — стремиться познать, какие общие категории различаются в данной языковой системе. Так полагает Щерба.

При этом значение (смысл) категорий может быть общим для многих языков мира; например, они выражают предмет, или качество, или действие. Форма же всегда своя, национально особенная. Так, категория имени в русском языке определяется формами рода, числа, падежа: скворец — скворца — скворцов... ласточка — ласточки — ласточек... «Больше того,— говорит Л. В. Щерба,— если в языковой системе какая-либо категория нашла себе полное выражение, то уже один смысл заставляет нас подводить то или другое слово под данную категорию: если мы знаем, что какаду — название птицы, мы не ищем формальных признаков для того, чтобы узнать в этом слове существительное». У слова какаду нет формальных признаков русского имени существительного, но сохраняются синтаксические свойства, обычные только для существительных: мой какаду... какаду сидит...

Очень важно понять логику рассуждения Щербы. Он ведь и здесь, говоря о морфологии, развивает мысль, так сказать, «фонологическую». Эта мысль проста, но именно в ней Щерба последователен при истолковании фактов «живой речи». Подобная последовательность и доказывает, что общая мысль ученого отражает объективную закономерность языка.

Признаки фонемы выражают отношения системы (языка), но если таких признаков нет (или они не развились еще специально для этого «звука», или мы их не осознали до конца), то в дело вступают различия дополнительные, которые выражают достаточно заметные отношения в речи, являясь позиционными (то, что является позицией — сильной или слабой — в фонологии, то для отдельных слов проявляется в синтаксисе). Именно так Л. В. Щерба давал объяснение различия между [и] и [ы]. Как и в случае с какаду, в противопоставлении этих звуков нет «единства категории». Но [и] и [ы] не различаются «системно», хотя они и противопоставлены по форме. Различие

формы создает различия в смысле: они не «фонемы» — они «почти фонемы» — они вот-вот «станут фонемами» — они «фонемы». Мы узнаем их как знаки — хотя они и не противопоставлены друг другу. Иначе со словами вроде какаду. Не имея особой грамматической формы, они выступают в системе такими же именами существительными, как скворец или ласточка. Птица залетная, иноземная, но все-таки птица, как все другие. Имя существительное.

Включая чужое слово в систему отношений русских имен, язык одновременно как бы «приписывает» ему авансом и все их свойства, вот только в речи эти свойства пока что представлены с «нулевым» знаком. В слове скворец тоже есть «нулевой знак», в этой форме нет окончания имени существительного. Но хотя в именительном падеже нет окончания, в сравнении с другими формами слова, где такие окончания есть (т. е. есть «знак» формы), само отсутствие «знака» — знак (сигнал) того, что перед нами именно форма именительного падежа. В слове какаду вообще ничего нет — ни суффикса, ни окончания, а этот «нулевой знак» как раз и указывает на то, что это иностранное слово. Как часто у нас возникает желание «сделать» чужое слово своим, включить его в «форму» родного языка. Каждому знакомы стихийные попытки проделать это с чужим словом, его «просклонять». Особенно если такое слово не имеет устойчивых синтаксических связей: черный кофе? черное кофе? черная ко- фа? — говорят по-разному. Пытаясь затолкать отдельное слово в определенную грамматическую категорию, всегда надлежит помнить: не форма важнее всего (это только «знак») — важнее смысл, значение.

Иное дело, если большая группа слов вообще не имеет признака, которым можно было бы обозначить самостоятельную категорию. Любимый пример Щербы — категория цвета. Да, мы вполне отчетливо сознаем, что в русском языке представлена общая мысль о цвете как особом свойстве или качестве предметного мира. В русском языке сотни слов (число их растет с каждым годом) со значением «цвета». Уже написаны десятки работ на такую лингвистически важную тему, как различие цве- тообозначений в языках мира. Однако грамматической «категории цвета» в русском языке все же нет, потому что нет особой грамматической формы, которая соединила бы разрозненные по словам обозначения цвета. Это действительно категория, но категория мысли, категория, отражающая реальные отношения видимого мира; язык постоянно и давно подыскивает формы ее выражения, но в самом языке такой категории нет. Нет системного признака, который принадлежал бы миру грамматики, а не логики или психологии.

А сколько в каждом языке слов, которые вообще ни в какую категорию не войдут! Так что следует опасаться, разбирая предложение, что не сможешь отнести к «части речи» то или другое

слово: вводные слова, словечки да или нет, или слова- «затычки», которыми пользуется неумелый оратор: так сказать, так скать, тскать или вот, или ведь, или ну-уу.

Мы уже заметили, насколько важна при определении категорий позиция слова в предложении. Она как бы поддерживает наше восприятие категории. Если нет определенных знаков категории, на худой конец сойдет и контекст. «Татьяна — ах!» — напоминает Л. В. Щерба слова Пушкина. Ах несомненно междометие, куда еще отнесешь это слово? Нет, не междометие, отвечает Щерба; это глагол, который относится к Татьяне. По смыслу предложения — глагол, но такое свойство словечка ах всплывает лишь в данном тексте.

В самом чистом виде грамматическая категория воплощена в частях речи. Уже на примере ах мы видели, что Лев Владимирович и части речи понимает не совсем обычно, не так, как привыкли мы. Для Щербы смысл и значение (а, значит, и назначение) слова важнее, чем его форма. Форма остается, если можно так сказать, «за скобками», если какая-то причина хотя бы чуть-чуть нарушила равновесие между значением и формой. Ведет значение, потому что язык — это смысл.

Все слова языка распределяются по большим категориям- группам. Для Щербы важны три признака, которые помогают выделить такие «категории» слов.

Во-первых, выражаясь любимым словечком ученого,— признак «простецкий», т. е. внешний и, быть может, случайный. Лексика как система слов противопоставлена грамматике как «репертуару» средств выражения отношений между всеми такими словами. Есть слово и есть его формы.

Во-вторых, единичность слова, его специального лексического значения, противопоставлена типовому грамматическому значению. Есть значение лексическое, но для языка важнее значение грамматическое. Оно крупнее, оно общо, оно объединяет множество отдельных значений. И скворец — птица, и ласточка — тоже, возникает «класс птиц»; но будут и другие классы, множество подобных классов, которые образуют общее значение «живые существа»; но будут и камни, и отвлеченные свойства, представленные как предмет, и многое еще будет в постоянном «восхождении» от конкретных признаков к самому важному, основному, что объединяет их всех: и птиц, и людей, и камни, и вещи, и отвлеченные свойства типа белизна... И вот все, что выражает «предметность»,— это имена существительные... И лежание, говорит Щерба (по смыслу — глагол), и доброта (по смыслу — прилагательное),— все отражает предметность. И, следовательно, перед нами особая категория, часть речи — имя существительное.

Однако есть и третье, тоже важное, свойство. Имя существительное выражает предметность, прилагательное — качество, числительные — «отвлеченная идея числа», наречие — признак

признака, глагол — как выражение действия... Все это знаменательные слова, которые в своей совокупности выражают общую идею предметного мира...

Но одновременно существует множество слов, которые служат только для связи слов в предложении. Такие слова Щерба назвал служебными, и теперь грамматика пользуется этим термином. «Связка быть не глагол, хотя и имеет глагольные формы, и это потому, что она не имеет значения действия»,— сказал Щерба. Кроме связок, в служебные части речи входят частицы (они соединяют слова в синтагмы), союзы, которые тоже склеивают синтагмы, и т. д. Все в речи переплелось, но, если вдуматься,— по достоинству это разные факты языка. Л. В. Щерба раз- » мышляет:

— Жизнь людей не проста, и если мы хотим изучить жизнь,— а язык есть кусочек жизни людей,— то это не может быть просто и схематично. Всякое упрощение, схематизация грозит разойтись с жизнью, а главное, перестает учить наблюдать жизнь и ее факты, перестает учить вдумываться в ее факты. Важно не то, чтобы дети бойко и без ошибки по старой или иной системе классифицировали слова, а важно то, чтобы дети сами подмечали существующие в языке категории, вдумывались в слова, в их смысл и связи.

Вот, например, слова можно, нельзя, надо, пора... Наречия? Возможно. Поскольку употребляются они в составе сказуемого, их и называли «предикативными наречиями». Но по значению они всегда — сказуемые, значит, их можно назвать (и так называли) просто «предикативами»... Назвать-то легко — важней объяснить.

Л. В. Щерба по-новому увидел русские части речи, и вот тогда-то, в таком рассмотрении неожиданно четко всплыли все те переходные случаи, которые прежде казались неважными, на которые не обращали внимания... Хотя бы эти слова, о которых мы только что говорили. «Может быть,— размышляет Л. В. Щерба,— мы имеем здесь дело с особой категорией состоя- н и я». Вот связка в составном сказуемом: Он был стар — какое-то действие передается; мне можно — действия нет. Нельзя — запрещается, морозно — морозит. Правда, у этой «категории» нет ни одного положительного признака выделения, все они отрицательны: не... нет... Эти слова не изменяются по формам (в отличие от имен), они не употребляются со связкой (в отличие от наречий) и т. д. Нет «положительной формы», которая бы раз и навсегда отлила в нашем сознании «категорию состояния». Но она развивается, эта категория, потому что нашему сознанию противоположность действия состоянию кажется чем-то важной, как важна и противоположность качества и свойства, которое мы уже разглядели (по подсказке того же Щербы) чуть раньше.

— В других языках,— говорит Лев Владимирович,— найдется немало и других общих категорий. Все это требует конкретного

исследования этих языков с изъятием всякой призмы как родного языка исследователя, так и вообще языков с традиционной грамматикой, зачастую извращающей истинную перспективу грамматической действительности даже тех языков, для которых она сделана.

Что не нравится Щербе в старых грамматиках?

Они навязывают каждому языку категории, ему чуждые; сотни лет русские грамматики писали по латинским или греческим образцам.

Они не учитывали живого народного языка, который постоянно изменяется; грамматики описывали застывшие формы письменной речи. Они были сосредоточены на форме слова и почти не замечали смысла слова в развитии мысли.

— Нужно сказать,— говорит ученый,— что все-таки мы находимся под гипнозом грамматических форм, а язык имеет в своем выражении такие выразительные средства, которыми он п о б е ж- д а е т морфологические формы, а мы их никак преодолеть не можем! Мы — это языковеды, мыслящие о языке по-старинке. Нужно внимательно следить, какими новыми средствами «побеждает» язык устаревшие формы речи.

Вот пример. В древнерусском языке не было имен числительных, были «счетные имена», те же имена существительные (просто «имена»), как и все другие. До сих пор, говорил Щерба, человеку трудно понять, почему, например тысяча (когда-то существительное, затем — числительное), все время изменяет свои грамматические свойства.

— Так, мы говорим уже: речь идет о каких-нибудь тысяче рублях, хотя и старое о тысяче рублей не звучит еще неправильно... Мы говорим с тысячею рублей в кармане, однако с тысячью рублей едва ли не лучше, чем с тысячей рублей... Если описательная грамматика не даст всего этого, не покажет всей «диалектики» языка, то она будет плохой грамматикой.

Бывает, что какая-то форма непривычна из-за редкого ее употребления. Однако, в нужный момент она всплывает в сознании, поскольку не противоречит системе языка, присущим ему категориям.

В русском языке много-слов, которые употребляются только в единственном числе, особенно отвлеченные: белизна, труд и др. Но слова остаются все же словами со своим (конкретным) лексическим значением. Кроме того они еще — и имена существительные, а это совсем другая характеристика слов. Все имена в русском*языке противопоставлены по числу: единственное мно- жественному (стол— столы). И вот оказывается, что имена с исконной формой только единственного числа в принципе (каждое!) могут получить и форму множественного числа. На них

как бы «давит» вся система имен, все прочие имена, ведь только все вместе они и составляют одну общую категорию языка — имена существительные.

Если язык допускает такую возможность — отчего не воспользоваться? Особенно часто делают это поэты, вспомним: В сто сорок солнц закат пылал... Солнце — одно-единственное, в прямом значении слова форма множественного числа не может употребляться. Но, сказав: солнц, мы употребили совершенно новое слово; допустим, в этом случае поэт желает выразить яркость или силу свечения солнца. И тогда оказывается: образуя как будто допустимую в речи форму множественного числа, подобные «постоянно единственные» по форме числа имена одновременно с тем вынуждены изменять и свое лексическое значение; чуть-чуть, незаметно, но — изменяют. Отход (от позиции) — но отходы (мусор). Отвлеченность значения в слове труд — и труды как ‘ученые записки’. Записка — листок бумаги, а записки — ‘воспоминания’ или те же ‘ученые записки’. Примеров множество. Щерба и сам с присущей ему иронией выразил это свойство современной грамматики в таком примере:

— Щерба — это определенный индивидуум, тогда как Щер- бы — понятие семьи, которое не представляет из себя суммы одинаковых понятий и принадлежит к словам pluralia tantum (т. е. «постоянно множественных»).

Имя собственное от нарицательного в этом случае не так уж и отличается. У Щербы — признаков мало, у солнца — много, отсюда и разное «содержание понятий» — о «Щербе» и о «солнце»; отсюда же и различные переходы мысли в представлении множественности. Не просто слово, но каждое отдельное слово в зависимости от конкретного значения, типа и вида, неожиданно получив форму множественного числа, по-разному реагирует на этот факт и создает дополнительные сложности в их истолковании.

Все подобные примеры, сколько бы их ни было, отражают переходы, реально существующие в языке: от значения узкого (только в данном слове, только вот в этой форме) к общему и все более общему (в грамматической категории). И не всегда при этом распознаешь, с чем имеешь дело: новая форма слова (грамматика) или просто новое слово (словообразование)?

В языке «важен смысл», это ясно; но каким именно образом, т. е. какою формой и какими категориями? Уяснить себе это — первейшая задача языковеда.

Наше мышление постепенно сгущает бескрайние пространства отдельных слов по общим для всех них признакам, порождая все новые грамматические категории. И тем больше значение языковеда в истории науки, чем ясней он предвидит последствия этого в языке.

Л. В. Щерба это предвидел. До сих пор языковеды, тщательно изучая факты, пытаются осмыслить теоретические предсказания, сделанные им.

А для него самого в подобном открытии не было чего-то особенного, к наблюдению над фактами языка он призывал всех — и школьников в том числе. Любого ученика, который задумчиво стоит перед школьной доской, на которой написано очередное предложение для разбора:

— Проповедуя необходимость реформы старой школьной грамматики, я всегда отдавал себе ясный отчет в том, что реформа не поведет к облегчению. Идеалом была для меня всегда замена схоластики, механического разбора — живой мыслью, наблюдением над живыми фактами языка, думаньем над ними. Я знаю, что думать трудно, и тем не менее думать надо... Доверяйте детям, дети владеют всеми грамматическими категориями своего родного языка, они всегда различат глагол от имени тем же в сущности способом, каким они узнают в том или другом животном корову или кошку. Наша задача только разбудить у них лингвистический инстинкт и заставить осознавать уже имеющиеся категории.

Наблюдая... сопоставляя... размышляя... Как делает это и сам Щерба. Изучая славянский говор, давно оторванный от других славянских, восточнолужицкий говор на территории Германии, он то и дело отмечает «категории», непривычные для русского. Вот только два примера.

Инфинитива в этом говоре вовсе нет, его «роль» исполняет существительное, образованное от глагола: не ходить, а хождение, не делать, а — делание. Удивительно: неопределенная форма важна для глагола и в образовании грамматических форм (буду ходить), и в предложении (пошел ходить), и в словаре — в котором глагол обычно показан формой инфинитива. А здесь его нет. Выражение действия, важное для любого языка, и славянского языка также, как бы «съежилось» до обозначения действия, застыло в имени, остановилось в развитии, как остановился в своем развитии и сам этот говор.

А может быть,— нет? А может быть, напротив, в говоре рождается нечто новое? Формы и верно нет, но идея неопределенности действия все-таки есть, хотя и выражена она в непривычной форме. Ведь сотни лет назад и сам инфинитив — знакомая теперь нам форма глагола — был всего лишь формой (в дательном падеже) отглагольного имени существительного: ходити, д^лати... то же, что и хождение, делание... А вдруг это вовсе не «утрата», но обычное для языка «обновление» исконного смысла неопределенной формы, новый поворот мысли, что-то (пусть и необычно) важное для будущей речи-мысли? Не рубите с плеча, не говорите «плохо... как жаль... а, эти немцы...» Вдумайтесь в смысл изменения...

В древнеславянском языке было также и двойственное число, которое выражалось особой формой, отличавшей его и от единственного, и от множественного: столъ — единственное, столи — множественное, стола — двойственное. Что находит Щерба в своем говоре? «Двойственное число является в мужаковском еще

вполне живой категорией, что обусловливает и более конкретное понимание единственного». Вот еще одно важное наблюдение, по-видимости случайное, брошенное будто вскользь, но выдающее в авторе теоретика и историка языка.

Двойственное число по смыслу — и множество (два — не один), и единство (двое всегда в паре), неопределенное и нечеткое, отчего оно и исчезло в большинстве славянских языков. Но если в «системе», т. е. в языке наряду с единственным есть и двойственное, смысл единственного очень конкретен: этот стол, этот дом, и лишь один, и только сейчас...вот он! Ведь отвлеченные и собирательные — другие — степени единичности выражены уже иной формой, формой двойственного числа, которая еще сохраняется в этом говоре.

Вот как тонко чувствует Щерба категории чужого для него языка. Нет одной из возможных в «системе» формы — и сразу же изменяется «содержание» той, что остается.

Отсюда вывод, важный и для истории языка: по мере утраты устаревающих (редких) форм числа, те, которые сохранялись в речи, постепенно получали все более отвлеченное значение, незаметно «сгущали» свой смысл (значение «единичности» в противопоставлении ко множественности) и отливались в конце концов в категорию числа. Мысль мужала, избавляясь от лишних форм, неопределенных и конкретных... «Историзм или диалектическое изложение грамматики и сыграет свою роль, выделяя отмершие, окаменелые формы от живых, все вновь и вновь образуемых»,— говорит Щерба. Важно видеть не просто форму — а грамматическую категорию в ее неразрывном целом.

4

В отношениях между лексикой и грамматикой, между фонети- 1 кой и синтаксисом, между синтаксисом и морфологией важно и а другое. Всегда осознается различие между говорящим и слушаю- 3 щим, разное их отношение к речи, к речевой деятельности, и это , следует учитывать в истолковании фактов языка и речи. Изучая язык, нужно делать поправку на установку, с которой подходят к речи. На функцию языка. По этой причине Щерба постоянно говорит не только о формах речи-мысли, но и о языке как средстве общения.

И тогда неожиданным светом вдруг освещаются все отмечен- ные «противоположности» в проявлениях родного языка.

Воспринимая чужой текст, мы невольно членим его весьма приблизительно, огрубленно — надвое: старое — и новое, что известно — и что сейчас сообщается. Так удобнее проникнуть в тайны чужой мысли. Но это — пассивное членение текста, который мы получили «к сведению» и воспринимаем как данность, как языковой материал.

Когда же говорим мы сами, нам приходится по-иному отнестись к выражаемой мысли: она важна нам в оттенках, в дробности деталей, в конкретности изложения мысли — именно этой мысли. Вдобавок, говоря, мы пользуемся «речевым аппаратом» (иначе не скажешь), который «работает» по своим законам: ритм, интонация, ударение, пауза — вдох... и снова в том же порядке. Говоря, мы активно работаем, «выдаем» тот текст, который станет воспринимать другой. Такое отношение к речи является активным, это речевая деятельность.

То же различие можно выразить и иначе.

Грамматическая категория обоюдозначна: в ней форма — значит, а значение — оформлено. Как бы глубоко мы ни погружались в смысл слова (ну, скажем, слова дом") —эта слиянность формы и значения останется именно- такой. Как лист бумаги, который не расслоить надвое. Значит, описывая грамматическую категорию, можно идти от формы к смыслу, тем самым пассивно объясняя значение формы. Но можно идти и от смысла к форме, то есть из многих почти похожих и равных избирая единственно нужную в данном случае форму. Первое движение мысли языковеда — от формы к смыслу — традиционно для языкознания, этим обычно лингвисты всегда и занимались, а сегодня мы все занимаемся на уроках родного языка. Разработка и изучение второй — активной по смыслу грамматики — на очереди дня. Но Щерба оговаривается: «Может быть, изложение грамматики от смысла к форме и нельзя провести до конца». Не потому нельзя, что невозможно, а потому, что очень трудно. Пока трудно. Активная грамматика по своему характеру — идеологическая, в ней выражает себя человек в обществе. Но современный человек только так и может себя выражать: в действии, в направленном выборе и предпочтении тех или иных форм. Человек в таком случае не пользуется готовым, а сам избирает форму выражения мысли, а подчас и сам создает такую форму. Сознательное отношение к родному языку, собственно, и т в о р и т эти новые формы. Каждый из нас ежедневно может видеть, как это делается.

«Пассивная грамматика,— говорит Лев Владимирович,— изучает функции, значения строевых элементов данного языка, исходя из его формы, т. е. из внешней их стороны. Активная грамматика учит употреблению этих форм». Например, окончание -а у имен: стен-a. Легко описать его функции: это и имя (существительное), и женский род, и именительный падеж, и единственное число, и т. д. В каждом случае, в сочетании с другими словами, проявляются только отдельные свойства такого а. И фонема, и морфема, и слово, и синтагма, и предложение — все. Всплывает в сознании важность различия то по роду, то по числу, то по падежу — так же точно, как в сочетании звуков «всплывает» в сознании представление то о низком подъеме, то об отсутствии лабиализации, то о долготе, то... В зависимости от окружающих

условий, от функций в речи. Все, что здесь перечислено, есть система функций от общей формы.

Иное дело — активная грамматика. «В активной грамматике необходимо исходить из потребностей, ищущих себе выражения мыслей, приказаний, желаний и т. п.». Например, из множества форм нам нужно подобрать единственно нужную для выражения нашей воли (приказ? пожелание? угроза?...). Пусть сделает... пускай сделает... да сделает... будем делать... давай делать... делай... делай-ка... Разница есть, и существенная. При пассивной грамматике изучают характер словосочетания, порядок слов, различные формы и т. д.; при активной — нужно одно: «какими языковыми средствами выражается та или иная категория».

Говоря друг с другом, мы по-разному относимся к речи. При этом постоянно меняемся местами: то мы слушатели, то сообщающие. И одновременно, не отдавая себе в том отчета, образуем неизвестные прежде формы (иногда их и вовсе не встречается в речи со времен стародавних!). Мы все время творим язык — в своей речевой деятельности. Но что-то нас все же сдерживает в конце концов, что-то ограничивает и в выборе форм и в пределах языковых значений. Что же? — Категория мысли, отраженная в данной грамматической категории. Язык, общий для всех нас язык.

В начале XIX в. выдающийся отечественный филолог А. X. Востоков поставил жизненно важную для русской культуры того времени задачу: составить словарь русского языка и написать грамматику славяно-русского литературного языка. Решали ее более ста лет ученые разных направлений и научных школ. Сам А. X. Востоков написал «Русскую грамматику» (1831), в основу которой был положен язык произведений русских писателей второй половины XVIII в., а также первой четверти XIX в., в том числе и А. С. Пушкина. В конце XVIII — начале XIX в. был создан первый в России академический толковый словарь, в работе над которым принимали участие выдающиеся ученые и писатели того времени (Д. И. Фонвизин, Г. Р. Державин, И. Ф. Богданович, Е. Р. Дашкова, И. И. Лепехин, И. Н. Болтин и другие). «Словарь Академии Российской» вышел в 1789—1794 гг. в 6 частях, включал 43257 слов; второе издание этого словаря, переработанное и дополненное, вышло в 1806—1822 гг. в 6 томах и включало 51388 слов. Этот словарь отражал лексику литературного языка конца XVIII — начала XIX в. В 1847 г. был издан академический «Словарь церковнославянского и русского языка», включающий около 115 тыс. слов, в том числе общеупотребительную лексику, научные термины, некоторые диалектизмы, а также историзмы и архаизмы.

Во второй половине XIX — начале XX в. было предпринято

издание многотомного академического «Словаря русского языка», которое, к сожалению, не удалось завершить.

Во второй половине XIX в. известный филолог Я. К. Грот сделал попытку регламентировать русское, письмо, подготовил практическое руководство «Русское правописание», которое впервые устанавливало определенные закономерности в орфографии. Это руководство Я. К- Грота регулировало русское письмо до 1917 г. Вторая половина XIX в. характеризуется созданием работ по стилистике, орфоэпии, что имело большое значение для выработки норм русского литературного языка.

Но язык не останавливается в своем развитии. Жизнь не стоит на месте, развивается и совершенствуется литературный язык. Особенно интенсивно стал изменяться русский литературный язык после Великой Октябрьской социалистической революции, когда произошел коренной переворот не только в жизни общества, но и в сознании всех граждан первого в мире социалистического государства. Широкие массы в необычайно сжатые сроки стали осваивать глубины культуры, стали изучать все то, что накопило человечество в процессе многовековой истории развития. Рабочие и крестьяне вместе с грамотой получали возможность участвовать в политической жизни молодого Советского государства. Все это, конечно, не могло не получить отражения в развитии русского литературного языка.

Закономерно, что в таких условиях возникла необходимость в создании нового типа словаря литературного языка и грамматики: не толковых, описательных, а нормативных. В числе тех, кто осознал это, был Лев Владимирович Щерба.

Мы, русские лингвисты, говорил Л. В. Щерба, должны прежде всего думать о создании грамматики и словаря русского литературного языка, которые бы отвечали языковой действительности и которые были бы свободны от всяких традиционных и формалистических предрассудков.

Ф. П. Филин вспоминал о том, в какое время, в какой обстановке были высказаны эти мысли Львом Владимировичем: «В конце 30-х годов в Ленинграде возникла идея написать академическую грамматику русского литературного языка. Душою этого дела стал Л. В. Щерба. Вот главные положения, которые он развивал на заседаниях в Институте языка и мышления. Нужно написать фундаментальное пособие-справочник, которым могли бы пользоваться не только специалисты, но и все образованные люди самых различных профессий. Главное в такой грамматике — показ всех правил и исключений из них, начиная с произношения и кончая синтаксическими конструкциями. Читатель должен знать, что правильно, на что нужно ориентироваться и что неправильно, чего нужно избегать. Нормы в литературном языке — объективный факт, не зависящий от вкусов отдельного лица. В пределах норм существуют варианты предпочтительные и менее предпочтительные, нейтральные и стилистически окрашенные, устареваю-

щие и завоевывающие права литературного гражданства. Все это предстоит установить, опираясь на авторитетные источники и на данные массового опроса (для чего был составлен специальный вопросник), и изложить четко, доступным и изящным языком, в грамматике. В этом главная цель академической грамматики...

Конечно, никакую грамматику нельзя написать без теоретических концепций. По замыслу Л. В. Щербы, нужно было опираться на более или менее бесспорное (есть же такое в науке о языке), достигнутое в отечественном и зарубежном языкознании, а главное, теория в таком пособии должна была быть скрыта от читателей, не отвлекать его от изложения норм, фактов языка, не раздражать, не уводить в сторону от познания объективно существующих явлений. Теории и гипотезы, пусть даже для кого-то очень привлекательные, но вызывающие дискуссию, по возможности должны быть устранены. Только в таком случае академическая грамматика будет по-настоящему авторитетна и полезна для всех. Можно ли написать такую «бестенденциозную» грамматику? Очень трудно, ответил Л. В. Щерба, но все-таки надо стремиться к этому идеалу. Пусть первое издание будет и не очень совершенным, полагал он, в последующих изданиях можно будет устранить обнаруженные недочеты, спорные положения.

Великая Отечественная война помешала выполнить задуманное. Но идея создания нормативной академической грамматики русского литературного языка сохранялась в умах многих советских филологов. Л. В. Щерба постоянно думал над тем, какой должна быть эта грамматика, готовил материалы для нее, обсуждал отдельные положения, структуру разделов. И вот, уже после смерти Л. В. Щербы, коллектив ведущих советских русистов создал первую академическую «Грамматику русского языка» в двух томах (трех книгах). Опубликована она была в 1953—1954 гг. В предисловии к грамматике было сказано: «Основное назначение Грамматики — установление норм русского литературного языка и вместе с тем — показ тех богатейших выразительных возможностей, которыми он обладает. Грамматика является поэтому нормативно-описательной: она должна служить справочником для всех, кто стремится правильно говорить и писать по- русски». Открывалась Грамматика пространным Введением, где говорится о словарном составе языка и грамматике, об основных языковых единицах, об отделах или частях грамматики, о предмете морфологии и т. д. Этот очень важный теоретический раздел был написан В. В. Виноградовым и Л. В. Щербой, т. е. при подготовке были использованы все те материалы, которые успел подготовить Лев Владимирович. Раздел «Фонетика» также включал материалы Л. В. Щербы и отражал его взгляды на русскую фонетическую систему. В предисловии к изданию специально отмечалось: «В работе над первоначальным планом издания, над собиранием первых материалов, а также над редактированием

первоначальных набросков первых глав первого тома Грамматики принимали деятельное участие академик С. П. Обнорский и ныне покойный академик Л. В. Щерба».

В значительной степени «Грамматика русского языка» отвечала задачам, поставленным ее составителями. Но в некоторых разделах, в частности в синтаксисе, были высказаны дискуссионные положения, не получившие окончательного признания в науке о русском языке. «В Грамматике, особенно в ее синтаксическом томе,— отмечал Ф. П. Филин,— оказалось много дискуссионного, т. е. того, что, как считал Л. В. Щерба, академическому пособию противопоказано». А для Льва Владимировича дискуссионность была совсем недопустима в нормативной грамматике. Так, первоначально Л. В. Щерба предполагал поместить в Грамматике краткий очерк истории русского языка, который должен был подготовить Ф. П. Филин. Познакомившись с этими материалами, Л. В. Щерба отклонил их. Ф. П. Филин вспоминает, что Лев Владимирович, прочитав написанное, сказал: «Для академической грамматики... не годится. У вас получилось все или почти все спорно, а это для нашей работы плохо (далее последовал разбор спорных положений). Вы со мной не согласны?». Автор очерка вынужден был согласиться.

В последующие годы вышли еще две грамматики русского языка,. подготовленные Институтом русского языка АН СССР: «Грамматика современного русского литературного языка» (1970) и «Русская грамматика», т. 1 (1980). К сожалению, эти фундаментальные исследования не являются по-настоящему нормативными, содержат много дискуссионных положений как в изложении материала, так и в его объяснении. Авторы «Грамматики современного русского литературного языка» в предисловии специально отмечают, что «эта книга не может служить всеобъемлющим справочником. Она прежде всего отражает поиски «моделей описания». Ее цель не в том, чтобы дать исчерпывающий свод действующих грамматических правил.., а в том, чтобы показать языковые явления в системе...» «Русская грамматика», как отмечено во вступительной части, «ставит своей задачей совместить научное описание грамматического строя современного русского литературного языка с нормативными рекомендациями и оценками». Как видим, ни та, ни другая Грамматики не являются нормативными, читатель не найдет в них кратко изложенных сведений о современном русском литературном языке, о его законах. Фактически, обе Грамматики (и 1970 г., и 1980 г.) отходят от того типа академического руководства по русскому языку, о котором думал и которое стремился создать Л. В. Щерба.

Трудно оказалось исполнить классически ясный и до сих пор важный замысел Л. В. Щербы. Сложно выделить в языке основное и описать не мертвую схему, не списки фонем и морфем, а живую речь во всех ее «обертонах» (как выражался Щерба). И написать об этом просто, четко, ясно, доступно каждому.

Такой же необычайно трудной для выполнения стала и вторая задача, поставленная Л. В. Щербой,— создание академического нормативного словаря современного русского языка. В конце 20-х годов группа советских языковедов в составе В. В. Виноградова, Г. О. Винокура, Б. А. Ларина, С. И. Ожегова, Б. В. Томашевского и Д. Н. Ушакова начала работу по составлению нормативного толкового словаря, который должен был включить лексику русского языка «От Пушкина до Горького». В 1935—1940 гг. вышли четыре тома «Толкового словаря русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова. Этот словарь на долгие годы стал авторитетным справочником нормативного характера. В 1957—1961 гг. вышел четырехтомный «Словарь русского языка», составленный коллективом сотрудников Института русского языка АН СССР. Он также является нормативным, отражая развитие лексики в 40—50-е годы. В 1981 —1984 гг. вышло второе, переработанное и дополненное издание этого словаря. >

Но эти словари не были полными. «Толковый словарь русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова включал 85289 слов, в первом издании «Словаря русского языка» было 82159 слов, во втором издании 83016 слов. А Лев Владимирович ставил задачу создать полный нормативный академический словарь современного русского литературного языка. В 1950—1965 гг. был издан семнадцатитомный «Словарь современного русского литературного языка». Это грандиозное по исполнению мероприятие. Словарь является наиболее полным из всех толковых словарей русского языка подобного типа: в нем более 120000 слов. Но, к сожалению, в составе словаря много специальных, областных, устаревших слов, некоторые его рекомендации, особенно в первых томах, не являются нормативными.

Сейчас ведется работа над вторым, переработанным и дополненным изданием этого словаря, который должен стать настоящим академическим нормативным толковым словарем современного русского литературного языка.

Сложные, многотрудные задачи поставил перед наукой о русском языке Л. В. Щерба. Но решать их необходимо, ибо они жизненно важны, ибо это задачи, которые ставит наше постоянно развивающееся общество перед нашим языкознанием. Многие годы прошли после смерти Льва Владимировича, а сказанное им о нормативной грамматике русского языка и нормативном академическом словаре современного русского литературного языка остается актуальным и для нас. Решать эти задачи мы должны. Этого требует сама жизнь.

СОЗДАННЫЙ жизнью

(ЯЗЫК и НОРМА)

Что же такое литературный язык? Язык? Речевая деятельность? Просто речь? -

В школе мы изучаем письменную форму литературного языка, которая противопоставлена разговорной форме. Лингвисты особое внимание уделяют языку литературному, выявляя устойчивые его нормы, рекомендуя правила его употребления, пределы его стилистического варьирования. Важны не просто русская речь, не разговорная речь, не местные диалекты или профессиональные жаргоны — а общие для всех говорящих нормы — нормы литературного языка.

Во многих работах Л. В. Щерба коснулся этих важных проблем и создал собственную теорию литературного языка, определил основные признаки русского литературного языка. Перелистаем страницы статей «Культура языка» (1925 г.), «О нормах образцового русского произношения» (1936 г.), «Современный русский литературный язык» (1939 г.), «Литературный язык и пути его развития» (1942 г.), написанных Л. В. Щербой.

Что именно признавал Лев Владимирович главным в языке как предмете научного изучения: «живой язык», устную речь, процесс речевой деятельности? Известно, что в научном исследовании для доказательности и точности нужно идти от известного к неизвестному, постепенно охватывая мыслью глубины самого предмета. Ныне общепризнано, что проявление языка — в звучащей речи. Наблюдения же речевой деятельности, доступные для ученого, следует осуществлять над «текстами» («языковым материалом»). Именно с них, «текстов», и следует начинать. Когда все это стало ясным и понятным, то появилась возможность и задуматься над вопросом о сущности литературного языка, о том, является ли он языком.

Первоначально Л. В. Щерба, как истый неофилолог, для которого важна система языка, говорил о литературном языке как о чем-то искусственном. Работы, созданные ученым в разные периоды творческой деятельности, начиная с 1904 г., показывают, как изменялись, выкристаллизовывались положения его теории литературного языка. «Сложившийся письменный», «язык книжный», «так называемый «общий» язык», «нормализованный»... Так постепенно определяет, характеризует литературный язык Л. В. Щерба. Как видим, движение начинается с внешнего довольно общего признака «письменный» и приходит к «нормализованному». А ведь норма — это один из важней-

ших признаков всякого литературного языка, это то, что характеризует основные закономерности развития литературного языка.

Лев Владимирович уже в 1939 г. вполне определенно говорит о том, что нельзя смешивать литературный язык и письменный язык. Через пять лет, в 1944 г., Л. В. Щерба предлагает термин, ставший ныне общепризнанным, распространенным, «национальный литературный язык», т. е. говорит об общем языке нации, в образовании которого принимают участие «все классы общества» (в 40-е годы такое утверждение было достаточно смелым, так как многие лингвисты считали, что только правящий класс создает литературную норму). Итак, речь идет об общем языке.

Речевая деятельность — достояние всех говорящих на данном языке, в своих проявлениях она может быть и далекой от нормы. Одно и то же слово можно произнести по-разному: несла, нисла, нясла, несла... Все приведенные произносительные варианты возникли в процессе речевой деятельности, но нормальным нормативным признается не всякий вариант. Вывод: речевая деятельность не является характеристикой литературного языка.

Однако в результате речевой деятельности остается «языковой материал», который выступает в разном своем достоинстве в различных текстах. Можно сказать нет сапог, а можно и нет сапогов. И та и другая форма родительного падежа. Но одна из них «хороша», соответствует современной норме, а другая чем-то не очень удачна. Остаются образцы речевой деятельности, которым подражают последующие поколения -говорящих по-русски, используя выразительные возможности языка, открытые классиками. Отсюда важность, значимость культурной речи. «Единство, так называемого, «общего языка» в высококультурной среде,— пишет Л. В. Щерба,— поддерживается в значительной степени единством читаемого литературного материала». Неоднократно возвращаясь к этой мысли, Лев Владимирович настойчиво вводит ее в оборот, уточняя: «унаследованного...», «образцового литературного материала», извлеченного «из всей актуальной литературы»... «Литературный язык тем совершеннее,— отмечает ученый,— чем богаче и шире его сокровищница, т. е. чем больший круг литературных произведений читается в данном обществе». Французы как свои современные читают даже произведения литературы XVII в., у них «языковой материал» и шире и древнее нашего. Мы в России «подрубили» 'исторический корень литературного языка, потому что после Петра I традиция литературы отчасти пресеклась. «Мы утратили эту сокровищницу в том смысле,— поясняет Лев Владимирович,— что перестали читать нашу древнюю литературу,— и это более чем естественно. Однако наша современная сокровищница успела вобрать в себя из старой все ценное, и хотя сама она и начинается только с XIX в., но начинается не с нуля, как в этом легко убедиться хотя бы на Пушкине». Тут возникает сразу три проблемы, важные для понимания литературного языка.

Первая проста и лежит на поверхности: почему «хотя бы на Пушкине»? Потому что А. С. Пушкин в своем творчестве стал основоположником современного русского литературного языка, воплотив все особенности современной ему литературы («речевой деятельности») в образцовом виде. Он дал классические «тексты», на основе которых тогда же, в ЗО-е гг. XIX в., были написаны учебные грамматики и составлены словари. «Речевая деятельность» гениального отечественного художника слова стала для нас «языковым материалом». Причиной предпочтения А. С. Пушкина многим другим его современникам является то, что в языке его произведений в высокой художественной форме, как неподражаемом образце, завершилось слияние старой русской книжной традиции с новым, потребным времени выражением мысли. До сих пор в литературном нашем языке сохраняется множество старинных слов, оборотов, народных-(и даже простонародных) выражений, которые в легком и пленительном сплаве пушкинских текстов создали то единство, лучше которого, кажется, и быть не может. Не только глаза, но и очи, не только кушать или есть, но и — жрать. И каждое слово хорошо на своем месте... Оказывается, заслуга А. С. Пушкина и в том еще, что он, почитая Петра I, не последовал его предначертаниям: не пошел по пути полнейшего уничтожения всех достижений русской культурной речи прошлых времен. Умело и тонко сплел А. С. Пушкин разновременные и разностильные элементы русской речи в единый венец, простой и строго нарядный, и бесконечно ценный. «Речевая деятельность» поколений предшественников, предков оказалась как бы спрессованной в новом (а требовался новый!) «языковом материале» — в образцовых текстах А. С. Пушкина, с языка которых и начинается точка отсчета современной нам нормы.

Именно потому «с Пушкина» начинается современный литературный язык, что в творчестве этого писателя окончательно сложился новый литературный язык — одинаково отличный и от старославянского, и от древнерусского. Новые формы мысли и действия потребовали нового языка, который, конечно, и потом совершенствовался, и сейчас развивается постоянно, но который — и это важно — обрел законченные свои очертания в классически стройных и ясных текстах Пушкина.

Вторая проблема, связанная непосредственно с первой, вытекающая из нее. Десятки первоклассных писателей в русской литературе XIX в., бурное развитие в это время беллетристики, критики, философии, журналистики... В жуткие николаевские времена, под игом крепостного права, при полном отсутствии связей с миром вне державных границ... Отчего же проявила себя в полной силе беспрецедентная по глубине и качеству «литературность» русского народа?

Ответ прост. За короткое время потребовалось осмыслить наследие прошлого и выразить его в новой форме: другими словами — завершить то дело, которое начал А. С. Пушкин. В глубине

своего сознания, не всегда выражая эту мысль прямо, ощущали это все художники слова России XIX в. Подобные полосы активности в развитии литературного языка, появлении образцовых текстов вполне понятны. Объясняются они и политическими, и социальными условиями жизни общества, и потребностями в создании нового языка, так как именно в языке человек способен выразить себя полнее всего.

Но есть еще и третье, о чем надлежит сказать и что в свою очередь вытекает из «интенсивности» в создании литературного языка. «Языковой материал» не сохраняется постоянно: как и «речевая деятельность», он постепенно тускнеет в образной силе, становится тяжеловесным, чуть-чуть старомодным. «Все мои братья и сестры умерли во младенчестве», — приводит Л. В. Щер- ба фразу из повести А. С. Пушкина «Капитанская дочка». Так теперь не пишут и не говорят, отмечает Лев Владимирович в 1939 г., хотя сказанное А. С. Пушкиным нам понятно. Устаревшие образцовые тексты постепенно уходят в пассивный запас памяти. Одновременно происходит неуклонный процесс постепенной демократизации языка, поскольку изменилась идеология общества. Возникают новые образцы, совершенствуется норма, потому что все более широкий круг людей приобщается к той самой литературной норме, которая прежде считалась достоянием лишь немногих.

Л. В. Щерба внимательно рассматривает основные признаки литературного языка.

— В основе литературного языка лежит монолог, рассказ, противополагаемый диалогу — разговорной речи... Всякий монолог есть литературное произведение в зачатке. Недаром монологу надо учить,— говорит Лев Владимирович.

Различие проявляется буквально во всем: в монологе возможны сложные фразы, тут нужно говорить «полным стилем», не сокращая и не пропуская ни одного звука. В диалоге все совершенно иначе: это цепь реплик, эмоциональных словечек, тут используются неполные предложения, оригинально образованные слова и большое количество сокращенных слов в произношении: говорил — [гавар’йл] — [гывар’йл] — [гвар’йл] ... Четкое произношение в монологе — и беглая, почти неуловимая для слуха речь в бытовом разговоре... Это различие очень важно, например, при обучении русскому языку иностранцев — если вы научите произносить [гвар’йл] и обучающийся будет отвечать вам: учитель сварил, то это не будет русский язык,— решительно утверждает Щерба, конечно, понимая, что «это не будет литературный русский язык».

Мысль о литературном языке как языке монолога не нова для ученого. Еще в диссертации 1915 г. он высказал ее достаточно четко: «Всякий монолог является в сущности зачаточной

формой «общего», нормализованного, распространяющегося (в массах.— В. К.) языка; язык живет и изменяется главным образом в диалоге».

Л. В. Щерба обычно не изменял основных положений своей теории со временем — он только углублял их доказательствами. Не удивительно, что и в конце жизни Лев Владимирович утверждал то же самое: «Таким образом, литературная монологическая речь йе дает отступлений от нормы или дает их крайне мало», тогда как разговорная речь диалога буквально «соткана» из нарушений: там и «куются» изменения языка, хотя до поры до времени этого никто не замечает.

В 1912 г. в диссертации «Русские гласные в качественном и количественном отношении» Л. В. Щерба говорит об общем нормализованном языке, а в 1939 г. в работе «Современный русский литературный язык» о «литературной монологической речи». Обратим особое внимание на эти определения. Не я з ы к, а р е ч ь. Но разница и в другом.

Монолог — это речь. Для Л. В. Щербы важно подчеркнуть не сущность языка, ученый отмечает не его состав. Нужно, по мнению Л. В. Щербы, обратить внимание на использование языка, его социальную важность. И вовсе не «нормализованная» это «речь». Важнейшим признаком такой речи является установка на «норму». В этом второе отличие литературного языка от языка как такового. Язык существует в системе, язык и есть система. В литературном языке роль системы исполняет норма. Уже по этой причине литературный язык не язык, а речь. Он проявляет себя в «текстах», а не в системных соответствиях, распределение которых не зависит от воли людей. Напротив, нормы можно изменять (и они изменяются), литературный язык можно «нормализовать» и т. д.

Еще раз выделим главное в щербовском понимании «литературного языка»: это (во-первых) литературная «речь», которая (во-вторых) скреплена «нормой» и (в-третьих) представлена в образцовых «текстах».

Из сказанного можно сделать несколько выводов. Норма стремится к постоянству, в принципе ее очень трудно нарушить (нарушить норму совсем — значит уничтожить литературный язык). Литературный язык противопоставлен всем прочим типам «речи», даже народной речи (диалектам), и ей-то в первую очередь.

— Чем большее число диалектов объединяет данный литературный язык, отмечает Л. В. Щерба, тем традиционнее и неподвижнее должны быть его нормы. Это понятно, и особенно в наши дни. Сегодня старинные русские диалекты в значительной мере разрушены, распадаются на местные формы «просторечия». Случилось как раз то, что вытекает из определения Щербы: нормы современного литературного языка уже расшатаны, появились новые варианты, многое приходит сюда из просторечия. -

Норма создает всю цельность литературного языка, однако лишь внешним образом; есть и другая сила, которая способствует единству нормы. Это свойство литературного языка Л. В. Щерба определяет так: «Чем дифференцированнее общество, которое он обслуживает, тем сложнее его стилистическая структура».

Этим признаком литературный язык также отличается от разговорной речи и от просторечия, у которых стиля нет. И к этой мысли ученый возвращается неоднократно, по-разному развивая ее смысл.

— Самым деликатным, самым уязвимым и вместе с тем очень, важным элементом языка является, по мнению Льва Владимировича, его стилистическая структура. Большинство эффектов литературной речи основано на точной игре стилями.

В одном из лучших словарей современного русского литературного языка, в четырехтомном «Толковом словаре русского языка» под ред. Д. Н. Ушакова, различных «стилистических» помет, характеризующих слова русского языка, выделено 36, но и они не охватывают все стилистические особенности. Слова, постоянно сплетаясь и пересекаясь в конкретных текстах, создают новые выразительные возможности для передачи тончайших оттенков мысли и чувств. «Уже из этого видно,— подчеркивает Лев Владимирович,— какая это тонкая и сложная структура!»

Сам Л. В. Щерба выделяет три основных — соотносительных по стилю — слоя слов: торжественный, нейтральный (безразличный к оттенкам «чувства») и фамильярный (к нему очень близок и вульгарный, который во времена М. В. Ломоносова называли «подлым»). Стоит взять ряд слов общего значения, и все оттенки названных стилей легко выявляются: лик — лицо — морда — рожа... Вкушать — есть — уплетать — лопать — жрать...

Такие слова языковед называет синонимами. Сравнительное достоинство каждого литературного языка определяется как раз богатством синонимов: чем больше их —- тем богаче литературный язык. Раскройте любой словарь синонимов русского языка, и вы убедитесь, что в этом отношении русский литературный язык один из самых развитых и богатых.

Но есть и второй признак сравнительной развитости литературного языка — его способность выражать самые разные оттенки мысли и чувства, которые могут возникнуть. И в этом отношении русский литературный язык богаче по сравнению с тем же французским, который «давит» на мысль определенностью слова или конструкции; следует поддерживать все живые нормы в языке, стилистические его пласты, способствующие «нюансировке мысли» в выражении новой идеологии. Так полагает Л. В. Щерба.

Третье достоинство развитого литературного языка—его способность, откликаясь на потребности жизни, гибко и оперативно создавать новые слова, новые средства выражения. Русский язык обладает и этим качеством, которое особенно ярко обнаруживается как раз в наше время. Л. В. Щерба объяснил и причину:

литературный русский язык сложился в результате естественного слияния и народного русского, и церковнославянского (древнего книжного) языка, да еще и густо замешан на западноевропейском «элементе».

Разнородность элементов,— отмечает Л. В. Щерба, дала основу нашей стилистике, но одновременно и образовала эту самую способность выражать новым словом каждое новое понятие или оттенок мысли, как только в том возникнет нужда. «Я думаю вообще,— пишет Лев Владимирович,— что литературный язык меньше сам создает, чем берет созданное жизнью, а языковая жизнь бьется и кипит главным образом в разговорном языке отдельных человеческих группировок», т. е. в различных по специальности, по образованию, по местожительству группах людей, которые говорят на одном языке — на русском языке.

Из всех предыдущих рассуждений о литературном языке выявились еще три проблемы, которые следует обсудить. Что такое норма? Как следует понимать стиль? Почему традиционность литературной речи постоянно нарушается — почему и норма изменяется?

3

Л. В. Щербу считают основоположником современного понимания сложной природы языковой нормы. До Льва Владимировича литературная норма понималась просто как «нормальная» (т. е. обычная) речь. Щерба четко высказал мысль, что норма каждого литературного языка нуждается в теоретическом обосновании: нужно доказать, что вариант языка, избранный в качестве литературного, действительно заслуживает такого ранга. Как это сделать? Вот подробное объяснение этого, сделанное Л. В. Щербой.

— Наша устная речевая деятельность на самом деле грешит многочисленными отступлениями от нормы. Если бы ее записать механическими приборами во всей ее неприкосновенности.., то были бы поражены той массой ошибок в фонетике, морфологии, синтаксисе и словаре, которые мы делаем... Но мы нормально этих ошибок не замечаем — ни у себя, ни у других: «Неужели я мог так сказать?» — удивляются люди при чтении своей стенограммы... Этот факт объясняется тем, что все эти ошибки социально обоснованы; их возможности заложены в данной языковой системе, и они, являясь привычными, не останавливают на себе нашего внимания в условиях устной речи. Во-вторых, всякий нормальный член определенной социальной группы, спрошенный «в упор» по поводу неверной фразы его самого или его окружения (Как надо правильно сказать?) ответит, что, «собственно, надо сказать так-то, а это-де сказалось случайно или только так послышалось». Проанализируем это объяснение.

Мы помним: «наша устная речевая деятельность» не имеет отношения к литературному «языку», отсюда и возможности речевых ошибок. Подобные ошибки обоснованы «социально». Следо-

вательно, и все варианты, которые могут быть использованы в нашей речи, в сущности, имеют право на существование: кушать, есть, жрать... — всё это слова русского языка. Вот это-то социальное оправдание разным словам и порождает великое преимущество литературного языка: норма всегда существует в вариантах! Очень важная мысль, вся глубина которой стала понятной только в наши дни, когда и вариативность литературной речи достигла высоких пределов (некоторые считают — пределов чрезмерных).

И второе; возможность появления вариантов заложена в языковой системе. Варианты не придумываются, не сочиняются, не приходят извне по желанию отдельных лиц. Сама система языка порождает их в процессе своего развития. Они закономерны. Они и есть та реальность языка, которая неожиданно «всплывает» в самый нужный момент, поставляя литературной речи новый вариант. Но нужно выбрать такой вариант из многих, и выбрать умело...

А самое важное в таком понимании нормы, пожалуй, в последних словах Щербы: норму всегда осознают, ее «понимают», она объективно содержится в сознании говорящих на том или ином языке людей, и каждый скажет: это правильно, это — нет.

«Ощущение нормы», т. е. правильного произношения, может быть сильнее или слабее в зависимости от того, какие имеются варианты, какой речью ты обычно пользуешься (а вдруг просторечие принимаешь за норму!), от того, насколько важна она для представителей данной социальной группы (интеллигенция обычно является хранительницей нормы, поскольку для нее это самое важное средство выражения своей социальной роли в обществе), да и вообще от того, насколько далеко в своей собственной речи ты отстоишь от «идеала нормы». Ведь норма — идеал культурной речи, идеал, которого мало кто достигает, хотя и стремится к этому. Попутно Л. В. Щерба высказывает интересную мысль, все последствия которой мало еще изучены. Лев Владимирович говорит, что норма осознается сильнее, если человек имеет возможность сравнить ее с нормой, «считаемой за чужую, от которой следует отталкиваться». Раньше других и острее осознают идею нормы люди, владеющие другими языками. В прошлом веке современную литературную норму, как бы из «чувства протеста» создавала дворянская интеллигенция, для которой (а это — увы! — факт) «нормальным» и более привычным был французский (или немецкий) язык. Во всяком случае, дома друг с Другом они говорили по-французски: это был их разговорный язык. Если поставить простой опыт (он неоднократно ставился) и попросить из многих вариантов речи указать литературный («норму») — русский школьник или студент станет колебаться, путаться, наделает множество ошибок, не всегда различая свою разговорную речь и литературную норму; украинец, белорус, узбек или эстонец четко и безошибочно скажет: вот .это слово или такое произношение являются русской нормой.

— Очень часто,— указывает Щерба,— норма допускает два способа выражения, считая оба правильными. Нормативный словарь поступил бы в высшей степени неосторожно, если бы забраковал одну из них, руководствуясь чистейшим произволом или личным вкусом редактора: не надо забывать, что синонимика является богатством языка, которое позволяет ему развиваться... То же относится, конечно, и к складывающимся литературным языкам, где на первый взгляд иногда даже кажется, что нормы вовсе нет, а при ближайшем рассмотрении оказывается, что она просто очень широка.

Как пример неудачной оценки нормы Л. В. Щерба приводит деятельность той самой Французской академии, о которой мы уже говорили; в составленном ею французском нормативном словаре чересчур много всяких запрещений, а это, бесспорно, очень плохо. Лев Владимирович отмечает: «Чрезмерная нормализация зловредна: она выхолащивает язык, лишая его гибкости. Никогда не надо забывать отрицательного примера французской академии». Вариантность — свойство любой нормы. А как хорошо сказано об «отсутствии нормы»! «Норма,— говорит Щерба,— может состоять и в отсутствии нормы, т. е. в возможности одну и ту же мысль выразить по-разному».

Более того, именно наличие вариантов нормы сохраняет в нашем сознании сам идеал нормы: не будь вариантов, каким бы образом могли мы говорить о самом «правильном» варианте? Каждый из возможных и был бы «правильным»! В этом случае Л. В. Щерба еще раз предупреждает нас от ошибки наблюдения, от смешения реальности нормы (воплощена в вариантах, как и фонема воплощена в вариантах, как и слово воплощено в вариантах, и т. д.) и нормы как идеала. ,

«Вот этот самый процесс постоянно происходит и в нашей речи. Мы на самом деле дополняем то, чего в ней нет,— подчеркивает Л. В. Щерба.— Мы тоже, собственно говоря, очень плохие инструменты в смысле верности передачи. И вот в чем тут дело: у нас есть некоторый идеал, некоторая идеальная норма. В исполнении этот идеал может и не осуществиться, может только наполовину осуществляться в зависимости от разных обстоятельств, и, воспринимая речь, мы дополняем от себя то, чего не хватает в исполнении. Таким образом, если хочешь исследовать какой-нибудь язык, то нельзя идти и слушать, как говорят, потому что говорят именно приблизительно, неполно, а нужно наперед усвоить идеальные нормы, которые, так сказать, существуют в сознании...»

Норма как идеал литературной речи непосредственно смыкается, каким-то образом ее воплощая, с системой языка. Вот и ответ на вопрос, как «лингвист должен будет все же определить границы колебаний, которые и явятся нормой?» Знаешь систему языка — определишь и норму!

Поначалу, как говорит Л. В. Щерба, «она просто очень широка»; именно такой и была норма в древнерусском языке, а затем

(на первых порах, пока не сформировалась) и современная нам норма. «Широка» же она оттого, что слишком много из речи поначалу берут вариантов, и трудно решить, какие из них вероятней всего станут нормативными. Ведь через норму обычно и постигают систему самого языка — только лингвист различает их, а для всех остальных норма и есть система. Но и это не все, говорит ученый.

— Дело усложняется еще и тем, что всякий исторически сложившийся письменный язык по большей части не отражает один какой-либо строго определенный в прошлом момент: элементы его восходят часто к различным эпохам.

Так, «постижение нормы» идет постепенно, но неуклонно.

— Всегда и везде,— отмечает Л. В. Щерба,— есть факторы, которые «грызут норму», но при состоянии наших знаний (о языке! — В; К.) мы не умеем их наблюдать.

И сам Лев Владимирович в этом отношении мог ошибиться, предпочитая в качестве «идеала» тот вариант, который не победил впоследствии. Он говорил, например, что новое сочетание о тысяче рублях и старое о тысяче рублей пока употребляются «на равных», а вот обусловливать, подытоживать все больше уступают место новым обуславливать, подытоживать. Заглянем в нормативные словари современного нам языка: обуславливать и обусловливать, но только подытоживать; предсказание не сбылось, потому что темпы замены старых форм новыми замедлились. В развитии заменяется не всё и не сразу, некоторое время варианты сосуществуют.

Вообще неуловимы причины, по которым возникает в обществе предпочтение тому или иному слову или отдельной форме. Но что механизм языка последовательно работает в заданном (как техники говорят) «режиме» — это несомненно. Вот пример, который приводит Щерба. В русском языке обнаружилась тенденция к распространению форм мужского рода с окончанием на -а в именительном падеже множественного числа: когда-то говорили только о парных предметах: берега, рога, глаза... постепенно,все шире, все чаще (но вместе с тем и грубее): волоса... учителя... Языковедам ясна причина появления новых форм: если слово мужского рода имеет подвижное ударение, которое может перейти на окончание в данной форме, то: берега... города... волоса... в отличие от берега, города, волоса в родительном падеже. Но почему не все слова сразу, почему «идеал нормы» не отзывается моментально на законы системы? Потому, что литературная речь — всего лишь проявление языка, и светит отраженным светом, и не может измениться сразу.

«На глазах старшего поколения,— пишет Щерба,— профессора, учителя и т. п. сменили более старые формы — профессоры, учители. Однако нас, стариков, вполне привыкших к профессора, учителя, образа и т. п., шокируют инженера, договора, выбора и т. п. Около этих форм возникло немало дискуссий, в результате

которых в руководящей прессе новые формы исчезли. Почему? Конечно, не ради наших стариковских ушей, а потому, что это разрушало выразительную систему русского литературного языка, который придает в словах, еще не перешедших окончательно ко множественному на «-а ударенное», этим последним формам собирательный и даже презрительный оттенок: инженеры и инженера, как хлебы и хлеба, образы и образа и т. п.».

Таково объяснение, и, очевидно, оно верно: до поры до времени предпочтение формы регулируется стилем. Он позволяет оценить новую форму, выражение или слово. Но только оценить, да и то на время, пока к ней приглядываясь, примеряя к образцовому тексту. Вполне возможно, что когда-то изменится и оценка. Было некогда слово жрать высоким (значение ‘приносить в жертву’). Теперь оно грубое.

— Если кто в серьезной книге напишет «фагоциты уплетают микробов», это будет глупо и неуместно,— поясняет Л. В. Щер- ба,— стилистическая- структура языка создается веками, и смешивать в своем тексте различные стили то же самое, что играть на расстроенном рояле. Это разрушает стилистическую структуру языка.

Так возникает вопрос о культуре речи. Ведь речь — это каждый раз создание новых и новых «текстов», а они должны соответствовать и языку, и норме, и стилю. Таковы три постоянных признака «культурной речи». Литературного языка. Как завет нам звучат сказанные незадолго до смерти слова Л. В. Щербы: «С этой точки зрения «засорять язык ненужными словами» значит не только вносить новые, но ничего нового не выражающие и притом непонятные слова, но этим в корне уничтожать стилистическую перспективу данного литературного языка».

Стилистическая перспектива — бесконечные вариации нормы, все многообразие слов и форм, которые создают неповторимый рисунок на палитре русской речи.

Наблюдения Л. В. Щербы в отношении литературного языка, призывы к чистоте его сыграли свою роль. Как один из создателей теории нормы, Лев Владимирович вызвал к жизни, выражаясь словами одной статьи, «престиж нормализации языка». Стало ясным, что норма необходима для всех. Что норма, в конечном счете, и создает литературный язык.

ЧТО ТАКОЕ СЛОВО

(СЛОВО И СЛОВАРИ)

Лев Владимирович ЩербаЛев Владимирович ЩербаПетерПетерЛ. В. Щерба приват-доцент бургского университетаЛ. В. Щерба приват-доцент бургского университетавсегда высоко ценил справоч- словари. Именно эти

Лев Владимирович Щерба

Лев Владимирович Щерба

Петер

Петер

Л. В. Щерба приват-доцент бургского университета

Л. В. Щерба приват-доцент бургского университета

НИКИ, книги,НИКИ, книги,по мнению ученого,по мнению ученого,должны помогать человеку в его неустанном стремлении пополнять знания. В кабинете Щер- бы справочные издания, в особенности словари русского язы-

НИКИ, книги,

НИКИ, книги,

по мнению ученого,

по мнению ученого,

иностранных языков,иностранных языков,ка,ка,лежали всегда недалеко от рабочего стола.

иностранных языков,

иностранных языков,

ка,

ка,

И сам Л. В. Щерба всегда, когда была возможность, принимал участие в создании справочных изданий (энциклопедий), словарей, анализировал уже вышедшие, обобщал материалы этих наблюдений, выступал с научными докладами по теории лексикографии (раздела науки о языке, говорящем о словарях, принципах их составления, типологии

словарей и т. д.).

Еще молодым приват-доцентом вошел Л. В. Щерба в большую группу при Академии наук, которая под руководством акад. А. А. Шахматова составляла начатый еще в прошлом XIX веке большой — самый полный и подробный — «Словарь русского языка». До конца, до последней буквы этот словарь так и не вышел, остановившись на середине (стала ясной невозможность описать весь русский язык во всем богатстве его слов), но участие в этом грандиозном словарном деле стало хорошей школой (часть работы " Щербы в 1935 г. была напечатана в IX томе) для ученого.

Впоследствии Л. В. Щерба составлял или редактировал разные словари иностранных языков, но особенно он гордился созданием действительно прекрасного, оригинального по замыслу, предназначенного для русского читателя «Русско-французского словаря» (1936 г.), впоследствии не раз переиздававшегося и высоко оцененного и у нас, и во Франции. Кроме того, после смерти

Л. В. Щербы остались материалы к «Французско-русскому словарю», который ученый собирался подготовить. Были еще статьи в энциклопедиях и специальных справочниках, были словари для средних школ (например, учебный французско-русский, 1940 г.). Но самое главное то, что в конкретной работе над словом рождались идеи словарной работы, программа новых словарных начинаний, которые оказали большое влияние на развитие советской лексикографии.

В чем же сложность словарной работы — этого сгустка работы над языком? Не просто собрать, истолковать, распределить слова того или иного языка, подобрать самые краткие, но исчерпывающие ясные иллюстрации (примеры) из классических текстов, вникнуть в смысловые, стилистические, содержательные оттенки слова и описать их исчерпывающе, предельно экономя при этом место, т. е. площадь печатного листа, и таким образом время читателя. Но это техника работы. Сложнее, значительно сложнее другое.

За каждым словом встает необъятный по объему язык, и нужно «вынуть» каждое слово из живой и текучей его массы, не повредив тончайших нитей, связывающих его с миром слов и вещей, чтобы представить за ним и людей, на языке говорящих, и время, слова породившее. «Как раз на работе над словарем,— признавался Л. В. Щерба,— я понял, что знать язык — это значит активно участвовать во всем многообразии его жизни».

Теоретические работы Л. В. Щербы по словарному делу признаны классическими, а доклад «Опыт общей теории лексикографии», прочитанный на заседании Отделения литературы и языка АН СССР 27 сентября 1939 г., был опубликован в 1940 г. и затем’ неоднократно переиздавался как своего рода научное завещание ученого.

Итак, словарь — это слово.

— В основе лексики как некоей системы,— говорит Л. В. Щерба,— лежит понятие отдельного слова, которое играет, в конце концов, не менее важную роль и в грамматике, а потому требует некоторых разъяснений, ибо наряду с предложением является одним из самых спорных понятий в языковедении.

Увы, так оно и есть: чем наглядней языковой факт проявляется в речи, тем сложней он для научного анализа. Это относится и к звуку, и к слову, и к предложению. Например: слово определяется понятием об отдельном предмете, но в речи-то даны не слова, а синтагмы, и отношение между синтагмой и словом оказывается сложным. «Кратчайший отрезок речи есть синтагма», но, с другой стороны,, «кратчайший элемент язык а... есть слово». Отдельное слово соотносится с единым понятием, но в речи представлено вовсе не «словом». «Иначе говоря,— разъясняет Щерба,— синтагме процесса речи-мысли отвечает слово в языке, как системе лексики и грамматики». Эту — диалектическую —. «взаимопроник- новенность» формы и значения в языке постоянно отмечает ученый. Подобная «форма» многолика, она способна сжаться и в «искру»-

фонему — и, вспыхнув — разлиться «пожаром»-фразой. Ибо языковая форма — тоже материя; материя же бесконечна...

"Значение слова. Значение может быть и свое — лексическое, и привнесенное данной формой из грамматической кате- гории (предмет или действие), и чуть-чуть приправленное смыслом суффикса; значение может быть и отраженным светом контекста, в котором использовано, оно еще светит, привлекая необычным оттенком мысли.

По аналогии с фонемой, с «типичным» ее оттенком, возникает у Щербы и идея «основного значения слова». Это и не значение даже, а некий образ, исходное представление о связи с другими словами, о древнем смысле, теперь не всегда и понятном. Медведь — тот, кто ест мед? или тот, кто ведает (знает) о меде? Теперь не вспомнишь, но слово, включаясь в ряды других, существует в системе себе подобных. Именно образ, всегда народный, и создает ту основу общности слов, на которой создается в конце концов «система слов» в языке.

Невозможно, как ни старайся, передать точное и самое общее «значение» конкретного слова — все множества таких значений как бы рассыпаются в примерах из текстов, высказываний и мнений о «значениях» этого слова... Л. В. Щерба, как уже было сказано, и сам составлял словари; например, в большом академическом «Словаре русского языка» слово игра истолковано Щербой.

Небольшое по смысловому «объему» слово распечатано на целый печатный лист — около 40 тысяч знаков; а ведь это не считая производных, которых много, и даже не принимая во внимание уменьшительные слова (такие, как игорка и др.), которые сам Щерба считал не отдельным словом, а формой общего слова. Глагол играть расписан на пространстве в два раза большем — и тоже во множестве «значений». Двадцать два значения слова игра находит Щерба в русском языке начала XX в., перебирает тексты, сравнивает, решает... смысл, значение, образ — они скользят, теряются в оттенках, подобно «фонеме», которая также реальна только в оттенках. Где же тут «слово» и его «значения»? Быть может удобнее представить не «слово» в безликости его значений, а, так сказать, «цикл слова», собирая в известную систему и основное значение, и идею, и образ, и особенности употребления слова в тексте?

Только тогда из материально-конкретного проявления «слова» во многих текстах проявляется вдруг его реальность; ведь и «фонему» мы теоретически воссоздаем по материальным проявлениям «звуков» во всей их природной, легко обозримой, живой силе.

Раскрываем словарь. Находим словарную статью. «Игра — действие по значению глагола играть и предмет, на который это действие направлено; то, во что играют и чем играют; сама забава и орудие этой забавы, игрушка, которой забавляются; разные определенные виды игры — «забавы».— И затем после 100

выражения общей этой идеи, следуют все конкретные значения слова. Сравним с Академическим словарем, который, повторяя пройденный Щербой путь, в 1956 г. изменяет и точку зрения, и примеры: «Игра. 1. Занятие с целью развлечения, основанное на известных условиях и подчиненное определенным правилам». Уже не выявление общей «идеи», а просто основное значение слова игра (у Щербы оно представляло, по крайней мере, семь отдельных значений: мирные увеселения в часы досуга; жестокие потехи (гладиаторские игры); общественные игры, участники которых заинтересованы самой игрой бескорыстно; игры, напротив, корыстные (например, в карты); разного рода состязания (Олимпийские игры); пляска под музыку и пение; «как будто» игра, т. е. состязание (морские игры, военная игра)... Все эти оттенки в современном (самом большом!) словаре спрессованы в общее значение — ‘занятие с целью развлечения’. Словарь стал короче, точнее, ясней.

После работы Щербы и его соавторов стало возможным по-новому подойти к составлению словаря. Не отдельное (частное) значение слова, взятого в данном тексте, теперь понимается как «значение»; напротив — слово осмысляется как категория языка и тем самым получает свое (очень важное) значение. Работа над словарями подвела к той мысли, что «значение» слова — понятие более «крупное», чем полагали прежде; под значением теперь понимают то же, что раньше считали общей идеей. Попутно в словарной статье происходило некоторое «сжатие» примеров устойчивых сочетаний. Так, у Щербы встречаем в образном смысле еще множество переведенных с немецкого или французского языков выражений: игра природы, игра счастья (у Лермонтова), игра страстей (у Пушкина), игра жизни (у Тургенева), игра воображения (у Лермонтова), игра остроумия (у Дмитриева), игра сил (у Грановского), игра властолюбия (у Карамзина), игра крови (у Гоголя), игра угождений (у Лажечникова), любовная игра (у Лескова) и др.— а что из них сохранилось? Только игра ума, игра воображения — из классических текстов прошлого века. Устойчивые обороты — неверный отсвет в значении слова, это чаще всего «перевод» (калька) иностранного выражения, по нему так трудно судить о значении русского слова! Случайности текста устраняются в речи, уходит лишнее и чужое, выявляются контуры родного языка. Ведь Щерба может оглядеть широкое море русских слов и их сочетаний с высоты превосходного знания французского и немецкого языков и, оценив степень воздействия этих языков на русский, отсеять заимствованное и случайно употребленное от своего, коренного русского, т. е. представить в словаре русские слова. Так от словаря к словарю совершенствуется работа над словом, и слово само познается все глубже и все точнее.

Постепенно укрупнялось в сознании представление о «струк-

шеыономъ, начальствовать въ области, предводи* тельелномтъ. Тент хе.

Игемоиъ,*, м. (Греч. ynep-uv). Гегемонъ, м^- стоначальникъ, владыка, начальникъ, народи* вождь. предводитель. (ЯновсЫй, Но». Сдозопаа. Спб <803.1.1. 803; Кравчуновсшй, Нов. а воля. тол- аоеатель елоть: Ст.. Грея., Лат . Htv . Итал , Франц Жид , Тгрець я друган, употребл. вг Росс, язык! Харь- воаг. <817, 36). Вь евангельскхя времена Туда за сре- брянники Христа продаль; петербургские благодетели наши радехоньки в» карты Его проиграть, только би понхигниться св министрами, да съ иге- монами, снршчь, ci проконсулами, да сь Кашками. Печерск. На юрам, Н, с. 76 Ц Игёмонъ (цел. шкин. нгвми'мъ). Ирид Ихеман. Смол- (Добров.).

Стопдъ лчеетееяъ г. п*яъ Онг (Хрвстосъч Когда 6д*дп£ющ)А агемоиг Ci^eui у прял, ороб^м;

Кого пушу нжмъ по уставу. И» Павлова. boot.да въ ТрииопЪ. .

Мой суды? пиан? вгежояъ?

Амгф4Ъ наем? сясртн депопъ.

Ииаиъ (Сб, «Факелы* I, 5 5).

Въ смислЪ браянаго слова: Этакого злодпя^ этакого эзм... Этакого иимоиа, этакого душе- ty6a,.* Гл. Усп. Т. Ill, е. 56.

Игея, и, ж. (Греч *1\ки. П\аа). Ти же, что Гигеж (Гинея)—греческая боги в н здоровья.

П въ жаюекъ обржа* прайда Ко wai порою усыплешь! Иго» е* aamat всц1лены... Далы. 40.

Ипёшц ы. ж. (Греч, ичит^). То же, чти ги- riena (Яиовскиц Hon, Cjoiotojs. ч. I. Соб. 1803, 803).

Игяръ, а, м. Растете Acorus calamus, мръ, аиръ (Д).

Игла, Ы, ММ. ИГЛЫ. ЙГОЛЪ (рЪдкО йглъ). игдамь и т. д, ж. (Малор. иглй, гла; б^лор. йгблка; пел. игл», игьлз; болг. мглй; сгрбск. игла, мглнца, jaritma; хорв. i^rla, jagla; словинок, igla, igla; чешек, ihla, jehla; польск. igla,jegia; кашубск. jegh; полабск. jAgla; верхвелуж. jehla, johia; нижяслуж. gla). Острая спица, прутокъ, палка, жердь, бревно, служащее для раэныхъ употре- блев)й. А) Заостренная съ одного или обоих», ковцовъ железная, стальная, костяная, деревянная спеца, съ ушкомь или безъ него, уиотре- бляемая для шитья, штопанья, вышиванья или вязанья. 1) Вязальная игла, довольно длинная, равномерней толщины, безъ ушка, съ тупыми концами, металлическая или деревянная. Вязальная, чулочная шла, см. шла, вост, спина, зап. прутом, южи. дрожим (Д.). Ими чулочмыя, сп- точным, меводныя... Вирпи и русские чулки вяжутся деревянными иглами (Слов. Бурнаш.). Чулки (у крестьянок».) по большей части панскге, т.-е. вязанные вь пять июль, а не простые «русте», крестьянские, вязанные вь двп иглы. Бузул. (Не- больсмяъ, Разев. про!з*»го 182). 2) Игла швейная, стальная, съ одного конца заостренная, съ другого съ ушкомъ, .для вд-Ьнан^я въ него нитикъ. разной длины и толщины (разныхъ ЛеЛтЬ Различаются иглы машинныя для швейным, машин ъ и обыкновенный для ручного шитья. Ииы швейныя (иголки) суть: ииы хомутныя. бепимекки .V.V 1, 2. 3. 4, 5. К»пи<'Нъ. 3. И. Р Г. 0. eu. X. с. 202. 7м встань, «остам, косная дмушка, возьми тлу лн- кевухх?), >ны вздпн» нитку шелковую, зашей рану кровавую. А л ат. (Л. Майк. Нелвкор. заслан.). Вь лавкахь у нить были разный мхелсовыя матерш и платки, ситеиг м выбойка, холсть и крашенина, схьлыя вы'Нъланнып кожи, мхьдмал и желнзная по

суда, перстеньки, запонки, щды и всякой щепетильной товар*. Оэерецк. Лугсш. зо о». Ладожсл. ■ Овежск. 78

Не бжредъ бил во мв», какъ въ пето^кЬ втвЬ. В. Майк. Еджее!, п. IV.

Что ховго давать тутъТ Оаь за вглу враавтел: По чотвертп обр1зиъ рукмовъ — И ловтк еаеватвлъ. Крыя. Трншвааь вафтань.

Hrif кв работ» врвеуждала. Колода пахши el игта... барат. Цыгавва.

Ее В2а»жев8ма пальцы Но знали игль.Пушн. Е. О. 11, Зв.

Горда ти —ты плавать п« хоаешь, Кр»вии|ься, НО ХОХСТЪ Гробовой Схезаша певолво ты Нпчешь, Сшнваа проворной вглоЯ.

Некр. Морозъ ipacHwI-Hon.

Гы круглой сяротою У матера росла, .Тля вс»хъ родинвь нужою, Далекою была, Но с-ь д*текнхъ днов сх тобою Сдружилас* пгла.

Ап. Кормнеск. llicn# сардпа. Пи ■♦«■■ о погнбаюжнхь.

Приняться за ииу еъ праздным вдмь (ж. е. еь Ва- силъевкп) считается за ужасный tpnx*. Гог. Т. V, 414. (| Въ послотшахъ: Безь топора ив плотним, безъ тли не портной. Иион да боротой деревня стой»)». Имей шьють, чашей пьют», а ямтю бьют* (Д ). К Въ знамен!» маленькая или очень тоикаго предмета или орудия. Ииой дорош не мп- ряютг. Извгьришься вь рублп, не повнрять м «1 им». Тушь uuti не подточишь (не подобьешь) — не кь чему придраться. Люди схеастають — ммы не подточишь (не подобьешь), мы соврем»—иплое бучено подсунешь! Миа вь стоп упала, *ммт пропала. Словно шла вь щель? (Д.). Вь чужом» иолу иглу видимь, а п своем* яалн и бревна не видать. Гриб. Слулеяп.Ц Въ образныхъ выражен1яхъ: Мор* шины, томим, кат елгьдг «мм, кой-ьдп пробороздили лобь ею. Тург. Яд. Пасыажогь. Ииой уколоть нехдхь — темно очень. Рыбиц. (Радонежем.). Хоть иглой вь глаза, не выщербигеь (такъ скупъ). J) Парусная, рогожная иди кулепая мгла. Парусная, 1 рогожная и кулевая ииа, кам швейная, ко гораздо крупнпе, иногда оть острея ицгехгранная, млм кривая, дугой (Д.). Лйковая uud (AiguVte а гаКяуие. Bolt rope needle) служить для пришхзеамхя лим- троса м парусу Вахтинъ, Обмсе. морса, елоа. с. 96. Парусная игла (AiyuiUe Д toilee. SaA-neeSe). Вь нашем* флотп употребляются елпдующгзхь величин*: вь 1 нить 2х1г д. длины, вь двп ямтм трехъ елпдующихь величин*: малая 2*/4 д., средняя S^j^d., большая 2'!t д. Тань же. || Штопальная мгла. Такая же, какъ швейная, но съ болЪе просторнымъ ушкомъ и ббдьшаго размера. Штопальная, швейная же, но с» просторным* ушкохь (ДА |] Вышивальная или канвовая игла. Въ род! штопальной, но съ тупым). кончикоМъ.

Дввю твое! втло! Jiopu ■ «п*те Ио ожввлихев. ичшн. Подролв. А. Шенье.

Хирургическая иглы разлмчныкъ: длины, ТОЛЩИНЫ и вида (прямыя или кривыя) для раз- личныхъ пК«ей (лрободен)я лерепошжъ, сшивания крепь раны, ирведен1я подл, кожей, ваалывам1Я вглубь ткла, извлечения и т. д.). Вг zupyptiu употребляются uuw болм или менпе искривленные, об(>юдо<юн1рыя, заостренные на подобье копья (Эпи слив. Брокг. в Ефр). Обыкновенная хирургическая шла служить для соединенгя краевъ рань (Тань же). Вхъ виды, акупрессурная, акупунктурная,аневризматическая, зиволочная, капхарактальная, карле-

Начало словарной статьи «игла» в «Словаре русского языка» (т. IX, вып. 1. И - - Идеализироваться. М.; Л.. 1935). Столбец 37—38

ИГЛА , -ы, мн. иглы, игл, иглам, ж. 1» Заостренный металлический стержень с ушком для вдевания нити, употр. для шитья. Машинная и. Хирургическая и. 2, Вообще — предмет такой формы, заостренный с одного конца, колющий. Вязальная и. (спица). Граммофонная и. Сосновые иглы (листья сосны). Иглы у ежа (острые выросты). 3. Острый шпиль здания. Адмиралтейская и. || прил. игольный, -ая, -ое (к 1 знач.). Игольное ушко.

Словарная статья «игла» в «Словаре русского языка», составленном С. И. Ожеговым

туре слова», выявлялись в неоднократных повторениях объективно важные признаки данного слова — в его отличии от других, т. е. каждое отдельное слово в системе языка. Условное, приблизительное понимание слова в его значениях сменялось объектив

но точным, научным.

При этом особенно внимателен Л. В. Щерба к значениям слов, которые легко принять за разные слова.

Разбирая значения слова игла по текстам, Лев Владимирович находит множество тонких оттенков, а активность их в речи позволяет ему выстроить ряд: одно значение древнее (исконное, может быть?), другое—новое, третье — самое новое. История культуры отражается в развитии значений. Нужно только ни одного из них не упускать из виду. ‘Колючка’ — животного или растения кажется Щербе самым древним значением слова игла. Вовсе не ‘швейная игла’ — исконное значение слова. И он прав. Во многих языках глагол шить и понятие об игле — одного корня; у славян не так. Игла — совершенно особый корень. Но ‘колючки’ акации или ежа действительно «являются пережитками прежнего, более широкого .значения» слова, которое происхождением связано с словом иго — ‘связывать’, ‘накладывать (ярмо)’ и т. д. Иго — скрепляющая в ярме перекладина. Щерба не знал еще того, что игла от иго как очко от око. Но значение образа слова помогает ему выделить «существенный признак первого понятия»—представление о «сшитом», а не о «колючем». Для Щербы важен — в потоке времен— образ слова, и он повторяет неоднократно: «Суть вопроса во всех этих случаях состоит в том, сохраняется ли в них (значениях слова) образ именно швейной иглы». Образ. Как в слове игла представление о принудительно связанном или связующем. Все остальное вытекает из этого образа, причудливо расплываясь в переносных значениях по сочетаниям слов, выражениям, текстам. Чем ближе к нашему времени возникает новое значение слова, тем скорее его появление связано с влиянием инородной культуры — греческой, восточной, французской../любой («большую роль играли кальки»). И еще что важно: в истории слова наступает момент, когда, перенасыщенное значениями и оттенками смысла, оно «взрывается»,

порождая множество производных (не игла, а иголка в значении «граммофонная игла» — теперь мало известное) или заменяясь более точным синонимом (не игла у акации, а колючка). Образ слова — вечная нить, которая связывает поколения общим смыслом. А ведь каждому поколению требуются свои особые значения старого слова, оно в понятиях своих постоянно слегка изменяется. Постоянство образа противопоставлено в слове развитию понятия. Мысль изменяется и совершенствуется, слово — нет, оно развивается смыслом своим.

Такое «сгущение мысли» путем развития словесных значений — постоянный процесс. Познание сущности слова как формы хранения многих значений шло у ученого параллельно с познанием фонемы. Главное в научном поиске Л. В. Щербы — теория фонемы — и здесь направляла его исследование.

Составление словаря, как было уже сказано, не механический труд, а научное исследование. В практической работе над словарями каждый ученый избирал свои пути, и мало-помалу образовалось несколько направлений в словарной работе. Какой предпочесть? Продолжать составление бесконечно полного словаря, чем занимался в молодости? Но в принципе такой словарь устарел и тяжел в исполнении. Переиздавать словарь Даля, но он отражает разговорную речь вчерашнего дня. Тогда, в 30-е гг., выходит ставший знаменитым четырехтомный «Толковый словарь русского языка» под редакцией Д. Н. Ушакова, который по поручению В. И. Ленина готовили лучшие лексикографы, в том числе и ученики Л. В. Щербы. Это был превосходный словарь, во многом самый лучший словарь русского языка. Но и он, включивший в себя многие слова переходного времени, заметно устаревал.

Несуразности старых словарей Л. В. Щерба видел еще в 1927 г., когда, к десятилетию Октябрьской революции, излагал в отчете Академии наук свои заветные мысли: «Словарь живого литературного языка — не неподвижная монолитная масса, она «все время в движении»: создаются новые слова, старые слова начинают употребляться в новых значениях, некоторые слова исчезают из употребления, частью совсем, частью лишь в идеях или в иных своих значениях (т. е. в конкретных значениях, как и понимали тогда различие между «идеей» и «значением» слова), активные слова становятся пассивными и обратно». «Совершенно очевидно, что каждый культурный народ должен следить за изменениями и в словаре своего языка»; лингвисты постоянно должны расписывать на карточки новые тексты, которые общественное мнение признает образцовыми, и одновременно устранять слова устаревшие — из текстов писателей XVIII в.: «Нельзя давать, например; всего Пушкина, а только то из Пушкина, что не противоречит сегодняшнему употреблению». По крайней мере два раза в

столетие следует переиздавать «словарь литературного языка данной эпохи» (в 1939 г. Щерба внесет поправку: переиздавать словари необходимо каждые 25 лет, всегда обновляя текст; словарный состав изменяется при жизни одного поколения). «Такие словари,— говорит Лев Владимирович,— имели бы педагогическое в широком смысле значение, так как наглядно бы показали, что язык не вырабатывается насильственно и искусственно, лишь по желанию писателей, и что погоня за новыми словами и словообразованиями обречена на неудачу, если она не оправдывается действительными жизненными потребностями и если новаторы не обладают ни природным талантом, ни литературно-художественным образованием. Природное чутье отвергает такие слова как ненужные...»

Составление словарей — большое искусство... «Вообще словарная работа, как основанная исключительно на семантике,— подчеркивает ученый,— требует особо тонкого восприятия языка, требует, я сказал бы, совершенно особого дарования, которое по какой-то линии, вероятно, родственно писательскому дарованию (только последнее является активным, а дарование словарное— пассивным и обязательно сознательным), т. е. вполне осознанным. Первый академический словарь в конце XVIII в. составляли именно писатели, да еще представители разных наук, к языкознанию не близкие. Для исполнения работы была создана даже Академия Российская — по примеру французов, у которых ту же работу по составлению словаря исполняла Французская академия. Целая академия не один десяток лет перебирала слово за словом, составляя превосходный по тем временам словарь. Державин, Фонвизин, Крылов, Карамзин, Жуковский известны, а сверх того еще три десятка поэтов и писателей, которых не «проходят» в современной школе. Даже об этом, первом полном академическом словаре заметил внимательно читавший его А. С. Пушкин: «А право, не худо бы взяться за лексикон или хоть за критику лексиконов». Но было это в 1836 году, и взяться за такую работу поэт не успел.

Конечно, писатель более других нуждается в полном Толковом словаре современного литературного языка, но вот для исполнения этого дела специализация знаний в современной науке требует особого рода ученых людей — лексикографов.

Со временем в словарях накопилось много ошибок. Прежде частенько случалось, что авторы просто переписывали друг у друга значения слов, особенно в словарях переводных. Попутно накопилось множество сложностей, путаницы, противоречий в толковании слов, зависимости от разговорного языка той поры, когда составлялся словарь. В новых условиях нужно по-новому выполнять эту работу. В качестве предварительной меры необходимо издать разные типы словарей, и прежде всего словарь понятий данного языка и словари языка отдельных писателей (классиков!). Первый поможет точнее определить истинное «значение» каждого

отдельного слова — в его отличии от других слов; словари языка писателей помогут тщательно документировать стилистический ранг каждого слова. Пример: слово выглядеть. В «Толковом словаре» под ред. Д. Н. Ушакова (1935 г.): «Выглядеть все более входящий в употребление германизм, букв, перевод нем. aussehen (разг.) Иметь какой-н. вид, производить какое-н. впечатление своим видом»; примеров из текстов нет — слово разговорное. В большом Академическом словаре (1951 г. ) уже и примеры — из Достоевского, Салтыкова-Щедрина, из современных авторов (Фадеев, Шолохов). «Обкатанное» в классических текстах, слово без всяких особых помет объясняется так: «Иметь вид, казаться на взгляд; представляться кем-, чем-либо». А вот, наконец, и популярный однотомный «Словарь русского языка», составленный С. И. Ожеговым: «Иметь тот или иной вид» — совсем кратко.

Как и советовал Щерба, пришлось осмыслить опыт почти двухвековой работы над русскими словарями, учтя и развитие самого языка. Но прежде, чем это случилось, потребовалась программа многолетних коллективных работ. Программу представил Л. В. Щерба. Она отражена в докладе Л. В. Щербы 1939 года в Академии наук и предисловии к «Русско-французскому словарю». Тут он подводит итоги словарной работы в стране, признается как в слабости: «И я соблазнился перспективой сказать свое новое слово в русской дифференциальной лексикографии», поскольку все-таки «наша культура очень нуждается в хороших и целесообразных словарях». Нужно пересмотреть презрительное отношение к такой исключительно трудной, «каторжной» работе, которая «получила даже такое нелепое название — «составление» словарей».

Но чтобы сделать словарь хорошим, следует научиться различать разные типы словарей. Если слово изменяет свой смысл в зависимости от употребления, то и в употреблении следует учитывать такое свойство русских слов.

3

Принцип классификации словарей все тот же, испытанный Л. В. Щербой в изучении фонетики: по различным признакам.

Во-первых, простой словарь-справочник можно противопоставить полному (академическому) словарю. Полный словарь выражает цельность действительного языкового сознания нации в данный момент истории. Он предстает как норма данного социального общества, который дает и все образцы из классических текстов; в сущности, он отражает систему языка, но систему осознанную. Справочный же словарь нужен как «сборник» необходимых для каждого отдельного случая слов, смысл которых требуется узнать по ходу дела, потому что эти слова из пассивного словаря обычно не всем известны 106

да и не всегда нужны. Допустим, читаем книгу по кожевенному делу и встретили несколько слов, неизвестных нам прежде. В полном словаре их нет, но в нужном справочнике мы сразу найдем их толкование, скажем себе: «А, понятно!» — и тут же снова забудем до новых времен. «Оперативная память» не переполнена балластным материалом. В справочном словаре ведущим является не понятие нормы, а практическая нужда в объяснении, для чего и как употребить это слово; в таком словаре не описывают слов, а сами слова выбирают из множества слов. Но сколько же будет подобных справочников?! «На вопрос, как же надо поступать, я не задумываясь отвечаю: надо делать два словаря, один — нормативный, а другой — справочник... Если нельзя сделать двух словарей, надо вступить на путь компромиссов, четко их оговаривая».

Во-вторых, общий словарь противопоставлен энциклопедическому, и вот по каким признакам. В последнем, например, толкуются и имена собственные, которые — тоже слова, хотя они, «не имея собственного смысла», облекаются в реальность особым «словом», как раз если требуется указать известное историческое лицо. Мы говорили о примере Щерба — имя или фамилия, или «просто слово» с каким-то значением? Да, в русских говорах есть и слово: щерба в них означает ‘трещина, щель’; ‘уха’. Но употребленное с прописной буквы, слово Щерба в общий словарь не войдет; это имя, обогащенное признаками личности, носившей фамилию Щерба, войдет в энциклопедический словарь. В таких словарях представлены научные и социальные термины, редкие (но чем-то важные) слова — все то, что обычно не входит в общие словари литературного языка и в самый литературный язык, но является жизненно важным для данного общества. Такие слова-понятия-символы составляют как бы идеологический фон и культурную базу данного социального общества. «Совершенно очевидно,— например,— отмечает ученый,— что наш прокурор не то же самое, что в буржуазных странах», но разъяснить это мы можем не в общем, а только в энциклопедическом словаре. Даже определение значения слова в этих словарях не совпадает, и Щерба приводит пример, ставший классическим: «Прямая (линия) определяется в геометрии как кратчайшее расстояние между двумя точками. Но в литературном языке это, очевидно, не так. Я думаю, что прямой мы называем в быту ‘линию, которая Фе уклоняется ни вправо, ни влево (а также ни вверх, ни вниз)’... В быту, а, следовательно, и в литературном языке они определяются совершенно иначе...» В литературном языке кроме точности понятия необходим еще образ, понятный всем, кто говорит на языке; энциклопедический же словарь в ряду других находится ближе к научному.

В современных нам словарях, к сожалению, уже наметилось сближение в толковании слов общего и энциклопедического сло-

варя. Составители словарей все чаще согласны с представителями специальных наук: развитие современной науки прямо- таки «требует» энциклопедичности в толковании слов русского языка. «Ну, что это за определение,— издеваются они: «Солнце — дневное светило»?! Когда-то, верно, подобное определение могло удовлетворить читателя, поскольку отражало бытовое представление о солнце, и образ такого солнца, воплощенный в слове, попадал в словарь. Сегодня, дескать, и школьник знает, что солнце — «центр, тело Солнечной системы, раскаленный плазменный шар, типичная звезда-карлик спектр, класса G 2. » — в энциклопедическом словаре; а вслед за ним идет и толковый словарь: «Центральное тело Солнечной системы, звезда, представляющая собой гигантский раскаленный газовый шар, излучающий свет и тепло...» — и пример: «Высоко в небе сияло солнце. М. Горький». Всего-то и разница в различных словарях: плазменный щар — газовый шар, звезда-карлик — звезда гигантская, формула есть — нет никакой формулы... От определения в словаре Даля эти отличаются только словесной упаковкой, но Даль-то при этом сохраняет и старинное определение. «Солнце, солнышко — на ш е дневное светило; величайшее, самосветное и срединное тело нашей вселенной, господствующее силою тяготенья, светом и теплом над всеми земными мирами, планетами». Сравнивая эти толкования одного и того же слова, мы видим, что никакое развитие науки, в сущности, не отражено в новейших определениях, однако непосредственность и образность «бытового осмысления» слова помаленьку утрачивается, казенно подстраиваясь под «науку».

Поэтому в широком культурном контексте (отношения к слову и к словарю) прав, по-видимому, Л. В. Щерба, который и прямо предупреждал: не смешивайте языка с науками, которые им пользуются для специальных своих обозначений; совсем не обязательно знать нам все детали всякой специальности, которые повелись на земле испокон веков: «Во всяком случае нужно помнить, что нет никаких оснований навязывать общему языку понятия, которые ему вовсе не свойственны и которые — главное и решающее — не являются какими-либо факторами в процессе речевого общения». Жаль, что забыли мы это предостережение». В результате возникло множество чисто практических неудобств.

Одно неудобство: в школе все меньше уроков русского языка (т. е. языка родного), но все больше уроков физики, химии, математики. Объяснение русских слов при овладении русской речью во всей ее о б щ е й сути по классическим текстам подменяется заучиванием слов специальных (только этим наукам принадлежащих): тем самым мы заменили изучение родного языка изучением языка науки. При этом происходит непоправимое: в угоду безликому термину мы стираем в сознании школьника народный словесный образ, «поскольку,— как об этом сказал и Щерба,— все думают, что здесь и не надо никакой теории и что достаточно

быть инженером, чтобы разобраться в этих вопросах», сложных вопросах специального языка. Так, покушением на родной язык и «инженерия» становится явлением культуры и идеологии; родной язык проигрывает, поскольку школьник не осваивает его до конца или осваивает прямолинейно, практически, не понимая красоты слова.

Неудобство другое. Неожиданно (и в наше время еще острее, чем при Щербе) оказывается, что вся — бесконечная — цепь специальных и скучных терминов, в сущности, вдруг предстает перед вчерашним школьником как тот самый «великий, могучий русский язык», который воспет и восславлен, да только вот эти слова «засоряют», а не то и «уничтожают» этот язык; нужно «бороться» с ними, их «изгонять» и т. д. Вовсе нет! У любителей родного языка обманчивое впечатление возникает оттого, что в школе нас не научили четко разграничивать два «словаря» и два разных типа известных нам «слов»: словарь науки и словарь (родного) литературного языка, основы и сути народного языка вообще. Регионы, экстремумы, экстраполяции, дрифинги, сервисы и тысячи новых словечек того же рода — все это накипь на русском слове, и при нужде (особой нужде!) место им в энциклопедическом словаре. Незнакомство с иностранным термином, которое, будто бы, затрудняет освоение литературы по специальности,— тоже пустая легенда. «Пользуюсь случаем, чтобы подчеркнуть ошибочность обывательского мнения, будто технические термины составляют главную трудность при чтении специальных иностранных текстов: незнакомство с предметом для одних и плохое знание данного общего языка для других — вот истинные причины трудности специальных технических текстов». Сказано, как и все у Щербы, ясно и четко. Трудно забыть, да и зачем забывать? О том и говорил академик Щерба, загодя предупреждая: «Такие словари имели бы педагогическое в широком смысле значение»,— в самом начале культурно- воспитательного развития молодого члена общества они разграничили бы в сознании ученика две разные вещи: узость и специальность термина от широты и богатства родного слова.

В-третьих, обычный (толковый или переводной)' словарь противопоставлен словарю «тезаурусу» (от греческого слова со значением ‘сокровище, запас’). Тезаурус, как ясно из перевода,— самый полный перечень слов, который только возможен для данного языка; все слова без исключения, всё, что можно собрать, объяснить, описать, а главное — напечатать (не все ведь печатно). Он ценен для лингвиста, но и только; однако ясно, что «в живых языках этот материал может быть множим без конца», а именно это и плохо: составлять подобный словарь можно десятилетиями. Вдобавок, каким образом подавать в нем примеры? «Не мудрствуй лукаво,— посмеивается Щерба,— а давай как можно больше разнообразных примеров!» Пожалуй, так не годится: «Невозможно перепечатать в словаре всю

библиотеку актуальных авторов». Таким вот мастодонтом, бесконечным в своих выпусках, и был «Словарь русского языка» под редакцией академика Шахматова (потом эти выпуски редактировали и другие ученые). Обычный словарь, оказывается, технически предпочтительней тезауруса, но чтобы осознать этот факт, потребовалось противопоставить его необозримой громаде практически бесполезных «тезаурусов».

В-четвертых, обычный (толковый и переводной) словарь противопоставлен словарю идеологическому. Сегодня, когда слово «идеологический» получило политическую окраску, его заменили другим — идеографическим. Часть термина идеота же «идея», но только понимается иначе, в специальном смысле: как общее понятие о мире вещей. Принцип составления идеографического словаря — от значения к слову, а не наоборот (как это делается во всех остальных словарях). Идеографический словарь интересуется, скажем, тем, какими словами в русском языке подается «идея ‘счастья’ или ‘несчастья’; выбрав опорное слово данной «идеи», собирают вокруг него ему раноценные по смыслу. Это словарь культуры, а не литературы, так он и понимается: не претендуя на объяснение всех значений слова, он обычно предпочитает основное его значение. Начинать, говорит Щерба, нужно с полного списка «понятий-идей», которые могут быть выражены словесно в данном языке. Но ведь и всякий словарь начинается именно таким образом: сначала выявляют «словник», из которого впоследствии вырастут словарные статьи. «Неправильно думать, что слова имеют по нескольку значений: это, в сущности говоря, формальная и даже просто типографская точка зрения. На самом деле мы имеем всегда столько слов, сколько данное фонетическое слово имеет значений... Это вытекает логически из признания единства формы и содержания, и мы должны были бы говорить не о словах просто, а о словах-понятиях». Очень трудное дело — составление подобных словарей. Ведь такой словарь прямым образом связан с идеей активной грамматики, которую высказал Щерба. Поэтому только в наши дни приступают к работе над идеографическими словарями, но пока безуспешно. Между тем это крайне важное для современной культуры дело, потому хотя бы, предупреждал' Щерба, «что всякая идеологическая классификация подразумевает определенное мировоззрение и что с этой точки зрения все старые классификации для нас неприемлемы... Идеологические словари... в конце концов должны дать материал для построения истории мышления, отраженного в языке. Я полагаю,— добавлял ученый,— что тогда-то и вскроются многие причины языковых изменений, которые для нас сейчас совсем не видны. Я полагаю, между прочим, что на базе хороших этимологических и исторических словарей можно будет тогда написать новые захватывающие книги, которые, исходя из понятий, будут рассказывать, почему то или другое понятие получало новую форму выражения,

но

как рождались новые понятия и как разлагались старые...» Очень важная мысль, которая, между прочим, возвращает нас к заветной мысли Щербы: за языком видеть народ, который им пользуется, культуру, которая складывается, между прочим, и под непосредственным влиянием этого языка.

Пятое. Словарь толковый и сам противопоставлен словарю переводному (с русского на английский, с английского на русский, и т. д.). Толковый словарь предназначен для широкого круга лиц, желающих освоить богатства родного языка в его литературной форме. И Даль, и Ушаков, и Ожегов (как называют эти словари по фамилии авторов или составителей) — толковые словари. Переводные словари имеют совершенно практическое значение, служат конкретной цели — помочь в переводе иностранного слова. Но это лишь кажется, предупреждает Щерба, будто слова русского языка по смыслу равны, например, словам английского или французского языка того же «значения». «Громадное большинство слов-понятий любого языка несоизмеримо со словами-понятиями всякого другого языка. Безусловные исключения составляют только термины». И чем проще, кажется, слово, тем трудней его перевести на другой язык; сам Щерба признавался, что при составлении русско-французского словаря ему труднее всего было истолковать самые простые случаи,— такие слова как груздь или валять (войлок). «Обыкновенность» подобных слов обманчива, потому что как раз в них полнее всего выражается национальный «образ» слова, который трудно «перевести» на чужой язык.

При любом переводе, даже сделанном опытным переводчиком, понимание текста оказывается приблизительным, при этом еще обычно утрачивается и национальный «аромат» слова русского или переводного, иностранного. Л. В. Щерба выражает эту мысль просто: «В любом слове перевод отдельных его значений совершенно уничтожает их внутреннюю форму», так что «обычные переводные словари не дают настоящего знания иностранных слов, а лишь помогают догадываться об их смысле в контексте». Чтобы хорошо освоить чужой язык, нужно как можно скорее оставить переводной словарь и вникнуть в толковый словарь того языка, который желаешь выучить.

Много примеров подобных несовпадений в значениях слов приводит Л. В. Щерба в своих статьях и докладах, и каждый раз это новые примеры, всегда выразительные и огорчающие. Вот одно из высказываний ученого, которое хорошо являет не- сводимость национальной «формы» слова к другой, переведенной; ведь при переводе, определяясь текстом, мы имеем дело с «идеей», а не со значением слова.

«Французское chaud,— говорит Щерба,— более широкое, чем русское теплый и горячий каждое в отдельности, а французское tiede не теплый, а только тепловатый. Между прочим, русскому выражению «он отнесся (к чему-либо) прохладно» соответствует

французское it testa tiede. Образ оказывается совершенно другой: по-французски подчеркивается отсутствие «горячести» (chalew), а русское выражение (которое, вероятно, все же возникло под влиянием французского) исходит из понятия «холодного».

Вот какое дело: выражение заимствовали у французов, но словесный образ осветили своим, чисто русским представлением о равнодушии: равнодушие не бывает «теплым», шалишь, француз. «Отнесся прохладно» — и не холодно, ведь, не с холодком, а — прохладно: ни то и ни сё. Не принимает русский язык французского словесного образа; так каким же должно быть различие там, где образ и искони не тот? По-русски и люди и животные «едят», по-немецки же люди — essen, а животные — fressen, хотя переводить немецкое fressen русским словом жрать не всегда годится. И тут замечает Щерба некую разницу, затрудняющую переводчика. У русских животное что человек — наравне: оба обычно едят, а в случае надобности — и жрут. Но выбор слова — уже к языку не относится, это — стиль и речь; они выражают социальное предпочтение, свидетельствующее, между прочим, и о богатстве языка, гибкого в выражении оттенков чувства и мысли. В немецком же языке все распределено заранее и регламентировано на все случаи жизни.

Вот по этой-то причине несводимости словесных образов Щерба и советовал для каждой пары языков составлять как минимум четыре переводных словаря: русско-французский для русских и такой же для французов, но также и французско- , русский для русских и отдельно такой же для французов. Современная практика составления словарей учитывает это положение, такое, можно сказать, открытие Щербы. Тот, кто, скажем, 3 во Франции изучает русский язык, пользуется совершенно другим 4 французско-русским словарем, чем советский школьник. Ведь ему и нужно в таком словаре найти совсем не то, что русскому мальчику.t

В-шестых, наконец, исторический словарь родного языка противопоставлен всем прочим: переводным, толковым, 2 нормативным и т. д. Не всякий словарь, составленный по истори-3

ческим текстам, можно признать историческим. Мало наполнить4

страницы словаря словами, выписанными из старых книг; получится простой справочник, ничем не лучше, чем подобный же 1 список иностранных слов или специальных терминов. Нет, 2 «историческим в полном смысле этого термина был бы такойз

словарь, который давал бы историю всех слов на протяжении4

определенного отрезка времени, начиная с той или иной определенной даты или эпохи, причем указывалось бы не только возникновение новых слов и новых значений, но и их отмирание, а также их видоизменение» — таких словарей и сегодня нет; составлять их еще труднее, чем идеографический словарь. Так что и будущим поколениям лексикографов будет чем в жизни заняться!

Теперь, последовательно перебирая признаки, которыми словари отличаются друг от друга, мы и получим то, что в конечном счете случилось. Сама жизнь в «переборе вариантов» словарного дела подталкивала нас к самому экономному и очень оперативному решению вопроса о том, какие словари нужнее всего в тот или иной момент, для кого нужнее и насколько нужны: не тезаурус, не только специальные, не обязательно полный, не... и так далее. Научный анализ предмета словарного дела: слова в системе языка и в практике речи — позволил Л. В. Щербе обосновать программу словарной работы, которая последние полвека фактически исполнялась. Предначертание руководителя? Нет, научное предвидение;

У нас уже есть полный Академический словарь в 17-ти томах (1947—1965 гг., удостоен Ленинской премии в 1970 г.), который теперь готовится к переизданию в обновленном виде; ведь уже прошло 25 лет, и наш язык изменился. У нас появлялись и толковые словари — большие (в четырех томах) и «подручные» — однотомники; во множестве, и в последнее время все чаще, стали появляться словари-справочники: орфографические, орфоэпические, иностранных слов, новых слов и т. д. Сотнями выходили переводные словари — связывая русскую культуру с культурами самых разных народов земли (многие из них доныне и не имели двуязычных словарей). Даже опыт составления тезауруса у нас имеется (словарь Грота — Шахматова) и делаются попытки составить исторические и идеографические словари. Программа в действии — и как всякая реальная программа, которая отражает действительное положение дел (в языке, конечно), она является бесконечной.

Даже неудачи оказались полезными. Так, опыт составления тезауруса образовал у нас в стране прекрасную лексикографическую школу, что позволило составить многомиллионную картотеку образцовых примеров (хранится в Ленинграде, в Институте языкознания); пользуясь такой картотекой, можно теперь создавать самые разные словари, какие душе угодно: словарь эпитетов — вот он; словарь-справочник возможных вариантов произношения — вот и он; словарь идиомов — устойчивых сочетаний — пожалуйста; словарь синонимов или антонимов — и они выходят; словарь новых слов — тоже можно; правильно ли мы пишем? — хорошо, вот словарь... Картотека академических словарей стала питательной средой всех тех словарных начинаний, которые сегодня лингвисты исполняют по доброму завету Л. В. Щербы.

язык и языки В ШКОЛЕ

(ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКОВ И ОБУЧЕНИЕ ИМ)

В тяжелые годы Великой Отечественной войны Л. В. Щерба вынужден был покинуть Ленинград. Возраст, болезни не позволили ему непосредственно принять участие в защите родного города. Советское правительство, дало указание, чтобы все ведущие ученые были вывезены в глубь страны. Местом жизни Льва Владимировича становится небольшой городок Кировской области Нолинск. И здесь Лев Владимирович продолжает активно работать, хотя состояние здоровья резко ухудшилось, не хватает самого необходимого, даже писчей бумаги, нет рядом учеников, нет лаборатории, библиотеки. Но именно в это суровое время, вдали от студенческой аудитории, от тех, с кем можно обсуждать сложные научные проблемы, Лев Владимирович активно включается в работу органов народного образования, в работу средней школы. Этому делу он всегда, на протяжении всей жизни был верен, с работы в школе началась его трудовая и научная деятельность, с учителями он никогда не прерывал связи.

Л. В. Щерба постоянно бывает в школах, инспектирует занятия по языку, русскому и иностранному, проводит встречи с учителями, во время которых обсуждает вопросы совершенствования методов преподавания, разрабатывает методические указания, размышляет над реорганизацией школьного дела. В это же время ученый не раз продумывает программу дальнейших исследований по языкознанию, которая должна стать направляющей после победы. Вера в то, что советский народ отстоит свою независимость, что враг будет разбит, вера в Победу ни на минуту не покидает Льва Владимировича. И поэтому он обдумывает то, как, какими путями советские люди в послевоенный период будут восстанавливать культурные ценности, какими путями должны будут развиваться наше просвещение, наука о русском языке.

В эти же годы Лев Владимирович пишет книгу, в которой обобщает свои мысли по методике преподавания иностранных языков («Преподавание иностранных языков в средней школе», вышла в 1947 г.), а также теоретический труд «Теория русского письма», где много внимания уделяет решению спорных вопросов, касающихся состава гласных и согласных фонем русского языка, говорит о принципах орфографии, привлекает при этом материалы французского, немецкого и английского языков. Ни на минуту не прекращает работу Л. В. Щерба. Вместе

с народом он переносит вся тяготы войны, вместе с народом он стремится приблизить день Победы. Каждый на своем месте исполняет свой долг советского человека.

Лев Владимирович, находясь в Нолинске, не прерывает связи с коллегами, которые, как и он, вынуждены были эвакуироваться, с учениками, оставшимися в осажденном Ленинграде, находящимися в действующей армии, с оружием в руках защищающих Родину. В письме, направленном в ноябре 1942 г. ученице, соавтору по некоторым работам, впоследствии известному советскому лингвисту М. И. Матусевич, Лев Владимирович писал о том, что он считает наиболее важным, значимым в своем научном творчестве. Щерба отмечает последовательное единство теории и практики, создание научной школы фонетики, также свою педагогическую деятельность, особенно в школе.

Действительно, немногие из русских ученых, академиков могут сказать о столь непосредственной и плодотворной связи с народным образованием, школой, школьным преподаванием, как Л. В. Щерба. Всю свою творческую жизнь ученый, начавший в 1903 г. учителем русского языка 1-го кадетского корпуса, был близок к школе, работал для школы. Закономерно, что в 1943 г. Льва Владимировича избирают действительным членом Академии педагогических наук.

Л. В. Щерба всегда стремился помочь школе, учителю, разрабатывал новые методы преподавания, выступал на эту и другие темы перед учителями. Его слушают участники Всесоюзного съезда учителей (русских и национальных школ), совещаний при Наркомпросе, на семинарах учителей русского и иностранных языков. На методические темы Л. В. Щерба выступает со статьями в специальных журналах, создает научно-методические пособия. Назовем лишь некоторые статьи и книги:

«Образовательное значение языка» (1923), «Новейшие течения в методике преподавания родного языка» (1926), «Классификация ошибок в сочинениях учащихся» (1929), «Трудности синтаксиса русского языка для русских учащихся» (1930), «О взаимоотношениях родного и иностранного языков» (1934), «О практическом и общеобразовательном значении иностранного языка» (1926), «К вопросу о новых языках в трудовой школе» (1927), «Как надо изучать иностранный язык» (1929), «Общеобразовательное значение иностранных языков и место их в системе школьных предметов» (1942), «Перспективы преподавания иностранных языков в школе» (1944) и другие, весьма актуальные еще и в наши дни.

— Мне кажется,— скромно признавался Лев Владимирович,— что я могу сказать в этой области новое слово — именно в силу того, что во мне сочетается теоретик-лингвист с методистом- практиком.

В новых условиях коренной перестройки системы школьного образования, возникших после Великой Октябрьской социалисти-

ческой революции, вмешательство языковеда, теоретика и практика оказалось жизненно необходимым при решении многих вопросов, стоящих перед школой. Понадобились свежие педагогические идеи, новые методические разработки, практические навыки, возникшие к тому времени на стыках науки и практики, культуры и производства. Пока еще теория опережала практику, и приходилось отстаивать справедливость своих идей, да и сам Л. В. Щерба к своей теории шел нелегким путем, не без ошибок, в частых сомнениях, иногда отрекаясь от уже высказанного — в пользу действительно нового.

Выступая в 1904 г. на 1-м съезде преподавателей русского языка в военно-учебных заведениях, Л. В. Щерба, молодой учитель русского языка 1-го кадетского корпуса, говорит о том, что при обучении важно только живое наблюдение над языком, которое должно осуществляться учащимся под руководством учителя. Ученик должен также упражняться по образцовым текстам, чтобы овладеть орфографией. При этом Щерба подчеркивает, что «орфографические правила не должны быть предметом самостоятельного изучения», так как путем постоянной тренировки и опыта тут легко «набить» руку до механической грамотности, «ибо только то совершается безошибочно, что совершается вполне бессознательно, механически». Методика обучения, как видим, оригинальна: не от правила идти к конкретному примеру, показывая через него это отвлеченное правило, а наоборот — от живых примеров, собирая их в группы, объясняя особенности каждой из них,— к созданию правила, обобщая замеченное в языке как закон. Этого нет в школе (заметим: этого нет и в современной школе). Почему? Потому что так, как предлагал поступать Щерба, делают ученые: от материала к пониманию закономерности, отражая ее в законе-правиле. Нужно идти, открывая что-то; школьнику не нужно открывать. У него задача скромнее: он познает в науке уже известное. Познавать удобнее, идя обратным образом — от четкого правила к конкретным примерам из языка.

Тогда же молодой преподаватель 1-го кадетского корпуса пишет академику А. А. Шахматову, главе академической школы русской филологии, реальному руководителю Орфографической комиссии (которая подготовила проект реформы 1918 г., подписанный В. И. Лениным), инициатору многих культурных начинаний (в издании словарей, научных журналов и т. д.). По письмам Л. В. Щербы можно судить о том сопротивлении, которое встретили его высказывания. Но молодость непреклонна в своих убеждениях: «Я говорю как и всегда (последние слова подчеркнуты в письме), по всей честности и откровенности, безо всяких задних мыслей». Он понимает, что его предложениям недостает отработанности в деталях — все еще слишком общо, не развернуто в систему доказательств. Щерба понимает также, что и русский язык нуждается в разработке научными

способами — предмет не освоен еще и наукой, во многом неясен, да и вообще «предмета» «русский язык» еще и в природе нет: нет учебников, нет пособий, нет ничего. Естественно и предложение: именно школьник должен восполнить недостатки науки, взять на себя изучение родного языка. Но вместе с тем нужна и реформа орфографии, которая тормозом стоит на пути школьного образования. В том же письме А. А. Шахматову: «Я мог бы произнести речь о необходимости реформ орфографии вообще, независимо от педагогических удобств (последние слова также подчеркнуты автором: автор эмоционален), а в частности о своевременности реформы русской орфографии и в данный момент, пока еще не поздно». «Пока еще не поздно» — а это сказано 4 мая 1907 г. Одна за другой появляются заметки Л. В. Щербы с предложениями по поводу реформы орфографии, с дополнениями и поправками к сложившемуся уже канону.

Активность молодого человека, которому кажется, что он прав,— что это? Обычное проявление возраста: когда сам учишься и многое не устраивает, тогда начинаешь поучать и других? Вовсе нет. Такова атмосфера этих лет: годы перед первой русской революцией и сразу же после нее. На том же съезде произносит свой доклад академик Ф. Ф. Фортунатов, и Щерба слушает его:

— Цель преподавания русского (вообще — родного) языка в школе — не знакомство с языком литературным: это достигается практически при чтении литературы. (Щерба также говорит о том, что грамотность приобретаешь в практическом действии: тренируясь в письме, переписывая образцовые тексты.) Но цель преподавания языка в школе — и не освоение орфографии, продолжает Фортунатов, поскольку правописание — искусственное создание письменных правил и может быть изменено. В чем же цель? — спросит и современный преподаватель русского языка, который убежден, что учит школьника грамотности в рамках литературного языка.

Педагогическая цель изучения грамматики, говорит Ф. Ф. Фортунатов, равнозначна изучению математики, она состоит «в развитии мыслительных способностей учащихся, т. е. в приобретении ими навыка правильно думать и индуктивным и дедуктивным способом», т. е. не только от примеров к обобщениям (индукция, «наведение» на вывод) (как в той же аудитории предлагает Щерба), но также и дедукция — от правила к примерам. Тут важно развитие способностей самонаблюдения; это важнее, чем получить уже известные науке знания. Задача учителя — выявить в учащихся сознательное отношение к явлениям, существующим в языке.

Многое из этого Щерба слышит впервые (и берет себе на заметку), со многим согласен, потому что разделяет точку зрения академика на преподавание языка в школе. Но самое главное, что вынесет молодой преподаватель из доклада: убеждение в

том, что формы языка следует изучать в связи с мышлением, а учебники — писать не по иноземным образцам, но исходя из системы русского языка, не смешивая живой речи с письменной, а букву со звуком, не смешивая фактов современного языка с его историей, частей речи — с членами предложения и т. д. Да, то, что сегодня известно каждому школьнику, в начале века серьезно обсуждали академики, учителя, еще не зная, на что решиться в преподавании родного — русского — языка.

Дело в том, что долгое время в гимназиях и училищах изучали не русский язык, а «грамоту» — письмо. Овладевали умением правильно писать, а это была сложнейшая наука — правильно и «чисто» писать бумаги. В современной школе нет уже чистописания (а жаль!), но изучение «письма» осталось по традиции, тогда же за «русский язык» одно правописание и выдавалось: освоить его было сложно и для этого требовалось много лет. Была и грамматика — но грамматика «церковнославянского» языка — старинного письменного языка, который давно уже (после Пушкина, во всяком случае) казался глубоко архаичным. Постепенно вводили изучение родного языка, но учебники его были не совсем удачными: либо слишком простыми, либо чрезмерно сложными. Учиться по ним было трудно. Сложным казалось перестроить все преподавание в средней школе, отвергая устаревшее, поворачиваясь лицом к современной речи, языку и письму. Не было ни того, ни другого, ни третьего, их еще следовало «открыть» и обдумать, создать и распространить среди учителей. Всему этому и посвятил Л. В. Щерба многие годы своей жизни.

После Великой Октябрьской социалистической революции Щерба особое внимание уделяет этим вопросам. Он сознает теперь, насколько неправ был в юношеском своем докладе, который защищал перед А. А. Шахматовым: механический способ обучения орфографии не достигает цели: это «страшно удручает детей, и списывают они скверно, так что цель не достигается». Но и наблюдение над языком под руководством учителя оказывается трудным делом «за отсутствием достаточно хорошего лингвистического образования» у учителей, «ибо, действительно, чтобы заниматься этим с успехом, надо, конечно, самому любить язык и тонко его понимать (такая малость!). Это не так легко. Но здесь открывается большое поприще для развития детского ума». Недостатков выявилось много: современные учителя, пишет Щерба в 20-е годы, не любят сознательно заниматься русским языком, их не научили любить русский язык; грамотность и обучение ей «возможны лишь при большой внутренней дисциплине и подтянутости», ибо в результате обучения формируется личность со всеми своими общественными задатками.

В 1927 г. Л. В. Щерба пишет специальную статью для

журнала «Вопросы педагогики» «Безграмотность и ее причины», где указывает: этот «пробел дошел до размеров общественного бедствия». «Между тем и для быстроты чтения, и просто из уважения к читающему писать следует «грамотно». «Писать безграмотно — значит посягать на время людей, к которым мы адресуемся, а потому совершенно недопустимо в правильно организованном обществе. Нельзя терпеть неграмотных...» Пройдут годы и Л. В. Щерба, прославленный ученый, опубликует в «Учительской газете» статью «Об идеально грамотном человеке» (1940), в которой на основе наблюдений, опыта дает образец социалистического понимания грамотности.

После Октябрьской революции, в результате сложных социальных и экономических сдвигов наша школа была совершенно «обезъязычена», что грозило неисчислимыми бедствиями в будущем («надо помнить, что роль второго языка часто играл и играет литературный язык данного народа», а без знания «второго языка» невозможно овладение культурой). Следует упростить и усовершенствовать систему преподавания языка и «письма» в средней школе,— говорит Лев Владимирович.

Щерба не настаивает на упражнениях с текстами: «диктовка с отметками вовсе не такое плохое средство, ибо приучает с напряженным (подстегнутым) вниманием быстро разрешать орфографические задачи».— Теперь Щерба выступает за введение диктантов, которые тогда были отменены.

Не станет ли столь же механичным средством обучения грамотности и диктовка? Нет: чтобы не очень скучно было изучать орфографию, следует воспользоваться тем, что наше письмо этимологично: вод-а — вод-н-ый, стл-а-ть — стел-ю, добр-ым — зл-ым, земл-ян-ой — земл-ян-к-а — следует находить соотношение между словами и их частями, а значит... а значит и связывать обучение письму с обучением грамматике!

Таков тот путь, который постепенно (не сразу! не через один доклад, не через одну докладную записку Щербы) становился основным в обучении родному языку и, в конце концов, стал единственным. С 1937 по 1944 гг. Л. В. Щерба был главным редактором всех стабильных учебников по русскому языку для средней школы. Люди старшего поколения «учились по Щербе», но и сейчас в новейших учебниках принципы преподавания русского языка сохраняются во многом теми же. В чем их смысл?

С точки зрения самого Щербы — ничего оригинального. Все тот же — основной принцип объяснения фактов! — принцип «совмещения одного в другом». Язык воплощен в текстах — их и следует изучать. Образцовые тексты в учебнике по-прежнему присутствуют, расположены они по предложениям, по примерам, которые истолковывают то или другое правило. Можно исходить из любого примера и последовательно разобрать его «по косточкам»: предложение, сочетание (синтагма), слово, состав слова, звук... В школьных учебниках нет терминов: ни фонема, ни морфема, ни

Л. В. Щерба (в центре) и акад. АН СССР филолог-античник И. И. Толстой (второй справа в первом ряду) среди преподавателей и аспирантов лингвистической кафедры Государственного педагогического института им. А. И. Герце- на (1937 г.)

синтагма. Школьнику нужно изучать просто слово, русское слово, смысл которого понятен без объяснений: звук, часть слова, сочетание слов. Термин — достояние науки, он необходим при истолковании самых абстрактных понятий науки; школьнику он не нужен.

Получается, таким образом, что каждое предложение — целый мир: любое можно свернуть в один единственный звук — и вместе с тем этот звук развернуть до целого предложения!

Второе также важно. Оно ясно из последней цитаты, взятой из статьи-размышления 1927 года «Наше письмо этимологично».

Как написать суффикс в слове земляной? Слышится а или и; зимлиной, земленой,— кто как скажет. Как же правильно? — Проверяй: земл-ян-к-а.— Другое слово? — Конечно, другое слово, но ты проверяешь не отдельное слово, а только одну его часть — суффикс. Вот и подбери другое слово с тем же суффиксом. Казалось бы, вещь простая и очень наглядная, а мытарств на пути к внедрению ее в сознание — множество. Поди объясни каждому, что «наше письмо этимологично», т. е. сохраняет единство морфемы («части слова» одного и того же значения). Таким образом, второе, что оказалось важным в предложениях Щер- бы: всегда необходимо увязывать в сознании букву и смысл, т. е.

слово (часть слова) с его значением! Припомним здесь обычное для Щербы стремление каждую единицу языка описать «обоюдно»: с точки зрения формы и с точки зрения смысла (значения).

Третье связано с тем же. То самое противоречие между «литературным» и «устным» языком, противоречие между письмом и грамматикой... Как выйти из этого противоречия без ущерба для школьника, без дополнительных трудностей в обучении письму и речи? Никакого выхода придумывать не следует: письму обучают при изучении грамматики.

Вспомните свои школьные упражнения. Правописание отдельных слов или их частей: приставок, корней, суффиксов или окончаний — объясняется попутно с разъяснением грамматики. А сама грамматика не просто перечисление форм: стена, стены, стене, стену и т. д.,— но всегда в связи со значением формы или целого класса слов (имена существительные указывают на предмет, имена прилагательные — на его признак, глагол — на действие и т. д.). Как и учил Л. В. Щерба в своих трудах и в чем следовал он своим наставникам: изучаем не форму слова, а грамматическую категорию, которая одновременно является категорией нашего сознания: категорией времени, причины, цели и всех остальных. И — как общий результат — возникает умение писать, читать и понимать любой текст — это «практическая школа диалектики».

Итак, вся грамматическая премудрость расположена кругами, исходящими из единого центра: предложение постепенно растекается в разные стороны, множится подробностями, насыщается образцовыми примерами, отзывается на словах и на их частях,— неуклонно устремленная к одному: приучить школьника к мысли, что родной язык — язык сложный, что он имеет литературную форму, что и на письме есть свои правила, потому что... да хотя бы потому, что «звуки мы слышим и произносим, а буквы — пишем и читаем!» Это попало в школьный учебник не так уж давно и при помощи Щербы.

Что такое «русский язык» как школьный предмет? Во все времена это оставалось неясным. В 30-е гг., как и теперь, возникали споры.

Каждая наука по мере своего развития требовала все больше времени от школьника, от учебного плана. Это невозможно,— предостерегал Щерба: «Нужно помнить, что наука и соответственный учебный предмет не одно и то же'». Науки преподают в вузах, школьники же осваивают основы наук; переучить тут гораздо вреднее, чем недоучить. На основе большого личного опыта ученый предлагает продуманную систему учебных предметов в школе.

По двум критериям легко определить предпочтительную важность того или иного предмета в школе: общеполезность его и общеобразовательная ценность.

Нужно сказать, что в разные времена полезным могло быть одно или вовсе ему противоположное. В назидание Л. В. Щерба приводит отрицательный пример, хорошо известный. В отличие от европейских школ Америка пошла по иному пути и почти совершенно выбросила изучение языка из системы общего образования. И что же? «Есть основания думать, что сама американская педагогическая мысль не совсем довольна своей школой и во всяком случае констатирует у своих учеников нелюбовь к чтению, а также иногда и неумение читать вообще». Наоборот, изучение родной речи всегда было в традициях прогрессивной русской школы, и наша страна — одна из самых читающих в мире.

С другой стороны, полезность математики, которой наполняют школьные годы детей, по мнению Л. В. Щербы, в высшей степени под сомнением: в столь полном объеме (а это сказано полвека назад!) школе она не нужна. «Правильно поставленное лингвистическое образование является единственным путем к созданию более высокой культуры. В этом нас убеждает опыт всего человечества на протяжении всей его истории».

Общеобразовательную ценность различных школьных предметов Лев Владимирович рассматривает особенно тщательно, ничего не упуская из виду. Значение родного языка несомненно: его изучение прививает «культурность» (т. е. умение говорить и писать), способствует воспитанию логического мышления,— словом, это есть «подготовка научно мыслящего человека», потому что только изучение языков способствует развитию и укреплению «диалектической мысли». Более того, родной язык и литература, по мнению Щербы, «один учебный предмет», проявления полезности которого не стоит даже обсуждать, настолько они очевидны. «Общеобразовательное же его значение состоит в том, что здесь дети научаются наблюдать слово, а через него и самую мысль; изучая средства выражения, мы изучаем выражаемое, и, таким образом, изучение языка переходит в изучение литературного произведения». С этим связано эстетическое воспитание и формирование мировоззрения. «Русский язык» — не просто разбор предложений и скучные упражнения: разбор текста вообще является чисто формальным, никак не соединяясь с раскрытием его содержания. Таким образом, полагает Щерба, и грамматические сведения превращаются в никому не нужный схоластический балласт». Много времени и сил ученый посвящает борьбе с принятыми в 30-е гг. методами обучения языку. «Если на уроках русского языка нет филологии, т. е. если на них не развивается любовь к слову, как к выразителю мысли и чувства, то не должно быть в школе и такого предмета».

Под тем же углом зрения рассматриваются и другие школьные

предметы. Не математика развивает в школе отвлеченное мышление (математическое мышление вообще слишком специфично), но изучение математики способствует строгости и точности мышления. Физика и химия в общеобразовательном смысле также полезны, они приучают ставить вопрос «почему?» и показывают, что эксперимент является основным научным средством познания мира. Естествознание развивает наблюдательность, однако «для этого, конечно, предмет не должен быть перегружен сведениями и номенклатурой» (так Щерба иронически называет научную терминологию в школьном учебнике). Важно показать развитие человека в общей цепи эволюции, подготовить молодого члена общества к той деятельности, которой предстоит ему заняться в будущем. В том же, по существу, и задача истории как школьного предмета: внушить идею преемственности, развития, привить историческое миросозерцание — идеологию диалектического материализма и способствовать дальнейшему развитию общества, состоящего из «творческих работников». Понятие о полезности географии изменялось, и сегодня нам не так уж важны те сведения, которые казались нужными еще в прошлом веке; что же касается общеобразовательной ценности, роль географии в следующем: путем постоянных сравнений, сопоставлений, последовательного выведения причин и следствий в проявлениях - природных ландшафтов приучить школьника понимать красоту мира, природы й общества, бороться против схоластики и догматизма в постижении этого мира. Но самое главное, конечно, в школе — родной язык и литература. С них начинает школьник, входя в первый класс,— ими должны и кончаться все школьные науки. Сгусток человеческой творческой силы — в текстах, глубокая программа деятельности — в языке.

Однако есть еще один предмет школьной программы, который важен не менее, чем язык родной. Это — иностранный язык. Жизнь сложилась таким образом, что введение в преподавание иностранных Языков оказалось наиважнейшим делом 30-х гг., и заслуги Щербы в этом деле бесконечно велики.

В прошлом веке, особенно в его начале, иностранным языкам не учили в школах. В высшем обществе от домашних учителей и бонн их знали с детства и пользовались ими по мере надобности, иногда даже предпочитая родному — русскому — языку. Однако во второй половине XIX в. в сфере международных отношений совершилась своеобразная революция: развитие капитализма и великие открытия в науке поставили задачу изучения иностранных языков перед самыми широкими кругами общества.

Этот век встретил нас набором языков, оказавшихся в нашем владении: церковнославянский в церкви и в высоком стиле литературы, французский — язык светского салона и дипломатии,

но не науки, языком науки был скорее немецкий, отчасти английский (в зависимости от того, какие науки предпочитались). На родном языке изъяснялись с народом, но и мужики не понимали того «русского языка», на каком барин обращался к ним. Практически возникло сразу несколько проблем: создать новый литературный язык, годный для всего народа, обработать его научно в грамматиках и словарях, но также и создать методику преподавания языков — родного и иностранных. Многие ученые приняли участие в этом большом национальном предприятии, а Л. В. Щер- ба был одним из тех ученых, который, собственно, завершил его у нас в СССР.

Изменилось отношение к иностранному языку (не письменный важен, а устный), отношение к литературной норме (именно литературному языку и стали обучать). Раньше терпимо относились к ошибкам в произношении, теперь в них стали видеть помеху для общения, в устном общении неверное произношение препятствует взаимопониманию.

Л. В. Щерба объяснял, почему так трудно изучать иностранное произношение. Слушая иностранца, мы воспринимаем звуки его речи как свои и каждый помнит, насколько трудно научиться произношению английского th (это вовсе не русские звуки [т] или [с], как кажется!), французское е (это вовсе не [е] или [и]), немецкого ch в ich (мы соотносим его с нашим [х], что неверно). Отсюда,— говорит Щерба,— и получается то ужасное коверканье, которое удачно назвали «смесью французского с нижегородским». Но самое ужасное: сами мы вовсе не слышим своей речи, нам представляется, будто говорим мы правильно! Вот почему так важна роль учителя при обучении чужому языку.

Но дело не только в произношении. Лев Владимирович неустанно доказывает — и скоро это начинают понимать многие,— что иностранный язык наряду с родным составляет основу гуманитарного образования, они немыслимы друг без друга. Без их знания человек неинтеллигентен, потому что,— разъясняет ученый,— в результате правильного обучения этим языкам ученик: 1) приучается внимательно читать книги, улавливая в их содержании главное («работа с книгой»); 2) понимать механизм стилистически грамотного письма, что создает предпосылки к самостоятельной творческой работе; 3) успешное изучение иностранного языка помогает читать текст любой сложности, а это важно в наше время. В докладной залиске 1944 г. Л. В. Щерба особенно подчеркивает это: «Мы почти утратили знание и понимание культуры европейских народов. Само собой разумеется, что это может только вредно отражаться на развитии нашей собственной культуры» (напр., в связи с военной опасностью, технологией, культурным обменом и т. д.); 4) важно и то, что изучение языка в школе привьет навык к самостоятельному изучению иностранных языков — каждый последующий изучать легче, чем самый-самый первый иностранный язык в школе,—

особенно если чувствуешь настоятельную в этом нужду. Следует только помнить, что ребенок и взрослый по-разному осваивают чужой язык: чем старше, тем труднее это делать. У взрослых настолько развивается привычка мыслить на родном языке, что даже мешает воспринять иностранный язык, т. е. чужую форму мышления. Оттого и цели тут разные: взрослому важно научиться читать книги на иностранных языках, тогда как усвоение языка ребенком происходит еще в тесной связи с развитием его мышления. Л. В. Щерба говорит не просто о связи языка с мышлением, а и о разном отношении человека к письменной или устной речи. Но и это лишь практическая сторона дела.

Важно, что «освобождение от форм родного языка» даст возможность ученику «привыкнуть видеть вещи так, как они есть в действительности и, во всяком случае, получать дополнительную зарядку критического отношения к окружающему и к читаемому. С философской точки зрения они получат практическую школу диалектики, так как будет разрушено — и окончательно разрушено — представление о незыблемости понятий, которое внушается родным языком, если его детально не сопоставлять с каким-либо иностранным...» Этой стороне дела Л. В. Щерба уделяет особое внимание, ведь уже давно он теоретически доказал важность чужого языка в практическом усвоении научного и культурного знания.

«Преодоление родного языка, выход из его магического круга» — предмет неустанных забот Щербы. Он приводит множество примеров несоответствия понятий, представленных разными языками, показывает, как от знания языка (или языков) зависит миросозерцание человека. Как, например, русское слово булка (на самом деле — и не русское вовсе!) перевести на другие языки? Всюду это будет «белый хлеб». «Наш кипяток может и не кипеть, а французское eau bouillante и немецкое kochendes Wasser обязательно «кипящая вода»; так как же перевести «точно»? Точности нет — точность в образе, а не в понятии. Границы образа и понятия в различных языках по-разному совмещены.

На уроках родного языка, по мнению Щербы, вообще очень мало занимаются словом, хотя это важно. «Дети, изучая родной язык, которым они практически уже владеют, занимаются осознанием своего мышления, чем не занимается — и это надо вся- • чески подчеркнуть — ни один из предметов, преподаваемых в школе». Чтобы успешнее справляться с этим, нужно иметь основание для сравнения — ив сравнении с иностранным словом лучше поймешь соответствующее русское слово во всех оттенках его смысла. «Изучая иностранные языки, мы убеждаемся, что действительность в разных языках представлена по-разному: каждое новое иностранное слово заставляет нас вдумываться в то, что кроется за ним и за соответственным русским словом, заставляет вдумываться в самое существо человеческой мысли». Щерба приводит множество примеров, подтверждающих это. «Тот нелепый факт,

что стол мы причисляем к разряду мужчин, а скамью — к разряду женщин, есть языковой мираж (исторический пережиток с очень сложной историей), вовсе не обоснован в самих вещах, по крайней мере — в их современном понимании».

И так на каждом шагу. Нам только кажется, что глагольный вид — обязательное свойство любого глагола в каждом языке: дать — сдать, делать — сделать. Вовсе нет. Наоборот, русский глагольный вид (открытый учеными не так уж и давно, в начале прошлого века) вовсе не всеобщая категория языка. Изучая иностранные языки, мы перестаем «считать грамматическую категорию вида обязательным атрибутом действия глагола, как это внушается русским языком. Вообще соотношение времен и видов в разных языках является сложным и тонким делом, требующим большой вдумчивости». Осваивая сложную систему прошедших времен в английском, французском или немецком, любой школьник постоянно это ощущает. Так незаметно, исподволь, проникает в сознание мысль о том, что об одном и том же действии англичанин, француз, немец или русский выскажутся по-разному. В формах родного языка люди по-разному «видят мир», а культурный человек должен отдавать себе отчет в том, что не одни лишь собственные навыки его речи являются абсолютно верными. Люди, говорящие на разных языках, должны научиться понимать друг друга.

Возьмем обычные слова как пример. Толстый и тонкий в русском и французском не совсем одно и то же. Каждое из этих слов буквально «облеплено» своим кругом переносных, добавочных и образных значений. Поэтому, например, название чеховского рассказа «Толстый и тонкий» на французский язык перевести не так-то просто. Щерба специально указывает на совпадение научной точки зрения с мнением классиков марксизма-ленинизма: их учение,— отмечает ученый,— «также борется с односторонностью и узостью наших представлений о мире и делает ум человека более гибким, быстро схватывающим все новое и с легкостью разбирающимся в новых положениях».

Приемы обучения иностранным языкам, его методика всегда зависели от состояния и характера общества в тот или иной исторический момент. Чтобы создать новую методику, необходимо изучить опыт прошлого, и Л. В. Щерба делает это.

Прежде всего, воспитание и образование — не одно и то же, их необходимо разграничивать, потому что они по-разному определяются условиями жизни общества.

В дворянских семьях широко использовался «метод гувернантки»: иностранка входила в семью на правах ее члена и совершенно изолировала ребенка от родной для него языковой

Л. В. Щерба среди преподавателей и аспирантов русско-славянского отделения Ленинградского государственного университета (1938 г.) (справа налево сидят: академики Л. В. Щерба, Н. С. Державин, С. П. Обнорский, профессора А. С. Долинин, М. А, Соколова; стоят: Ю. С. Сорокин (второй справа), Г. Ф. Нефёдов (третий справа^. С. Г. Бархударов (четвертый справа)

среды; знание языка получалось совершенное (даже лучше, чем родного языка). Однако этот метод не годится для современного общества. Не только потому, что «гувернантками не напасешься», но, главным образом, потому, что обучение языкам должно идти параллельно с изучением языка родного.

Метод «свободного общения» гораздо лучше, но и он имеет недостатки: изучают разговорную речь, овладевают устной, но при этом слабо знают грамматику и не имеют понятия о нормах литературного языка — того языка, которому учатся в результате свободного общения. Правда, у метода есть и преимущества: только непосредственно живя в обществе, можно до конца понять способ мышления этого общества и усвоить себе его язык. Л. В. Щерба хорошо это знает, потому что и сам изучал звуки таким образом. Для широкого же круга лиц и такое обучение языкам недоступно и вряд ли желательно; ведь не нужно всем становиться филологами.

Традиционный метод изучения латыни (и вообще всякого «мертвого языка науки и культуры») шел от элементов к целому, т. е. от слов и форм — к фразам, которые начинали складывать в виде учебных примеров. Но возможен и обратный путь — от

текста к грамматике — аналитический метод, который напоминает путь исследователя, который в лингвистическом членении предложения — от предложения до звука — поступает именно так.

Важно не только отношение общества к преподаванию языков — важна и конечная цель преподавания. Вот один из испытанных методов — прямой («натуральный»): обучить правильному произношению на основе заучивания готовых фраз. Здесь грамматика находится на втором плане, и связь иностранного слова с понятием происходит непосредственно, а не через перевод словом родного языка. Хорошо? Хорошо, это метод гувернантки в чистом виде. Но его недостатки сразу же проявляются в большом классе: механическое подражание и зубрежка, нет равномерности в освоении языком у ребят. При таком подходе к учению развивается интуитивное схватывание текста «целиком», что дает неизбежные пропуски в смысле, приблизительность перевода, неотчетливость представлёний. Вывод прост: для нас сейчас, в современных условиях (не забудем: полвека тому назад!) пассивное владение языком важнее активного, чтение литературы на разных языках существеннее, чем чистая иностранная речь. «Наша сравнительно молодая культура и небогатая специальная литература,— говорит Щерба в 30-е гг.,— решительно требуют того, чтобы каждый специалист читал нужную ему специальную литературу не только на своем родном языке». Что еще нужно? «Нужно, чтобы это двуязычие вело к сравнению двух языковых систем» — родной и чужой; необходимо, следовательно, развивать «лингвистическое мышление».

Необходимо достигать понимания текста на иностранном языке, работы со словарем, но также и разбираться в иностранной речи, которую доведется услышать. Фонетический метод преподавания иностранных языков Щерба и вводит в школу; этому, в частности, посвящена его брошюра 1929 г. «Как надо изучать иностранные языки». Вводный фонетический курс «постановки звуков» — важное для начала дело. Щерба настаивает на этом, говоря, что ребенку легче «поставить произношение».

Русскому ребенку легче изучать европейские языки, потому что они меньше отличаются по смыслу и форме от их родного языка, чем различные экзотические языки Африки и Азии, «в основе которых лежит совсем иная культура». Между русским и европейскими языками много общего и в переносных значениях слов, и в терминах, да и в общем отношении к языку как к средству общения. Л. В. Щерба приводит множество примеров, начиная с терминов грамматики. Латинское слово казус — падеж, но тот же смысл и то же значение («случай», проявление слова в отдельной форме) и в английском, и в любом другом языке. Много калек — смысловых переводов греческих или латинских слов на родные языки: лист (бумаги, а не древесный лист), понимать как ‘схватывать’, совесть как ‘co-знание’; даже сочетания или сложные слова: тяжелобольной, железная дорога, легко-

мысленный и многие другие. «Мне могут сказать: истина — истинная наука о языке — недоступна детям; но, во-первых, истину всегда можно сделать доступной и удобопонятной — стоит только самому хорошенько понять ее; а во-вторых, это все равно, что сказать: ...так как трудно объяснить, что земля вращается вокруг солнца, то учите их обратному!» Важно и соотношение звучания с написанием — взаимная связь звучания и смысла осознается тверже и не скоро утрачивается памятью. Этому также есть объяснение: «Психологически для всех языков, обладающих письменностью, существуют два ряда образов — зрительные от письменного языка и слуховые от устного. Эти рады постоянно не совпадают, а при обучении чужому языку Очень важно показать, что они не совпадают, и зрительная поддержка особогд ряда слуховых образов транскрипцией только содействует их отчетливости, которая совершенно необходима для правильного произношения».

Мы снова, сделав круг, возвращаемся к фонетике, потому что... потому что без «материи звука» ничего не понять, ничего и нет. Ни речи, ни языка.

На основании многочисленных выступлений Л. В. Щербы Наркомпрос поручил ему обосновать систему учебников и учебных пособий по русскому языку в средней школе. Лев Владимирович выполнил поручение, рассмотрев задачи, стоящие перед этим учебным предметом, и те средств а, которые помогают достичь цели.

Первая задача — обучение владению письменной формой литературного языка посредством изучения грамматики и безукоризненно образцовых литературных текстов (и соответствующих письменных упражнений — нужно «набить руку»).

Задача вторая — обучение устной форме литературного языка, что достигается разбором тех же классических текстов с упражнениями в устном пересказе.

Третья задача — осознание правил, регулирующих нашу речь, и историческое объяснение исключений из них, опять- таки путем изучения грамматики.

Задача четвертая — обучение сознательному чтению текстов самых разных стилей посредством упражнений и анализа текстов с изучением элементов поэтики и стилистики.

Пятой задачей является создание начитанности и вообще привычки к чтению, чего можно добиться организацией внеклассного чтения обязательной и свободно избранной литературы.

Морально-политическое воспитание становится шестой задачей и пронизывает все преподавание от начала до конца.

Усвоение элементов истории литературы становится седьмой задачей — на основе разбора литературных образцов и во время бесед по внеклассному чтению.

Вот почему в средней школе нужна преемственная серия

учебников от первого до последнего класса, руководства, образцы текстов — с постепенным углублением в грамматику и при условии обязательного изучения «нейтрального стиля» речи. Любимую свою идею — о необходимости изучать нейтральный, «средний» стиль речи — Л. В. Щерба повторяет и даже одновременно признается: «Вопрос, конечно, трудный. Мне кажется, что правильнее будет сказать, что это какой-то отстоявшийся язык. К сожалению, мы часто в погоне за современным языком впадаем в вульгаризмы». Он предупреждает: «Устарелое надо выкидывать, это не страшно, потому что легко сделать, а изучение вульгарных форм — это вот страшно». Оканчивая школу, ученик должен овладеть всеми богатствами родного языка и умело ими пользоваться в быту и в творческой работе. «Не заучивать правила и исключения из них, а владеть родным словом». В стилистике нужно упражняться обязательно, «надо развивать умение понимать язык». Такие пожелания содержатся в лаконичной программе работ. Последовательный переход от простого к сложному, с постоянным возвращением к тому же материалу, но уже на понятном для старшего ученика уровне. Например, от буквы — к звуку, от разбора предложений — к заданиям по композиции текста, от простых слов — к сложным оборотам-идиомам. Л. В. Щерба вводит на урок родного языка логику, предлагая словарь и словообразование изучать совместно с логическими классификациями понятий, этими словами выражаемых (напр., видовое — родовое и т. д.). Затем нужно дать серию книг для внеклассного чтения (с комментарием и словарем), практические грамматики русского языка (сначала с упражнениями, а потом и полную школьную грамматику без упражнений). К этому необходимо добавить краткую теорию литературы и стилистики и увенчать набор необходимых школьнику пособий несколькими словарями: орфографическим, орфоэпическим и т. д., но начинать следует с небольшого толкового словаря для школьника.

Однако Л. В. Щерба реалист. Все это говорится в январе- феврале 1944 г.; до Победы еще много месяцев, печатная база страны недостаточна, и потому «пусть поначалу каждая учебная книга исполняет сразу несколько функций»: будет сборником и текстов, и упражнений, и заданий, но также книгой для чтения и грамматикой.

Постоянно совершенствуется школьный учебник по русскому языку, составленный С. Г. Бархударовым. Л. В. Щерба становится редактором учебника, создавая его по такому краткому плану.

Пройдут годы, и замысел академика осуществится вполне: и в новых учебниках, и в книгах «Школьной библиотеки», и во множестве словарей. Труды Щербы в конце 30-х гг. позволили качественно изменить отношение к школьному предмету — «русский язык».

В методике, как и в науке вообще, важнее не количество книг, а резкий рывок в будущее — новое качество обучения. И

этот рывок совершил Л. В. Щерба. Его усилия не пропали зря. «Он до последних дней жизни был рыцарем филологии,— писал ученик Л. В. Щербы проф. Б. А. Ларин,— не изменившим ей в годы самых больших потерь, унижений и нападок на филологическое образование».

Лучше всего, конечно, было бы войти вслед за профессором в аудиторию и поглядеть, как он читает лекции, как работает со студентами. Замечательно было бы заниматься в его уникаль-. ном классе, но и этой возможности у нас нет.

Есть только сохраненная писателем Львом Успенским картинка, описывающая такие занятия. Писатель сам был студентом Л. В. Щербы и описал все, как было.

Итак, «студенты, робея, расселись по местам: профессор, которого ожидали, был одним из крупнейших советских лингвистов. Что-то скажет этот человек с европейским именем? С чего начнет он свой курс?»

Так начинается рассказ.

Профессор не стал читать лекцию. Ему сначала нужно было убедиться, что будущие его слушатели что-то уже знают. Что же они знают? И еще: как они отнесутся к новому, тому, что лектор готов им дать; не слишком ли непривычным и дерзким покажется им научное знание — в отличие от школьной грамматики?

И ч т о же? «Профессор снял пенсне и оглядел аудиторию добродушными дальнозоркими глазами» (как важны нам эти детали!). Он вызвал студента и попросил того записать на доске предложение, которое и предложением-то не назовешь. Вот оно, к удивлению всех, постепенно выявляется на черной доске:

Глокая куздра штеко будланула бокра и курдячит бокрёнка.

У студента захватило дыхание..., но языковед смотрел на него сквозь стекла пенсне умными и лукавыми глазами.

Потом, постепенно осваиваясь, стали «задавать» те самые вопрбсы, которые, как раз по настоянию Щербы, и ввели в школе — и получилось всем понятное:

— Про кого тут говорится? Про куздру какую-то...

— Что она, куздра, наделала? Будланула...

Так кто же сказал, что ничего непонятно в этом предложении? Оказывается, тут и подлежащее, и сказуемое, и определения, и дополнения, и обстоятельства,— все, как в обычном русском предложении.

И профессор, начав с этой смешной и забавной «глокой куздры», повел студентов к самым глубоким, самым интересным и практически важным вопросам языка. С конкретного примера, который и не пример вовсе!

— Вот,— говорил профессор,— перед вами фраза, искусственно мною вымышленная, но я не полностью выдумал ее. В ней есть такие частицы, смысл и значение которых всем известны: -ая ... -о... -о... -нула... -а и ... -ит... -ёнка.

В своих статьях Л. В. Щерба показывал, что «одних строевых элементов в речи достаточно, чтобы понять, о чем речь», и приводил такой ряд служебных морфем-суффиксов и окончаний, предлогов и союзных слов: -ин не могять, потому что егои-и -али и под-..-ались; он через _-у до-....-елся до -и и-ин-ал-увшись-ом к -е.

Так показаны грамматические средства русского языка, которых не очень много, но зато они исключительно важны для русской речи и очень часто употребляются. В таких «словечках»- частицах нет своего особого значения, указывающего на предмет, или вещь, или действие, или признак. Зато они увязывают слова со словесными значениями в кованую цепь речевого действия. Таковы те способы, которыми пользуется язык, чтобы в необходимом случае построить предложение из любых слов русского языка. Если соединение слов каждое со своим значением напоминает нам арифметику (белая ворона = ворона + белая), то грамматические частицы подобны алгебраическим знакам, они позволяют создавать поистине сложные формулы и фразы! В известном смысле верно, что грамматика — это и есть язык.

В примерах Л. В. Щербы это не просто модель для показа грамматических средств; всегда понятно, что перед нами пример из русской грамматики. Конечно, в каких-то языках найдутся и подобные корни (типа бокр, что по-венгерски значит ‘куст’), но дело даже не в этом. Язык всегда конкретен: вот этот язык — русский или какой другой. Конкретность приведенных примеров в том и состоит, что суффиксы и окончания здесь — русские, и уж их-то значение нам известно. Современные языковеды отмечают даже, что высокий «уровень информативности» (т. е. способности что-то сообщать) «глокой куздры» и ей подобных определяется еще и наличием суффиксов с очень конкретным значением, вроде -ну- в слове будланула или -ёнок в слове бокрёнка. Все они вместе как бы подсказывают ответ при определении смысла всей фразы.

Конкретное (т. е. реальное в речи) тут еще совмещено с отвлеченно общим, грамматическим, но реальность конкретного «выдает» все тайны «общего». В современных же нам лингвистических задачах упор сделан на контраст, на типологическое сходство, хотя при всем при том лексическая и грамматическая сторона текста обязательно должны быть реальными.

По-видимому, в шутливости подобных задач и их внешней незамысловатости скрывается существенная характеристика науки на каждом данном отрезке времени — что важно; и не только что, но и к а к.

ЧЕЛОВЕК И УЧИТЕЛЬ

1

Лев Владимирович Щерба был не просто ученым с мировым именем, не академиком — а учителем. Учителем, к слову которого прислушивались и личное мнение которого ценили все — ученики, и коллеги, и научные противники. Профессор университета самой жизнью своей обязан быть образцом в науке и в отношениях к людям. Он выражает примером своим характер эпохи, в которой творит, подготавливая тем самым другую эпоху и, следовательно, не только новое знание — науку, но и новое нравственное отношение к делу своей жизни. «Большой ученый, Лев Владимирович был и большим человеком. И очень важно, чтобы облик его как человека запечатлелся для будущих поколений. Ведь уже сейчас осталось не так много людей, знавших его лично. Пройдет немного времени, не станет и их. А образ Щербы — человека исключительного благородства, большой душевной чуткости, теплоты — достоин того, чтобы его увековечить»,— так выразил эту мысль известный советский языковед Рубен Иванович Аванесов.

Ежегодно, в конце декабря на филологическом факультете Ленинградского университета, где многие годы проработал Лев Владимирович Щерба, собираются его ученики, последователи, молодежь, готовящаяся к служению языку. Приезжают из других городов, республик, из-за рубежа, чтобы вспомнить о большом ученом, еще раз оценить сделанное им, сообщить о том, как продолжается начатое Л. В. Щербой дело, как продолжается то, о чем писал, говорил, что исследовал замечательный советский языковед. Более тридцати раз состоялись эти встречи в зале заседаний Ученого совета факультета. И каждый раз видишь, как прочно сплотил, объединил собравшихся Лев Владимирович,, какими живительными словами научной истины было то, чему учил Щерба, о чем писал он.

Накопилось много интересных, ярких высказываний о Щербе- ученом, Щербе-педагоге, Щербе-лекторе, Щербе-человеке. И сделаны они теми, кто знал Льва Владимировича, работал с ним, учился у него, теми, кто сами внесли большой вклад в развитие отечественного языкознания. Иные уже ушли из жизни, но остались стенограммы их выступлений, статьи. О Щербе писали и вспоминали его ученики: академики В. В. Виноградов и Б. А. Ларин, члены-корреспонденты АН СССР Р. И. Аванесов, Ф. П. Филин, С. Г. Бархударов, Р. А. Будагов, профессора А. В. Федоров, Л. Р. Зиндер, М. И. Матусевич и многие другие. Их свидетельства,

воспоминания родных (сына ученого — Дмитрия Львовича Щер- бы) помогают нам сегодня увидеть, узнать Льва Владимировича, представить его на заседании, за кафедрой в студенческой аудитории, у себя дома, в фонетической лаборатории, при обсуждении очередной научной работы своего ученика.

Эти воспоминания передают дух времени, аромат эпохи, обстановки, в которой творил, жил, преподавал Л. В. Щерба.

Представим себе, что идет разговор за общим столом в сумрачный, истинно ленинградский зимний день. Разговор этот происходит на филологическом факультете. Говорят о Щербе, вспоминают о нем. Прислушаемся к тому, что говорится.

— Характерным для облика Льва Владимировича является его постоянный и напряженный интерес, его страстное отношение ко всем вопросам, связанным с его специальностью. Интерес ко всему окружающему был ему свойствен вообще. Он говорил, что не существует любопытства, а есть только любознательность.

Лев Владимирович был мыслителем... Он никогда не принимал ничего готового. Решая какую-нибудь проблему, он ее всю продумывал заново, делал ее своею. Со щепетильной добросовестностью ища решения, Лев Владимирович не смущался тем, что оно приходило иногда не сразу, иногда через годы. ...Мысль его при этом всегда шла по главным линиям; оставляя в стороне все второстепенное, и потому была особо интересной и плодотворной (Д. Л. Щерба).

— Есть два типа лингвистов. Для них суть исследования — в построении отдельных лингвистических зданий или в воспроизведении картин, отражающих частные проявления разнообразного языкового строительства. Общие проблемы языковедения таким лингвистам служат лишь лесами при постройке их здания или правилами перспективы. Даже те общие теоретические выводы, которые получаются у них как зрелый плод, добываемый кропотливым трудом, не составляют заветной цели их научных устремлений. Достаточно вспомнить из истории русской науки хотя бы Ф. Ф. Фортунатова, А. А. Шахматова и А. С. Соболевского.

Для других — общие проблемы языковедения всегда стоят на первом плане. В какую бы глубину конкретного изучения того или иного языка и даже единичного языкового факта они ни спускались, на все они смотрят с точки зрения общей теории языка. Для них область языкознания — вместе с тем и лаборатория, в которой выковывается, испытывается и проверяется их общее миропонимание. Таковы в истории русского языкознания И. А. Бодуэн де Куртенэ и А. А. Потебня1. К этому же типу лингвистов следует отнести и ... Льва Владимировича ПТербу (В. В. Виноградов). .

' О жизни и деятельности А. А. Потебни см.: Ф р а н ч у к В. Ю. А. А. Потебня.— М., 1986 (серия «Люди науки»),

Сравнения не случайны. Об учителе Л. В. Щербы И. А. Бодуэне де Куртенэ мы уже знаем, таким же был и великий языковед XIX в. Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891). Тщательная работа над' мельчайшими фактами языка, источника или памятника литературы, скрупулезно-внимательное изучение всех подробностей речи характеризовали работы академиков Филиппа Федоровича Фортунатова (1848—1914), Алексея Александровича Шахматова (1864—1920) и Алексея Ивановича Соболевского (1856—1929).

В немногих словах В. В. Виноградов сказал о главном: о философском осмыслении природы и общества, которое его учитель проделал за неполных полвека — вместе со всей страной, с народом своим, развивая науку и выражая в открытиях свойственные новому обществу понятия: от идеализма к. диалектическому материализму.

— Лев Владимирович Щерба — целая эпоха в истории отечественного языкознания: в развитии общего языкознания, фонетики и фонологии, грамматики, диалектологии, теории орфографии, лексикографии и лексикологии, методики преподавания родного и иностранных языков, лингвистического толкования художественных текстов и в разработку многих других проблем. Мало кто сейчас знает, что Л. В. Щерба был тонкий знаток сравнительной грамматики индоевропейских языков...

Как бы далеко ни шагнула наука в будущем, труды Льва Владимировича навсегда сохранят свое значение в качестве важного этапа в истории русского советского языкознания!..

ч (Р. И. Аванесов).

Это — свидетельство человека, который принадлежал к другому научному направлению, и оттого его признание характерно.

— Свойственная стилю Щербы «публицистичность» не была попыткой опорочить чужое мнение или ниспровергнуть авторитет; скорее напротив, это была горячая заинтересованность в общем деле, за которое «душа болит». «А сколько Л. В. Щерба помимо своих публикаций давал советов окружавшим его лицам, всей нашей науке о языке? Он имел не только большой талант, он был щедрым, любил и мог дарить свои идеи» (Ф. П. Филин).

_— Лев Владимирович обладал исключительной способностью' понимать чужие мысли, и не просто понимать, а как бы вживаться в них. Проникшись чужим ходом мысли, Лев Владимирович помогал собеседнику увидеть то, что оставалось до этого скрытым от его собственного умственного взора (Л. Р. Зиндер).

Щедрость души — отвага таланта, и это так. Наука — не личная вотчина, в которой ты царь и бог. «Столбовая дорога науки» требует полной отдачи — ив поиске, и в споре.

— Щербу в собеседнике чаще всего притягивало не то, в чем

они сходились, а то, в чем расходились. Он был неутомимый спорщик, нередко спорил сам с собой в присутствии собеседника, выдвигая и тут же разбивая разные возможные точки зрения, вводя его в свою творческую лабораторию, в диалектику своей мысли. Во многом — даже высказанном им самим — он сомневался, и это было подлинным двигателем его мысли...

Л. В. Щерба всегда искал новых путей, никогда не склонял головы перед авторитетами, хотя и внимательно их изучал. В этом основной завет его — ученого и человека — грядущим поколениям (Р. И. Аванесов).

Чего ищет ученый в своей науке? Настоящий ученый — истину. Несмотря ни на что и вопреки всем препятствиям — истину.

3

Теория и практика научной работы всегда рядом — они сплелись в нерасторжимом единстве, в этом диалектика их развития. С чего начинать — с теории, с практики? В 1944 г.— еще идет Великая Отечественная война, и многие участники совещания не сняли офицерских шинелей — на конференции в Вологде решают начать «всесоюзный розыск»: полностью и основательно описать все русские говоры на территории РСФСР — «коренные» русские говоры. Уже и без того опоздали, уже не вернуть многих, кто говорил в этих местах курским, архангельским или смоленским говорком... не вернуть. Жизнь наступает по всем направлениям, ничего не остается от старой деревни, а значит и от старых говоров. Пока не поздно — записать, сохранить для потомков старинную деревенскую речь.

Л. В. Щерба руководит совещанием.

— Предполагалось, что сотрудники областных научных центров (университетов, пединститутов) не только соберут весь материал для атласа каждого географического квадрата, но и своими силами создадут и опубликуют отдельные томы атласа; так, думалось, дело пойдет скорее... Л. В. Щерба возражал..; Нам нужен весь атлас целиком, и было бы еще лучше, если бы пошли по пути Московской диалектологической комиссии, т. е. сразу взялись бы за создание атласа восточнославянских языков. Значимость такого атласа была бы неизмеримо выше, чем эти искусственные «квадратные атласы», спрос на которые будет ничтожным, если их даже удастся опубликовать. Мы не послушались этого мудрого совета и жестоко поплатились. Из «квадратных атласов» опубликован только один, остальные пылятся в архиве, а значительная и очень интересная в лингвистическом отношении часть русской диалектной территории осталась вообще за пределами атласа. Если бы с самого начала была взята установка на подготовку целого атласа русского языка... то мы уже имели бы опубликованный атлас русского языка (Ф. П. Филин).

На примере этой работы видна проницательность Л. В. Щербы

в отношении к научной теории. Во Франции, в Германии подобные атласы были созданы. Казалось бы — изучи этот опыт и составляй описания русских говоров. Неверно, считает Щерба. Он говорит, что русские говоры «имеют свою особую стать». Из западноевропейской науки нужно взять только то, что лучше поможет раскрыть и описать свойства живого русского языка: русские говоры — уникальное явление, мы их еще плохо знаем.

— «То, что заложено в системе русского языка, потенциально возможно в нем, но не реализовано в литературном языке, обязательно должно найтись в говорах, в них все есть». Отсюда установка на максимальную программу для собирания сведений для атласа: не делать из диалектных явлений только выборку. Надо вычерпать из диалектного моря все существенное, и не только в фонетике, но и в лексике и словообразовании... В 1935—1936 гг. был составлен обширнейший вопросник по атласу... Л. В. Щерба прочитал его, внес кое-какие поправки и со вздохом сказал: «Все-таки это не то, многое вы упустите. Разве что поможет делу тщательное изучение уже накопленного диалектологического материала, без учета которого хороший атлас немыслим. Особое внимание обратите на словарь Даля». На возражение, что с таким объемом работы нам не справиться, он заметил: «Вероятно, что так, но ведь дело это будет служить науке не десяток лет, а века, все же попробуйте справиться, у вас в запасе еще много лет жизни» (Ф. П. Филин).

Сегодня историки языка и диалектологи ясно видят всю правоту Щербы. Многое упущено, еще больше — осталось незамеченным. То, что полвека назад можно было еще записать как живую речь, теперь приходится восстанавливать по крупицам — историк потеснил диалектолога.

Нет, «теория» — не в подражании иноземным образцам. Теория не создается на пустом месте. Не распялить родной язык на чужую колодку, как старый изношенный сапог, но — бережно восстановить живую речь и увидеть за ней самобытную культуру народа, а там- уж и до «теорий» рукой подать. Теория не синяя птица, она «приходит» как награда за честный поиск, за каторжный труд, за правоту в выборе точки зрения. Нет, не чужеродная точка зрения нам нужна, а работа над материалом, над языком...

— Щерба стремился к тому, чтобы факты того или иного языка, укладываясь в привычные им грамматические ряды, непринужденно и живо объединяясь один с другим, как в самом языке, говорили о себе и раскрывали свои тайны, свой ratio (смысл). Но к такой группировке языковых фактов, которая не ломает живой системы языка, а в той или иной степени приближается к ней, может прийти, по мнению Щербы, лишь лингвист, обладающий большой творческой интуицией. Для того, у кого нет этого лингвистического дара, «серая масса» фактов безмолвствует. Она образует «непроницаемую серую стену», и об нее разбиваются тщетные, хотя и добросовестные, усилия многих

лингвистов, неспособных проникнуть во внутреннюю сущность языка, в смысловую и причинную связь языковых явлений.

Щерба очень высоко ценил «языковое чутье» исследователя- лингвиста. Это «языковое чутье», конечно, шире и глубже могло обнаружить себя при изучении живого языка (В. В. Виноградов).

Но оно же, это изощренное до тонкости «языковое чутье» постоянно подгоняет, торопит, заставляет оттачивать уже, казалось бы, вполне ясные идеи. Если вчитаться в труды Щербы, становится ясным: многое, что стало его открытием в науке, сделано им в молодости. Принципы и идеи в его жизни не изменялись со временем. Цельность натуры и научный талант позволили сразу совершить все то, что в продолжение жизни только оттачивалось и совершенствовалось в системе доказательств, в формулировках, в истолковании фактов. Сначала Щерба открывал «для себя», а потом — и успешно — объяснял все им открытое многим другим, хотя бы тем, кто в состоянии был понять.

— Лев Владимирович относился к тому типу ученых, научная мысль которых бодрствует во все свободное от сна время (Л. Р. Зиндер).

Это ему, молодому Щербе, 9 мая 1912 г. пишет уважаемый профессор Киевского университета Ф. И. Кнауер, только что прочтя книгу «Русские гласные в качественном и количественном отношении»: «Боже мой, какие тонкости! будто слышишь, как трава растет! Но если уже Вы сами заявляете, что Вы не обладаете таким музыкальным слухом, который бы являлся природным фонетическим инструментом, то что я смог бы сказать о себе? У Зиверса, моего учителя, слух фонетический развит в высшей степени, слабо — музыкальный: я, напротив, человек не без музыкального слуха, но в области фонетики чувствую себя ка- кофоном».

Но мастер всегда недоволен собой — он постоянно ищет. Четверть века спустя, начиная доклад, как обычно, он оговаривается:

— Поэтому то, что я вам скажу сегодня, не только не должно являться для вас последним словом (вы можете даже с успехом забыть то, что я вам скажу, и, может быть, это будет самое лучшее), но оно и для меня далеко не является последним словом, ибо на эту тему я уже имел случай говорить в прошлом году весной. Однако есть большая разница между тем, что я думал весной в прошлом году, и тем, что я думаю сейчас. Я иду вперед, и для меня ясно, что то, что я сейчас думаю, не окончательная стадия... (Хорошее начало для научного доклада!) На это можно сказать: «Зачем же тогда делиться такими незрелыми размышлениями? Дайте готовенькое, и все будет в порядке». А я думаю, что в этом смысл нашего собрания и вообще всяких собраний, ибо мысль, и особенно научная, часто, конечно, куется в тиши кабинетов, но она куется также и в коллективе. Поэтому 138

^ ваше участие драгоценно прежде всего для меня именно в этом ^ смысле.

Коллективность в научном поиске выражена в этих словах достаточно ясно.

Иногда и пристрастны авторы воспоминаний. Вот тут, например:

— Он больше любил говорить, чем писать, писал туго, а » говорил легко, интересно, тут же на ходу, на глазах собеседников, приходя к выводам, кажется, неожиданным и для него са- мого, высказывая иногда парадоксальные, но всегда интересные мысли. Я уверен: если бы около Щербы постоянно находился человек, который записывал бы его мысли, афоризмы, получи- £ лась бы живая, интересная, поучительная книга, в том числе по' V многим вопросам, которых он не успел коснуться в своих печат- ных трудах (Р. И. Аванесов).

»Когда читаешь Л. В. Щербу, такого впечатления нет: он

.^ говорит раскованно и легко: стремительно нижутся мысли, вытекая одна из другой, облекаемые в примеры и подтвержденные фактами. Доверительность интонации не должна обманывать:

«

Щерба в своих работах понятен всякому, но раскрывается не перед каждым. Он слишком глубок как мыслитель, чтобы

^ открываться сразу. Но он и прост, как вообще проста правда. Эту книжку, например, можно было бы целиком составить из

^.высказываний и примеров самого Л. В. Щербы, и современный

Жчитатель, даже самый неискушенный в лингвистике, все бы

Ж понял. Так просто и доступно никто из русских языковедов не * писал. Классическая ясность понятий и определений, по-видимому, <*;во многом повредили признанию гения Щербы, особенно на

^первых порах. Все, что кажется слишком ясным, многим не

W представляется научным... научно-популярное? публицистическое? ^ Назовите как хочется — все будет неправдой.

f.Ибо самая глубокая истина по смыслу и форме — проста,

уДругое дело — упаковать ее в причудливые схемы и обсыпать

сахарной пудрой терминов — чем страшнее, тем лучше: авось не

5 поймут! Ученая тарабарщина всегда чужда Щербе. Правда, иногда признавал из вежливости: «Но, с другой стороны, не зря /же люди выдумывали эти термины; вероятно, под ними что-то

•кроется, какие-то наблюдения, какие-то факты под ними скры-

£ваются, и только надо попробовать посмотреть, нет ли чего-ни-

’-,будь в языке, что все-таки заставляет искать чего-то дальнейше-

.„го». Щерба и сам очень долго и достаточно многим разъяснял

смысл термина «фонема»; именно о таком проникновении в сущность вещей и говорит он здесь, резко возражая против пустых иностранных словечек, которые — бессмысленные и звонкие — стали бичом современной науки.

— Вспоминаю один курьезный случай. Мы не знали, как именовать общую географическую карту с названиями всех населенных пунктов и историческими сведениями. В своем сообщении я стал употреблять термин «грундкарта», известный в немецкой диалектографии. Л. В. Щерба прервал меня и сказал: «К чему такой германизм, ведь мы же русские люди!» «А как назвать?» — спросил я. Л. В. Щерба задумался, а потом посоветовал: «Назовите ее обзорной картой». Так и появилась обзорная карта в селигерском атласе (Ф. П. Филин).

Щерба убежден: обилие иностранной терминологии, вычурность научного стиля, мусорность сносок — «болезни роста» в науке. За всем этим скрывается беспомощность мысли и какой-то комплекс вины: зачем я пишу, если нечего сказать? Щерба и сам прошел через это. Никто не подарил науке такого количества мудреных терминов, как его учитель — Бодуэн де Куртенэ. Но Щербе понятно, отчего так было: революционно новое содержание, открытие новых представлений о науке требовало коренной ломки сложившихся терминов. Когда же освоена толща фактов, проработаны все идеи, открытие — состоялось, отпадает и нужда в отвлекающем от сути дела термине, в сложности описаний в длиннотах якобы логически стройных «доказательств».

Нет, не согласен с мнением о сложности языка учителя и профессор Ленинградского университета, известный советский специалист по стилистике*и переводчик А. В.. Федоров:

— Этот крупнейший ученый был оригинален и в манере письма, писал не так, как писали другие выдающиеся филологи — его современники и соратники. Стоит вчитаться в классически ясный текст и видишь: впечатление простоты, естественности речи, несомненно складывающееся у читателя работ Щербы, есть результат того соотношения, в каком терминологическая, собственно «ученая» лексика находится с лексикой общеупотребительной или разговорной, с отдельными идиоматически окрашенными оборотами, с синтаксическими' построениями, присущими устной речи. Все эти элементы занимают в языке сочинений Щербы обычно большое для научных (притом строго научных) трудов место, то образуя широкйй фон, на котором развертываются научные высказыванйя, то, напротив, вкрапливаясь в эти последние, если они составляют фон, но так или иначе постоянно присутствуя. Соотношение их с терминологической или абстрактной общеупотребительной лексикой книжного характера является разным в разных работах — в связи с их предметом и жанровыми и внутри- жанровыми разновидностями (специальная монография, университетский учебник, статьи из специальных научных изданий и из педагогических журналов, докладная записка, стенограммы докладов). Устно-разговорное начало ярче всего выступает в статьях и публичных выступлениях по методике преподавания и по вопросам грамматики, отдельными, но постоянными многочисленными вкраплениями оно представлено в «Русских гласных...»,

единичными случаями проявляется в «Восточнолужицком наречии» и почти не дает себя знать во «Французской фонетике». Но при различиях между отдельными работами по степени их насыщенности устно-разговорными элементами можно констатировать одно общее свойство: нигде нет перегрузки терминами, специальной лексикой — даже в определениях, которые в сочинениях Щербы нигде не выделяются нарочито, часто появляются как бы попутно с характеристикой языковых фактов и изложением мыслей по поводу их, вытекая из всего сказанного... (А. В. Федоров).

В своих статьях академик свободно использует выражения, привычные ему по лекциям в студенческой аудитории. Некоторые из них впоследствии стали терминами — несмотря на свою простоту. О художественно безразличных, стилистически невыразительных элементах в художественной речи специалисты теперь говорят: «упаковочный материал». Это выражение возникло неожиданно, в живой речи, и осталось как удачное, полное смысла, полезное. Щерба всегда себе верен: для него важна именно устная речь — первооснова языка; письменная форма вторична и в некоторых отношениях отстранена от человеческой личности. Шер- ба честен в высказываниях: если не уверен — скажет об этом сам. Говоря о современном слове самолет, добавит: «Отношение этого слова к сказочному ковер-самолет мне неясно», а ведь какой соблазн связать их вместе, построить интересный рассказ, расшевелить слушателей. Нет, нельзя. «Это,— добавляет А. Ф. Федоров,— как думается, показатели разговора с читателем «на равных».

— Такая же доверительность тона сказывается и в употреблении разговорных и сугубо разговорных слов и построений — при сообщении о результатах анализа и данных научного наблюдения... (А. В. Федоров).

Любой учитель придет в ужас, услышав ошибки речи, за которые так бранят школьника; Щерба, увлекшись, скажет: «в известных мне славянских языках е будет значительно шире...» — почему «будет», если уже есть и всегда было? А вот и еще: «Наоборот, дело выходило неладно, как только я пытался»,— вообще старинное выражение, но очень ясное и самой старомодностью своей выразительное. «По-нашему так, а по-немецки — так...» И целые афоризмы с привлечением идиом: «Доказывать, что грамотность наших школьников сильно понизилась,— значило бы ломиться в открытую дверь». Подобные выражения — не попытка подладиться к слушателю, а простое стремление создать для него привычную атмосферу непринужденной беседы, не выставляясь стилистом и педантом от науки (все примеры — из выступлений академика перед учителями в 20-е годы); не путаясь в сложностях темы и терминологии, сразу поговорить о деле. Примеры и мысли рождаются тут же, в зале. Начало одного из выступлений: «Я только что видел книжку...» — и с нее

начинает речь. Иногда характеристики не нужны: плохо или хорошо написано или сказано, важно только отметить принципиальную неприемлемость чужой позиции, и Щерба говорит просто: «Формалисты говорили чепуху...» О свежей статье молодого /Р. И. Аванесова: «Эта последняя меня порадовала, так как она нащупывает не то что новое, но что-то хорошее»,— и тут же анализ статьи, из которого ясно, что нет в ней нового, но хорошего, полезного для учителя — много. Ирония, а не обидно.

— На лекции профессор никогда не прибегал к литературной форме монолога, видя в вопросно-ответной форме диалога, разговора, беседы еще одну возможность спуститься к слушателю, незаметно стать рядом, научить, подправить. Диалог сам с собою — очень трудный стиль изложения мысли, особенно мысли научной.— «Вот я написал. Как это можно понять? Уметь оценить — это значит переставить слова, прибавить словечки. Все ли это равно? Нет, не все равно...» — Надо отметить и то, что в определениях, как и в остальном тексте вообще, Щерба нисколько не избегает повторений слов — своего рода опорных и связующих моментов в ходе изложения мысли (А. В. Федоров).

Все это — особенности речи университетского профессора, который внимательно следит за своими слушателями, подмечая малейшее движение: неодобрения, несогласия, нетерпения, настороженности или просто вопроса,— и тотчас отвечает на этот немой вопрос доказательством или примером.

— Лектор же он был виртуозно опытный, и манера «думать вслух» сама была глубоко продуманной, в ней имелся свой расчет и своя система; были у нее свои признаки: доверительность тона, постоянная обращенность к конкретной аудитории, широкое использование общеупотребительной - и разговорной лексики, открытое проявление личного начала (А. В. Федоров)..

— Это, в сущности говоря, были не академические лекции, а живая лаборатория рождения лингвистической мысли. Лектор берет пять-шесть знакомых нам фактов из русского, старославянского, латинского и греческого языков. Вот они в живой беседе выстраиваются перед нами в стройные ряды, освещаются, как китайские фонарики, внутренним огоньком. Живая ткань системы языка постепенно раскрывается. Выводы напрашиваются сами. Уходим с лекции встревоженные, взволнованные, но бодрые. Кажется, что мы разгадали тайну научной работы, осознали собственную силу и почувствовали, что наука доступна и нам. В лекциях Льва Владимировича нас поражали не огромные знания ученого, не обилие материала и даже не искусство четкого анализа и синтеза, а сила и гибкость человеческого ума, проницательность человеческой мысли, живое лингвистическое чутье ученого.

Лев Владимирович любил, как ни один из наших университетских учителей, подмечать новое, молодое, передовое, все творческое, все подлинно оригинальное, свежее находило в нем живой отклик и поддержку. Недаром всю жизнь он любил молодежь, и молодежь охотно шла к нему (С. Г. Бархударов).

— Но не все профессора обладают педагогическим талантом (яркий педагогический талант — вещь вообще довольно редкая); не все они даже и понимают, что процесс преподавания в высшей

школе также должен идти на известных методических основах... Щерба же был выдающимся педагогом. Он любил преподавать, любил воздействовать на мысль своих учеников, будить ее, расширять ее кругозор,— углублять ее содержание. Любовь к педагогическому делу — первое условие того, чтобы это дело было успешным... (Л. И. Жирков).

И экзамен, полагал профессор, должен не только проверить знание ученика, он должен явиться для него «научно-поучительным». Все начинается с консультации: рекомендуется в качестве основной любая книга по специальности (учебник), какая имеется у студента или ему нравится; Щерба поддерживает «инициативу, проявленную учеником в выборе книги», не осуждая ее, но только говоря: во-первых, сначала прочтите такую, в которой вопрос изложен просто (хорошо бы и в популярном изложении); во-

вторых, не раздавал билетов с вопросами. Тут же, экспромтом, придумывал текст, просил разобрать его, расчленить на составные части, объяснить все языковые явления, с этим текстом связанные. Сделать транскрипцию — изобразить произношение: свое и такое, которое требует литературная норма. «Нынешней весной мы настреляли много рябчиков» — вот одна из таких фраз, сохраненная в памяти студента 1914 года. Только вызубрив учебник, такого экзамена не сдашь. На первый план выступало самостоятельное лингвистическое мышление учеников, вспоминает Л. И. Жирков.

Весь смысл такого метода экзамена — импровизация материала и беседы с экзаменующимся. Преподаватель и сам должен без подготовки встречаться с любым текстом, должен глубоко сознавать, что нет такого текста, который не изобиловал бы интересными фактами языка, раскрывающими пред нами строение человеческой речи. В экзаменационном поединке оба равны — ученик и учитель; оба самостоятельно работают, исследуя текст. Ведь в подготовленном заранее тексте ученик видит какой-то подвох, и психологически оказывается в неравноправном положении с экзаменатором. Щерба верен себе и здесь: он хочет «снять» все случайные примеси взаимного общения, устранить ненужные помехи, стать «на равных». Говорящий и слушающий равны. И лекция, и экзамен — тот же эксперимент, а эксперимент должен быть «чист», свободен от помех. Сам процесс экзамена должен интересовать экзаменатора: и он получает нечто новое — ведь комбинации элементов живой речи воистину бесконечны! Мыслить , самостоятельно, мыслить, наблюдая факты. В архиве профессора 2 находим сотни карточек, обрывков, накоротке записанных для памяти — примеров и наблюдений, сделанных, может быть, здесь, 3 на экзамене: «хищный произносится x’is’nyj» — «мягкое ш» вмес- 1 то двух звуков — услышал и записал. На память. «Неоднородные гласные /, наполовину глухие, наполовину звонкие, почему все i же считаются за один звук?» — верно: вопль — после [п] произ-2

носим глухой [ль], а звук (т. е., наверное, «фонема») — один из

тот же, у л нет различия по глухости и звонкости, как у [т] / [д] или [п] / [б]». «Я сам склонен говорить лазяют вместо лазают; 4 очевидно от лазить, т. е. сохраняется коренное мягкое звучание». j А что тут остановило внимание профессора? Ошибка речи, обычная ошибка, но не оговорка: система языка наталкивает на нее,2

как ни борись с вульгарным лазяют! Исконно корень оканчи-3

вался «мягким согласным» (лаз6), оттого и книжная форма । лазают никак не дается живой речи, происходит смягчение вопреки всем нормам! Или вот еще, из ранних листков: «’Ьсть произносится jes’, есть чаще jes’t’» — тоже весьма интересно: подметил у студента? услыхал на улице? обобщил, разглядывая листок? Первое слово — другое слово ('кушать’), оно отличается от связки есть, которая произносится полностью, без сокращения в звуках. Разные слова имеют и разный состав фонем, и произно-

сятся по-разному — а что различает их на письме? Буква, которой нет! «Ять»... Рядом, тут же, другой лоскуток бумаги: «Об’Ьих — обоих — путается у меня». Услышал от студента, прикинул сам: ведь и я смешиваю старинные формы женского и мужского рода! Разговорность речи проникает в язык, чем-то она обернется в скором времени?

6

Трудно представить себе рабочий день ученого — он обладает способностью растягиваться на сутки и сгущаться в секунды творческого порыва, того вдохновения, которое рождает новое — мысль или идею, которая, какой бы странной она ни казалась — через поколение, через два станет всеобщим достоянием, станет .уже не фактом науки — фактором жизни.

Л. В. Щерба не мог не работать. В эвакуации, в Нолинске, нет ни бумаги, ни книг... Не мог не работать. И вот перед нами — густо исписанные оборотные стороны использованной ранее весьма низкосортной бумаги и много помарок, сокращений, исправлений, вставок... (Л. Р. Зиндер) — новые книги, последние книги по теории русского письма и по методике преподавания иностранных языков. В 1943 г. Л. В. Щерба предчувствовал необходимость этой работы и готовил развернутый план ее исполнения.

— Как человек, Лев Владимирович отличался исключительной внимательностью к людям, добродушием и простотой обращения, и эти качества неизменно привлекали к нему всех, кому приходилось с ним общаться (Д. Л. Щерба).

— На моем жизненном пути я встречался с многими выдающимися учеными и среди них с несколькими крупными личностями. Но Л. В. Щерба по широте своих общественных интересов, по своему общественному темпераменту, по исключительной принципиальности и одновременно терпеливому умению слушать своих научных «противников» и вникать в их построения, по постоянной неудовлетворенности достигнутым и склонности к новым поискам, по смелости, с которой он мог отказаться от ранее высказанных им утверждений, если он находил более верные решения, по своему личному обаянию и благородству, по своей житейской и человеческой мудрости был неповторим и единственен. В каком-то смысле, как личность, на него походил другой обаятельный русский человек — Д. Н. Ушаков.

Мне не пришлось учиться у Л. В. Щербы лингвистике, но я долгие годы старался учиться у него большему, чем наука,— быть человеком (Р. И. Аванесов).

— Лев Владимирович умел шутить, ему был свойствен тонкий юмор, нередко он высказывался парадоксами. Однажды у нас произошел такой диалог: «Я не люблю читать книги»,— сказал Лев Владимирович.— «Почему?» — «Потому что если чи-

таешь бездарную книгу, она быстро наскучивает и бросаешь ее, а■

если читаешь талантливую книгу, она возбуждает собственные>

мысли и ... тоже бросаешь ее». Конечно, это было преувеличение, ! Лев Владимирович следил за литературой, знал, что делается в современной лингвистике у нас и за рубежом (Р. И. Аванесов).

.— За ужином Лев Владимирович сказал: «Говорят, среди лингвистов много чудаков. Я не знаю ни одного лингвиста-чудака». Мы, в том числе ленинградцы, сдерживая улыбку, перегля- 1 нулись — ведь большего чудака в жизни, чем Л. В. Щерба, трудно себе представить! (Р. И. Аванесов).

— Такой высокий человек, такой целеустремленный, несги- баемый в верности своим принципам борец и искатель — жил : беспокойно, напряженно, порой бедственно. Этой полной превратностей и несчастливой жизнью он напоминал нам не раз Рыцаря Печального Образа; в его биографии были и встречи с разбойниками на большой дороге, и схватки с ветряными мельницами, и ослиное ляганье... Но он знал и счастье побед, дожил до признания и почета. То ли надо было больше беречь этого хрупкого телом и сильного духом человека, то ли не может быть долго- ! вечным такой яркий и неспокойный человек, но мы потеряли его .слишком" рано... (Б. А. Ларин).

Глубокая правда, с которой согласны все:

— Сквозь даль десятилетий мне видится Л. В. Щерба: высо- , кий, и потому кажущийся худощавым, с огромным лбом, редеющими, с проседью волосами на темени, выступающей вперед бородкой; он вечно ищет и всегда не удовлетворен найденным;

он видит дальше других и больше других, поэтому он, известный ученый, все же не всеми современниками был понят и достаточным образом оценен. Щерба поставил перед лингвистической наукой столько вопросов, нередко предвосхищая будущее ее развитие, что, не впадая в преувеличение, можно сказать: он не только наше лингвистическое прошлое, но и наша жгучая современность (Р. И. Аванесов).

... Кажется, сейчас отворится дверь и войдет на кафедру — с улыбкой Лев Владимирович. Вопрос — ответ, и cliOBa вопрос... и ворох мыслей встрепенется сразу, словно дождавшись часа — взлететь.,

Такие люди приходят в мир, чтобы прошлое сопрягать с । настоящим и жаром сердца выжечь колючие дебри вокруг — навстречу будущему.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Ученый, Педагог, Гражданин. Таким остался для всех нас выдающийся советский филолог Лев Владимирович Щерба, посвятивший всю свою жизнь делу служения отечественной науке, народу, Родине. Жизнь этого человека — истинный подвиг ученого.

Л. В. Щерба явился одним из создателей современного языкознания. Ему принадлежат фундаментальные открытия в науке о языке. Одна разработка теории фонемы, о чем подробно рассказано в этой книге, дала творческий импульс глубокому и всестороннему исследованию систем и функций языка. Самим существованием эта теория вызвала к жизни ряд очень важных и плодотворных гипотез и теорий. А как известно, наука не может существовать, развиваться без нескольких, иногда прямо противоположных, теорий. Только их совместность дает возможность рассматривать предмет исследования, в нашем случае язык, объемно, цельно и всесторонне. Однако без наличия исходной, «базовой» теории в данной области знания невозможно дальнейшее развитие науки, поиска закономерностей. «Базовых» теорий Л. В. Щерба создал несколько, ибо это был ученый, которому свойственна необычайная широта научных интересов. Он, как мы рассказали, занимался общими проблемами языкознания, фонетикой и орфоэпией, грамматикой, лексикографией, проблемами письменности, орфографии, транслитерации (передачи букв одной письменности посредством букв другой письменности) , транскрипции, методикой преподавания языков, языка поэзии, французским языком, созданием учебников русского языка для средней школы.

Л. В. Щерба выдвинул новое членение грамматики, учение о лексико-грамматических разрядах слов, которые в наши дни плодотворно развиваются современными исследователями. Его теория речевой деятельности в значительной степени способствовала развитию новых направлений в современном языкознании — психолингвистики и социолингвистики. Анализ языка поэтических произведений, проведенный Л. В. Щербой, способствовал развитию нового направления, которое ныне получило общее признание,— лингвистический анализ текста.

После Великой Октябрьской социалистической революции перед советскими лингвистами встала очень большая, сложная задача — переосмыслить достижения классического русского языкознания, связать научное изучение языка с развитием живого русского языка, с изучением тех процессов, которые активно происходили в нем в этот период. И здесь вклад Льва Владимировича необычайно велик. Он, осмысливая законы развития

языка, его системные связи, их действия в речи, создавал научные теории, которые проверялись практически и подтверждались как новыми открытиями самого Льва Владимировича, так и исследованиями, теоретическими положениями других языковедов.

Общекультурное значение работ Л. В. Щербы заключается в изучении связи форм языка с элементами человеческого мышления, с мыслью человека, на данном языке говорящего. Постоянной задачей филологов во все времена было выявление степени развития языка и мышления своего времени в сравнении с прошлым, возможностей и силы интеллектуальной деятельности современников. Обнаружив основные законы подобной связи языка и мышления, филологи могут создавать рекомендации о наиболее перспективном и плодотворном использовании интеллектуальных и культурных возможностей своего общества, воспитывать подрастающие поколения в том или ином направлении. В 20-е и 30-е годы XX в. Л. В. Щерба видел основными задачами воспитание грамотности, а затем и образованности, предсказав, что в наше время вопросы культуры и интеллигентности станут самыми важными и значимыми.

Отсюда последовательная работа ученого в обеспечении своих современников материальными средствами совершенствования культуры — составление словарей, создание нормативных пособий, начиная со школьных учебников и кончая академической грамматикой, активная работа над установлением и утверждением в качестве государственного стандарта норм как в письменной, так и в устной форме русской речи (орфография и орфоэпия). Большое значение имеет и та сторона деятельности Льва Владимировича, которая связана с сохранением культурного наследия народа, например, с собиранием и публикацией материалов по русским народным говорам.

Методические и педагогические разработки, статьи, труды Л. В. Щербы на долгие годы стали основополагающими в высшей и средней школе. Настойчивое стремление ученого-педагога ввести преподавание иностранных языков в школу и в высшие учебные заведения увенчались успехом. Сейчас это кажется всем нам закономерным, но в 30-е годы это следовало доказать, объяснить, что знания иностранных языков необходимы. Ныне, отталкиваясь от теоретических и методических положений, высказанных Л. В. Щербой, психологи, педагоги, социологи, методисты разрабатывают новые методы обучения иностранным языкам.

Огромен вклад Льва Владимировича в развитие советской средней и высшей школы. Созданные им, по его инициативе, при его участии институты помогали воспитывать новые педагогические кадры, помогали готовить исследователей языка, языковедов, которые в последующие годы способствовали развитию советского языкознания.

Грандиозная, поистине титаническая работа Л. В. Щербы с каждым днем проявляется все более широко и глубоко. Для

самого Льва Владимировича работа с простейшими средствами связи (телефон, радио) стала основой при создании исследований по речевому действию в связи с каналами связи. Сегодня работы по телевидению, робототехнике, связанные с проблемой «искусственный интеллект», ЭВМ во многом исходят из тех положений, которые высказал Л. В. Щерба.

Сотни тысяч людей, страдающих болезнями уха, горла, языка, с благодарностью могут произнести имя Щербы. Многие таблйцы и аппараты, помогающие этим больным при лечении, основаны на разработках Щербы, его учеников и последователей.

В заключение приведем отдельные цитаты из разных трудов ученого. Вчитайтесь в них, продумайте каждое положение. Это поможет вам понять законы, по которым живет, развивается язык, даст направление вашим дальнейшим путям в изучении языка.

Отнюдь не следует думать, что филология является старой, изживающей себя наукой (или искусством). Она, конечно, очень древняя наука (бывшая в свое время, может быть, даже единственной), но она нужна теперь так же, как и на заре человеческой культуры. Филология является необходимейшим элементом всякой развитой культуры.

Лингвистика является одной из наиболее развитых гуманитарных наук.

Правильно поставленное лингвистическое образование является единственным путем к созданию более высокой культуры. В этом нас убеждает опыт всего человечества на протяжении всей его истории.

Не объективная действительность должна равняться по ученым и их удобствам, а ученые — по объективной действительности.

Успех каждой науки зависит от того, как далеко простирается ее анализ.

Однако надо отличать методологию от методики, исследовательский путь от порядка изложения предмета в зависимости от обстоятельств.

Законы, управляющие языковыми явлениями, существуют не менее объективно, чем законы, управляющие физическими явлениями.

Форма и значение неразрывно связаны друг с другом; нельзя говорить о з н а к е, не констатируя, что он что-то значит; нет больше языка, как только мы отрываем форму от ее значения.

Подойти к языку возможно только через речь.

Чем сложнее мысль, тем больше требуется умения для извле-- чения ее из форм языка. Особенно это справедливо для более тонких художественных текстов, прежде всего стихотворных.

Исследование мертвых языков легче, так как ограничено данными текстами; живых — бесконечно труднее, так как его почти что невозможно исчерпать.

Ясны лишь крайние случаи... Промежуточные же в самом первоисточнике — в сознании говорящих — оказываются колеблющимися, неопределенными. Однако это-то неясное и колеблющееся и должно больше всего привлекать внимание лингвиста, так как здесь именно подготовляются те факты, которые потом фигурируют в исторических грамматиках, иначе говоря — так как здесь мы присутствуем при эволюции языка.

Всякая классификация подразумевает некоторый субъективизм классификатора.

Нужно иметь в виду вообще, что только логические классификации могут быть абсолютными; везде же, где мы имеем дело с психическими фактами, всякие деления относительны.

Наука должна претворяться в практику.

В языковом материале, унаследованном от старших поколений, заложены в виде возможностей и линии речевого поведения будущих поколений, наследников этого сокровища. Грамматика и ее правила никем не сочиняются, они выводятся из унаследованного материала — говорящими бессознательно, а учеными, составляющими грамматические книги, максимально сознательно.

Зачастую язык обычно представляется,— с моей точки зрения, это — неправильно — в окаменелом виде. Это отвечает наивному обывательскому пониманию: язык изменялся до нас и будет изменяться в дальнейшем, но сейчас он неизменен. Язык все время изменяется.

С научной точки зрения формальное направление не выдерживает критики, так как формы могут быть вскрыты лишь при параллельном анализе их значения.

Все наши грамматики настолько переполнены словарными материалами, что многим кажется, будто исключения и являются специально предметом грамматики. Между тем сущность грамматики состоит только в общих правилах, все же исключения относятся к лексике.

Совершенно ясно, что весь язык сводится к смыслу, к значению. Нет смысла, нет значения — нет языка.

Язык поступает согласно смыслу, а не согласно форме.

Что такое слово — неясно... Трудность определения слова в том, что слова есть только в системе, а не в речи.

Слова разных языков являются величинами несоизмеримыми; вернее, не слова, а понятия, ими выражаемые, не имеют точных эквивалентов в других языках. -

На самом деле наши понятия являются функцией культуры, а это последняя — категория историческая и находится в связи с состоянием общества и его деятельностью.

Мы смешиваем вещи и слова — вещи воспринимаем так, как они даны в словах, и величайший акт культурного развития состоит в освобождении мысли из плена слова. Масса заблуждений человеческой мысли на протяжении всей ее истории сводится к тому, что все рассматривается с какой-то узкой точки зрения, из какого-то одного центра и именно, в частности, из своего языка. Язык — наш благодетель, но он и наш враг, потому что он нас ведет к неправильным понятиям.

Всякое слово так многозначно, так диалектично и так способно в контексте выражать все новые и новые смысловые оттенки, что надо большое искусство, чтобы правильно и точно выражать свою мысль, не вызывая никаких кривотолков.

Само собой разумеется, что всякая конкретизация образа плоха, но не потому, что образ есть логическая схема, а потому, что она обедняет его.

Всякая развитая литература связана с прошлым — своим и чужим — и недоступна, в сущности, для понимания при незнании этого прошлого.

Единство национальных литературных языков поддерживается единством читаемого, единством литературы, на основе которой и создается единый лингвистический опыт нации.

Хорошие переводы не «составляются», а «творятся», и творятся хорошими писателями, делающими переводы иностранной литературы на свой родной язык.

Я думаю вообще, что литературный язык меньше сам создает, чем берет созданное жизнью, а языковая жизнь бьется и кипит главным образом в разговорном языке отдельных человеческих группировок.

Всякая готовая мысль есть отсутствие мысли как некоего динамического процесса. Язык наш часто помогает нам не думать; мало того, он зачастую тиранически мешает нам думать, ибо незаметно подсовывает нам понятия, не соответствующие больше действительности, и общие, трафаретные суждения, требующие еще диалектической переработки... И однако эта самая система имеет богатые средства для выражения любого дерзания мысли, любых ее нюансов, вплоть до самых тонких — только надо уметь найти эти средства. Они не даны в готовом виде: готовы только шаблоны. Но они есть, и всякий ищущий находит их.

Быть хорошим стилистом — значит пользоваться синтаксическими средствами так, чтобы написанное было понятно без произнесения вслух.

Одним из высших мерил достоинства языка является его общепонятность.

Хороший нормативный словарь не придумывает нормы, а описывает ту, которая существует в языке, и уж ни в коем случае не должен ломать эту последнюю.

Будущее русское образцовое произношение пойдет по пути сближения с письмом.

Дело в том, что само понятие «правописание» или «орфография» возникает лишь в тот момент, когда по тем или другим причинам начинают писать не так, как говорят, и когда, таким образом, «правильным» будет то написание, которое условно всеми принято, хотя бы оно и не соответствовало звукам дан- нного языка.

Для человека, абсолютно не .знающего иностранных языков, нет и иностранных слов в прямом смысле этого термина.

Действительно, ничто так не воспитывает в духе интернациональной солидарности, как изучение иностранных языков.

Цитаты, цитаты, цитаты. Нет. Это настоящая программа, это наказ будущим исследователям, это путеводная нить, помогающая двигаться вперед каждому, кому хочется заняться изучением языка, ибо интересуется филологией, кто хочет служить родному языку.

Выдержки из трудов Л. В. Щербы дают возможность еще раз почувствовать читателю энергию и силу ученого, сделавшего так много для Науки.

Пусть слова Льва Владимировича вдохновят читателей, помогут им найти свои пути в науке, подскажут, как нужно подходить к предмету изучения, как следует служить родному народу, отечественной науке.

|ПРИЛОЖЕНИЕ

* лПрочитана книга, рассказывающая о жизни, творчестве замечательного

Глингвиста, выдающегося деятеля советской культуры Льва Владимировича

:е.Щербы. Его идеи, труды питают, как животворный родник, современную

vфилологию. Но интересно, конечно, и то, как сам ученый оценивал свою деяг

t'/тельность, какие моменты жизни и творчества он особо выделял, какие труды

£и как оценивал. Узнать об этом дают возможность несколько вариантов

8автобиографий Л. В. Щербы, хранящиеся в ленинградском архиве АН СССР

Ц(ф. 770, on. 1, д.1,л. 1—9). Ниже помещены три основных варианта, ко-

^торые представляютсамостоятельный интерес. Наиболее ранний из них

Й'написан до 1924 г.иправлен в 1926 г., но составлен, видимо, еще в дореволю-

Вционное время иливпервые годы Советской власти: сразу же после латинских

^слов „Curriculum vitae“ (букв, ‘бег жизни’ — краткая автобиография, био-

^дграфические сведения, послужной список) помещен текст, впоследствии за- .

У-черкнутый, «экстраординарного профессора 1-го (б. императорского) госу-

^дарственного университета в Петрограде и ординарного профессора 3-го

ЙПетроградского государственного университета, б. Высших женских курсов».

Последующие варианты (незавершенные) автобиографии составлены в 1928 г.

и в 1931 г. Машинописный текст «Автобиография Л. В. Щербы» рукописного 'оригинала не имеет; видимо, он отредактирован около 1944 г. и является

материалом для характеристики к избранию в академики АН СССР.

,На всех рукописях имеются следы правки Л. В. Щербы, добавлений,

сокращений. Закономерные повторения, наблюдаемые во всех трех впервые публикуемых вариантах автобиографий ученого, отражают отношение Л. В. Щер- бы к разным периодам своей деятельности. Варианты автобиографий, бес- $г спорно, дают достаточно полное представление об основной канве жизни ч и творчества Льва Владимировича Щербы.

.•г

iCURRICULUM VITAE

ПРОФЕССОРА ЛЕНИНГРАДСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО

JУНИВЕРСИТЕТА Л. В. ЩЕРБЫ

J Родился 20 февраля 1880 г. в Петрограде, сын инженера- f технолога, воспитывался во 2-й гимназии в Киеве, которую и окончил в 1898 г. с золотой медалью, после чего поступил на естественный факультет Киевского университета. Пробыв

1 там год, перешел на историко-филологический факультет Петербургского университета, осуществляя тем мечту юности посвятить себя преподаванию русского языка и литературы в средней школе. Университет окончил в 1903 г., получив золотую

медаль за сочинение по языкознанию. Занимался преимущественно психологией и языкознанием, последним под руководством проф. И. А. Бодуэна де Куртенэ. Был оставлен при университете и в течение ряда лет, с перерывом на время командировок, преподавал русский язык в кадетских корпусах, где сдал соответственное педагогическое испытание, и в Учительском институте.

В 1905 г. сдал магистерские испытания по кафедре сравнительного языкознания, а с 1906 по 1909 г. находился в заграничной командировке, занимаясь в Лейпциге, Париже и Праге, а также изучая разные языки и говоры на местах — славянские и романские.

В 1909 г. приват-доцент университета и хранитель кабинета экспериментальной фонетики при нем, который им. главнейше создан и оборудован (являясь лучшим или одним из лучших в России).

В 1912 г. защитил магистерскую, а в 1915 г.— докторскую диссертации. В 1916 г. назначен экстраординарным профессором Петроградского университета по кафедре сравнительного языкознания согласно избранию. В 1924 г. избран почетным членом Assotiation phonetique Internationale, а в 1925 г.— избран членом-корреспондентом Академий наук. С 1909 г. состоит преподавателем, а потом профессором Высших женских

курсов. Преподавал разновременно в Психоневрологическом институте, на Высших курсах Раева, на курсах для учителей глухонемых, на курсах для подготовления учительниц иностранных языков. Читал курсы по введению в языкознание, сравнительной грамматике, фонетике, русскому, древнецерковнославянскому, латинскому и греческому языкам, преподавал произношение французского, английского и немецкого языков, и т. п.

Много занимался администрацией. Несколько раз был секретарем факультета, деканом, председателем отделения, участвовал во всевозможных комиссиях по реформе высшей школы. В течение 5 лет заведывал Курсами для подготовления преподавательниц иностранных языков, реорганизовал их на серьезных основаниях, провел их устав и руководил всем учебным делом. В течение 7 лет состоял председателем Совета женской гимназии А. П. Шуйской (потом Единой трудовой школы), где предпринял ряд реформ учебного плана. Был председателем Подкомиссии иностранных языков в Комиссии Игнатьева в 1915 г. по реформе средней школы (см. «Труды» комиссии).

Напечатал (следует список из 12 основных работ Л. В. Щер- бы, написанных до 1923 г.) и много статей по научным и педагогическим вопросам в разных журналах.

Профессор Л. Щерба

автобиография л. в. цп-р.;ы

Щерба Лев Владимирович родился в 1880 г. в Петербурге от интеллигентных родителей. В 1889 г-, поступил на историко- филологический факультет Санкт-Петербургского университета, желая стать преподавателем русского языка, что являлось его заветным желанием с (от) юношеских лет. Первый год занимался больше всего психологией, а затем решил посвятить себя русской литературе, но, прослушав на III курсе Введение в языкознание у профессора И. А. Бодуэна де Куртенэ, увлекся, прежде всего, его научной личностью и занялся языковедением под его руководством. Написал сочинение «Психический элемент в фонетике», удостоенное золотой медали, и после окончания университета в 1903 г. был при нем оставлен.

Был преподавателем русского языка в средних учебных заведениях и с особым удовольствием в Учительском институте.

В 1905 г. сдал магистерские экзамены. В 1905 г. участвовал в забастовках преподавателей и в общественной жизни вообще.

С 1906 по 1909 г. был в заграничной командировке. В Лейпциге учился сравнительной грамматике у Бругмана, слушал Вундта, Лескина, Сиверса, самостоятельно пополняя свое уни-

верситетское образование. В Париже учился экспериментальной фонетике у Руссело, слушал лекции у Пасси, с особым удовольствием— у Мейе, в преподавании которого зачастую находил отклики (незаконч.). Изучал английское и специально французское произношение; собирал экспериментальный материал по русскому произношению.

Осенью 1906 г. изучал на месте итальянский язык — тосканский и романский диалекты; осенью 1907 и 1908 г. изучал мужаковский диалект лужицкого языка со специальной целью, поддержанной Бодуэном, разработать теорию смешения языков, а отчасти с целью изучения до конца бесписьменного языка. Конец командировки провел в Праге, где обрабатывал свои материалы и практически изучал чешский язык, занимаясь частным образом у проф. Добиаша. В 1909 г. вернулся в Россию и по прочтении двух пробных лекций был выбран приват- доцентом на кафедре сравнительного языкознания и хранителем кабинета экспериментальной фонетики.

В 1912 г. защитил магистерскую диссертацию «Русские гласные в качественном и количественном отношении», а в 1915 г.— докторскую «Восточнолужицкое наречие». В 1916 г. был избран профессором Петербургского университета, с 1909 г. и по сие время много занимается преподаванием, находя в нем непосредственное удовлетворение и (зачеркнуто: источник) повод для научного творчества. Помимо преподавательской деятельности много занимался организаторской, административной и общественной деятельностью. Реорганизовал «Курсы преподавания новых языков» Бобрищевой-Пушкиной и был их директором, был председателем педагогического совета женской гимназии Шуйской, а затем до 1922 г. заведующим трудшколы. Совместно с проф. Боянусом участвовал в организации в Советское время разных курсов новых языков. Был секретарем и деканом отделений и факультетов различных ВУЗ’ов до и после революции, был секретарем и председателем педологических и научных обществ, имевших отношение к языку, принимал деятельное участие в съездах и конгрессах.

Член-корреспондент АН СССР с 1925 г. и т. д.

В новейшее время занимался синтаксисом русского языка и методикой преподавания языков и русской грамматики; вообще методика преподавания языков, которую старается поставить как научную дисциплину, как технически организованное общее языкознание, где, между прочим, выдвигает идею об особой общеобразовательной роли преподавания иностранных языков (ср. статью об общеобразовательной роли иностранных языков), особенно много лексикографией (редактирует русско-французский словарь, который пытается построить на новых основаниях, и принимает участие в изданий академического словаря).

В самое последнее время пересмотрел свое языковедное

мировоззрение (зачеркнуто: свою систему), что и отразилось в статье о трех аспектах.

Наконец, в семинаре по Пушкину, начатом им еще на б. Бестужевских курсах, старается привить у нас французский тип филологических упражнений, известных под названием expb du texte.

АВТОБИОГРАФИЯ Л. В. ЩЕРБЫ

Родился в 1880 году, в 1898 г. окончил 2-ю киевскую гимназию с золотой медалью. Был год на естественном факультете в Киевском университете, а затем перешел на историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета, который и окончил в 1903 г. с золотой медалью за сочинение «Психологический элемент в фонетике».

Был оставлен по кафедре сравнительной грамматики и санскрита профессором И. А. Бодуэном де Куртенэ. В 1905 г. сдал магистерский экзамен, с 1903 по 1906 г. преподавал в средней школе и в Учительском институте. Примкнул к революционному движению, за что и был устранен от преподавания в Николаевском кадетском корпусе.

С 1906 по 1909 год был в заграничной командировке, учился у Бругмана, Лескина, Вундта, Мейе, Руссело, Пасси, Вандриеса. .Изучал итальянские и славянские говоры, а также французское произношение в Париже и чешский язык в Праге.

С 1909 г. приват-доцент Санкт-Петербургского университета и хранитель кабинета экспериментальной фонетики того же университета.

В 1912 г.— магистр сравнительного языкознания и с того же года профессор Высших женских курсов.

С 1913 г.— директор курсов преподавательниц иностранных языков Бобрищевой-Пушкиной.

В 1915 г.— доктор сравнительного языкознания.

С 1916 г.— профессор Ленинградского университета (по день эвакуации из Ленинграда 20.октября 1941 года).

Преподавал одновременно в Психоневрологическом институте и на курсах для учителей глухонемых.

После Октябрьской революции параллельно с университетом занимал кафедру русского языка и был деканом историко- филологического факультета в Педагогическом институте им. Некрасова в Ленинграде; кроме того, заведывал Трудовой школой вплоть до 1923 г., а потом заведывал учебной частью разных курсов иностранных языков.

В университете был много лет председателем Отделения языка и литературы.

С 1924 г. член-корреспондент Академии наук. Работал ряд лет в Словарной комиссии АН, а потом в Институте языка и мышления им. Н. Я. Марра, членом которого состою и сейчас.

В настоящее время состою кроме того председателем Всесоюзной Диалектологической комиссии АН и одним из редакторов академической русской грамматики.

Неоднократно привлекался к работам по реформе средней школы и по разработке ее программы, а последние годы и к работам по упорядочению русской орфографии (в составе Правительственной комиссии).

Известен в мировой лингвистической науке как один из основоположников (после Бодуэна) теории фонем, получившей на Западе большое распространение под названием фонологии, как автор теории смешанных языков и как фонетист.

Славист (обе диссертации на материале русского и славянских языков) с уклоном в теоретическое языкознание и фонетист.

Организовал лучшую в Союзе лабораторию экспериментальной фонетики при Ленинградском университете, где последнее время особенно много было сделано по нашим северным языкам.

Первый из русских лингвистов научно разработал методику преподавания иностранных языков.

Является основоположником у нас в Союзе лингвистического толкования литературных текстов. Много занимается словарным делом на русском и французском материале, в результате чего создал образцовый русско-французский переводной словарь (в сотрудничестве с М. И. Матусевич) и теорию лексикографии. Много занимался и занимается теорией грамматики и синтаксиса.

В настоящее время пишет две большие книги: 1) Основы методики преподавания иностранных языков, 2) Теорию рус- кого письма (теорию русского алфавита, правописания и пунктуации). Обе книги должны быть скоро закончены. На очереди русская грамматика для нерусских и курсы общей фонетики,

В двадцатых годах организовал издание лингвистических сборников под названием «Русская речь». Эти сборники имели целью реабилитировать в , глазах широких общественных кругов лингвистику как науку, которая не сводится только к историческим фонетике и морфологии, но которая прежде всего изучает язык как средство выражения наших мыслей и чувств.

I

ЛИТЕРАТУРА ДЛЯ

ДАЛЬНЕЙШЕГО ЧТЕНИЯ

Возможно, у прочитавших книгу появится желание больше узнать о трудах и творчестве Л. В. Щербы, глубже разобраться в тех теоретических положениях, которые им выдвинуты. Автор будет искренне рад этому, считая, что помог познакомиться с необычайно интересным человеком, одним из корифеев отечественной филологии, с великолепным педагогом, оригинальным ученым.

Ниже приведен список работ, в которых говорится о Л. В. Щербе, его трудах и творческой деятельности. Все эти публикации, сделанные в научных и методических журналах, в специальных исследованиях, руководствах, конечно, написаны не для учащихся. Но все они интересны, дают много сведений по истории отечественной культуры, помогают более полнр представить роль и место Л. В. Щербы в истории культуры нашей страны, в истории мирового языкознания. Работы, отмеченные звездочкой, требуют некоторой филологической подготовки.

* Базилевич Л. И., Верещагин Е. М. Стилистические проблемы в научном наследии Л. В. Щербы Ц Советское славяноведение.— 1970.—№ 1.— С. 85—93.

Бендукидзе С. М. Л. В. Щерба и его зарубежные коллеги (К 25-летию со дня смерти) Ц Русский язык в школе.— 1969.— С. 94—98.

*Бондарко Л. В,, Лилич Г. А., Николаева Т. М. Чехословацкие языковеды о Л. В. Щербе Ц Вопросы языкознания.— 1978.— № 3.— С. 116—125.

Будагов Р. А. Академик Лев Владимирович Щерба (1880—1944) Ц Русский язык за рубежом.— 1972.— № 2.— С. 57—61.

Будагов Р. А. Академик Л. В. Щерба (1880—1944) Ц Будагов Р. А. Человек и его язык.— 2-е изд.— М., 1976.— С. 343—352.

* Виноградов В. В. О некоторых лингвистико-методических взглядах акад. Л. В. Щербы Ц Русский язык за рубежом.— 1970.— № 2.— С. 37—53.

Зин дер Л. Р., Матусевич М. И. Лев Владимирович Щерба (1880—1944) // Русская речь.— 1968.—№ 5 — С. 42—45.,

Зин дер Л. Р., Матусевич М. И. Л. В. Щерба. Основные вехи его жизни и научного творчества // Щерба Л. В. Языковая система и речевая деятельность.— Л., 1974.— С. 5—23.

Матусевич М. И., Люлько Н. П. Л. В. Щерба Ц Русское языкознание в Петербургском — Ленинградском уни- I верситете / Под ред. А. А. Мещерского.— Л., 1971.— С. 102—119. I От редакции.— В кн.: Щерба Л. В. Русские гласные в ка- I чественном и количественном отношении.— Л., 1983.— С. V—XIX.

СОДЕРЖАНИЕ

От автора 3

Годы учения 10

Предназначение звука(Открытие фонемы) .31

И словом, и делом (Речь, язык и речевая деятельность) 48

Важна не форма (Речь и мысль)62

Единство формы и содержания (Части речи и грамматические категории) 71

Созданный жизнью (Язык и норма) . -87

Что такое слово (Слово и словари)98

Язык и языки в школе (Изучение языков и обучение им) 114

Человек и учитель133

Послесловие 147

Приложение153

Curriculum vitae профессора Ленинградского государственного университета Л. В. Щербы—

Автобиография Л. В. Щербы155

Автобиография Л. В. Щербы157

■Литература для дальнейшего чтения159

Владимир Викторович Колесов

Л. В. ЩЕРБА

Зав. редакцией А. В. Прудникова

Редактор Г. В. Карпюк

Художественный редактор И. В. Короткова

Технический редактор Г. В. С у б о ч е в а

Корректор И. В. Чернова

ИБ № 10349

Сдано в набор 20.03.87. Подписано к печати 12.10.87. Формат 60Х90'/16. Бум. офсетная № 2. Гарнит. литературная. Печать офсетная. Усл. печ.л. 10. Усл. кр.-отт. 10,5. Уч.-изд. л. 10,58. Тираж 43 000 экз. Заказ 82. Цена 45 коп.

Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Просвещение» Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 129846, Москва, 3-й проезд Марьиной рощи, 41.

Саратовский ордена Трудового Красного Знамени полиграфический комбинат Росглавполиграфпрома Государственного комитета РСФСР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли. 410004, Саратов, ул. Чернышевского, 59. -

Л^и

В.В.КОЛЕСОВ

Л.В.ЩЕРБА

В. В. КОЛЕСОВ

Л.В.ЩВРБА

Книга для учащихся

МОСКВА«ПРОСВЕЩЕНИЕ»1987

ББК 81

К60

Рецензенты:

доктор филологических наук В. К- Журавлев;учитель русского языка и литературы

средней школы № 170 Москвы Е. М. Калугина

Колесов В. В.

К60 Л. В. Щерба: Кн. для учащихся,—М.: Просвещение, . 1987.— 160 с.: ил.— (Люди науки).

В книге рассказано о жизни и научно-педагогической деятельности выдающегося советского языковеда Л. В. Шербы, проложившего новые пути в языкознании, методической науке по русскому и иностранным языкам. Труды этого ученого вошли в историю культуры, их изучают, анализируют, на них опираются филологи нашего времени. Идеи, выдвинутые Л. В. Щербой, получают свое развитие в современных филологических и методических работах.

КК4306020000—816103(03)—874306020000—816103(03)—87273—87273—87ББК 81ББК 81

К

К

4306020000—816

103(03)—87

4306020000—816

103(03)—87

273—87

273—87

ББК 81

ББК 81

© Издательство «Просвещение», 1987