Книга
← К списку книгЗагрузка разделов…
активнаАктивные записи участвуют в каталоге и синках. Неактивная книга скрыта, но не удалена из базы.
Книга
ОТ РЕДАКТОРА
Имя Якова Ильича Френкеля много говорит физикам и химикам, теоретикам и экспериментаторам. Оно прочно ассоциируется с его пионерскими работами по молекулярной физике, электронной теории твердых тел (в первую очередь металлов), физике ядра, гео-, астро- и биофизике. Яков Ильич был ученым с удивительно широким кругом активных научных интересов. Его работы оказывали и продолжают оказывать стимулирующее влияние на исследования теоретиков и экспериментаторов и у нас в стране, и за ее пределами. Стиль работы Френкеля таков, что его нельзя отнести к числу «теоретиков для теоретиков» или «теоретиков для экспериментаторов».
Идеи и теории Якова Ильича живут и «работают» в современной физике, хотя его уже более тридцати лет нет среди нас. За это время целое поколение успело родиться, окончить школы и институты и приступить к инженерной или исследовательской деятельности. В ознакомлении этих новых влившихся в науку сил с жизнью и деятельностью одного из основоположников советской физики я и вижу основную задачу книги.
Сам я принадлежу к тому поколению, на глазах которого прошла большая и необычайно плодотворная часть жизни Якова Ильича. Человек удивительной творческой активности, чрезвычайно подвижный, он не был кабинетным ученым, много ездил по стране, поддерживая постоянные контакты и оказывая большую помощь молодым научным силам, работавшим в физике за пределами основных ее центров — Ленинграда и Москвы. Чаще и, думаю, всего охотнее Я. И. Френкель бывал на Украине: в Харькове, Киеве, Одессе и Днепропетровске. Именно во время одного из приездов Якова Ильича в Киев, в 1928 г., я впервые познакомился с ним. В то время группа молодых физиков, среди которых был и я, исследовала воздействие рентгеновского излучения на диэлектрики. Яков Ильич принял деятельное участие в обсуждении наших экспериментальных результатов и выяснении механизма изменения электропроводности и появления высоковольтной поляризации в исследованных диэлектриках. А вечером после серьезных научных разговоров он на равных с нами играл в чехарду, шутил и веселился.
С 1935 г. я стал работать в Ленинградском физико-техническом институте в лаборатории Абрама Федоровича Иоффе. И тут наши встречи с Яковом Ильичом стали еще более частыми. На его семинаре по теоретической физике собирались не только теоретики со всего Ленинграда (я уж не говорю об институтских), но и экспериментаторы, а также иногородние физики. Яков Ильич был активным участником и других семинаров — общеинститутского и по ядерной физике. В работу этих семинаров он всегда вносил свежую струю своими вопросами, зачастую открывавшими перспективу дальнейших исследований, резюмируя содержание доклада, помогая аудитории с помощью простых и ярких аналогий лучше усвоить и запомнить основную суть докладов, в которых часто давалась только сводка новых интересных данных, но не предлагалась их интерпретация.
Помню Якова Ильича в трудных условиях эвакуации в Казани, куда он приехал осенью 1941 г., а я — зимой 1942 г. Годы войны сблизили людей. Определенную роль в этом сыграло и то, что наши интересы в еще большей степени сконцентрировались на работе, которой мы отдавали все дни, без выходных, с утра и до позднего вечера. Яков Ильич занимался в то время и рядом оборонных работ: исследованиями брони, радиолокацией. Он не оставлял, разумеется, и чисто теоретических исследований: именно в Казани им была написана «Кинетическая теория жидкостей», по праву считающаяся самой важной и удачной его книгой.
С 1943 г мы с Яковом Ильичом стали жить в одном доме и я живо вспоминаю его в домашней обстановке: радушного и гостеприимного хозяина, интереснейшего собеседника.
В Казани, несмотря на напряженнейшую работу и тяжелые бытовые условия, Яков Ильич не расставался с занятиями музыкой и живописью: видимо, это было для него самым лучшим и полноценным отдыхом. Именно тогда Яков Ильич написал мой портрет маслом: он сделал его в три или четыре сеанса. Этот портрет и сейчас висит в гостиной моей квартиры.
Свон воспоминания о Якове Ильиче Френкеле написали около 60 человек. В них охвачен большой промежуток времени. Например, Николай Николаевич Семенов учился с Яковом Ильичом на одном курсе физико-математического факультета Петербургского университета еще до первой мировой войны. В числе авторов сборника — друзья и коллеги Якова Ильича, его прямые сотрудники и ученики. Все вместе они составили коллективный портрет Якова Ильича Френкеля.
В. М. ТучкевичВ. М. ТучкевичЯ уверен, что книга, посвященная этому замечательному ученому и человеку, будет с большим интересом встречена читателями: это определяется и многосторонней и располагающей к себе личностью Я. И. Френкеля, и той искренностью, с которой написаны воспоминания.
В. М. Тучкевич
В. М. Тучкевич
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Второе издание воспоминаний о Я. И. Френкеле, предпринимаемое в соответствии с решением Президиума АН СССР, существенно отличается от первого, вышедшего в 1976 г. и благоприятно встреченного критикой. Книга примерно вдвое увеличилась в объеме. Произошло это за счет включения в нее специально написанных воспоминаний коллег и учеников Якова Ильича, а также материалов мемуарного характера, извлеченных из разных архивов (статьи А. Ф. Иоффе, В. И. Мамасахлисова, Л. М. Неменова). В сборник вошла также большая выдержка из опубликованной статьи, посвященной Я. И. Френкелю и написанной в 1961 г. его другом И. Е. Таммом. Как и в первом издании, последовательность в помещении статей соответствует времени первого знакомства их авторов с Я. И. Френкелем. Такой принцип кажется нам более правильным, чем алфавитный, поскольку он автоматически выстраивает статьи в хронологической последовательности.
Наряду с существенным пополнением раздела статей (15 новых публикаций), во второе издание включены письма Френкеля и связанные с его научно-организационной деятельностью документы. Тем самым сборник приведен в соответствие с установившимся или, точнее, устанавливающимся принципом отбора материалов для мемуарной серии книг о советских физиках, выпускаемых издательством «Наука», таких как книги о Л. И. Мандельштаме (1979 г.), С. И. Вавилове (2-е изд., 1981 г.) и Б. П. Константинове (1984 г.). Это нашло свое отражение и в новом названии книги: «Я. И. Френкель. Воспоминания, письма, документы».
В соответствии с этим названием в книгу включены письма Я. И. Френкеля к родным (первое из них датировано 1906 г.1) и коллегам. Письма к родным, частично опубликованные раньше,
взяты из семейного архива, письма к коллегам были предоставлены их адресатами (П. А. М. Дираком, П. Л. Капицей, Э. Хиллом), получены из иностранных архивов (письма Бору, Зоммер- фельду, Пайерлсу, Эренфесту) или взяты из фондов Архива АН СССР (А. А. Любищеву и Я. И. Перельману). Письма иностранным корреспондентам на немецком и английском языках даны в переводе составителя.
Документы в основном взяты из фонда Я. И. Френкеля, созданного в Ленинградском отделении Архива АН СССР, архивов ФТИ им. А. Ф. Иоффе и ЛПИ им. М. И. Калинина. Всякий раз под документом приводятся сведения об источнике.
От имени ответственного редактора и составителя выражается признательность лицам, поделившимся на страницах книги воспоминаниями о Якове Ильиче Френкеле, а также тем, при чьем содействии были получены ксеро- и фотокопии его писем зарубежным адресатам: проф. О. Бору и д-ру Э. Рюдингеру (Дания), проф. Т. Куну (США), д-ру П. Хоху (Англия), д-ру А. Е. Эпг- бертсу (Голландия).
В. Я. Френкель
С. Е. Бреслер, Ю. Н. Образцов,К. А. Тер-Мартиросян
НАУЧНОЕ НАСЛЕДИЕ Я. И. ФРЕНКЕЛЯ
Наш век оказался периодом революционных изменений в естественных науках, в особенности в физике. Многократно на глазах немногих поколений физиков происходила ломка основных представлений о материи и ее свойствах, об элементарных частицах и действующих между ними силах. Физика бурно развивалась, охватывая все более широкий круг явлений. Объяснив основные свойства электронов и ядер, атомов и молекул, она развила основные представления о газообразном, твердом и жидком состояниях веществ, об их структуре, природе теплового движения в них, о взаимных переходах трех агрегатных состояний вещества. При этом физика подошла как никогда близко к разнообразным разделам техники. Многочисленные ответвления ее пронизали металлургию и химию, электротехнику и радиотехнику, машиностроение и приборостроение. Наконец, создались пограничные разделы науки между физикой и другими отраслями естествознания: химическая физика, геофизика, биофизика. Во всем этом бурном половодье новых фактов и идей советской науке по праву принадлежит одно иэ первых мест. Только лишь перечисление крупнейших открытий, сделанных нашими учеными, заняло бы немало места.
В этой статье мы коснемся деятельности одного иэ замечательных наших физиков-теоретиков — Якова Ильича Френкеля, которого ранняя смерть безвременно вырвала из рядов передовых советских ученых.
Научному творчеству Якова Ильича свойственно несколько черт, которые делают его особенно ценным и понятным для широких масс людей, интересующихся физикой. Во-первых, он всегда обращался к самым животрепещущим идеям своего вре-
мени. Из его поля зрения не выпала ни одна из коренных задай, которые разрешались наукой в различные периоды его жизни. Вторая особенность его творчества заключалась в том, что всю свою жизнь Яков Ильич особое внимание обращал па разработку основных понятий новой физики, па создание правильной качественной картины явлении. Такое физическое мышление делало его близким и нужным широкому кругу физиков-экспериментаторов. Яков Ильич Френкель мог испытывать то высшее удовлетворение, которое дает ученому сознание, что его идеи воспринимаются современниками, помогают им создавать новые научные ценности, быстро распространяются и получают всеобщее признание. Такая судьба постигла пе одну, не две, а целый ряд созданных им теорий. Наконец, третья черта творчества Якова Ильича — зоркий, далеко видящий взгляд в будущее. Многие из созданных им работ предвосхищали развитие науки, предвидели направление ее роста в такое время, когда о нем еще трудно было догадаться. Так, например, фундаментальное понятие экситона было введено Яковом Ильичом в физику в 30-х годах. В настоящее время мы видим, как каждодневно появляются новые факты, выдвигающие экситон в качестве важнейшей физической проблемы физики твердого тела.
В короткой статье невозможно полностью охватить все стороны необычайной творческой активности этого замечательного ученого. Поэтому мы ограничим свою задачу тем, что остановимся лишь на нескольких важнейших вехах, которые останутся в памяти потомков, как крупные завоевания советской науки.
Молекулярная физика твердых тел и жидкостей начала создаваться в начале нашего столетия. Было создано представление о кристаллической решетке — идеально правильном пространственном сочетании молекул или ионов, в которой каждый ион (молекула) окружен строго определенным числом ближайших соседей (так называемое координационное число). Тепловое движение в подобной идеальной решетке представлялось в виде колебаний атомов около положений их равновесия. Из подобной картины можно было правильно объяснить и рассчитать теплоемкость кристаллического тела. Однако такая картина теплового движения в твердых телах не являлась исчерпывающей. Ряд важнейших явлений этой картиной пе охватывался, требовались существенные качественные ее изменения, чтобы объяснить такие процессы, как диффузию в твердых телах, а также электропроводность диэлектриков — слабо проводящих твердых тел. Я. И. Френкель изменил существовавший до него взгляд на кристаллическую решетку. Он впервые ввел понятие искажений в кристаллической решетке. Это означает, что ряд узлов кристаллической решетки предполагается пустым. В ней имеются «дырки» — понятие, введенное Френкелем и также утвердившееся в физике надолго, если не навсегда. Дырки в решетке создают дополнительные возможности для проявления теплового движения. Возникает миграция атомов или ионов с запятых узлов
в соседние — пустые. Если это движение происходит благодаря случайным тепловым толчкам, мы получаем физическую картину диффузии. В тех же случаях, когда движение направляется электрическим полем, получается процесс электропроводности диэлектрика. Описанная здесь картина диффузии и электропроводности, которая представляется сейчас вполне очевидной, была в свое время важной новинкой. Бесчисленное количество фактов нашло свое объяснение с помощью физического представления о неидеальной, нарушенной решетке. К числу таких фактов относятся явления растворения и рекристаллизации, электропроводности слабо проводящих тел и вязкости. Все они так или иначе зависят от дырок — нарушений идеальной кристаллической решетки.
Другая плодотворная идея Якова Ильича относилась к жидкостям, которые до него считались антиподом твердых тел. В самом деле, атомы в кристалле чередуются в строгом порядке, образуя пространственную решетку; в жидкости же, казалось бы, царит беспорядок, как в газе, т. е. атомы и молекулы не имеют фиксированных позиций в пространстве. Однако плотность жидкостей, их теплоемкость примерно такие же, как у твердых тел. Все жидкости могут с соблюдением соответствующих предосторожностей быть переведены в стеклообразное, т. о. твердое состояние без всяких изменений в их внутренней структуре. Яков Ильич подошел к жидостям «со стороны» твердых тел. Он показал, что характер теплового движения в жидкостях примерно такой же, как в твердом теле, в них также имеют место колебания частиц около положений равновесия и, кроме того, молекулярное перемешивание вследствие неплотной упаковки, т. е. наличия дырок.
Даже сама структура жидкостей представилась теперь уже не столь беспорядочной. Каждая молекула в жидкости окружена в среднем определенным числом соседей, т. е. координационное число молекул остается определенным, хотя в пределах двух- трех атомных расстояний порядок и расстраивается — третья и четвертая по счету молекула уже расположены произвольно по отношению к данной. Картина жидкостей, введенная Я. И. Френкелем, оказалась чрезвычайно плодотворной и позволила с общей точки зрения взглянуть па жидкости и стекла, на их механические, электрические, оптические и другие свойства.
Другой группой важных явлений, впервые истолкованных Яковом Ильичом, были явления, связанные с диэлектрической проницаемостью твердых и жидких тел. Известно, что молекулы могут быть полярными, т. е. представлять собой постоянные электрические диполи, которые могут слегка поворачиваться во внешнем электрическом поле и определять значительную диэлектрическую проницаемость тела. Предполагалось, что в жидкостях диполи могут вращаться, а в твердых телах они иногда вращаются, а иногда «замерзают». В этих случаях величина диэлектрической проницаемости катастрофически падает. Яков Ильич
ввел в эту область новое качественное представление, оказавшееся вполне справедливым и заключавшееся в том, что дипольные молекулы не вращаются, а лишь совершают крутильные колебания вокруг положений равновесия. Отсюда в жидкости и в твердом теле, содержащих дипольные молекулы, можно себе представить своеобразный дополнительный вид теплового движения — крутильные, или ориентационные, колебания и волны, распространяющиеся в кристаллической решетке. Такое ясное и образное представление оказалось очень важным для расшифровки спектров поглощения в кристаллах. Рассматривая переход от неупорядоченных расположений диполей к упорядоченным, когда диполи ориентированы строго определенным образом, Яков Ильич предсказал, что такой переход должен происходить при строго определенной температуре и назвал его ориентационным плавлением. На опыте это явление было открыто и изучено у ряда тел, например у хлористого и бромистого водорода. Уже в твердом состоянии, при строго фиксированной температуре, диэлектрическая проницаемость этих кристаллов уменьшается во много раз. Одновременно и при той же температуре скачком меняется теплоемкость. Яков Ильич предсказал эти явления, дав им правильное физическое объяснение.
С начала 30-х годов молекулярная физика энергично разрабатывала новые задачи о строении и свойствах полимеров, выдвинутые современной техникой резины и пластмасс. Яков РТльпч внес важный вклад и в эту область. В его работе было рассмотрено тепловое движение огромной цепочки-молекулы (так называемой макромолекулы) полимера и показано, что ее тепловое движение складывается из отдельных крутильных колебаний звеньев цепи. В результате макромолекула движется и изгибается как упругий стальной пруток, в то время как раньше ее считали совершенно «мягкой», подобной нити. Дальнейшее развитие науки показало важность этой идеи — упоминаемая здесь работа вошла в учебники.
Яков Ильич разрешил большое количество вопросов из области физики реальных твердых тел и жидкостей. Практическую важность имеют развитые им представления о природе прочности и пластической деформации твердых тел. В чем заключается механизм пластической деформации? Еще в 30-х годах Яков Ильич рассмотрел возможность особого типа движения в твердом теле — согласованного коллективного перемещения целых групп атомов. Ему удалось предсказать и некоторые количественные закономерности, относящиеся к этому своеобразному типу движения.
В настоящее время ряд физиков, подошедших к проблеме с различных сторон, пришли к тем же результатам. Каждому ясно, как велико значение пластичности для техники; понимание ее физической природы необходимо для прогресса машиностроения.
Проблема прочности и разрушения хрупких тел также привлекала Якова Ильича. Известно, что рядом экспериментаторов (А. И. Александровым, С. И. Журковым и др.) высказывалась идея о том, что влияние размеров испытуемого тела на его прочность связано с тем, что разрушение хрупкого тела всегда начинается на каких-либо трещинах и неоднородностях, а чем меньше размеры тела, тем более вероятно встретить такое тело вообще свободным от трещин и неоднородностей. Яков Ильич разработал эту идею, создав статистическую теорию прочности при хрупком разрушении. Эта теория была подтверждена многочисленными опытами.
Френкель сделал очень много для развития наших представлений о структуре и свойствах металлов. В то время, когда он начинал свою научную деятельность (конец 10-х—начало 20-х годов), одной из наиболее важных и трудных задач, которые стояли перед физикой, была задача раскрытия и объяснения своеобразия металлического состояния вещества. Было хорошо известно, что особенности металлов обусловлены наличием в них свободных электронов — так называемого электронного газа. Развитые в те юды теории (Друде—Лоренца) предполагали, что движение электронов в металле носит тот же характер, что и движение молекул в газе. Это предположение позволило объяснить ряд свойств металлов, в частности, например, с его помощью получалась правильная связь между коэффициентами их электро- и теплопроводности (закон Видемана—Франца). Зная величину электропроводности, нетрудно было оценить число свободных электронов; оно оказалось равным приблизительно числу атомов металла.
Из основных положений статистической физики следовало, что теплоемкость этих свободных электронов должна была быть примерно той же, что и теплоемкость атомной решетки металла. Опыт, однако, показывал, что теплоемкость металла определяется только лишь тепловым движением атомов, как будто бы электроны не принимают в нем никакого участия. Между тем вся теория основывалась именно на представлении о тепловом движении электронов. В то время просто нельзя было представить себе, как можно разрешить это противоречие, получившее название «катастрофы с теплоемкостью».
Якову Ильичу первому удалось дать удовлетворительное решение этой задачи (сначала в рамках квантовой теории Бора, а потом и в рамках новой квантовой механики). Он начал с рассмотрения вопроса: как должно измениться движение валентных
электронов в отдельных металлических атомах, когда последние, конденсируясь, образуют твердый кусочек металла? В те годы было известно, что скорость движения электронов в атомах весьма велика по сравнению со скоростью теплового движения, которую старые теории приписывали электронам в металлах. Яков Ильич в 1924 г. указал, что вследствие особо слабой связи валентных электронов металла последние при конденсации атомов получают возможность переходить от одного атома к другому. Он оценил среднюю скорость электрона при таком движении и показал, что она должна быть не меньше, а даже несколько больше скорости движения валентного электрона в отдельном атоме. Таким образом, оказалось, что характер движения электрона в металле совсем иной, чем предполагали ранее: электроны действительно могут перемещаться в металле и переносить заряд, но двигаются они со скоростями, намного превышающими скорость теплового движения. Поэтому скорость их почти не зависит от температуры, в результате чего и теплоемкость электронного газа должна быть ничтожно мала.
Через три года после появления этих первых работ Якова Ильича, в 1927 г., было установлено, что электронный газ в металле не подчиняется обычным законам статистической физики. Появилась новая квантовая статистика Паули—Ферми, которая показала, что в соответствии с результатами Якова Ильича энергия электронного газа, заключенного в ограниченном объеме, не убывает до нуля при уменьшении температуры, а остается конечной величиной и при температуре абсолютного нуля. Новая теория (Зоммерфельда и др.) подтвердила полученную ранее Яковом Ильичом приближенную оценку этой нулевой энергии.
Френкель принял активное участие в разработке теории металлов, основанной на новой статистике. Он дал наглядный, но в то же время строгий вывод формулы для энергии электронного газа при абсолютном нуле температуры (этот вывод воспроизводится сейчас во всех учебниках), столь же простым, модельным способом вывел правильную формулу для паулиевского парамагнетизма электронного газа, для уровней энергии свободных электронов в магнитном поле. Он впервые связал упругость металлов со свойствами электронного газа. Поскольку оказалось, что энергия электронного газа увеличивается с уменьшением объема, ясно, что такой газ должен сопротивляться объемному сжатию. Это объясняет существование сил отталкивания между атомами металла, которые компенсируются в состоянии равновесия силами притяжения, существующими между ионами металла и электронным газом. Условие равновесия этих сил, сформулированное Яковом Ильичом в 1928 г., позволило ему получить теоретически правильное значение постоянной решетки (расстояние между атомами или ионами в кристалле) и дать обоснование ряда других свойств металлов. Эти идеи тогда же были успешно использованы им для описания внутреннего строения звезд (теория белых карликов).
Френкель впервые предложил рассматривать сопротивление металлов электрическому току как результат рассеяния электронных волн на тепловых колебаниях атомов решетки. Эта идея была впервые высказана им в 1927 г. в докладе на Международном физическом конгрессе в г. Комо (Италия) и легка в основу современной теории электропроводности металлов.
В 1928 г. Яков Ильич, основываясь па представлении о квантово-механических обменных силах, первым объяснил природу внутреннего магнитного поля и построил (несколько ранее В. Гейзенберга) теорию ферромагнетизма. Двумя годами позднее совместно с Я. Г. Дорфманом он, проанализировав «игру сил», заставляющих отдельные атомные магнитные моменты собираться в правильные ориентированные области (домены), т. е. обусловливающих макроскопические ферромагнитные свойства железа и других магнетиков, построил теорию их доменной структуры. Таким образом, Френкель явился одним из основателей современной теории ферромагнетизма.
Большое значение для физики полупроводников имеет понятие экситона, введенное Яковом Ильичом в 1930—1931 гг. До его работ считалось, что единственным результатом поглощения кванта света непроводящим электричество кристаллом может явиться отрыв одного из электронов от атома, в результате чего этот электрон перейдет в такое состояние, в котором он может относительно свободно перемещаться внутри кристалла и создавать в нем электрический ток (внутренний фотоэффект). Френкель заметил, что поглощение света может сопровождаться процессом другого типа: электрон, поглотивший свет, может возбудиться, и это возбуждение с некоторой скоростью будет передвигаться от атома к атому. Можно показать, что перемещение такого возбуждения совершенно аналогично движению в кристалле своеобразной частицы — квазичастицы, которую Френкель предложил называть экситоном.
Дальнейшее экспериментальное изучение фотоэффекта в кристаллах показало правильность первоначальных представлений Якова Ильича. В последние годы в связи с новыми опытными данными эти представления интенсивно разрабатываются и составляют сейчас целую разветвленную область физики и оптики полупр оводников.
Яков Ильич впервые высказал ряд важных соображений о структуре и свойствах атомных ядер. В 1936 г. он предложил рассматривать тяжелые ядра, состоящие из большого числа протонов и нейтронов, как образования (физические объекты), к которым можно применять принципы статистической физики и, в частности, понятие температуры. Так, переход ядра на возбужденный уровень, происходящий при поглощении энергии, можно рассматривать как повышение его температуры, следствием которого может явиться испарение нейтрона, протона или ос-частицы. В дальнейшем применение статистических методов и понятий к атомным ядрам нашло свое развитие в работах самого
Якова Ильича (1937 г.), Л. Д. Ландау, Г. Бете, В. Вайскопфа и др. и не утратило своего значения в настоящее время. Часто это — самый удобный, если не единственный, возможный подход для анализа данных опыта.
На основе введенных Я. И. Френкелем представлений он опять-таки первым указал на возможный механизм важнейшей из ядерных реакций — реакции деления ядер урана (или другого тяжелого элемента) на две примерно равные тяжелые частицы (1939 г.). Он показал, что в ядерной капле имеет место борьба двух начал. Электрический заряд входящих в ядро протонов стремится растянуть и разорвать ядро, а ядерные силы связи между нуклонами препятствуют этому. Благодаря последним силам ядерную каплю можно охарактеризовать поверхностным натяжением — подобно капельке обычной жидкости. У тяжелых ядер силы отталкивания, которые растут пропорционально квадрату заряда ядра (вследствие закона Кулона), начинают брать верх над силами сцепления. Если ядро получает энергию, оно приходит в колебательное движение. На его поверхности возникают волны (так называемые капиллярные волны), и в процессе этих колебаний оно периодически как бы раздваивается. Когда интенсивность соответствующих колебаний становится достаточно большой, ядро, форма которого при меньших энергиях напоминала гантель, разрывается на две ядерные капли меньшего размера. Этот механизм деления, предложенный впервые Яковом Ильичом, является общепринятым. Практически одновременно, но несколько позже он был подробно рассмотрен в известной работе Бора и Уилера (1939 г.). Поэтому капельную модель ядра называют моделью Бора—Френкеля.
Якова Ильича всегда интересовали принципиальные вопросы теоретической физики. В 20-х годах были окончательно установлены основные законы квантовой физики, которые позволили понять почти всю совокупность известных в то время экспериментальных данных о свойствах атомов и электронов. Однако при этом не удалось объяснить особенностей атомных спектров. Для такого объяснения была высказана гипотеза о наличии у электрона собственного вращения, как у волчка, и связанного с ним магнитного момента (Гаудсмит и Уленбек, 1925 г.). Была сделана попытка построить теорию, которая учитывала бы это собственное вращение электрона. Однако значение магнитного момента электрона приходилось брать из опытных данных. Кроме того, известная в то время квантовая теория совершенно пе удовлетворяла требованиям теории относительности, т. е. не могла быть применена к быстро движущимся частицам.
Яков Ильич одним из первых сделал попытку построить более совершенную теорию, лишенную этих недостатков. В своей работе 1928 г. он предложил новое уравнение, которое, по его мысли, должно было описывать движение электрона с учетом требований теории относительности. Это уравнение автоматически давало правильное значение магнитного момента электрона и свя-
занного с ним электрического момента (существование электрического момента у электрона также было предсказано Яковом Ильичом еще в 1926 г.). В дальнейшем выяснилось, что полученное Френкелем уравнение может быть применено к описанию движения не электронов, а открытых в конце 30-х—40-х годах мезонов. Предложенное Френкелем уравнение позднее неоднократно использовалось в теоретических работах. В иностранной литературе оно часто упоминается в связи с работой Прока, который в действительности предложил это уравнение через 8 лет (в 1936 г.) после работы Якова Ильича.
Уравнение, правильно описывающее движение электрона, было получено Дираком в 1931 г., однако упомянутая работа Якова Ильича несомненно сыграла большую роль в развитии наших представлений об электроне.
Наконец, следует сказать, хотя бы кратко, о работах Якова Ильича в смежных с физикой областях. В разные периоды его жизни он интересовался и химической физикой, и биофизикой, и геофизикой. В каждом случае его интерес носил творческий, новаторский характер. Мы остановимся здесь только на работах последних лет его жизни, посвященных явлениям атмосферного электричества. Геофизика накопила много эмпирических данных, относящихся к атмосферному электричеству, которые оставались совершенно необъясненными. Известно было, что Земля под облаками несет положительный заряд, а вдали от облаков поле у ее поверхности направлено вертикально вниз, т. е. поверхность Земли как бы заряжена отрицательно. Напряженность поля вблизи поверхности составляет величину порядка 1 В/см. Френкель показал, что облака являются гигантскими электростатическими генераторами. Капельки воды в них захватывают ионы из атмосферы, заряжаются отрицательным зарядом (таковы молекулярные свойства воды) и, падая под действием силы тяжести, производят смещение отрицательного заряда по отношению к положительному. Облако поляризуется, превращается в гигантский диполь, который и должен создавать в атмосфере электрическое поле как раз того типа и величины, как и наблюдающееся на опыте. Эта теория получила широкое признание.
Характеристика научного творчества Якова Ильича была бы неполной, если бы мы не сказали о том, что всю жизнь он был страстным патриотом, готовым отдать все свои силы и способности для процветания Советской страны. Он был учителем многих поколений советских физиков и отдавался делу обучения и воспитания кадров со свойственной ему энергией и неутомимостью. Он пользовался широким признанием научной общественности и был награжден Советским правительством орденом Тру-
дового Красного Знамени (1945 г.) и Государственной премией 1-й степени (1947 г.). С 1929 г. Яков Ильич был членом-корреспондентом Академии наук СССР.
Последние годы жизни он занимался разработкой новой «полевой» теории материи. Смерть застала его за переработкой известного всем физикам мира курса волновой механики. В его лице от нас ушел замечательный ученый, страстный искатель истины и во всех отношениях прекрасный человек и товарищ.
ВОСПОМИНАНИЯ
Ф. Иоффе *
5 лет прошло со дня смерти Якова Ильича Френкеля. Многие из нас хорошо знали и всегда будут помнить его, но есть и такие, для которых Френкель — это только фамилия ученого, которая встречается во всех разделах физики и везде связана с оригинальными идеями и широкими обобщениями. По учебникам Френкеля учатся студенты всего Советского Союза, ГДР, ФРГ, Англии, США и других стран.
Френкель охватывал громадное многообразие проблем современной физики, геофизики, биологии и химии — и не только охватывал, но и связывал самые разнородные, на первый взгляд, факты. В результате вырастали новые теории, новое понимание. Трудно указать в истории физики ученого, который внес бы столько новых идей, новых обобщений.
Многие из идей Френкеля навсегда вошли в сокровищницу знаний. Они живут полнокровной жизнью в то время, когда автора их уже нет. Некоторые из них, недостаточно оцененные и непонятые при жизни автора, только теперь выдвинулись на первый план мировой науки. Такова, например, теория экситонов — возбужденных зарядов в твердом теле. В настоящее время это самая интересная проблема в учении о полупроводниках.
Дефекты по Френкелю во всем мире носят его имя. Но мало кто знает, что одно из самых замечательных открытий физики твердого тела — парамагнитный резонанс Завойского — обязано научно обоснованной догадке Френкеля. Современная теория металлов в той ее форме, которая может быть распространена и на полупроводники, принадлежит ему же. Капельная модель ядра впервые развита Френкелем. Простое перечисление новых идей и
* В марте 1957 г. в Институте полупроводников АН СССР состоялся семинар, посвященный памяти Я. И. Френкеля. На этом семинаре выступили А. Ф. Иоффе, И. Е. Тамм, А. И. Ансельм, С. Е. Бреслер и А. Р. Регель. Рукопись этого выступления А. Ф. Иоффе хранится в Ленинградском отделении Архива ЛИ СССР (ф. 953, on. 1, ед. хр. 89) и публикуется впервые. А. Ф. Иоффе — автор еще двух статей а Я. И. Френкеле, неоднократно публиковавшихся. {Прим. сост.').
17172 Я. И. Френкель
17
17
теорий, которыми он обогатил физику, заняло бы несколько страниц. Не меньше и таких идей, которые были высказаны им, но опубликованы его учениками. А сколько научных исследований посвящено разработке и уточнению его теорий!
При воспоминании о Якове Ильиче возникает очаровательный образ человека, безгранично доброжелательного, любящего свою семью и свою родину, преданного науке, готового всеми возможными средствами оказать помощь каждому, кто в ней нуждается. Яков Ильич проявил себя как талантливейший ученый, выдвигавший многочисленные научные идеи, как художник и музыкант, как убежденный сторонник лучшей формы человеческого общества — коммунизма.
Н. Н. Семенов
С Яковом Ильичом Френкелем мы почти ровесники: он был старше меня немногим более года. Но в Петербургский университет поступили одновременно — осенью 1913 г., на один и тот же физико-математический факультет. Тем не менее в первый год обучения я его, по-моему, вообще не видел в стенах университета, а если и видел, то не связывал его внешнего облика с тем, что о нем слышал. Уже в 1914 г. на факультете много говорили об этом исключительно одаренном студенте, не только блестяще учившемся, но и занимавшемся самостоятельными исследованиями по физике и математике, которыми он еще в гимназические годы обратил на себя внимание А. Ф. Иоффе и Я. В. Успенского. Насколько помню, о Якове Ильиче мне рассказывал 10. А. Прутков. С Юрием Александровичем мы встречались на занятиях студенческого физического кружка при университете. Яков Ильич не принимал участия в работе кружка; не ходил он и на лекции. А поскольку я на лекциях тоже почти не бывал, лабораторные же занятия по курсу физики мы проходили у разных преподавателей — я занимался у Аполлона Павловича Афанасьева, а Яков Ильич — у Карла Карловича Баумгарта, то и познакомились мы с ним лишь к концу обучения в университете, к тому моменту, когда начал работать семинар по новой физике, организованный А. Ф. Иоффе.
К этому времени я уже знал Абрама Федоровича, так как посещал лекции, которые он читал в университете в 1913 или 1914 г., о черном излучении — с учетом успехов теории квантов. Лекции Абрам Федорович читал замечательно, слушатели как бы чувствовали пульс современной физики, свыкались с ее новыми и необычными квантовыми идеями.
Семинар А. Ф. Иоффе начал работать в 1915 г., а Яков Ильич присоединился к нам в 1916 г. Всем он нам казался не только очень серьезным, но даже каким-то строгим, поэтому сблизились мы не сразу. По знаниям он намного превосходил других участников семинара, очень часто выступал при обсуждениях докладов.
Его работа о двойном электрическом слое на поверхности твердых и жидких тел, которую он после семинара у А. Ф. Поффе докладывал также и на заседании Русского физико-химического общества, сразу же выявила в молодом, двадцатидвухлетнем человеке зрелого ученого. Опа была опубликована в России и Англии.
Осенью 1916 г. Петр Леонидович Капица — деятельный участник семинара — сфотографировал всех нас. На снимке, сделанном в библиотеке, где проходили заседания семинара, Петр Леонидович, Яков Ильич и я сидим рядом, но, пожалуй, такая расстановка случайна, поскольку тесная дружба связала нас позднее. Если бы кто-либо из нас догадывался о той роли, которую суждено было сыграть семинару А. Ф. Иоффе в дальнейших судьбах отечественной физики, если бы мы знали, что сделанные Петром Леонидовичем снимки окажутся в будущем непременными спутниками мемориальных статей о советской науке и ее деятелях, мы, наверное, постарались бы запомнить какие-то детали, которыми сопровождалось фотографирование. Но дыхание истории нас тогда не коснулось, а теперь, всматриваясь в снимок, я вижу лишь молодые лица участников семинара — П. И. Лукирского, Н. И. Добронравова, Я. Г. Дорфмана, М. В. Кирпичеву, Я. Р. Шмидт и кажущегося гораздо более старшим, чем мы, а на самом-то деле тоже очень молодого, тридцатишестилетнего Абрама Федоровича. Пытаюсь разобрать, что написано на доске: мне кажется, что узнаю почерк Якова Ильича. Быть может, он рассказывал нам в тот день свою работу об электромагнитном поле вращающейся сферы.
Бывать в доме на Мытнипской улице, где Яков Ильич жил с родителями и братьями, я начал уже примерно в 1917 г. Особенно отчетливо запомнился разговор с ним перед его отъездом в Крым летом 1917 г.
После революции оба мы оказались вдали от Петрограда. Яков Ильич работал в Таврическом университете, о котором увлеченно рассказывал в тот запомнившийся мне летний день 1917 г., а я — в Томском университете у проф. Б. И. Вейнберга. Там я начал экспериментальные работы по электронике и читал лекции. Интересно, что один из курсов совпадал с читавшимся в Симферополе Яковом Ильичом: это была статистическая механика и термодинамика, включавшие проблемы энтропии и обсуждение эргодической гипотезы.
В Петроград я вернулся летом 1920 г. и узнал, что заочно избран в число сотрудников нового Рентгеновского и радиологического института, организованного А. Ф. Иоффе и М. И. Неменовым и занимавшего несколько комнат па кафедре проф. В. В. Скобельцына в Политехническом институте. Таким же сотрудником института стал и Яков Ильич (тоже заочно). В этом было что-то нереальное: Симферополь в то время был отрезан от Петрограда, там хозяйничали врангелевцы, никто даже и не знал, жив ли Яков Ильич.
II вот в самом начале весны 1921 г. он возвратился в Петроград, и тут мы сразу же подружились. Я стал часто бывать в его квартире на Яшумовом переулке (ныне ул. Курчатова). Яков Ильич показался мне уже совсем другим: чрезвычайно приветливым. симпатичным, вникающим в мысли другого Я увлекся этим необыкновенным человеком. Он был очень открытым, ничего в нем не было подспудного. Обо всем, что его интересовало, он сразу же расспрашивал, с увлечением рассказывал о всех своих идеях и планах. Наконец, с ним было еще и просто весело — это был остроумный и понимающий шутку человек. Добавьте к этому его молодость — обаяние открытого и влюбленного в жизнь человека.
В то время я много думал о своей лаборатории — тем для исследований хватало с избытком, поддержка Абрама Федоровича имелась, но не было людей: моя встреча с первыми моими учениками и сотрудниками — В. Н. Кондратьевым и Ю. Б. Харитоном — еще впереди. И вот у меня в лаборатории начал работать математик Г. Л. Гринберг, а немного позднее высказал готовность экспериментировать и Яков Ильич. Он с энтузиазмом принялся было за работу (я уже не помню, чем он конкретно занимался, думаю, что проблемами физической электроники, которыми я в то время интересовался, продолжая свои работы, начатые еще в Томске), но вскоре остыл и, хотя часто бывал в лаборатории, к приборам не притрагивался.
Вместе с тем по складу своего ума, по живому интересу к конкретной экспериментальной работе, к ее деталям он был просто кладом для экспериментаторов. Оп был настоящим генератором идей.
Надо напомнить, что тогда, в первой половине 20-х годов, еще не возникла волновая (квантовая) механика с ее мощным аппаратом, предоставившим такие прекрасные и реализованные многими талантливыми учеными возможности описания явлений атомной физики, электронной теории твердых тел, квантовой химии. Была же в то время теория Планка и Бора, базировавшаяся на исследованиях по излучению и по физике атомов, с характерным для нее сводом постулатов, в которых своеобразно перемешивались классические и квантовые представления. Нужен был гений Планка, Эйнштейна и Бора, чтобы сформулировать и развить основы квантовой теории, и нужны были талант и выдумка, чтобы суметь приложить новые идеи к разъяснению различных микро- и макроскопических явлений.
Действительно, нужно себе представить, как трудно было работать теоретикам в то время. Повторяю, квантовой мехапикп еще не было, необходимо было все объяснять с позиций боровских постулатов и планковских представлений. Эти объяснения приходилось, что называется, давать на пальцах, в чем-то даже антропоморфно. Это ведь сейчас, как правило, объяснение на пальцах приходит после того, как результат получен строгим путем. В то время не было ни строгой теории, ни строгого пути. И Яков
Ильич был виртуозен в такого рода объяснениях — тут ему помогала его интуиция. Мне кажется, что и позже, когда он так быстро овладел аппаратом квантовой механики (а это произошло в 1925—1926 гг. на родине квантовой механики, в Германии, где Я. И. Френкель работал в качестве стипендиата рокфеллеровского фонда), он начинал построение своих теорий с весьма наглядных, простых, интуитивных соображений. И лить на следующем этапе облекал свои идеи в более строгую форму, в духе квантово-механического формализма. Иногда он предоставлял это делать другим: его любопытство бывало удовлетворено пониманием самой сути явления.
В первое пятилетие своей работы в Рентгеновском институте Яков Ильич, в какой-то мере развивая свою студенческую работу о двойном слое, целиком базировавшуюся на боровской и зоммер- фельдовской моделях атома, построил квантовую теорию металлической проводимости, сумел найти выход из тупика, получившего благодаря П. С. Эренфесту запоминающееся и вошедшее в научный оборот название «катастрофы с теплоемкостью».
Вместе с тем Яков Ильич живейшим образом интересовался и проблемами молекулярной физики, разрабатывая их в рамках теории Максвелла—Больцмана, а также проблемами прочности идеальных и реальных кристаллов; с последнпми увлеченно экспериментировал А. Ф. Иоффе и его сотрудники.
Примерно в 1923 г. мы с Ю. Б. Харитоном занимались вопросами так называемой критической адсорбции, и Яков Ильич принимал самое живое участие в обсуждении наших результатов и в планировании дальнейших опытов. В итоге в 1924 г. он опубликовал свою известную теорию адсорбции, сыгравшую, по моему мнению, роль определенного старта в цикле его замечательных исследований по кинетической теории жидкостей. Именно в этой работе в приложении к изучению поведения адсорбированного на некоторой поверхности атома он ввел представление о среднем времени оседлой жизни атомов, применив для определения этого времени знаменитую больцмановскую формулу. Уже позднее, в 1926 г., свои соображения о поведении атомов на поверхности он обобщил и на атомы в объеме — возникла френкелевская теория теплового движения, диффузии и вязкости в твердых и жидких телах. Двадцатилетние исследования в этой области были обобщены Яковом Ильичом в уникальной монографии «Кинетическая теория жидкостей», создание которой можно по праву считать научным подвигом ученого.
Вторая пятилетка (1926—1931 гг.) в научной деятельности Якова Ильича прошла в основном под знаком волновой механики. Сколько он успел сделать за это время! Квантово-механическая теория ферромагнетизма, экситоны, туннельное выпрямление на контакте двух металлов — вот далеко не полный перечень его достижений. Потом идут ЗО-е годы с работами по физике ядра, теории дислокаций и высокополимеров, гетерофазных флуктуаций п кинетической теории плавления.
Мои научные контакты с Яковом Ильичом в 30-е годы стали еще более тесными. Не говоря о том, что именно на это время приходятся две наши совместные работы по химической кинетике, Яков Ильич стал прямым сотрудником вновь организованного и выделившегося из недр Физтеха Института химической физики, директором которого назначили меня. Яков Ильич был в курсе проводившихся у нас исследований по химической физике. Вместе с ним мы обсуждали структуру нового института и задумали обязательное включение теоретической группы, которая и была организована Яковом Ильичом. Он привлек к работе в этой группе нескольких своих учеников по физико-механическому факультету Политехнического института и, оставаясь заведующим теоретическим отделом Физтеха, на общественных началах возглавил работу теоретической группы.
В начале 30-х годов я начал систематизировать результаты своих исследований по цепным реакциям. В итоге появилась книга, вышедшая у нас в 1934 г. Почти сразу же возник вопрос о переводе ее на английский язык и публикации в издательстве Оксфордского университета (то же издательство, в котором в 30-е годы вышли в свет двухтомная «Волновая механика», а в 40-е годы — «Кинетическая теория жидкостей» Я. И. Френкеля). Яков Ильич много помог мне с переводом этой книги. В процессе работы у нас вновь возникали важные и интересные обсуждения теории цепных реакций.
Исключительно велико и хорошо известно влияние, оказанное Яковом Ильичом Френкелем на развитие физики в нашей стране. Влияние это определялось его бурной исследовательской деятельностью и преподаванием на физико-механическом факультете Политехнического института, в процессе которого им был создан практический полный курс теоретической физики. Особенно удачными книгами этого курса были «Электродинамика» и «Волновая механика». По ним учились не только у нас в стране, но и за границей, где они неоднократно переиздавались.
Высоко ценили Якова Ильича и его зарубежные коллеги, чему я неоднократно бывал свидетелем, прежде всего в 1926 г., когда я одновременно с Я. И. Френкелем довольно много времени провел в Геттингене, Париже и Кембридже.
За границей, в новых и поначалу непривычных условиях, в частых контактах с совершенно незнакомыми людьми, Яков Ильич ни внешне, ни внутренне не приспосабливался к этой обстановке и тем более к чьим-то вкусам и мнениям. Он всегда, где бы он ни оказывался, оставался самим собой, тем порывистым и предельно искренним, непосредственным Френкелем, к которому мы привыкли к Физтехе. Он быстро познакомился со всеми ведущими европейскими физиками, и, могу это утверждать, все они его полюбили. Сказанное остается справедливым, если говорить и об отношении к нему со стороны Нильса Бора во время двух визитов великого датского физика в пашу страну. Я наблюдал их обоих и на конференциях, и па официальных приемах (помню
торжественный вечер, устроенный в честь Бора в Красной гостиной Ленинградского Дома ученых имени Горького летом 1934 г.),и в домашней обстановке,в частности па квартире Якова Ильича в 1-м профессорском доме в Лесном.
Почему же при такой заслуженной известности Яков Ильич не был в числе действительных членов нашей Академии? Это обстоятельство я воспринимаю как крайне досадное и несправедлив вое недоразумение. Надо сказать, что признание заслуг Якова Ильича поначалу протекало в нормальном и 'естественном для человека его талантов темпе. Он в 1916 г. был оставлен для подготовки к профессорской деятельности при Петроградском университете, в самом начале 20-х годов получил звание профессора. В 1929 г. Яков Ильич, Петр Леонидович Капица и я были избраны в число членов-корреспондентов Академии наук; по-моему, мы были первыми учениками школы А. Ф. Иоффе, удостоенными этого избрания. В начале 30-х годов его известность, казалось бы, еще более возросла благодаря перечисленным выше замечательным работам по квантовой механике. А дальнейшее продвижение приостановилось. Тому было много причин; не последней здесь была недооценка (уже в 40-х годах) характерного для Якова Ильича подхода к проблемам физики со стороны некоторых его более молодых коллег и ряда математиков. Как всегда, необходимые коррективы вносит время. С годами стираются из памяти люди, чьи внешние успехи были случайными. Что же касается тех, которые своими трудами и открытиями оказали влияние на развитие науки, то с течением времени совершенно забываются их звания, но в истории остаются имена. Имя Якова Ильича Френкеля и его работы вошли в золотой фонд советской науки. Приведу тому одно подтверждение: в 1975 г. его «Кинетическая теория жидкостей» вышла в серии «Классики науки». В 1972 г. это решение было принято председателем редакционной коллегии этой серии академиком И. Г. Петровским по представлению академиков С. В. Вонсовского, И. М. Лифшица, П. Л. Капицы, И. М. Франка, А. Н. Фрумкина и моему. Яков Ильич Френкель по праву считается классиком советской физики.
К сожалению, моя память не конкретна, даже когда речь идет о людях, которых я хорошо и подолгу знал. Более трех десятков лет ничем не омраченной дружбы связывали меня с Яковом Ильичом. Когда думаешь о нем — при упоминании ли его имени па том или ином физическом, химическом или биологическом докладе, когда встречаешь ссылки на его работы в книгах и статьях, когда о нем говорят в кругу моих друзей или коллег, — чаще всего возникает ощущение чего-то близкого. Конкретные события прошлого порой неожиданно всплывают в памяти в виде каких-то отрывочных картин. Вспоминаю его докладчиком на заседаниях Ученого совета Физико-технического института, его выступления в жарких дискуссиях на физико-химических конференциях, на съездах русских физиков, на сессиях Академии наук. Вижу его и Сарру Исааковну в столовой их квартиры, где
мы часто собирались с Кондратьевыми, Харитонами, Зельмановыми, Фредериксами.
Вот мы с ним, вооруженные альпенштоками, карабкаемся по ледниковому склону во время восхождения на Монблан в Шамони, на стыке границ Франции, Италии и Швейцарии. И я даже не уверен, что вспоминаю при этом само восхождение (1926 г.), а не кадры любительского фильма, который был заснят купленным на паях в Париже маленьким киноаппаратом фирмы «Патэ». Или купание на пляже в Ницце, а потом визит в Монте- Карло. Мы решили попытать счастья в игре, выделили какую-то сумму и четыре раза подряд поставили па «красное». Вопреки предсказаниям теории вероятностей, все четыре раза выигрыш падал на «rouge». «Заработанную» сумму решили тут же истратить в шикарном ресторане, куда нас с Яковом Ильичом, однако, не цустили, так как на нас не было галстуков: мы были одеты по-весеннему, в рубашках с отложными воротничками. Пришлось удовольствоваться более скромным рестораном.
Помню Якова Ильича в 1933—1937 гг. во время нашего совместного летнего отдыха в санатории «Железо» под Лугой, наши прогулки по реке, вечера в гостиной главного корпуса с музыкой и веселыми шарадами.
Вспоминаю тревожные дни июля и августа 1941 г. в Ленинграде, из которого мы эвакуировались вместе чуть ли не последним эшелоном в Казань, где собрались многие академические учреждения Москвы и Ленинграда; годы жизни в эвакуации.
Из Казани Институт химической физики в Ленинград не вернулся, а перебазировался в Москву. Яков Ильич в 1944 г. возвратился в Ленинград и начал работать в филиале Физико-технического института, который в то время возглавлял Павел Павлович Кобеко (основной состав ФТИ реэвакуировался из Казани зимой 1945 г.); одновременно он возобновил преподавательскую деятельность в Политехническом институте, где по-прежнему возглавлял кафедру теоретической физики.
Случилось так, что большинство друзей Якова Ильича переехало в Москву, и онп с Саррой Исааковной тоже думали туда перебраться. Если в довоенное время Яков Ильич много ездил по стране — бывал в Киеве, Харькове, Одессе, Свердловске, то уже начиная с военных лет он установил тесные научные связи в основном только с Москвой: работал в качестве научного консультанта в Институте теоретической геофизики О. Ю. Шмидта (он сблизился с Отто Юльевичем в эвакуации, в Казани). Кроме того, по приглашению С. Т. Кишкина (ныне академика) примерно в 1944 г. с энтузиазмом и успехом он начал работать в одном из отраслевых институтов, осуществляя научное руководство экспериментальной лабораторией. Результатом этой деятельности явился целый ряд опубликованных им (частично в соавторстве с его сотрудниками по лаборатории) работ по физике поверхностных явлений и трению.
Я припоминаю и свои переговоры с ним о переходе на работу в Институт химической физики — возникшие здесь трудности были чисто технические, связанные с квартирой. Не сомневаюсь, что их удалось бы преодолеть.
Хотя мы и стали жить в разных городах, но виделись по- прежнему часто. Ежемесячно Яков Ильич бывал в Москве, часто останавливался у нас, а когда я изредка приезжал в Ленинград, то, конечно, заходил в его новую квартиру во 2-м профессорском доме, находившуюся этажом выше той, в которой мы жили в довоенные годы. Для своего кабинета Яков Ильич выбрал ту же комнату, что когда-то и я.
Рано утром 23 января 1952 г. мне позвонили из Ленинграда п сообщили о смерти Якова Ильича. Мы приехали в Ленинград 25 января, чтобы поспеть на его похороны. Стоял морозный январский день; гражданская панихида состоялась в главном здании Политехнического института, в котором я проработал около двадцати лет, а Яков Ильич — более тридцати. По поручению Президиума Академии наук я сказал несколько прощальных слов о своем друге. Потом — короткий путь за траурным катафалком до Богословского кладбища, где на площадке Политехнического института был похоронен Яков Ильич. Я хорошо запомнил проникновенное слово, произнесенное над его могилой членом-корреспондентом АН СССР Сергеем Яковлевичем Соколовым.
Уже в 1952 г. мы начали подготовку к академическому изданию трудов Якова Ильича Френкеля. В возглавляемую мною редколлегию вошли И. Е. Тамм, С. В. Вонсовский, Н. Н. Боголюбов, Д. И. Блохинцев и несколько других физиков. Огромную работу по подготовке к изданию работ Якова Ильича взяла на себя Сарра Исааковна. В этот период я часто встречался с одним из ближайших друзей Якова Ильича — чудесным Игорем Евгеньевичем Таммом. С ним мы обсуждали статьи и книги, которые следовало включить в это издание, явившееся в 1955—1958 гг. первой данью памяти Якову Ильичу Френкелю — замечательному ученому и человеку.
И. Е. Тамм
Яков Ильич Френкель был не только крупнейшим физиком- теоретиком, но и поразительным человеком во многих отношениях.
По своему научному складу, по классификации, предложенной В. Оствальдом в книге «Великие люди», Яков Ильич был типичнейшим представителем ученых-романтиков, которых Оствальд противопоставлял ученым-классикам. По характеристике Ост-
И. Е. Тамм. 1963 г.
валъда, последние мало взаимодействуют со своими коллегами, сосредоточивают свое внимание на небольшом числе основных проблем пауки, но зато своими идеями решающим образом определяют развитие этих проблем.
В Якове Ильиче же со страстным увлечением наукой сочетались необычайная разносторонность, широта интересов и поразительная творческая продуктивность, обилие новых, оригинальных научных идей. Как это и характерно для «романтиков», само обилие новых идей приводило к тому, что не все они оказывались плодотворными и правильными. Но необходимость последующего критического отбора играет совершенно третьестепенную роль по сравнению с тем, что очень многие идеи Якова Ильича привели к качественно новым физическим концепциям и явились исходной точкой для развития целого ряда важных разделов науки.
Я упомяну здесь только три примера, хотя число их можно было бы легко умножить. Идея применения квантовой, или, как говорили в конце 20-х годов, «волновой», механики к электронной теории металлов принадлежит Якову Ильичу, впервые сформулировавшему основные концепции квантовой теории электропроводности и пути разрешения тех трудностей, с которыми столкнулась в этой области классическая теория.
В теории ядерных реакций Яков Ильич впервые ввел понятие температуры возбужденного атомного ядра и трактовку его рас-
пада как «испарения» элементарных частиц из «нагретого» ядра. Вопрос о происхождении земного магнетизма столь долгое время находился в безнадежном состоянии, столь велико было число неудачных попыток разрешить эту проблему, что среди ученых вошло в привычку ссылаться на него, как на типичный пример безнадежной научной путаницы. Яков Ильич интересовался земным магнетизмом с юных лет, еще гимназистом разработал некую новую теорию его происхождения, а в зрелом возрасте, через 30 с лишним лет, ему удалось предложить новую идею — так называемый принцип динамо, согласно которому земной магнетизм возбуждается токами, возникающими под влиянием униполярной индукции при вращении жидкого проводящего ядра Земли относительно внешних ее слоев. Уже после смерти Якова Ильича известный английский ученый Э. Буллард возродил его гипотезу, разработал ее количественно, математически, и в настоящее время есть все основания полагать, что гипотеза Якова Ильича окончательно разрешила эту сложную проблему.
Тот прискорбный факт, что новое поколение физиков, как правило, совершенно недостаточно представляет себе значимость вклада Якова Ильича в современную физику, также связан с «романтическим» складом его научного дарования. Он редко подвергал свои новые идеи детальной, углубленной разработке. Это объяснялось отнюдь не недостаточным владением математической техникой или недостатком математического таланта, а лишь широтой и многосторонностью его научных интересов. Он давал главное — новые идеи, новые концепции. Эти идеи и концепции подхватывались другими учеными, которые детально их разрабатывали, подвергали тщательному математическому анализу и в результате доказывали их справедливость (а иногда и опровергали их). Имена этих ученых известны всем специалистам в соответствующей области науки, решающая же роль идей Якова Ильича (хотя имя его и упоминается в первых работах «основоположников» этих областей) слишком часто оставалось в тени.
Говоря о Я. И. Френкеле, никак нельзя ограничиться одной научной стороной его деятельности. Это был живой, общительный, увлекающийся, необычайно разносторонний человек. Наряду с наукой, он находил время и для игры на скрипке, и для живописи (сохранился целый ряд написанных им очень хороших картин и портретов друзей и знакомых); он пе только обладал своеобразным обаянием, покорявшим даже мало знакомых с ним людей, но отличался и необыкновенной душевной теплотой и был на редкость добрым человеком, в подлинном, самом лучшем смысле этого слова. Очень хорошо паписал об этом А. Ф. Иоффе: «Нельзя не вспомнить деятельной помощи Якова Ильича всем, кто к нему обращался или кому он считал нужным помочь.
Необычайная доброта, любовь и уважение ко всякому, в ком Яков Ильич мог предположить добрые побуждения и стремления к знанию, были настолько органически присущи светлой личности Якова Ильича, что он часто казался наивным, доверяя недостойным доверия. Ему чужда была сама мысль об обмане, так далек был его душевный мир от любой нечестной мысли...».
Мне хотелось бы в заключение особо подчеркнуть громадную роль Якова Ильича в развитии теоретической физики в нашей стране. Не случайно ему пришлось в молодости быть самоучкой в теории: для нашей отечественной теоретической физики он сыграл роль пионера в очень многих важных ее разделах, возникших в нашем веке; он не только творчески развивал эти разделы физики, но и впервые знакомил с ними нашу студенческую молодежь и наши основные научные кадры физиков.
О. Г. Шалъникова
В 1953 г. после долгого перерыва я вновь приехала в Ялту и сразу же поспешила найти дом на бывшей Милютинской улице (ныне ул. Санаторная), где так часто бывала в детстве у родителей Якова Ильича Френкеля. Я вновь увидела тенистый двор и в глубине его двухэтажный дом с длинным деревянным балконом, плотно увитым глицинией.
Вспоминаю, как мы поднимаемся по деревянной лестнице и через центральную дверь входим в комнату. Навстречу всегда приветливые лица, радостные возгласы — и ты дома: тебе всегда рады, тебя обнимают, усаживают за стол, кормят. Тогда, в годы гражданской войны, это было очень важно.
В доме на Милютинской улице жили: отец Якова Ильича, Илья Абрамович, очень энергичный, веселый и полный человек; мать, Роза Абрамовна, небольшого роста, худощавая, всегда в хлопотах; учительница-француженка, Жанна Францевна, уже много лет жившая в семье и ставшая ее полноправным членом; Яков Ильич, приезжавший из Симферополя, и его младший брат, девятнадцатилетний Сережа, трагически погибший весной 1920 г.
Моя мать вместе со мной, десятилетней девочкой, и моей младшей сестрой, как и семья Френкелей, как и очень многие другие семьи из Петрограда, «застряли» в Ялте и других крымских городах и поселках. В то время (1918—1920 гг.) я училась в школе, находившейся неподалеку от дома Френкелей, и почти каждый день во время большой перемены забегала к Розе Абрамовне в надежде немножко подкрепиться, и, конечно, меня всегда угощали всем, что находилось в доме, хотя у них самих тогда было отнюдь не густо.
Насколько я помню, Яков Ильич у родителей в Ялте бывал частыми наездами, а жил в Симферополе, где работал в Тавриче-
Я. И. Френкель. Автопортрет. Крым, 1919 г.
ском университете. О том, что он приехал, можно было сразу же догадаться, входя в дом: в эти дни там бывало много молодежи, слышались шумные разговоры, смех. Яков Ильич всех встречал с неизменно радушной улыбкой. Никогда больше я не видела, чтобы взрослые дети обращались с родителями так ласково, как он. Помню также, что уже тогда дома всегда подтрунивали над его рассеянностью: он вечно забывал шляпу, галоши, даже пальто, часто что-то искал. Но, я думаю, это была не рассеянность, а глубокая сосредоточенность, отключение от всего, что мешает думать о главном: Яков Ильич уже в те годы много работал.
Автопортрет Якова Ильича, относящийся к этому времени (1919 г.), не совпадает с образом, сохранившимся в моей па
мяти: в лице Якова Ильича не было такой суровости. В памяти навсегда осталась его легкая размашистая походка, внимательные глаза, которые как-то особенно вспыхивали, когда он рассказывал что-то интересное или смешное, тихий голос, громкий смех. Яков Ильич, по-моему, вообще мало менялся в течение жизни. Только в последние годы он чаш о казался очень удрученным.
Живя и отдыхая в родительском доме в Ялте, Яков Ильич часто играл на скрипке, а еще чаще рисовал. С тех далеких времен сохранились морские пейзажи, выполненные масляными красками, портреты родных и друзей.
В этом доме летом 1920 г. я увидела новое лицо: Сарру Исааковну, будущую жену Якова Ильича. Она была очень юная, по виду совсем школьница, с косой, с большим бантом, в белом платье. Они с Яковом Ильичом сидели в креслах на балконе и очень таинственно о чем-то разговаривали. Мы с сестрой, конечно, сразу же решили, что Яков Ильич непременно должен жениться на этой прелестной девушке. Яков Ильич несколько раз принимался рисовать свою невесту, но портрет что-то не ладился, хотя обычно ему удавалось быстро уловить сходство. В конце концов вместо портрета оп подарил Сарре Исааковне стихи, которые я потом часто слышала:
Почему-то Ваш портрет Мне не удается.Сходства Вашего секрет Скрытым остается.Тщетно я пытался Вас В профиль рисовать и в фас, Тщетно мучился часами, Тщетно мучились Вы сами В качестве моей модели. Что такое, в самом деле?Почему-то Ваш портрет Мне не удается.Сходства Вашего секрет Скрытым остается.Тщетно я пытался Вас В профиль рисовать и в фас, Тщетно мучился часами, Тщетно мучились Вы сами В качестве моей модели. Что такое, в самом деле?Не рисует карандаш, Не берет резинка, И портрет выходит Ваш Скверною картинкой.Значит, что-то есть у Вас — В блеске ли лучистых глаз, Ослепляющих при встрече, Или в звуках Вашей речи — Отчего дрожит слегка Непокорная рука.Не рисует карандаш, Не берет резинка, И портрет выходит Ваш Скверною картинкой.Значит, что-то есть у Вас — В блеске ли лучистых глаз, Ослепляющих при встрече, Или в звуках Вашей речи — Отчего дрожит слегка Непокорная рука.
Почему-то Ваш портрет Мне не удается.
Сходства Вашего секрет Скрытым остается.
Тщетно я пытался Вас В профиль рисовать и в фас, Тщетно мучился часами, Тщетно мучились Вы сами В качестве моей модели. Что такое, в самом деле?
Почему-то Ваш портрет Мне не удается.
Сходства Вашего секрет Скрытым остается.
Тщетно я пытался Вас В профиль рисовать и в фас, Тщетно мучился часами, Тщетно мучились Вы сами В качестве моей модели. Что такое, в самом деле?
Не рисует карандаш, Не берет резинка, И портрет выходит Ваш Скверною картинкой.
Значит, что-то есть у Вас — В блеске ли лучистых глаз, Ослепляющих при встрече, Или в звуках Вашей речи — Отчего дрожит слегка Непокорная рука.
Не рисует карандаш, Не берет резинка, И портрет выходит Ваш Скверною картинкой.
Значит, что-то есть у Вас — В блеске ли лучистых глаз, Ослепляющих при встрече, Или в звуках Вашей речи — Отчего дрожит слегка Непокорная рука.
Отец Якова Ильича был очень отзывчивым человеком, он всегда умел в трудную минуту помочь хорошим советом. Роза Абрамовна к близким людям относилась так же заботливо, как и к своим родным. Моя мать всегда повторяла, что если бы не Френкели, опа с нами, детьми, просто не выжила бы в эти годы.
Ранней весной 1922 г. Илья Абрамович стал инициатором возвращения из Ялты в Петроград. Он собрал всех, кто хотел вернуться, и с огромными трудностями организовал этот переезд — в то время это было большое событие. Сначала мы плыли морем на какой-то барже до Севастополя, а оттуда ехали поездом до Москвы. Насколько я помню, это был один из первых гражданских поездов после освобождения Крыма. О нас Илья Абрамович особенно заботился во время всего пути.
Вскоре в Петрограде собралась вся семья Френкелей, юсте- приимно принимавшая приезжающих и приходивших родственников и друзей. Познакомились мы и с Владимиром Ильичом, братом Якова Ильича, врачом-невропатологом. Это был исключительно мягкий, добрый человек. Он много и интересно расска-
С. И. Гордина-Френкель. Крым, 1920 г.
зывал о нелегкой работе в психиатрической лечебнице, с юмором описывая эпизоды из своей практики. С ним можно было говорить и советоваться обо всем без какого бы то ни было стеснения, просто и откровенно. А он всегда был готов прийти на помощь. Жили они с женой, Софьей Ефимовной, тоже врачом, в одной квартире с родителями, на Мытпинской улице, занимая небольшую, очень скромную комнату. Так по-студенчески и прожили свою жизнь.
С Яковом Ильичом у старших Френкелей я стала встречаться уже редко, так как он со своей семьей переехал в Лесной. Несколькими годами позднее, в 1927 г., уже студенткой третьего курса физико-механического факультета Политехнического института, я слушала лекции Якова Ильича, к тому времени уже известного ученого. Этих лекций студенты всегда ждали с нетерпением. Вот Яков Ильич входит в аудиторию, здоровается с нами, быстро подходит к доске, начинает говорить, потом каким-то размашистым движением быстро пишет, стирает, пишет снова, крошится мел... Лекции трудные, слышишь всегда что-то ошеломляюще новое и интересное. Зато, преодолев необходимые трудные размышления, все понимаешь и запоминаешь как-то само собой.
В перерывах Яков Ильич окружен студентами — он почти никогда не отдыхает. Без конца раздаются вопросы, на которые он охотно отвечает, разъясняет, иногда и поспорит с кем-нибудь. Слышатся шутки, смех. Яков Ильич и студенты — друзья.
Тогда же я стала бывать в семье Якова Ильича и Сарры Исааковны. Вначале они жили па Яшумовом переулке (ныне улица Курчатова), а в самом начале 30-х годов переехали в 1-й профессорский корпус Политехнического института. В их доме царил тот же дух радушия и гостеприимства. Сколько в течение дня к ним приходило народа! И каждого встречали приветливо и доброжелательно. Иногородние друзья останавливались и подолгу жили в уютной квартире Френкелей. Во время войны, будучи в эвакуации в Казани, где па Якове Ильиче и Сарре Исааковне лежала забота о большой семье, где Яков Ильич очень много работал, причем в весьма трудных условиях, оба они неизменно помогали друзьям всем, чем могли.
Очень жалею, что никогда не вела дневника, потому что факты и события почти стерлись из памяти. Но навсегда сохранились впечатления, почти ощущения, как бы согретые добротой этих людей, с которыми мне посчастливилось встретиться еще в ранние годы.
Л. Г. Лойцянский
С приближением к старости ячейки пашей памяти переполняются до отказа и практически перестают фиксировать новую информацию. Хорошо, по крайней мере, что они бережно сохраняют некоторые воспоминания далеких времен, казалось бы, безнадежно стертые в хаосе событий последующих лет. Однако, приступая к написанию очерка о выдающемся ученом Якове Ильиче Френкеле, моем учителе и наставнике, в дальнейшем ставшим для меня старшим товарищем и другом, я с грустью понимаю, что мои воспоминания о нем, особенно относящиеся к начальному, симферопольскому периоду нашего знакомства, очень фрагментарны. К сожалению, по обстоятельствам военного времени все имевшиеся у меня документальные материалы, связанные с жизнью и деятельностью Якова Ильича в эти годы (и в первую очередь его письма), утрачены, и я вынужден полагаться на свою память, сохранившую отчетливый образ этого замечательного человека и более или менее разрозненные конкретные факты и обстоятельства.
Я не физик, и поэтому не мне говорить о научных достижениях Якова Ильича в области физики. Однако в мою пользу говорит то, что я, как механик, старательно штудировал все учебные руководства Якова Ильича по теоретической механике, куда он включал и механику сплошных сред (гидродинамику и теорию упругости), полностью воспринял от него и широко и последовательно применял в своем преподавании векторное и тен-
33333 Я. И. Франкель
33
33
зорное изложение механики, которое он всегда с большим искусством пропагандировал. Кроме того, как это станет ясным из последующего, я, особенно на первых этапах своей научной и педагогической деятельности, неизменно пользовался особым вниманием Якова Ильича, который всегда уделял много времени для обсуждения наиболее сложных для меня вопросов науки и практики. Все это дает мне право считать Я. И. Френкеля своим первым учителем и наставником. При этом я ни в коей мере не умаляю роль других своих учителей, и прежде всего А. А. Фридмана, Н. М. Крылова, Л. А. Вишневского, — о них будет речь в дальнейшем. Но Яков Ильич теплотой своего сердца как-то особенно привязывал меня к себе и стал для меня навсегда идеалом учителя и человека. Никогда мне не забыть, как при всей своей предельной занятости Яков Ильич находил время даже для редактирования моих первых научных работ, заботился об их опубликовании, а иногда и переводил их на иностранный язык.
Вот почему я с радостью откликнулся на предложение поделиться своими воспоминаниями о Я. И. Френкеле.
Сейчас, когда с момента первого моего знакомства с Яковом Ильичом прошло почти пятьдесят пять лет, а со дня его безвременной кончины (он умер 58 лет, в полном расцвете творческих сил) — более двадцати лет, передо мною как живой стоит Яков Ильич, с его полным ума и искрящегося юмора, доброты и ласковости взглядом, с широко открытым для окружающих сердцем, готовый всегда не на словах, а на деле прийти на помощь, оказать моральную, а если понадобится, то и материальную помощь.
Редко в жизни мне приходилось встречать человека, который бы так охотно и полно отдавал свое время и внимание людям, как это делал Яков Ильич. Сколько раз в дальнейшем я сталкивался с совершенно другим отношением со стороны подчас и неплохих людей, которые не могли, а может быть, и не умели сосредоточиться на поставленном вопросе. Сколько раз мне приходилось наблюдать невидящие глаза и песлышащие уши, понимать, что важный для меня разговор идет впустую. Не таков был Яков Ильич. В нем чувствовалось искреннее желание как можно глубже вникнуть в сущность задаваемых вопросов, полнее ответить на них, так что каждый случай такого рода общения с ним доставлял не только удовлетворение, но и просто радость. Надо ли добавлять, что в этих беседах Яков Ильич щедро делился с собеседниками своими собственными мыслями и идеями, иногда тут же намечая пути их дальнейшего развития. Думаю, что это было одной из причин, почему его так высоко ценили и любили ученики и товарищи по работе.
Чтобы дать правильное представление о моем первом знакомстве с Яковом Ильичом в тот далекий симферопольский период (1918—1920 гг.), когда я, студент физико-математического факультета Таврического университета в Симферополе, впервые увидел уже обратившего на себя внимание высокоодаренного фи-
зика-теоретика, молодого приват-доцента университета Я. И. Френкеля, следует хотя бы вкратце описать ту весьма своеобразную обстановку, в которой приходилось тогда жить и работать.
Осенью 1918 г. мне, студенту 2-го курса математического отделения физико-математического факультета Петроградского университета, еще не достигшему восемнадцати лет от роду, пришлось совершить очень сложное по тому времени путешествие с севера па юг, через всю зону немецкой оккупации. Непосредственной целью моего путешествия являлся Симферополь, где жил мой тяжело больной брат, скончавшийся вскоре после моего приезда. В Симферополе тогда находился Таврический университет, только недавно переехавший из Ялты, где он был организован по инициативе проживавших на Южном берегу Крыма крупнейших ученых, профессоров высших учебных заведений центральной России, как филиал Киевского университета св. Владимира. Забегая несколько вперед, отмечу, что Таврический университет после восстановления в Крыму Советской власти получил самостоятельность и стал называться Крымским университетом им. М. В. Фрунзе, а впоследствии, после возвращения основной профессуры в свои университеты, стал педагогическим институтом. В настоящее время оп снова преобразован в университет.
В Таврическом университете я получил возможность продолжить свое образование на пмевшемся там математическом отделении физико-математического факультета. Поступив на 2-й курс, я стал единственным студентом на этом отделении; только позже появилось несколько студентов младших курсов. В университете преподавали великолепные математики, которым я обязан своей дальнейшей научной и педагогической деятельностью. В блестящей плеяде моих учителей объединились: петербургская математическая школа в составе двух будущих академиков — Н. М. Крылова и В. И. Смирнова и члена-корреспондента АН СССР Н. С. Кошлякова, московская школа академика Н. Н. Лузина, представленная талантливыми математиками Л. А. Вишневским и А. С. Кованько, харьковская школа в лице М. А. Тихомандриц- кого. Прикладную математику преподавал крупный специалист, автор многих новых математических приборов и демонстрационных макетов, профессор Петроградского политехнического института М. Л. Франк. Он же был главным помощником Н. М. Крылова в организации математического кабинета, послужившего центром, объединившим всех математиков университета.
Специалистов по теоретической механике в университете не было. Лишь проездом побывали в Симферополе два крупнейших русских механика: Г. К. Суслов и П. В. Воронец. Последний блестяще прочел курс лекций по вариационному исчислению, использовав для этого собственноручные записи лекций знаменитого немецкого математика и одного из основоположников вариационного исчисления К. Вейерштрасса. Единственным лектором По физике был Я. И. Френкель. Он читал лекции по сильно со-
кращепной программе для медицинского факультета. Однако во всех известных в то время курсах полностью отсутствовало изложение новых, тогда только зарождавшихся идей теории относительности и строения атома. Глубокое, творческое изложение этих и некоторых других вопросов физики того времени я впервые услышал от Якова Ильича, в его замечательных докладах, которые он делал в Симферополе.
Общее положение в Крыму представляло собой калейдоскопическую смену властей.
Я прибыл в Симферополь, когда город был в руках армии Деникина. Мне бросились в глаза уже непривычные для петроградца остатки старого режима. В Симферополе существовал базар, где за призрачные деньги, пресловутые «керенки», ходившие в обращении целыми «простынями», можно было приобрести продукты питания. Однако предпочтение отдавалось обменным операциям. За большие деньги можно было пользоваться шашлычными и чебуречными, до поры до времени торговали греческие булочные, белые офицеры и спекулянты заполняли малочисленные кафе. Деникинская армия часто находилась в трогательном альянсе с батькой Махно. В эти дни улицы Симферополя заполнялись красочно разодетыми бандитами, разъезжавшими в извозчичьих пролетках и безнаказанно грабившими население.
Неустойчивая политическая обстановка, тяжелые материальные условия жизни, разгул террора мало располагали к серьезным занятиям. В этих трудных условиях учебная и научная жизнь в университете все же не прекращалась — читались лекции, работали лаборатории, происходили собрания научных обществ. Студентов, правда, было мало — подавляющее большинство их было мобилизовано.
В связи с этим мне хочется привести отрывок из письма Якова Ильича родителям от 2 февраля 1920 г., в котором оп писал: «На первых двух курсах они (студенты, — Л. Л.) имеются в приличном количестве. На третьем слабее, в особенности по части математиков, представленных ныне одной персоной, самоотверженно отдавшей себя на растерзание Тихомандриц- кому».
На лекциях Якова Ильича на медицинском факультете слушателей было достаточно, но подготовленность их к восприятию лекций оставляла желать лучшего. Особенно огорчали Якова Ильича результаты экзаменов, на которых обнаруживался низкий уровень знаний студентов-медиков. Доброта и большая внутренняя скромность заставляли Якова Ильича относить часть вины за плохие успехи студентов на свой счет как лектора, который не достаточно соизмерял содержание лекций с возможностями аудитории. На экзамен он смотрел как на продолжение своих лекций. Во время экзамена Яков Ильич разъяснял то, что студенту было непонятным. Такой педагогический подход я перенял от Я. И. Френкеля и стараюсь передать его своим ученикам. Когда они жалуются на плохую подготовку студентов и непопи-
мапие ими, казалось бы, самых простых вещей, я всегда рекомендую своим товарищам не скупиться на повторные объяснения, напоминая им, что и они когда-то в этих вопросах не разбирались. Для меня в этом заключается выполнение одного из заветов Я. И. Френкеля.
Яков Ильич обладал исключительно располагавшей к себе внешностью. Его взгляд был всегда полон искреннего доброжелательства. В те далекие годы одет он был по-профессорски, что означало неизменное наличие пиджачной пары, белого крахмального воротничка и галстука. К чести супруги Якова Ильича, он всегда производил впечатление, что называется, ухоженного человека. Это в то время особенно бросалось в глаза, так как мы, студенты, да и большинство горожан, ходили в поношенных военного образца защитных рубашках, а на ногах носили деревянные дощечки с ремешками, что-то вроде сандалий, стук от которых раздавался по всему городу. Только зимой появлялись купленные на базаре у солдат шипели и стоптанные башмаки.
Яков Ильич был прекрасно математически образован и, естественно, тяготел к ученым, группировавшимся вокруг Н. М. Крылова и организованного им Математического общества Таврического университета. Он был завсегдатаем математического кабинета, где постоянно собирались математики. Здесь и произошло мое первое знакомство с Яковом Ильичом. Надо сказать, что, благодаря хорошему почерку и отсутствию пишущих машинок, я стал, конечно, па общественных началах чем-то вроде технического секретаря Общества и вместе с тем личного секретаря Н. М. Крылова.
Это обстоятельство, естественно, приблизило меня к моим учителям, которые привыкли видеть меня, единственного студента, в своем кругу и очень хорошо ко мне относились. В одно из многочисленных посещений Яковом Ильичом нашего кабинета я был представлен ему, и между нами сразу же установились простые, почти товарищеские отношения. Это объяснялось не только мягкостью Якова Ильича в отношениях с людьми. Тому была еще одна причина, о которой мне впоследствии сообщила Сарра Исааковна, — я напоминал Якову Ильичу трагически погибшего в Ялте младшего брата Сергея, и это вызывало в нем очень теплое ко мне отношение.
Якову Ильичу вообще импонировала простота взаимоотношений студентов и преподавателей, которая тогда была далеко не общепринятой. В связи с этим я вспоминаю, как впоследствии, уже в Ленинграде, Яков Ильич, только что вернувшийся из Англии, восторгался обращением преподавателей Оксфорда и Кембриджа к студентам по именам, совместным их участием в спортивных играх и т. п.
В коллективе, группировавшемся вокруг Н. М. Крылова, Яков Ильич был самым молодым его членом. Однако поразительная Живость восприятия, научная эрудиция, яркость таланта и высокая принципиальность снискали ему глубокое уважение товари-
щей. Особая дружба, впоследствии сохранившаяся на многие годы, связывала его с Н. М. Крыловым, Л. А. Вишневским, В. И. Смирновым и М. Л. Франком.
Я. И. Френкель был активным членом Математического общества, часто выступал на его собраниях с докладами, в которых всегда пропагандировал новые идеи теоретической физики. Как уже упоминалось, это были главным образом вопросы строения материи и теории относительности. На его доклады собирались профессора и преподаватели других факультетов и отделений университета. Среди них мне особенно запомнился выдающийся биолог А. Г. Гурвич, открывший лучи, названные им митогенетическими, источником которых в его опытах служил свежий срез луковицы. Существование этих лучей вызывало большие споры. Я. И. Френкель интересовался биологией вообще, а вопрос о сущности митогепетических лучей его особенно волновал, и это сближало его с А. Г. Гурвичем.
Долгое время я был единственным представителем студенчества па собраниях Математического общества. Не могу не заметить, что темы докладов были по преимуществу узкоспециальными, так что даже Яков Ильич откровенно говорил, что они иногда вызывают в нем скуку. К этому можно еще добавить, что мои дорогие учителя забавлялись тем, что для практики читали свои доклады на различных иностранных языках. Мне сейчас доставляет удовольствие вспомнить, с какой радостью я посещал все собрания Общества и как много, несмотря на большие трудности усвоения содержания докладов, они мне дали для будущей научной работы.
Доклады Якова Ильича представляли для меня также большую трудность, она была связана главным образом с необычным для моих классических физических представлений содержанием. Особенно это, конечно, относилось к тем докладам, которые касались идей специального и общего принципа относительности. Выступления Якова Ильича, носившие характер пропаганды новых физических теорий в кругах математиков, были захватывающе интересны. Его доклады редко отличались особой методичностью. Они плохо мирились с заранее подготовленным планом, а иногда просто выходили за рамки намеченной темы. При обдумывании предстоящего доклада он попадал в плен новых мыслей и идей и, что называется, на ходу менял содержание доклада. То же можно было сказать и о лекциях, которые я слушал впоследствии. В изложении Я. И. Френкеля всегда присутствовал элемент импровизации. Идей всегда было много, одни из них получали на лекции свое завершение, другие отвергались, но все это вместе взятое придавало его лекциям тот особый колорит, который, естественно, привлекал лишь часть аудитории. Если, по известному выражению, искусство должно волновать, то хочется сказать, что лекции Якова Ильича полностью отвечали этому требованию, — они глубоко волновали слушателей, вызывали в них стремление к дальнейшему познанию. В этом заклю-
чался особый талант Якова Ильича как лектора, и в этом была его творческая сила как учителя. По принятому условному разделению ученых на классиков и романтиков, Я. И. Френкель несомненно принадлежал ко второму типу, что, само собою разумеется, не помешало ему стать классиком науки.
К концу 1920 г. политическая обстановка в Симферополе стала особенно напряженной. Яков Ильич был убежденным красным и не скрывал этого ни в речах, ни в делах. Еще в 1918 г. он занимал руководящую должность в системе народного образования. С приходом белых он подвергся аресту, продолжительное время ему приходилось скрываться от белой разведки. Нас, молодежь, это еще более привлекало к Якову Ильичу. Не мешало это и той искренней дружбе, которая связывала его с лучшими представителями ученых Таврического университета. Вместе с тем мне врезались в память некоторые факты, говорившие о том, что в среде профессоров существовала — правда, незначительная — реакционно настроенная группировка. Вспоминается такой случай. Известный своей жестокостью белогвардейский генерал Слащев — как мне представляется, прототип генерала Хлудова из известной пьесы М. Булгакова «Бег» — расстрелял прибывшую к нему в Джанкой делегацию Таврических профсоюзов. Негодование, вызванное этим событием, вылилось в объявление профсоюзами всеобщей трехдневной забастовки и траура. Город замер, жизнь в нем остановилась. По требованию профессуры и студенчества прекратились и лекции в университете. Каково же было общее возмущение, когда один из профессоров заявил, что он не примыкает к забастовке, завтра утром придет на лекцию и покинет аудиторию только после того, как убедится, что она пуста. Были и такие.
После блестяще проведенного под руководством М. В. Фрунзе перекопского наступления белая армия, оставив в наследство разруху и голод, откатилась к Южному берегу Крыма и оттуда в панике погрузилась на предоставленные западными союзниками военные транспорты. Так окончилась контрреволюционная эпопея в Крыму, и в середине ноября 1920 г. отряды Красной Армии вошли в Симферополь.
Никогда не забуду той радостной встречи, которую устроило население Симферополя вошедшей на рысях буденновской кавалерии. Весь день до позднего вечера по главным улицам города мчался нескончаемый поток всадников и тачанок с пулеметами. Начиналась, и па этот раз уже окончательно новая жизнь. Сразу же после установления Советской власти в Симферополе Яков Ильич был назначен заведующим отделом высшего и профтех- нического образования Крымнаркомпроса и принес на этом посту большую пользу, особенно Таврическому университету.
Советская власть делала все для восстановления в Крыму нормальной жизни и прежде всего начала борьбу с голодом. По Инициативе и при непосредственной помощи Якова Ильича, как заведующего отделом высшего образования Наркомпроса, была
организована специальная столовая для студентов. Паек, правда, был невелик. Он состоял из кусочка хлеба, плоской тарелочки с кашей из крупной перловой крупы, называвшейся тогда «шрапнелью», и лежащего сверху кусочка селедки или нескольких мелких рыбешек — хамсы. Но все же этот паек для нас, голодающих, играл, вероятно, очень большую роль, если я о мем так долго помню. Яков Ильич тоже голодал, ио никогда не хлопотал о персональном для себя пайке, как это делали в то время некоторые из его коллег. Оп больше думал об окружающих, чем о себе, и это проявлялось во всем.
В этот период я особенно сблизился с Я. И. Френкелем. Мы с увлечением отдавались работе в советских учреждениях. Несмотря на свою молодость (мне не исполнилось тогда еще двадцати лет), я стал начальником подразделения Политотдела Крыминспекции военно-учебных заведений, сотрудничал в журнале «Курсант Крыма» (первый помер этого журнала, содержащий две мои статьи, я бережно храню до сих пор), вел обширную политико-просветительскую работу на командных курсах Крыма. По характеру своей деятельности я часто обращался за помощью к Якову Ильичу и всегда ее получал. Сближало нас и общее желание как можно скорее возвратиться в Петроград.
С приходом Советской власти университет ожил. Началось регулярное чтение лекций, развернулась научная работа, но, конечно, это не могло идти ни в какое сравнение с тем, что в то время происходило в Петрограде и в Москве.
В августе 1919 г. начались занятия на вновь открытом по инициативе группы выдающихся ученых, возглавляемой А. Ф. Иоффе, физико-механическом факультете при Петроградском политехническом институте; начал свою научно-техническую деятельность созданный почти одновременно Физико-технический институт, ныне носящий имя своего организатора.
Яков Ильич уже ездил однажды из Симферополя в Петроград, укрепив имевшиеся научные связи, и оттуда с оказией к нему шли письма, книги и журналы. Теперь настало время его окончательного возвращения к большой науке, в Физико-тех- пический институт, где его уже ждали. Открывалась также широкая возможность и воспитания талантливой молодежи, которая со всех уголков страны устремилась в Петроград.
На фоне этого важного этапа в жизни Якова Ильича в моей памяти всплывает факт, сравнительно мелкий, по характеризующий педагогические взгляды Якова Ильича. Расставаясь с симферопольскими друзьями, оп, не сомневаюсь, нашел для каждого из них теплые, душевные слова. Для меня же это прощание обернулось «роковыми последствиями». Понадеявшись на мою сознательность, Яков Ильич предложил мне вперед проставить зачет по оставшимся к тому моменту не сданным разделам физики. Я легко дал себя уговорить и охотно принял этот дар из рук Я. И. Френкеля, так как опасался, что после его отъезда некому будет принимать от меня этот входивший в учебный план зачет.
Должен теперь сознаться, что по своему крайнему легкомыслию я в то время так и не проработал курсов электродинамики и статистической механики, и это не могло не отразиться на всей моей последующей научной и педагогической деятельности. Значительно позже эти знания стали для меня совершенно необходимыми. Мне кажется, что самостоятельное освоение их в уже немолодом возрасте происходило значительно труднее и было менее эффективным, чем проработка тех же предметов в студенческие годы.
Мы, симферопольские друзья и товарищи Якова Ильича, с грустью провожали его в Петроград. Беспокоились мы о том, как он преодолеет тяготы такого сложного пути, как он освоится с жизнью в Петрограде.
Первые же письма от Я. И. Френкеля пас успокоили и обрадовали. Они были восторженными, и в каждой строчке сквозил тот общий подъем, который делал изобилующую трудностями жизнь в молодой Советской Республике столь привлекательной, особенно для тех, кто смело смотрел в будущее. Можно себе представить, как стосковался Яков Ильич по большой научной и педагогической деятельности и как он был счастлив, обретя сразу и то и другое в двух детищах А. Ф. Иоффе — в Физико-техническом институте и физико-механическом факультете Политехнического института. И, конечно, в каждом письме Яков Ильич звал всех нас в Петроград, где потребность в ученых и преподавательских кадрах была столь велика.
Весной 1921 г. я закончил математическое отделение физикоматематического факультета Крымского (Таврического) университета им. М. В. Фрунзе. Однако у меня не было внутреннего убеждения в законченности образования. Перед окончанием университета я по собственной инициативе и при помощи Н. М. Крылова поступил на работу в конструкторское бюро авиационного завода фирмы «Анатра» в Симферополе. Руководил конструкторским бюро талантливый инженер, который, несмотря на тяжелую обстановку энергично работал над постройкой самолета по своему проекту. Много дней я провел с ним в конструкторском бюро и в ангаре, где собирался его самолет, и до сих пор с благодарностью вспоминаю этого интересного человека, благодаря которому за короткое время моей, по нынешней терминологии, преддипломной практики у меня появился глубокий интерес к инженерным, в частности авиационным, расчетам.
Работа на заводе зародила во мне стремление приложить полученные в университете математические знания к технике — и в первую очередь, конечно, к аэромеханике. По дружескому совету Якова Ильича, следившего за ходом моего образования, я решил окончить физико-механический факультет Петроградского политехнического института, который, по идее А. Ф. Иоффе, как раз и должен был готовить специалистов, имеющих хорошее теоретическое, в том числе и математическое, образование и к тому же умеющих применять полученные знания в различных обла-
стях техники. При этом меня особенно привлекала мысль — и ею я также был обязан Якову Ильичу — поступить на механическую специальность физико-механического факультета по разделу аэромеханики. Руководителем этой специальности и ее создателем был проф. А. А. Фридман — замечательный ученый, математик, механик и физик, основоположник современной динамической метеорологии, в дальнейшем ставший директором Главной геофизической обсерватории, организатор первого в Советском Союзе завода авиаприборов и вместе с тем летчик-бомбометатель, стяжавший себе славу в войне 1914—1917 гг. Перед своей безвременной кончиной в 1925 г. А. А. Фридман, один из первых в то время, совершил полет на воздушном шаре в высшие слои атмосферы. Не могу не вспомнить о последовавшей позднее трагической гибели группы ученых (в том числе и ученика Я. И. Френкеля, выпускника физико-механического факультета, физика И. Усы- скина), пытавшихся подняться на воздушном шаре в стратосферу. Здесь следует сказать, что Яков Ильич проявлял особый интерес к изучению физических явлений в атмосфере (проблеме атмосферных осадков, влиянию электризации па капли и струи, распространению ультразвуковых волн в атмосфере и др.). В этой области Яков Ильич не только вел интенсивную научную работу, но и был консультантом в Главной геофизической обсерватории им. А. И. Воейкова в Ленинграде.
В апреле 1922 г. я наконец возвратился в Петроград, снабженный рекомендательным письмом своего руководителя Н. М. Крылова к А. А. Фридману. Но, сознаюсь, больше всего я надеялся на поддержку Якова Ильича и в этом отношении, конечно, не ошибся. По его рекомендации я был принят в институт на четвертый курс физико-механического факультета.
Мне посчастливилось — я вскоре стал ассистентом кафедры теоретической механики, занял в передовом техническом заведении определенное общественное положение, получал заработную плату, а после присуждения мне, по ходатайству А. А. Фридмана, так называемого золотого обеспечения в размере трех червонцев в месяц — денег, которые в те годы служили большим материальным подспорьем, и «ученого пайка» смог вполне удовлетворительно жить, работать и учиться.
В эти тяжелые годы, а также и в дальнейшем я неизменно чувствовал по отношению к себе участие со стороны Якова Ильича и его супруги, Сарры Исааковны. Мне никогда не забыть того радостного утра, когда я имел случай еще раз убедиться в этом исключительно душевном и дружеском к себе расположении со стороны супругов Френкель.
Сосновка, где и попыне находится Политехнический институт, неподалеку от которого жили Френкели, в то время была далекой окраиной Петрограда, лесистым оазисом среди используемых под огороды пустырей. Политехнический институт по замыслу его организаторов был вынесен далеко за пределы города, чтобы отвлечь студентов от городских соблазнов и заставить их всепело
отдать себя учебным занятиям. Трамваи — единственный вид транспорта, благодаря которому было возможно общение с городом, — в первые послереволюционные годы ходили очень медленно, да и то только в определенные часы. Давка в них была неописуемая, пассажиры висели на поручнях, заполняли межвагонные промежутки. Жители Сосновки были редкими гостями города. Поэтому нетрудно себе представить, как я был тронут, когда па следующее утро после моего избрания в ассистенты в нашей квартире на Литейном, возле Невского, раздался звонок, и я открыл дверь Сарре Исааковне и Якову Ильичу, которые специально приехали из Сосновки, чтобы принести мне радостную весть о моем избрании и поздравить меня с новым и почетным для меня званием. Я бережно храню преподнесенный мне тогда томик стихов Анны Ахматовой «Чутки» с надписью: «Нашему милому Таврическому „вундеркинду" в день перехода в Политехнический институт. Сарра Френкель, Лесное, 7 августа 1922 г.».
Мое знакомство с Саррой Исааковной состоялось только в Петрограде, так как она редко приезжала в Симферополь, оставаясь, кажется, по нездоровью в Ялте, где климат был мягче, чем в Симферополе. Сразу же после моего приезда в Петроград Яков Ильич ввел меня в свою семью, и для меня было большим счастьем попасть в атмосферу радушного гостеприимства и благожелательности, которая царила в небольшой, но поражавшей своим уютом квартире супругов Френкель в деревянном доме на Яшумовом переулке (ныне улице Курчатова), напротив Физико-технического института и вблизи Политехнического института.
Сарра Исааковна пользовалась всеобщей любовью и привязанностью друзей и учеников Якова Ильича. Молодая, сразу же располагавшая к себе привлекательной внешностью и большой внутренней культурой, добротой и ласковостью обращения, хозяйка дома всегда была центром внимания и душой собиравшегося в ее доме общества. Она была большим знатоком изящной литературы, следила за всеми ее новинками у пас и за рубежом, любила и понимала поэзию, сама писала хорошие, полные лиризма стихи, но, кажется, никогда их не публиковала в печати. Обладая прекрасным литературным слогом и знанием иностранных языков, Сарра Исааковна была незаменимым помощником Якова Ильича в его научно-литературной деятельности. Но, быть может, самое главное ее достоинство — это умение создать тот семейный уют и хорошо налаженный быт, которые давали Якову Ильичу заслуженный отдых в его предельно напряженной деятельности.
Яков Ильич сохранил надо мной шефство и на первых порах моей преподавательской деятельности. С большой благодарностью вспоминаю помощь, оказанную мне Яковом Ильичом при моей подготовке к первому занятию по механике. А. А. Фридман предложил мне рассмотреть на этом занятии далеко не простой (во всяком случае для меня в то время) вопрос о движении мате-
риальной точки под действием притяжения к двум неподвижным центрам. Для этого мне следовало составить канонические уравнения задачи, разъяснить студентам метод Якоби интегрирования этих уравнений и, кроме того, проанализировать наиболее интересные случаи и подслучаи такого движения в зависимости от выбранных начальных условий. На лекции вопрос этот не был изложен. А. А. Фридман рекомендовал мне использовать курс небесной механики Шарлие. Моему руководителю было невдомек, что полученные мною в университете знания по механике далеко не отвечали уровню данного мне поручения, что мой педагогический опыт был крайне незначителен и, наконец, даже то, что мое владение немецким языком, на котором был написан курс ПТар- лие, пе позволяло мне свободно пользоваться этой книгой. А упражнения, которые мне предстояло проводить, должны были начаться через несколько дней. Я очутился на грани позора, но об отступлении не могло быть и речи. К кому мне было бежать за помощью как пе к Якову Ильичу, и, как всегда, он нашел и время, и силы, чтобы помочь мне. Благодаря ему я справился с поставленной передо мной задачей. Потом дело пошло легче, хотя стоит подчеркнуть, что дальнейшие проводимые мною упражнения редко отличались по сложности от этих первых. Мое положение облегчалось только тем, что моими студентами в этот первый год преподавания па физико-механическом факультете были прекрасно образованные, талантливые молодые люди, будущие академики Ю. Б. Харитон, В. Н. Кондратьев, А. Ф. Вальтер и другие, сразу же ставшие моими друзьями и, по-видимому, простившие мне по доброте душевной все недостатки моего преподавания. Злые языки впоследствии говорили, что мы с ними часто вместо занятий всей компанией ходили в кино; вряд ли это было так. Однако я не уверен, что мои слушатели многому научились от меня, являвшегося блестящим примером преподавателя, который знает на одну лекцию больше, чем его студенты; но для меня занятия с ними имели большое учебное и воспита' тельное значение.
В 20-х годах шел довольно острый спор о том, следует ли излагать курс теоретической механики па внутренне свойственном ей языке векторного исчисления или, в отличие от такого синтетического подхода, продолжать применять классические, аналитические представления (в проекциях на оси координат). Спор этот давно уже закончен, и в настоящее время все учебники теоретической механики используют векторный метод изложения. Однако в то время такие крупнейшие механики, как А. Н. Крылов, И. В. Мещерский, Е. Л. Николаи и многие другие отрицательно относились к этому нововведению, считая, что векторы в лучшем случае только служат для более краткого написания формул, но зато будто бы отвлекают студентов от понимания сути излагаемого вопроса.
У физиков такого спора не было. Они уже давно стали применять векторное, а также тензорное исчисление во всех обла-
стях физики и, конечно, пропагандировали этот метод в преподавании. Естественно, что мои руководители, Я. И. Френкель и А. А. Фридман, как физики, в своих лекциях демонстрировали совершенную неооходимость использования векторного метода и подтверждали это убеждение прекрасными иллюстрациями.
О моих взглядах на этот счет нечего было говорить. Воспитанный Яковом Ильичом, а затем и Н. В. Оглоблиным, я свободно применял векторные операции на упражнениях, а затем, после безвременной кончины А. А. Фридмана, и в своих лекциях по теоретической механике и гидроаэродинамике. Яков Ильич уже в Крыму широко использовал в своих лекциях векторное и тензорное исчисления, а в 1925 г. даже выпустил специальное руководство «Курс векторного и тензорного анализа с приложениями к механике», которое имело большое научное и учебное значение.
Хочу отметить, что в одном из своих ранних симферопольских докладов Яков Ильич заинтересовал меня трактовкой комплексных величин как векторов в плоскости и соответствующим их применением в механике, что я в дальнейшем широко использовал. Уместно будет также вспомнить, что мои первые научные работы относились как раз к применениям комплексных переменных в кинематике плоских механизмов с двумя степенями свободы и их использованию для конформных отображений. Редактирование этих первых моих заметок и перевод их на французский язык взял на себя Яков Ильич.
Другим немаловажным программным вопросом в преподавании курса теоретической механики, в котором Яков Ильич смело следовал наиболее передовым тенденциям тех лет, являлся вопрос о включении в этот курс, наряду с понятиями материальной точки, системы материальных точек и абсолютно твердого тела, также и основных представлений о деформируемой сплошной среде — упругом, жидком п газообразном теле. Сейчас уже многие соглашаются на такое введение элементов механики сплошной среды в вузовские и втузовские курсы теоретической механики. Однако имеется и оппозиция. В моем докладе на заседании Пленума научно-методического совета по теоретической механике Министерства высшего и среднего специального образования СССР, происходившего 18—20 мая 1972 г. в Таллине, я ратовал за этот шаг в деле преподавания теоретической механики, показав, насколько при этом обогащается и оживляется изложение курса теоретической механики. Реакция на мой доклад со стороны основной части профессуры могла бы быть оценена выражением: «с одной стороны, нельзя не признать, с другой — нельзя и согласиться». Между тем, мне хочется это подчеркнуть, идея введения в курсы механики элементов механики сплошных сред уже давно была осуществлена Яковом Ильичом как в ранее цитированном руководстве 1925 г., так, особенно, и в перерабо-
тайном и расширенном курсе, в котором вопросы механики сплошных сред составляли около 20% всего объема.
Наконец, стоит упомянуть еще об одном до поры до времени оставшемся нерешенном споре о введении во втузовский курс теоретической механики элементов специальной теории относительности и некоторых основных положений (в первую очередь принципа эквивалентности сил инерции и тяготения) общей теории относительности. В этом вопросе, так же как и вообще в направлении максимального «офизичивания» курса теоретической механики, Я. И. Френкель и Л. Л. Фридман всегда занимали передовые позиции. В настоящее время мы, несомненно, уже подошли к такому этапу развития техники, когда только что перечисленные разделы должны занять и в ближайшее время, по-видимому, займут свое место в преподавании теоретической механики. Я. И. Френкель учил, да это было и девизом всего физико-механического факультета, стремиться к проникновению физики в технику. Это целиком и полностью относится и к теоретической механике, которая, в свое время повернутая сильными руками А. Н. Крылова, Н. Е. Жуковского и некоторых других механиков первой четверти XX в. к технике, сейчас нуждается в сближении с физикой.
Вернусь к 20-м годам. После переезда в Петроград Яков Ильич погружается в атмосферу кипучей научной деятельности. С ним работают его многочисленные увлеченные наукой талантливые ученики. В этот период Якова Ильича направляют за границу, где он сближается с физиками, имеющими мировую известность, подолгу у них работает. Вернувшись домой, он делится с товарищами по работе и учениками последними достижениями физики и своими оригинальными результатами. В кругу друзей Яков Ильич красочно рассказывает о завязавшихся знакомствах с зарубежными физиками, делится своими впечатлениями о постановке высшего, в частности физического, образования. Его особенно поражает постановка преподавания в двух английских учебных заведениях: Оксфорде и Кембридже. Ему очень нравится система наставников, живущих в одном общежитии со студентами, обедающих с ними за одним столом, принимающих участие в совместных спортивных играх и, что самое главное, следящих за учебными занятиями студентов, проводящих репетиции по отдельным предметам и готовящих студентов к экзаменам. Якова Ильича привлекает в этой или в другой, подобной ей, но более приспособленной к нашей действительности системе возможность ознакомления со способностями отдельных студентов с целью отбора наиболее талантливых для научной работы.
Рассказы Якова Ильича о его первых командировках за границу сопровождались меткими характеристиками ученых, с которыми он там встречался, живым описанием культуры страны.
где он побывал, будь то живопись или архитектура, театр или кино или, наконец, просто народный быт и его красочные особенности. Многое уже забылось, но общее впечатление от этих рассказов осталось. Нас всегда поражала удивительная наблюдательность Якова Ильича, его склонность к глубокому анализу увиденного и, конечно, тонкий юмор, который делал его рассказы особенно привлекательными.
Я. И. Френкель много, очень много пишет. Это — оригинальные научные статьи, которые он отсылает для публикации в отечественные и зарубежные журналы, монографии и курсы, которые издаются в Советском Союзе, переводятся на иностранные языки и печатаются за рубежом. И, наконец, это — большое число научно-популярных статей для журналов и газет. В них Яков Ильич продолжает начатую еще в Таврическом университете пропаганду в широких массах читателей последних достижений физики.
Френкель становится выдающимся ученым у себя на родине, а вскоре завоевывает и мировое признание. Не мне говорить о научных заслугах Якова Ильича, но я с гордостью за своего учителя и с большой радостью следил за его успехами в науке. Слава известного ученого ни на йоту не изменила Якова Ильича. Он оставался тем же простым, душевным, отзывчивым и легко доступным человеком, как и раньше.
Дом Френкелей — ив этом, конечно, была большая заслуга Сарры Исааковны — всегда был открыт для друзей. Мы все понимали, как мало у Якова Ильича свободного времени, и не злоупотребляли его обществом, но трудно было устоять, когда он со своей обычной улыбкой приглашал нас то по отдельности, то всех вместе к себе, где, кроме увлекательных бесед и приятного общения с супругами Френкель, нас ожидал еще и хлебосольный дом. В семье очарование Якова Ильича еще более раскрывалось. Изумительная широта научных интересов и своеобразие чисто френкелевского интеллекта делали эти встречи незабываемыми. Возникали дискуссии по злободневным вопросам в различных областях наук. В дискуссии Яков Ильич был особенно силен. Он отличался недюжинной способностью сразу же схватывать суть и с поразительной быстротой выдвигать теории, служащие для разъяснения дела. Что греха таить, иногда эти теории бывали слишком скороспелы и тут же отвергались, причем он сам принимал участие в их низвержении и делал это с тонким юмором, без малейшей примеси досады.
Впоследствии супруги Френкель заняли квартиру сначала в первом, а потом во втором профессорском доме. Обстановка изменилась, появилась изящная мебель, предметы искусства, столовая значительно увеличилась, гостей стало больше, приезжали и коллеги из-за рубежа, но дух простоты и радушия сохранился прежним.
Вечера в доме Я. И. Френкеля всегда были очень интересны. На них собирались не только крупные ученые, но и представи-
тели искусства. В памяти сохранились воспоминания о вечере, на который был приглашен Ираклий Андроников, широкоизвестный мастер устного рассказа. После его выступления в Доме ученых в Лесном (Яков Ильич тогда был председателем ого Совета, и под руководством Френкеля научно-пропагандистская, культурная и общественная работа в Доме ученых процветали) Яков Ильич пригласил Андроникова с женой и некоторых присутствовавших на вечере друзей к себе домой. Здесь, в привычной обстановке радушия и дружбы, Ираклий Андроников раскрыл перед нами весь блеск своего таланта. Мы от всей души наслаждались юмором этого замечательного артиста и литератора. Брат Ираклия Андроникова, талантливый физик Элевтер Андро- никашвили, директор Физического института в Тбилиси и действительный член Грузинской Академии наук, был учеником Якова Ильича. До сих пор, встречаясь, мы всегда с большой любовью вспоминаем о нашем общем учителе.
Я уже упоминал, что Яков Ильич был очень ярок в дискуссиях. Как известно, наука не может развиваться без дискуссий; все же нас не балуют крупными по теме и широкими по охвату участников диспутами. Видно, среди наших ученых сейчас нет таких людей, которые смогли бы или хотели бы заняться трудным делом организации диспутов.
Я только один раз присутствовал на действительно большом и интересном диспуте. Это был диспут-о природе электрического тока, организованный, как мне помнится, по инициативе Якова Ильича, привлекшего к этому диспуту крупного электротехника, профессора Политехнического института, впоследствии академика В. Ф. Миткевича.
В одной из самых больших аудиторий Политехнического института, как говорится, яблоку было некуда упасть. Предмет спора — какой теории электрического тока, фарадеево-максвел- ловской или новой электронной, следует отдать предпочтение — был в то время достаточно острым. Всех привлекала авторитетность участников диспута, да и тема дискуссии была близка как физикам, так и инженерам. Были и просто любители зрелища, в данном случае необычной формы общения между учеными. Зная остроту восприятия и прямодушие Якова Ильича, его полемическую запальчивость, кое-кто ожидал скандала. Их расчеты не оправдались. На диспуте присутствовали и выступали известные советские физики во главе с А. Ф. Иоффе, хорошо была представлена и инженерная группа, возглавляемая В. Ф. Митке- вичем. Присутствовал и выступал в дискуссии находившийся в то время в Петрограде замечательный голландский физик Пауль Эренфест, сразу же завоевавший любовь аудитории своим блестящим красноречием (он говорил по-русски, но с сильным акцентом, путая иногда ударения, что совершенно не мешало восприятию его мыслей), большой эрудицией и каким-то особенным, я бы сказал, благородством речи. Он отдал должное обеим сторонам участников диспута и показал, что, собственно говоря,
нет оснований для предпочтения одной теории другой, так как каждая из них успешно служит для описания процесса распространения электрического тока, а взятые вместе они делают это описание всесторонним.
На этом диспуте во всем блеске проявилась поразительная острота ума и быстрота восприятия и реакции Я. И. Френкеля, который искусно и молниеносно парировал возражения противника, нанося ему сразу же новые удары. Мы, физико-механики, конечно, горой стояли за Якова Ильича и были весьма воинственно настроены по отношению к другой стороне фронта, где расположились электромеханики. Диспут имел громадный успех. Думаю, что и для тех и для других он был очень полезен. Результаты диспута были в дальнейшем опубликованы и еще долго обсуждались в широких кругах студентов, инженеров и научных работников.
Мои воспоминания не будут полными, если в заключение я не остановлюсь еще на одной, представляющейся мне важной, черте дорогого мне образа Якова Ильича. Я хочу рассказать о яркой артистичности его натуры, проявлявшейся не только в его мощной научной фантазии — одной из важных основ научного творчества, но и в его любви к музыке и глубоком ее понимании — Яков Ильич увлеченно играл на скрипке, в его владении кистью — в свободное время он писал маслом портреты друзей, родных и знакомых. У меня сохранился мой портрет, написанный рукой Якова Ильича.
Чрезвычайно перегруженный работой, Яков Ильич умел — и это было большим счастьем — полностью отключаться от напряженных размышлений и обращался к области искусства, а то и просто предавался отдыху в веселой компании. Я часто наблюдал его на дружеских встречах, когда все мы, отрываясь от своих повседневных занятий, отдавались беззаботному веселью, забавляясь разнообразными играми и шарадами, которые в компании взрослых интеллигентных людей приобретали, скорее, форму любительских спектаклей. Вот где с поразительной яркостью проявлялись артистические, режиссерские и исполнительские таланты Якова Ильича.
В те годы деятели науки и культуры всех возрастов объединялись вокруг Дома ученых в специально организованном для отдыха санатории, в обиходе называемом «Сандомуч». Я на всю жизнь сохранил благодарность к тем представителям старшего поколения, уже приобретшим славу в науке и искусствах, которые не чурались нас, молодежи, а наоборот, вместе с нами гуляли, веселились и попутно так много давали для нашего развития. Это были такие замечательные представители старой русской интеллигенции, как сподвижник В. Г. Короленко, сотрудник Журнала «Русское богатство», видный журналист (кстати, инженер по образованию) А. М. Редько; крупный уже в то время экономист и ставший в дальнейшем выдающимся ученым в области экономики, добавлю, блестящий скрипач и коллекционер
49494 Я. И. Френкель
49
49
скрипок В. В. Новожилов; известный литератор и юморист Д. О. Гликман, скрывавшийся, что мне запомнилось, под загадочным псевдонимом «Дух Банко»; знаменитый органист И. А. Бра- удо; профессор консервагории А. Н. Кобылянский; молодой, вскоре трагически погибший талантливый литературовед-пушкинист С. Гессен и многие другие, столь же замечательные по своей большой культуре люди. Мы часто встречались, собираясь по вечерам друг у друга. В то время не было такого противопоставления молодежи людям зрелого возраста, как это иногда наблюдается сейчас.
На одной из таких встреч у меня дома я ввел в этот круг супругов Френкель и нашего общего друга Г. А. Гринберга. Надо сказать, что мои друзья, благодаря своей простоте и непринужденности, легко вошли в новую компанию, а Яков Ильич сразу же стал, что называется, душой общества. Его глубокие и разносторонние знания, блестящий талант собеседника, тонкий юмор и, особенно, столь характерная для него общительность и благожелательность сделали его центральной фигурой нашего круга.
Яков Ильич стал главным заводилой в воскресших тогда старинных играх, будь то постановка шарад или другие забавы того же рода. Как-то на вечере в моем доме Якову Ильичу пришлось представить входивший в шараду слог «хан». Он быстро опустошил бельевой комод, и вмиг в его руках появилась незатейливая бутафория в виде халата и чалмы для хана и пышных одеяний для его жен. Конечно, тут же им был сочинен соответствующий диалог. Успех шарады был неописуемым.
Таков был — в большом и в малом — мой учитель и друг, Яков Ильич Френкель, поразительный человек, оставивший после себя громадное наследие в современной физике, а о себе светлую память в сердцах своих друзей и учеников.
М. А. Садовский
Я познакомился с Яковом Ильичом еще до поступления в Политехнический институт. Было это так. В Петрограде в 1921 г. открылся Коммунистический университет — учреждение необычное и крайне интересное. Слушателей туда набирали из рядов красногвардейцев, сибирских партизан, буденновских конников, партийных работников. Как по возрасту, так и по подготовке различия были огромные, но в основе контингент слушателей не имел практически никакой подготовки, многие попросту были малограмотными. Программы университета, помимо общественнополитических дисциплин, предусматривали ознакомление слушателей с основами современных точных наук, например с электрической природой материи, с принципом относительности и т. д. и г. п. Нужно ли доказывать, что подобная задача сразу должна была пленить Якова Ильича. Коротко говоря, он оказался в числе
физиков, взявшихся за обучение слушателей Комуниверситета. Кроме него, курс физики вели О. Д. Хвольсон и Я. И. Перельман. Первый читал свои лекции в аудитории Петроградского университета и, насколько мне помнится, в Таврическом дворце. Два Якова, Френкель и Перельман, проводили занятия в аудитории 23-й Совшколы (Фонтанка, 62), располагавшей первоклассно оборудованным физическим кабинетом. В том же 1921 г. я окончил эту школу и остался в ней при физическом кабинете в качестве лаборанта, уборщика, монтера и т. п. Естественно, что в качестве приложения к кабинету я попал в Комуниверситет, был назначен ассистентом по физике и оказался ближайшим помощником Френкеля и Перельмана.
Надо сказать, что последнего я знал по его книгам и, восхищаясь ими, предвкушал удовольствие от его будущих лекций. Яков Ильич же поначалу мне показался малоинтересным человеком и чрезмерно требовательным. Он, к примеру, для первой своей лекции поручил подготовить невероятное количество демонстраций по трансформации различных видов энергии, по электронным явлениям, рентгеновским лучам и т. д. и т. п. С высоты своего семнадцатилетнего жизненного опыта я осудил его и признал несолидным человеком.
Как часто бывает в жизни, вопреки моим ожиданиям, мой кумир, Яков Исидорович, написавший такие захватывающие книжки, на первой же лекции убедил всех в своей удивительной неспособности устно заинтересовать кого бы то ни было физикой. И, наоборот, Яков Ильич произнес столь блестящую речь об электрической природе материи, что я забыл о сомнениях в выборе своего пути между химией и электротехникой и понял — только физика.
Однако, к сожалению, очень велик оказался разрыв между подготовкой аудитории и уровнем лекции. Яков Ильич был подавлен содержанием заданных ему вопросов, свидетельствовавших о полном непонимании существа того, о чем он рассказывал. Насколько мне помнится, он провел всего три занятия. В следующих двух лекциях он говорил о законах механики, говорил, по-видимому, как всегда, умно, но уже не вдохновенно, и мне запомнились не эти лекции, а беседы с ним в перерывах. Я, конечно, приставал к нему с расспросами, высказывал свои не слишком интересные соображения, а он не только терпеливо их выслушивал, но вел со мной беседу, как будто бы я что-то значил в его глазах. Конечно, я был счастлив, и, когда он сказал мне: «Вам нечего думать о том, где учиться. Есть только один путь — физико-механический факультет Политехнического института. Идите к Иоффе», — я принял этот совет как окончательное решение, и, пожалуй, это решение было в моей жизни одним из немногих, не вызывавших никогда сомнений.
В институте я был мало связан с Яковом Ильичом, слушал у него курс термодинамики и некоторые разделы теоретической физики, но судьба увела меня в сторону от его научных интере-
сов, хотя именно Яков Ильич, его блестящая лекция сыграли решающую роль в выборе моего жизненного пути.
До сих пор помню его молодым, до сих пор с благодарностью думаю о нем и сожалею, что так короток был отпущенный ему судьбой жизненный срок.
Г. А. Гринберг
С Яковом Ильичом Френкелем я впервые встретился весной 1921 г., вскоре после его возвращения в Петроград из Крыма, где он преподавал в Таврическом университете. Яков Ильич прочел тогда на физическом семинаре в Петроградском университете доклад на тему «Электродинамика без магнитных субстанций», в дискуссии по которому я принял участие, что и явилось началом нашего знакомства. Так как примерно в это же время он начал свою работу в Физико-техническом институте, одним из сотрудников которого был и я, то мы, естественно, стали встречаться довольно часто; некоторое время спустя я получил от Якова Ильича предложение запросто заходить к нему домой.
Это был исключительно гостеприимный дом. Пришедшего встречал радушный хозяин и приветливая молодая хозяйка, его жена Сарра Исааковна. Это был дом, куда всякий мог прийти, чтобы поговорить с хозяином о науке, о своей работе, проконсультироваться по какому-либо вопросу или просто так, чтобы повидаться с молодой парой. В доме поэтому почти всегда бывал посторонний народ — приезжие или местные научные работники, сослуживцы Якова Ильича, его ученики, друзья, знакомые, родственники. У него всегда находилось время для всякого, чтобы побеседовать с ним об интересующей того проблеме, о его текущей работе, о возникших у него затруднениях. В этом доме любили и ценили не только науку, но и литературу, музыку, искусство. Сам Яков Ильич хорошо рисовал, играл на скрипке. Его супруга, широко образованная женщина, обладала несомненным поэтическим даром, о чем свидетельствовали ее стихи, как лирические, так, при случае, и сатирические. По вечерам, особенно в какие-нибудь табельные семейные дни, как хозяева, так и гости, отложив все дела и заботы, танцевали, играли в шарады, мнения или в какие-нибудь подвижные игры. Иногда Яков Ильич вместе со своим братом Владимиром Ильичом музицировали, причем сам он исполнял партию скрипки, а его брат — фортепиано. В те времена почти все участники этих вечеров были еще очень молоды и жизнерадостны и поэтому от души предавались шумному веселью, в том числе, и совсем не в последнюю очередь, сами хозяева. В это веселье естественным образом вовлекались и немногочисленные на таких вечерах представители старшего поколения — родители Якова Ильича и Сарры Исааковны.
Как уже говорилось, у Якова Ильича всегда находилось время для всех, кто желал к нему обратиться по тому или иному поводу. Если прибавить к этому руководство работой многочисленных учеников, педагогическую нагрузку и различные другие обязанности, то казалось просто непонятным, когда Яков Ильич успевает обдумывать, писать и оформлять для печати свои многочисленные статьи, тем более что он, наряду с этим, успевал еще выпускать одну за другой монографии по самым различным разделам физики. Так, на протяжении относительно короткого времени им были написаны: «Строение материи» в трех частях, «Теория относительности», «Курс векторного и тензорного исчисления», двухтомный курс электродинамики и др. Такая продуктивность казалась почти непостижимой. Секрет того, как это происходило, прояснился для меня лишь много лет спустя, когда мы, находясь в эвакуации в Казани во время Великой Отечественной войны, жили с Яковом Ильичом в одной квартире в доме № 25 по ул. Шмидта. Летом 1943 г. Яков Ильич приступил к написанию своей теперь широко известной монографии по кинетической теории жидкостей, и я стал свидетелем того, как он ее писал. В садике, прилегавшем к дому, находился небольшой сарайчик, который Яков Ильич приспособил себе под рабочий кабинет, что сводилось просто к тому, что там было устроено некоторое подобие письменного стола из листа фанеры. Каждый день рано утром Яков Ильич уходил туда со стопкой листов чистой бумаги, проводил там два или три часа и затем появлялся вновь с той же стопкой, но уже аккуратно, почти без помарок, исписанных листов. Писал он практически прямо набело, не пользуясь при этом никакими справочниками, журналами или какой-либо иной литературой. Легкость, с которой ему давался этот процесс, была удивительна. Она была обусловлена в первую очередь исключительной ясностью и четкостью мышления автора и абсолютно полным владением материала, во вторую — великолепной памятью, позволявшей ему обходиться без каких бы то ни было вспомогательных заметок и материалов. Такая легкость, я бы сказал, безынерционность, всегда была свойственна Якову Ильичу. Помню, например, как однажды он счел, что его знания по теории групп недостаточны, и решил проштудировать посвященный этому вопросу двухтомный труд Шройера и Шпер- нера. Эти книги он читал, именно читал, с такой скоростью, с какой люди обыкновенно читают романы, быстро переворачивая страницы и почти не возвращаясь к раз прочитанному. Этого ему было вполне достаточно для полного усвоения материала.
В повседневной жизни Яков Ильич был простым и доброжелательным человеком, всегда готовым помочь нуждающемуся советом и делом, и в то же время глубоко принципиальным, прямо высказывавшим свое мнение по любому вопросу и не склонным идти на компромисс. Он любил жизнь и людей, любил острое слово, хороший анекдот. В нем было совершенно своеоб-
разное неповторимое обаяние, и его многочисленные друзья и все те, кому посчастливилось быть с ним более близко знакомыми, до конца своих дней сохранят в памяти его светлый образ.
Н. Кондратьев
С Яковом Ильичом Френкелем я познакомился в 1921 г., когда он переехал из Крыма в Петроград. В то время я был студентом физико-механического факультета Петроградского политехнического института и одновременно ассистентом Физико-технического (рентгеновского) института. Моя первая встреча с Яковом Ильичом запомнилась мне на всю жизнь. Со мной, еще не оперившимся физиком, он сразу же завел серьезный разговор о науке, рассказал о своих последних работах по теории поверхностного слоя в металлах и дал мне почитать свою статью на эту тему, вышедшую на английском языке. Он высказал свое мнение, что экспериментатор, безусловно, должен знать теорию и интересоваться ею так же, как и теоретик. Очень характерно для Якова Ильича, что в разговоре он никак не дал почувствовать разницу между нами — совсем молодым физиком и уже зрелым ученым.
Мне посчастливилось быть студентом Якова Ильича. На лекциях по теоретической физике, которые он читал студентам физико-механического факультета, мы узнавали много нового, многое из того, чего еще нельзя было прочитать в то время в учебниках. Однако наиболее существенным вкладом Якова Ильича в воспитание научной молодежи — а этому делу он уделял много времени на протяжении всей своей жизни — было руководство студенческим семинаром. Согласно проводимому Яковом Ильичом плану этого семинара, каждый его участник должен был выступить с обзорным докладом о современном состоянии той или иной области или раздела физики. В качестве одного из таких докладчиков я, например, делал доклад о магнетизме, включая теорию и эксперимент. Каждый студент при подготовке своего доклада должен был прочитать всю имеющуюся по данному вопросу основную литературу, невзирая на то, на каком языке — русском, немецком, английском или французском — были написаны соответствующие статьи. В то время, в первой половине 20-х годов, овладеть действительно всей научной литературой по тому или иному вопросу — конечно, при большом усердии и затрате значительного времени — было еще вполне возможно, так как по сравнению с тем, что мы имеем сейчас, эта литература была крайне скудной.
Польза от этих докладов, прежде всего для самих докладчиков, была двоякая. Изучив практически весь материал (часто не без помощи Якова Ильича), каждый докладчик как бы становился специалистом в этой узкой области, не говоря уже о том, 54
Е. И. Кондратьева, Я. И. Френкель, В. Н. Кондратьев, В. Р. Бурспан. Геттинген, 1926 г.
что прочтение и прослушивание докладов ио различным разделам физики чрезвычайно расширяло наш научный кругозор. Кроме того, необходимость ознакомления со всей основной литературой приучала нас к чтению научных статей, а это в немалой степени способствовало изучению основных иностранных языков. Это сделалось для нас настолько обычным и само собой разумеющимся, что впоследствии я часто бывал крайне изумлен, встречаясь со случаями, когда молодой научный работник из-за незнания языка не мог прочесть английскую или немецкую статью.
Кроме постоянного научного общения с Яковом Ильичом в аудиториях Политехнического института, в стенах Физико-технического института, на заседаниях Ученого совета и семинарах этого института, в 1926 г. мы с ним встретились в Геттингене, где я провел около года, работая во Втором физическом институте Геттингенского университета, руководимом проф. Джемсом Франком. Яков Ильич приехал туда в длительную командировку к Максу Борну. В Геттингене мы с ним виделись почти каждый день, так как некоторое время жили в одном доме, и наша хозяйка, фрау Венде, часто угощала нас приготовленным ею обедом, который сервировался в занимаемой мною комнате, как наиболее просторной.
Встречаясь с немецкими учеными, я мог убедиться, каким уважением и авторитетом пользовался у них Яков Ильич. Да и
не только у них. Через своих друзей — французских физиков — он организовал для меня и моей жены, которая была в то время со мной в Геттингене, поездку в Париж во время пасхальных каникул.
Из многих геттингенских впечатлений, связанных с Яковом Ильичом, в моей памяти сохранился один трагикомический эпизод: как он учился ездить на велосипеде и въехал в витрину шикарного магазина. Конечно, ему пришлось заплатить за разбитое стекло.
В Ленинграде еще в довоенные годы и до моего переезда в Москву я часто встречался с Яковом Ильичом в домашней обстановке; мы собирались то у одних, то у других членов пашей дружной лесновской компании. На всех этих дружеских встречах Яков Ильич неизменно был веселым и непосредственным. В молодежных компаниях никак не сказывался его возраст (он был старше нас на 5—10 лет). Мы все долго помнили один, если его можно так назвать, веселый мальчишник, устроенный в моей холостяцкой комнате на Приютской улице. А. И. Шальников угощал нас сваренным им кофейным ликером, после чего мы все отправились в лес — в Сосновку, где до самого утра резвились как мальчишки, придумывая всякие развлечения.
Запомнилось также организованное Яковом Ильичом в один из вечеров осени 1924 г. в Лесном «научное собрание», в котором участвовал также П. С. Эренфест. На этом вечере были заслушаны комические псевдонаучные доклады, причем Яков Ильич копировал Эренфеста и выступал якобы с его докладом, а Эренфест изображал Якова Ильича.
Уже после войны мы с Н. Н. Семеновым часто вместе охотились. Однажды мы пригласили па охоту Якова Ильича, который взял с собой своего любимого спаниеля Амика. Поехали в район Колтушей, охота была неудачной, и только Яков Ильич оказался с трофеем — с курицей, задушенной его спаниелем в деревне, где мы оставляли нашу машину.
Отличительной чертой характера Якова Ильича была прямота. Он выступал по различным вопросам, иногда ошибался и тут же самокритически поправлял себя. Но если он в чем-то был твердо уверен, то ясно и просто высказывал свое мнение, не задумываясь над тем, что его высказывание кому-то может не понравиться. Так было, например, с отношением Якова Ильича к теории химического резонанса.
Блестящий ученый, вклад которого в советскую физику трудно переоценить, исключительно честный, прямой и непосредственный, всегда готовый помочь всем, кто к нему обращался, — таким Яков Ильич остался в памяти всех, кто его знал и любил.
Л. И. Лурье
В 1923 г. я поступил на третий курс физико-механического факультета Петроградского политехнического института после двухлетнего пребывания в других высших учебных заведениях. Преподавание основных дисциплин на факультете осуществляли тогда два «больших Ф» — Я. И. Френкель и А. А. Фридман. Математически я был уже подготовлен, успев изучить два тома Гурса и весь трехтомник Аппеля. Имея еще в запасе два тома «Учения об электрических и магнитных явлениях» И. И. Боргмана, я смело отправился на первую лекцию Якова Ильича по электродинамике. К моему удивлению, оказалось, что в этой пауке нет не только янтарной палочки и кошачьего меха, но и магнитных масс. Традиционное построение, начинающееся с электростатики, также было отвергнуто, и все это было для меня трудным и непривычным, тем более что па русском и доступном мне французском языках Яков Ильич ничего не мог предложить в духе своего оригинального курса (его собственная книга вышла десятью годами позже).
В те годы не было и подходящего курса векторного исчисления (существовал «Векториальный анализ» Сомова, в котором, по существу, не было векторных операций), а экзамен по электродинамике надо было сдавать. Яков Ильич рекомендовал выйти из положения, изучив «Theorie der Elektrozitat» Абрагама. Немецким я не очень владел, но в течение месяца сумел одолеть первый том. Пришел к Якову Ильичу. «Ну, что Вы прочли?» — «Первый том Абрагама». — «А второй не читали?» — «Нет».— «Идите домой и прочтите». Пришлось подчиниться. Зато, когда спустя еще месяц я появился вновь, разговор был еще короче: «Прочли второй том?» — «Да». — «Ну, дайте зачетную книжку».
В те годы уже существовала, как мне представляется и сейчас, очень хорошая книга А. К. Тимирязева «Кинетическая теория материи». Но курс статистической механики, который мне не удалось прослушать, так как он читался Яковом Ильичом в 1922 г., опять-таки ничею общего не имел с существовавшими традициями. Этот курс пришлось изучать по записям прошлогодних слушателей, так же как и курс термодинамики. В последнем, прочитанном в 1922 г., подробно обсуждалась знаменитая работа Каратеодори об основаниях термодинамики, и это было чрезвычайно ново для меня после скуки и головной боли от циклов и насыщенных паров.
Все это впечатления неопытного юноши. Теперь, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что центр прогрессивного преподавания современной физики создавался у пас на физико-механическом факультете Я. И. Френкелем, а также В. Р. Бурсианом и позднее В. К. Фредериксом — «третьим Ф».
Яркие воспоминания последующих лет связаны с оживленными дискуссиями между Я. II. Френкелем и В. Ф. Миткевичем по поводу реальности существования силовых линий. Как возму-
щен и взволнован был Владимир Федорович таким естественным сравнением силовых линий с меридианами и параллелями на Земном шаре. Шла ожесточенная и мужественная борьба за новую физику. В этой борьбе Яков Ильич не жалел сил. Лучше не вспоминать, как это отразилось на его здоровье.
Потом мне довелось работать с Яковом Ильичом уже как члену факультета. Он не занимал никаких административных постов, но его моральный и научный авторитет был непререкаемым, и этим определилось его влияние па жизнь нашего коллектива.
Н. Фрумкин
Яков Ильич Френкель был одним из наиболее активных участников конференций по физико-химическим вопросам, сыгравших большую и, как мне кажется, еще недостаточно отмеченную роль в развитии физической химии и химической физики в нашей стране. Первая конференция, созванная по инициативе Физико-технического института в Ленинградской физико-технической лаборатории, открылась 26 февраля 1927 г. вступительным словом Н. Н. Семенова. В первый день работы конференции были заслушаны доклады В. Н. Кондратьева «Об уровнях энергии в молекулах и молекулярных спектрах» и «О хемилюминесценции» и А. Н. Теренина «Об оптической диссоциации молекул». Дискуссию открыл Яков Ильич, выступив с разъяснением, почему диссоциация молекул при оптическом возбуждении связана с колебательными квантами, а не с вращением. Приводимые отрывки этого выступления по своему стилю весьма характерны для Якова Ильича:
«Было бы естественно себе представить, что разрыв молекулы осуществляется центробежной силой, обусловленной вращением, а не чем-либо иным. Необходимо, однако, принять во внимание следующее. Ввиду строго гармонического характера вращательного движения энергия его при каждом элементарном процессе может изменяться только на один квант.
Так как при не слишком высоких температурах вращательная энергия молекул сравнительно мала, т. е. весьма недостаточна для разрыва центробежной силой, и так как квант этой энергии представляет собой весьма малую величину, то при оптическом воздействии вращение молекул не играет существенной роли. Иначе обстоит дело с колебательным движением, ибо кванты его имеют гораздо большую величину, нежели кванты вращательной энергии, а главное — оно не имеет строго гармонического характера, ввиду чего при элементарном акте возможен перескок на любое число квантов.
Сказанное не относится к тепловой диссоциации, поскольку последняя осуществляется путем столкновений между молекулами: в этом случае вращательное движение играет не меньшую роль, чем колебательное».
На второй день конференции Яков Ильич несколько раз выступал по докладу Я. К. Сыркина «О кинетике гомогенных реакций». Одно из его высказываний особенно интересно, так как демонстрирует его прекрасное знание литературы по химической кинетике, которой он непосредственно не занимался, и умение проводить параллели между явлениями, относящимися, на первый взгляд, к совершенно различным разделам пауки;
«В случае мономолекулярных реакций .Линдеман предложил весьма интересную гипотезу, которая заключается в том, что активная молекула распадается спонтанно, путем, так сказать, „внутреннего поглощения11 приобретенной энергии. Что подобные явления могут иметь на самом деле место, явствует из обнаруженного в области рентгеновых лучей внутреннего фотоэлектрического эффекта. В этом случае при перескоке элетрона из, скажем. L-группы атома на вакантное место группы К испускается не линия Ка, как обычно, но выбрасывается наружу электрон из группы М, N и т. д. Таким образом, возбужденный атом (с вакантным местом в группе К) как бы самопроизвольно распадается с испусканием фотоэлектрона. Совершенно аналогичным образом мы должны себе представить механизм самопроизвольного распада активированной молекулы по Линдеману. Отсюда между прочим следует, что мономолекулярные реакции могут происходить лишь в более или менее сложных молекулах, что, по-видимому, вполне соответствует действительности».
В последующие дни Яков Ильич выступал по докладам А. И. Рабиновича «О механизме гетерогенных реакций» и С. А. Щукарева «К вопросу о влиянии следов воды на скорость химических реакций». В докладе С. А. Щукарева излагались результаты опытов Бекера и Смитса (как мне кажется, до сих пор до конца не объясненные) по влиянию глубокой осушки как на химическое поведение, так и на термодинамические свойства многих тел. Любопытно не только выступление Якова Ильича, но и завершение дискуссии, которое показывает, как легко Яков Ильич готов был признать свою ошибку, когда стремление к обобщению и проведению смелых аналогий заводило его слишком далеко. Яков Ильич считал чрезвычайно странным, но отнюдь не невозможным, смещение равновесия малыми количествами влаги:
«Действие малых следов влаги в этом смысле весьма похоже на явления, которые впервые наблюдались Вегардом при рентгенографическом изучении изменения постоянной решетки смешанных кристаллов хлористого и бромистого калия. Уже незначительное вхождение атомов брома вместо хлора вело за собою, по- видимому, вполне равномерную деформацию решетки в целом, обнаруживающуюся по смещению рентгеновских линий.
Можно указать также на те большие изменения в электропроводности металлов и пределе их упругости, которые вызываются незначительной примесью в них другого металла. Возможно, что и в случае жидкостей присутствие нескольких молекул воды
может влиять на свойства всей жидкости. Во всех этих явлениях мы имеем, по-видимому, особенное, не укладывающееся в рамки обычной механики квантовое дальнодействие между молекулами».
И. В. Обреимов возразил Якову Ильичу, что не разделяет его точки зрения, так как считает, что для подтверждения ее рентгенограммы твердых растворов недостаточно резки.
В трудах совещания Яков Ильич поместил примечание: «Произведенные впоследствии Я. И. Френкелем вычисления подтвердили точку зрения И. В. Обреимова: беспорядочное замещение атомов в твердых растворах не влияет на резкость линий рентгенограммы, которая обнаруживает среднее изменение между- атомных расстояний; неправильности в расположении атомов сказываются лишь па интенсивности линий п при этом не очень заметным образом».
Вторая конференция по физико-химическим вопросам, посвященная электрическим и электрохимическим свойствам металлов, состоялась в ноябре того же года в Москве, в Химическом институте им. Л. Я. Карпова.
После сообщения М. А. Блоха, посвященного памяти Сванте Аррениуса, последовал доклад Якова Ильича «Теория металлической проводимости», который содержал всестороннее и критическое изложение истории вопроса, начиная с классической теории Друде, анализа ее внутренних противоречий и попытки усовершенствования ее Лоренцем. Затем Френкель перешел к изложению опубликованной в 1927 г. теории Зоммерфельда, в которой распределение скоростей Максвелла было заменено на распределение Ферми. Яков Ильич подробно остановился на физическом смысле принципа Паули и его учете статистикой Ферми. Я полагаю, что эта часть доклада имела большое педагогическое значение для химической аудитории, большинству участников которой все изложенное в то время было совершенно внове. В изложение было вкраплено много колоритных выражений, излюбленных Яковом Ильичом, как, например, «противоестественное сожительство» двух электронов с одинаково направленными магнитными моментами или принцип Паули — «жилищный закон электронного государства».
Во второй половине доклада Яков Ильич изложил свои собственные работы по теории электропроводности металлов в их исторической последовательности. В 1924 г., т. е. еще до возникновения новой статистики, Яковом Ильичом была развита электронная теория металлов, исходившая из того же основною представления, как и теория Зоммерфельда, а именно, что при гемпера- туре абсолютного нуля свободные электроны обладают весьма большой кинетической энергией, почти не меняющейся с повышением температуры, и число этих электронов примерно совпадает с числом атомов. Указанное представление вытекало из
применения теоремы вириала к процессу образования металла конденсацией его паров. В 1926 г. Яков Ильич заново сформулировал свои представления на основе новой квантовой механики. Эти результаты вошли в его доклад на Международном физическом конгрессе в Комо. В московском докладе он детально сопоставляет развитые им представления с представлениями Зоммер- фельда, проявляя при этом исключительную объективность, как видно, например, из следующих его слов: «Есть, однако, два обстоятельства, которые свидетельствуют, скорее, в пользу формулы Зоммерфельда, нежели моей».
Доклад Якова Ильича вызвал оживленную дискуссию, в которой участвовали А. Ф. Иоффе, И. И. Лукирский, И. Е. Тамм, Я. К. Сыркин, Н. Н. Семенов. Неплохой подбор дискутантов!
Среди других выступлений Якова Ильича на этой конференции хочется отметить его высказывания о проблеме контактных потенциалов:
«Десять лет тому назад у меня были более ясные представления о распределении потенциалов в металлах. На поверхности металла были связанные электроны, мешающие внутренним свободным выходить наружу. Если снаружи потенциал был равен нулю, то внутри был положительный потенциал. При контакте двух металлов электроны переходили из одного в другой до состояния равновесия. При этом внутренняя разность потенциалов становилась наружной.
Однако деление электронов на свободные и связанные не выдержало критики. Каждый электрон может выйти па поверхность и стать „связанным".
В настоящее время можно себе представить дело следующим образом.
Каждый атом с его положительным ядром и отрицательной периферией является шаровым конденсатором. Снаружи потенциал равен нулю, внутри он положителен. Можно ли утверждать то же самое, если мы имеем два, несколько или бесконечное множество атомов? Представим себе их сближенными настолько, что поверхности шаров пересекаются. Внутри сфер господствует положительный потенциал. Если в эту систему ввести электрон, то он сможет в ней двигаться, но не сможет вырваться наружу. Для того чтобы его оттуда извлечь, нужно затратить работу. Чем больше концентрация шаров (атомов), тем больше будет положительный потенциал металла. Атомные модели образованы теми же электронами, которые мы считаем в металлах свободными».
Несмотря на это самокритическое выступление, мне кажется, что классическая работа Якова Ильича 1917 г. по выходу электронных орбит за пределы решетки металла и на сегодня сохранила свое значение.
Сейчас уже осталось немного из числа тех, кто может вспомнить живительную атмосферу этих первых конференций, чувство товарищества, объединявшее их участников, представлявших различные поколения, сознание того, что они создают науку, новую не только по своему содержанию, ио и потому, что она служит молодому Советскому государству. В эту творческую обстановку удивительно хорошо вписывался Яков Ильич.
Тесные научные связи, которые установились в те годы между участниками конференций, сохранились надолго и перешли потом в личную дружбу. Приезжая в Москву, Яков Ильич часто останавливался у нас дома, очаровывая всю мою семью своей жизнерадостностью и бесконечной доброжелательностью. Вместе мы делили тревоги войны во время эвакуации в Казани.
Когда приближаешься к концу жизненного пути, невольно воссоздаешь в памяти как бы галерею портретов самых замечательных людей, с которыми тебе довелось встретиться. Для меня среди нпх — немеркнущий образ Якова Ильича Френкеля.
И. К. Кикоин
Мое знакомство с Яковом Ильичом Френкелем началось с чтения его произведений, и произошло это значительно раньше, чем я узнал его лично. Еще в школьные годы мне попались в руки две книги Я. И. Френкеля — «Строение материи» и «Электрическая теория материи». Это были книги, которые я прочитал залпом — не отрываясь. Читая их, я чувствовал, что попал в новый мир неизвестных для меня вопросов, — это было какое-то откровение.
Впервые я увидел Якова Ильича, будучи уже студентом физико-механического факультета Ленинградского политехнического института; тогда он замещал декана факультета — Абрама Федоровича Иоффе. Это была мимолетная встреча: я пришел за справкой и обратился к какому-то изысканно одетому молодому человеку, совершенно не похожему на солидного ученого, который, по моим представлениям, должен был занимать такой ответственный пост. Настоящее же наше знакомство можно отнести к 1927 г., когда я стал работать в Физико-техническом институте.
Яков Ильич был самым активным участником знаменитых реферативных семинаров, которые происходили каждую пятницу в 17.00. По-видимому, он знал всю физику, потому что на какую бы тему ни делался доклад, он всегда выступал либо с критикой, либо с поддержкой, либо с разъяснениями. Ну, словом, нам казалось, что он знает решительно все.
Я. И. Френкель и Г. Лоренц. Комо, 1927 г.
Мы, студенты, еще только начинавшие работать в институте, слабо разбирались в существе многих докладов, но чувствовали и видели, что Френкель действительно все понимает, все может разъяснить и находится в курсе всех дел, которые творятся в современной физике.
Часто на семинарах Яков Ильич выступал с докладами о своих собственных, оригинальных работах, и тогда доска молниеносно заполнялась формулами и уравнениями. За этими вычислениями нам, молодым сотрудникам, следить было чрезвычайно трудно. Правда, я подозреваю, что большинство участников, даже крупных физиков, тоже едва ли успевали осмысливать происходящее на доске. Это была какая-то феерия формул и уравнений.
И вот когда в конце концов все формулы были получены, Яков Ильич начинал разъяснять их сущность. Только эти его заключительные слова и были всегда поняты.
Руководитель семинара, Абрам Федорович Иоффе, по беспредельной своей доброте к участникам семинара и особенно к нам — молодым, часто останавливал Френкеля и просил его писать и говорить не так быстро, но это мало влияло на темпы доклада Якова Ильича.
Немного позже я узнал Якова Ильича уже в качестве нашего профессора. Кажется, произошло это в конце 1927 или в начале 1928 г., когда он начал читать нам курс термодинамики. О курсе было объявлено еще осенью 1927 г., но чтение его было отложено из-за задержки Якова Ильича на съезде, организованном в па-
мять Вольта в итальянском городе Комо. Этот съезд мы в шутку назвали «комическим».
Сразу же после возвращения из Италии Яков Ильич приступил к чтению курса термодинамики. Я помню, как па первой лекции он заявил, что расскажет нам квинтэссенцию этой науки. Многие студенты как и записали тему лекции: «Квинтэссенция термодинамики». Очень быстро, буквально в течение 1.5—2 часов, Яков Ильич рассказал обо всех основных термодинамических потенциалах: внутренней энергии, свободной энергии, энтропии и энтальпии. Доска быстро покрывалась выражениями в частных производных с многочисленными индексами. Я, как всегда, не записывал, надеясь прочитать об этом в учебниках. Но большинство студентов торопливо списывали с доски, конечно, без всякого понимания — в надежде на досуге хорошенько во всем разобраться.
Велико же было наше удивление, когда на следующей лекции Яков Ильич сказал: «В прошлый раз я сделал много ошибок. Прошу простить. Зачеркните, пожалуйства, записанное и проработайте все по книге. А сейчас... Чем бы это нам заняться? Не рассказать ли вам об уравнении Клаузиуса?». -
Мы, конечно, согласились прослушать лекцию об уравнении Клаузиуса, так как нам было совершенно все равно, что слушать. Ведь мы решительно ничего еще не знали. Яков Ильич довольно быстро вывел уравнение, и тут, кажется, все было сделано безошибочно.
В дальнейшем лекции проходили так же, т. е. совершенно бессистемно. Обычно темой лекции являлся вопрос, который по какой-либо причине интересовал Якова Ильича. Вот он его и разрабатывал вслух, делая па доске соответствующие выкладки. А мы? Мы, естественно, присутствуя при том, слушали.
Рассказывая и записывая на доске свои рассуждения, Яков Ильич часто ошибался. И вот как-то, набравшись храбрости, мы деликатно его спросили: «Яков Ильич, почему на лекциях Вы так часто ошибаетесь?». Па это он ответил: «Понимаете, вы жертвы этого курса. Я термодинамику никогда не изучал. Сейчас опа мне очень нужна для работы, вот я и решил ее проштудировать, рассказывая вам. Вы — жертвы, зато в следующем году ваши преемники будут слушать курс с большим удовольствием, так как я его уже буду знать. Вы уж потерпите — надо же мне по-настоящему его изучить». Мы, конечно, смирились, а в качестве компенсации за наши мучения попросили его рассказать о «комическом съезде» — съезде в Комо.
Этот каламбур страшно поправился Якову Ильичу, и он в течение целого часа рассказывал нам о своих встречах с крупными учеными мира, о поездке с Зоммерфельдом на Везувий и о прочих, таких же ярких и интересных событиях, включая и сами доклады. Тогда я еще не все хорошо понимал, зато теперь все прекрасно знают, что в 1926—1927 гг. создавалась настоящая электронная теория металлов, основанная на квантовой статистике. Этими вопросами и занимались Зоммерфельд п Френкель.
Я. И. Френкель. Рим, 1927 г.
Лекции Якова Ильича всегда были удивительно необычными и, пожалуй, принципиально не могли быть тривиальными, потому что он на лекции творил, и мы могли наблюдать за творческой «кухней» ученого-теоретика — как он тут же, у нас на глазах, придумывал новый способ доказательства, по-иному выводил то или иное уравнение, улучшал старые и приводил новые формулировки и т. д. Это были очень поучительные лекции, несмотря на то что в процессе своего творчества, как я уже говорил, Яков Ильич допускал массу ошибок, часто стирал написанное на доске и снова писал, однако в итоге неизменно находил желаемое. А что он хотел, он всегда знал.
Попутно скажу, что с такой же творческой системой мы встретились на последнем курсе, на семинарах Владимира Александровича Фока. Приходя на занятия, Фок придумывал задачу, которую сам никогда раньше не решал, и тут же предлагал нам ею заняться. Мы сообща принимались за дело. В конце концов решал ее сам Владимир Александрович, но мы видели, как методом проб и ошибок получался ответ, находилось правильное решение поставленной задачи.
Для Я. И. Френкеля такой стиль был характерен в основном на лекциях, читаемых впервые. Если же он читал хорошо продуманный курс, все выглядело совершенно иначе. Так было через год, в 1929 г., когда Яков Ильич начал лекции по электродинамике. Нужно заметить, что как раз в 1926—1928 гг., когда Френкель был в Германии, им была выпущена двухтомная монография по электродинамике на немецком языке. Прочитав нам несколько лекций, на которых на этот раз все было в совершенном порядке — никаких ошибок, никакой путаницы, — Яков Ильич сказал: «Я вам лекции читать больше не буду. Недавно по этому поводу я написал книги, в которых все продумал. Ничего нового к написанному я добавить не смогу. Зачем же читать лекции? Лучше я дам вам несколько экземпляров моих книг и вы все разберете сами. Что не ясно — спрашивайте у меня».
На том и порешили. Френкель лекции читать перестал, а мы получили обещанные книги на немецком языке и превосходно сдали ему экзамены.
Несколько слов об «Электродинамике» Френкеля. Когда я по окончании института был командирован в Германию и некоторое время работал в Мюнхенском университете, где Зоммерфельд заведовал кафедрой теоретической физики, я познакомился с молодыми докторантами, т. е. с людьми, оканчивающими университет, и обнаружил, что они штудируют «Электродинамику» Френкеля. На мой вопрос, чем они занимаются, они ответили:
— Мы готовимся к сдаче экзаменов по электродинамике Зом- мерфельду.
— Но ведь у Зоммерфельда есть свой собственный курс электродинамики?
— Да, но профессор Зоммерфельд считает, что лучшего курса, чем курс Френкеля, сейчас в мире нет. И он будет принимать экзамены только по его книге.
Мне было очень приятно это слышать, и я сообщил им, что лично знаком с автором, после чего сразу же почувствовал, как вырос в их глазах. К этому надо добавить, как много значило в то время имя самого Зоммерфельда. Пожалуй, лучше всего об этом можно судить по афоризму, популярному в те годы среди студентов: «Нет Бора, кроме Бора, и Зоммерфельд пророк его».
О Френкеле-экзаменаторе тоже стоит сказать несколько слов. На последней лекции Яков Ильич заявил нам, что экзамены будет принимать по конспекту. Все страшно обрадовались. Ведь очень приятно составить дома подробный конспект, а затем по нему отвечать. Но вот наступило время, когда мне нужно было сдавать курс термодинамики, а конспекта у меня не оказалось. Что же делать?
Зная, что без конспекта на экзамен являться нельзя, я на скорую руку переписал учебную программу и в качестве конспекта представил ее Якову Ильичу. Он, мельком взглянув, сказал:
— Это же не конспект, а ерунда какая-то! Как же Вы по такому конспекту будете сдавать?
Я что-то пролепетал в свое оправдание, на что Яков Ильич заметил:
— Вы хотите сдавать экзамен без конспекта? Ведь провалитесь?
— Попробую не провалить.
Френкель задал мне сравнительно легкий вопрос. Я ответил сразу и получил следующий вопрос. Мне надо было объяснить явление поверхностного натяжения, но не с позиций молекулярной теории, а с точки зрения термодинамической. А я забыл, как этот вопрос там рассматривается. В то время, когда я мучительно обдумывал, с чего бы это начать, слышу ответ студента, которого Яков Ильич экзаменовал по совершенно другому вопросу, о смысле понятия свободной энергии. Тотчас вспомнил, что поверхностное натяжение — это поверхностная энергия, а она-то и является свободной энергией. Когда ко мне подошел Яков Ильич, я уже справился с поставленной задачей и достаточно хорошо все ему рассказал.
— Как это вы догадались?
— Я помнил, что энергия поверхностного слоя — это энергия, которая определяет собой возможность совершить работу, а это в термодинамике называется свободной энергией.
— Правильно. Ну и что ж, Вы думаете, я не могу Вас завалить?
— Нет, конечно, я этого не думаю, но не вижу в этом смысла.
— Хорошо, заваливать Вас я, действительно, не буду, но впредь все же приходите ко мне на экзамен с конспектом.
По конспекту Яков Ильич спрашивал так: брал конспект, просматривал его, указывал на какое-либо место и просил данный вопрос осветить подробно. Студент, пользуясь конспектом, отвечал. Во многом успех зависел от степени подробности конспекта и его выучивания. Но Яков Ильич быстро определял простое вызубривание или действительное понимание существа вопроса.
Я. И. Френкель вел у нас еще и семинар по теоретической физике, на котором рассказывал о последних работах в области физики. И вот однажды на одном из таких семинаров он рассказал о квантово-статистической электронной теории металлов, только что разработанной Зоммерфельдом и Бете. Рассказал с таким блеском, что мы, не искушенные в этом вопросе люди, и то поняли всю мощь и красоту этой теории.
После этого семинара Яков Ильич устроил нам нечто вроде экзаменов. Помню, меня он спросил, как можно объяснить, пользуясь теорией Зоммерфельда, что теплоемкость металлов не зависит от теплоемкости электронов, а определяется лишь одними атомами. Я ему ответил, что, насколько мне удалось понять эту теорию, энергия электронов, грубо говоря, от температуры не зависит, а ввиду того что теплоемкость есть производная энергии от температуры, она близка к нулю.
— Совершенно верно! — подтвердил он. — Это и есть сущность теории Зоммерфельда.
Через некоторое время Яков Ильич даже предложил мне перейти на специальность теоретической физики. Видимо, ему понравился мой ответ. Я был очень польщен этим предложением, но чистосердечно признался, что два года работаю в области экспериментальной физики, что она мне очень нравится и что я не уверен, сможет ли теоретическая физика мне нравиться так же.
Может быть, я и сделал тогда ошибку, но по сей день занимаюсь экспериментальной физикой с удовольствием.
Все студенты хорошо знали, что Френкель — крупный ученый. Мы специально следили по выходящей иностранной научной литературе, как часто упоминаются работы наших профессоров. Чаще всего цитировали Френкеля, и мы понимали, что имя его всемирно известно, и очень этим гордились.
В то же время нас удивляла простота Якова Ильича в обращении с нами: он мог во время перерыва и пошутить, и рассказать анекдот. Мы как-то не чувствовали в нем профессора, он был лишь старшим товарищем, но, правда, сверхученым товарищем.
Среди профессоров физико-механического факультета Яков Ильич был нашим общим любимцем. Он неизменно пользовался любовью, уважением. Авторитет его был непререкаем. Товарищеское отношение к нему сочеталось с глубокой почтительностью. Однако иногда мы добродушно подшучивали над недостатками своих учителей. Про Френкеля, например, по факультету гуляли такие частушки:
Френкель лекции читает
Очень вразумительно.
Жаль, его не понимают Все решительно.
В конце 20-х—начале 30-х годов Я. И. Френкель был центром, вокруг которого объединились все молодые физики-теоретики. Неудивительно, что он всегда был окружен научной молодежью, с интересом впитывавшей его основные мысли и идеи. На проводимых им семинарах собирались не только его ученики, но и такие молодые талантливые ученые, как Ландау, Бронштейн и другие, составлявшие ядро теоретиков Советского Союза.
К помощи Якова Ильича прибегали решительно все, и он всегда живо откликался на любую тему, на любой вопрос. В частности, лаборатория Я. Г. Дорфмана, в которой я работал, занималась магнетизмом. И Дорфман, и мы, его сотрудники, обращались к Якову Ильичу за разъяснениями вопросов теории магнетизма, которой в то время, можно сказать, еще. не было. Была лишь полуклассическая теория Вейсса. По-видимому, именно тогда, в процессе развития электронной теории металлов, у Якова Ильича под влиянием этих разговоров и знакомства с результатами экспериментов появилась блестящая идея квантовой теории 68
ферромагнетизма. Она сводилась к тому, что собственно магнитные силы, которые вызывают спонтанное намагничивание, на самом деле являются силами электрического происхождения, а не магнитного.
Яков Ильич довольно быстро развил эти соображения и опубликовал небольшую статью, в которой изложил основные идеи квантовой теории магнетизма, не сопроводив их подробными вычислениями. Статья была опубликована в июне 1928 г., а буквально вслед за ней, в июле того же года, появилась статья Гейзенберга, где высказывались те же идеи, но уже с подробной математической разработкой. Основы господствующей сейчас общей теории ферромагнетизма были заложены Френкелем одновременно с Гейзенбергом, поэтому она и называется теорией Гейзенберга—Френкеля.
В квантовой физике, да и теоретической физике вообще, пожалуй, не было вопросов, которыми не занимался бы Яков Ильич. Он был средоточием новых физических идей, и, по- видимому, обилие их не давало ему возможности детально развивать свои мысли — просто не хватало ни времени, ни терпения. Поэтому многие из работ Якова Ильича, в которых были заложены основы ряда новых областей физики, не закончены. В тех же случаях, когда Яков Ильич разрабатывал увлекшую его идею до конца, это приводило к удивительно точным результатам.
Например, его идея об экситонах сейчас, более полувека спустя после того, как Яков Ильич ее выдвинул, стала особенно популярной среди физиков, занимающихся твердым телом. Яковом Ильичом и его сотрудниками была разработана идея о дефектах кристаллической решетки, которые получили название дефектов по Френкелю. Он же создал наметки теории деления атомного ядра — его капельной модели. Она была изложена в небольшой заметке и, к сожалению, в последующих его работах не получила должного развития. Разработал ее Нильс Бор, который, правда, в основных статьях (с Калькаром и Уилером) ссылался на Якова Ильича. Известно, что капельная модель ядра впоследствии привела к объяснению явления деления урана.
Таков был стиль работы Я. И. Френкеля: он высказывал, «генерировал» идеи, часто доводил их до публикации, но, как правило, не разрабатывал до конца. Дорабатывали их другие теоретики и иногда совершенно несправедливо приписывали себе авторство тех идей, которые по праву должны были принадлежать Якову Ильичу Френкелю.
Л. А. Сена
Впервые я услышал о профессоре Френкеле .еще в последнем классе школы. Физику у нас преподавал очень молодой и очень талантливый учитель — Борис Васильевич Висленев. Он много
рассказывал о Физико-техническом институте, об академике А. Ф. Иоффе и профессоре Я. И. Френкеле. Под влиянием Бориса Васильевича я и несколько моих товарищей решили поступать на физико-механический факультет Политехнического института. Вначале, однако, судьба распорядилась несколько иначе. Я попал в число 300 школьников Петрограда, которые после окончания школы без экзаменов были направлены в вузы. «По разверстке» мне достался химический факультет существовавшего в то время второго политехнического института. Однажды мои более счастливые товарищи, поступившие на физмех (в том числе Я. С. Кан), пригласили меня на популярную лекцию Я. И. Френкеля о теории относительности. Здесь я впервые увидел и услышал Якова Ильича. На лекции я почти ничего не понял. Но, странное дело, несмотря на это, я слушал лекцию с увлечением и ушел с твердым намерением — любыми способами добиться перевода на физмех.
Это желание еще больше усилилось, когда я побывал на проходившем в 1924 г. в Ленинграде съезде физиков. Известно, что этот год был переломным в атомной физике. Классическая теория Бора, по существу, себя изжила, а квантовая механика только зарождалась. Ситуация была близка к той, которая описана в «Золотом теленке», когда на 1-й Черноморской кинофабрике Остап Бендер услышал, что немого кино уже нет, а звукового — еще нет.
Вспоминается заседание съезда в актовом зале Политехнического института. На эстраде шел горячий спор между П. С. Эрен- фестом и Я. И. Френкелем. Перебивая друг друга, они старались захватить инициативу в споре. Когда атмосфера накалялась особенно сильно, подходил спокойный Абрам Федорович и, подобно рефери на боксерском ринге, разводил в разные стороны диспутантов. Мы, мальчишки, сидели, затаив дыхание. Ведь мы присутствовали при поединке богов. ..
К моему счастью, второй политехнический институт был ликвидирован, и я в числе других студентов, среди которых находился мой друг по институту Абрам Исаакович Алиханов (в те годы мы называли его просто Абушей), перешел в ЛПИ им. М. И. Калинина. С письмом Льва Герасимовича Лойцянского я пришел в деканат физмеха. Со мной беседовал декан — Абрам Федорович Иоффе и заместитель декана — Михаил Викторович Кирпичев. И вот моя мечта сбылась: я — физмеховец. Правда, большинство предметов пришлось сдавать заново — слишком большая разница в программах, но это не беда. Начались лекции. Среди них — лекции по термодинамике Якова Ильича. Первая же лекция меня ошеломила. Она почти целиком была посвящена понятию температуры, и мы узнали, что такая привычная с детства, «домашняя» величина, как температура, оказывается одной из наиболее сложных в физике. Впечатление об этой лекции столь яркое, что оно сохранилось до сих пор, и, вспоминая ее, думаю,
что вряд ли Яков Ильич одобрил бы модные ныне спекуляции, вроде «отрицательной температуры».
На лекциях Якова Ильича царила дружеская, непринужденная атмосфера: профессора можно перебивать, задавать ему «дурацкие» вопросы. Лекции были увлекательные по содержанию и яркие по форме: много шуток, остроумных гиперболизированных сравнений.
По окончании курса начинали готовиться к экзамену. В отличие от существующей сейчас системы экзаменационных сессий, никаких сроков экзаменов не было. Предметы сдавали когда угодно и в любом порядке. Не было и отметок. В книжку ставили только «зачет». У каждого студента был примерно такой разговор с профессором:
— Яков Ильич, когда Вам можно сдать термодинамику?
— Вы уже подготовили?
— Да, мне кажется, что подготовил.
— Тогда приходите ко мне домой утром в. . .
Во вторник 28 апреля 1925 г. утром я с волнением вхожу в квартиру Якова Ильича на Яшумовом переулке.
— Ну, раздевайтесь и давайте пить чай.
Смущаясь, сажусь за стол. Яков Ильич устраивается рядом.
— Показывайте конспект.
Перелистав конспект, Яков Ильич остановился на одной из страниц.
— Рассказывайте, да не забывайте пить чай. Берите печенье.
Так за стаканом чая шла сдача экзамена. Чай допит, экзамен закончен. Яков Ильич подписывает лекционную книжку (так называлась зачетная книжка), жмет руку. Идем в переднюю, и здесь начинается самое страшное. Яков Ильич снимает с вешалки и подает мне пальто. От волнения никак не могу попасть в рукав и вместо него попадаю во внутренний карман.
Лекции по термодинамике сменились лекциями по электродинамике.
Осенью Яков Ильич уезжает в Германию и Францию. Вернувшись через год, он привез нам «гостинец» — квантовую, или, по тогдашней терминологии, волновую, механику. Мы о ней много слышали, но имели, разумеется, самое смутное представление.
Вскоре начались волнующие — другого слова не подберешь — факультативные лекции по волновой механике. На лекциях полно студентов разных годов приема. Вероятно, лекции Якова Ильича были первыми лекциями по квантовой механике не только в Политехническом институте и в Ленинграде, но и во всем Советском Союзе. Сколько было во время этих лекций споров! Ведь интерпретация квантовой механики в то время была в самом зачаточном состоянии и являлась предметом самых ожесточенных философских дискуссий. На них некоторые не в меру
ретивые философы не скупились на приклеивание ярлыков и даже объявили Якова Ильича глашатаем идеализма. Оглядываясь назад, мы видим, сколько глубоких идей было высказано в то время Яковом Ильичом, а создаваемые им яркие образы и остроумные метафоры, которые в основном и послужили предметом нападок, помогали глубже понять физическую сущность новых идей. Обидно, что к этой критике присоединялись, «исходя из лучших побуждений», некоторые из сослуживцев Якова Ильича. В то же время следует вспомнить ряд профессоров Политехнического института (Л. Н. Добрецова, М. П. Костенко, А. Р. Шульмана и др.), энергично выступивших в его защиту. В числе этих профессоров были и те, с которыми Яков Ильич неоднократно спорил по принципиальным вопросам природы электрического поля и электрического тока.
Кроме систематических курсов Яков Ильич читал небольшие циклы и отдельные лекции по создававшейся им в то время кинетической теории жидкостей, по физике металлов и многим другим вопросам.
Лекции Якова Ильича — это особая тема. Они были богаты по содержанию, всегда с оригинальным подходом, темпераментные. В математической части он не стремился к скрупулезной строгости и, увлекшись, подчас допускал описки в преобразованиях. Иногда в конце вывода можно было услышать: «Вот мы и получили то, что надо. Правда, „пи“ должно быть не в числителе, а в знаменателе, а „эр“ не в первой степени, а в квадрате. Остальное все верно». Нас это нисколько не смущало. Ведь все наше внимание было привлечено к физике. Лекции по теоретической физике мы шутя называли лекциями по экспериментальной математике. Иногда «плотность информации» была столь велика, что переварить ее сразу оказывалось не под силу. Помню, на одной из лекций по партам пошла записка: «Распишитесь, кто понял меньше половины». Расписались все, и записку подали Якову Ильичу. Он весело рассмеялся и пообещал в следующий раз повторить лекцию. Свое обещание он сдержал. Тема была та же, но это была совсем другая лекция. Думаю, что вообще за всю жизнь Яков Ильич не прочитал двух одинаковых лекций. Ведь на каждой лекции он творил.
Увлекательны были и семинары по теоретической физике, которые Яков Ильич вел на последних курсах физмеха. Комментарии, которыми он сопровождал студенческие доклады, расширяли тему доклада и позволяли взглянуть на рассматривавшийся вопрос с разных сторон.
Осенью 1933 г. в моей научной жизни произошел решительный поворот, определивший направление всей моей дальнейшей работы. Меня пригласил в свою лабораторию Дмитрий Аполлинариевич Рожанскпй — выдающийся физик, внимательный и чуткий руководитель и человек замечательных душевных качеств. Годы работы с Дмитрием Аполлинариевичем были одними из самых счастливых в моей жизни. К сожалению, пролетели они 72
слишком быстро. 27 сентября 1936 г. Дмитрий Аполлинариевич скоропостижно скончался. На меня легла обязанность читать два больших, построенных по разным программам курса физики газового разряда, создавать учебную лабораторию и, кроме того, консультировать в отделе ртутных выпрямителей завода «Электросила». В это время я, разумеется, очень нуждался в поддержке, подчас просто моральной. И самую большую поддержку я получал от Якова Ильича. В процессе чтения курса возникало много вопросов, рождались некоторые идеи, иногда они реализовывались в виде постановки эксперимента или упрощенных теоретических оценок, сделанных чаще всего «методом топора». Мнение Якова Ильича было для меня крайне важным, и я без зазрения совести приходил к нему рассказать о задуманном или сделанном, выслушать критические замечания. Мне особенно дорого то, что оценки всегда были откровенными, хотя не всегда совпадали с моими собственными представлениями. Так, когда я рассказал о своих соображениях по поводу экспериментальных исследований рассеяния ионов, он сказал: «Это совершенно тривиально и никому не интересно». В то же время ему очень понравилась, как мне казалось, лежавшая на поверхности идея о возможности применения выводов классической электронной теории контактных явлений к процессам на границе двух участков плазмы с разными концентрациями и температурами электронов.
В 1938 г. я написал книгу «Единицы измерения физических величин». Когда я принес ее Якову Ильичу, он сказал: «Зачем Вы тратите время на эту ерунду?». Я постарался оправдаться, говоря, что книга написана для студентов, которые вечно путаются в системах единиц. Кроме того, в ней имеется глава, содержащая некоторые физические соображения, направленные против существующих схоластических тенденций в этом, по существу, элементарном вопросе. Яков Ильич подумал и сказал: «Ну, ладно, может быть, зто действительно полезно».
В том же 1938 г. я защищал кандидатскую диссертацию. Яков Ильич был моим оппонентом, кое-что похвалил, за дело поругал, что было особенно полезно, так как заставило в дальнейшем думать о некоторых вопросах более глубоко.
Сам Яков Ильич относился к критике весьма терпимо. Как-то на одной из институтских конференций он высказал соображения о природе электризации трепием, в которых существенная роль отводилась энергии, выделяющейся при трении. После заседания я подошел к Якову Ильичу и сказал, что простой опыт с электризацией стеклянной колбочки при соприкосновении со ртутью противоречит его гипотезе. Яков Ильич внимательно выслушал, слегка задумался и весело сказал: «Ну, значит, моя гипотеза не годится».
Началась Великая Отечественная война. Яков Ильич эвакуировался с институтом. Я оставался в блокадном Ленинграде, работал на заводе «Электросила», затем восстанавливал трамвайные подстанции, а с октября 1943 г. начал читать лекции. Уже
в 1942 г., когда самая страшная, первая блокадная зима была позади, удавалось выкраивать немного времени, чтобы посидеть в библиотеке Физтеха, позаниматься физикой. Итогом явились две работы — о возникновении дуги при разрыве цепи и о движении ионов в электрическом поле в газе. Когда Яков Ильич вернулся из эвакуации, при одной из первых встреч я выложил ему на стол свою «блокадную продукцию». С благословения Якова Ильича статьи были опубликованы в ЖЭТФ п «Journal of Physics of the USSR».
В 1946 г. друзья стали меня убеждать, что мне пора готовиться к защите докторской диссертации. Как-то при встрече Яков Ильич спросил меня о моих намерениях, я ответил вопросом: «Яков Ильич, можете ли Вы уделить мне час-полтора? Выслушайте меня и скажите, что же мною сделано: „соя“, т. е. суррогат, или „натуральный продукт11». Яков Ильич с готовностью согласился, и беседа состоялась. Длилась она, правда не час-полтора, а полных три часа. В итоге я получил не только отеческое благословение, но и обещание быть оппонентом, а также совет написать книгу. Окрыленный, я взялся за работу. В июне 1947 г. я защитил диссертацию (двумя другими оппонентами были Петр Иванович Лукирский и Сергей Эдуардович Фриш). Примерно через год увидела свет моя книга «Столкновения электронов и ионов с атомами газа».
За те полвека, что я занимаюсь физикой (включая студенческие годы), я встречал много физиков разного ранга и уровня. Отличались они стилем работы, широтой интересов. Были среди них хорошие специалисты, годами разрабатывавшие одну область, были «универсалы», но подчас не очень глубокие. В Якове Ильиче сочетались широта охвата, глубина проникновения в существо вопроса и ясность мысли. Нет, кажется, ни одной области физики, в которой им не был бы сделан заметный вклад. И еще одну замечательную его способность следует отметить — это умение видеть далеко. Общеизвестен пример с теорией экситонов, к которой в период ее рождения многие относились более чем критически. Но, кажется, мало кто знает, что в самом начале 20-х годов, когда квантовой механики и тем более современной электронной теории металлов, разумеется, не было, Яков Ильич высказал ясные соображения о том, что энергия электронов в металле должна быть не такой, какой обладают молекулы газа, а того же порядка, что и на внешних уровнях атома. Другой пример. В 1925 г. вышла книга Г. Гюнтера «Технические мечтания». В послесловии к ней Яков Ильич предсказал возможность получения термоядерной энергии при синтезе легких ядер. Правда, там же он отказал в практической реализации реакции деления, по не следует забывать, что это было за семь лет до открытия нейтрона, круто повернувшего все развитие ядерной физики.
Своими идеями Яков Ильич делился с беспредельной щедростью. Этими идеями питались многочисленные его ученики и ученики его учеников нескольких поколений.
Перечитав написанное, я убедился, что невольно больше всего внимания уделил тому, что можно назвать: «Роль Я. И. Френкеля в моей жизни». Избежать этого было бы очень трудно. Ведь па протяжении четверти века, начиная со студенческих лет и почти до конца жизни Якова Ильича, я почти все время находился под влиянием этого замечательного человека. Его влияние было очень велико несмотря на то, что я не был учеником Якова Ильича в узком смысле этого слова, т. е. не работал под его научным руководством. Я не теоретик, и те немногие работы, которые с натяжкой можно было бы назвать теоретическими, представляли собой грубые, подчас довольно примитивные оценки, целью которых было лишь определение степени правдоподобия предлагавшегося объяснения того или иного явления. Но не было, кажется, ни одной работы такого рода, которую я не обсудил бы до отправления в печать с Яковом Ильичом. Я рассказывал ему и о многих других, чисто экспериментальных работах.
Думаю, что не ошибусь, если скажу, что Яков Ильич оказывал огромное влияние на всех, кто в большей или меньшей мере с ним общался. Даже люди, редко с ним встречавшиеся, испытывали это влияние. Так, например харьковский физик Я. Е. Ге- гузин, видевший Якова Ильича всего несколько раз в жизни, посвятил свою прекрасную книгу «Очерки о диффузии в кристаллах» памяти Якова Ильича Френкеля — человека, смотревшего на мир глйзами ученого и художника.
Художника... Да, именно художника, причем не только в переносном смысле этого слова. Каждый раз, бывая в доме Якова Ильича, я подолгу всматривался в написанные им картины, особенно портреты, в которых было главное — раскрывался внутренний мир человека.
Яков Ильич был и незаурядным музыкантом, подтверждая известную корреляцию между способностями к теоретической физике и музыке (Эйнштейн, Планк, Эренфест).
Пожалуй, художественность натуры Якова Ильича была одной из причин его большого влияния на окружающих, в том числе на людей, не имевших отношения к науке. Но, конечно, главной чертой его характера была беспредельная доброта. Он всеми силами и средствами (включая материальные) стремился помочь каждому, кому эта помощь была нужна. При этом Яков Ильич всегда был чрезвычайно деликатным. Особенно активным становилось его стремление помочь в тех случаях, когда с кем-нибудь из близких, да и не очень близких людей случались неприятности. Вроде бы, можно сказать, что Яков Ильич воспринимал чужие беды как собственные. Но так сказать нельзя. К своим неприятностям он относился, по возможности, с присущим ему юмором, служившим в таких случаях некоей внутренней защитой. А чужие беды больно задевали его обнаженное сердце.
Доброта Якова Ильича проявлялась и в большом, и в малом. И многие из нас широко, пожалуй, даже слишком широко этой добротой пользовались. Всегда и для всех был открыт его каби-
М. Борн. 60-е годы.
нет в Физтехе, всегда был открыт и его дом. Атмосфера радушия и гостеприимства, столь характерная для этого дома, неразрывно связана в моих воспоминаниях с обликом Сарры Исааковны, верной спутницы Якова Ильича.
Немудрено, что все мы его горячо любили. И для нас, многочисленных воспитанников Якова Ильича, несмотря на то, что со времени его столь ранней кончины прошло больше трех десятилетий, он и сейчас остается живым примером беззаветного служения науке и воплощением лучших человеческих качеств.
М. Бори
По независящим от меня обстоятельствам я не смогу принять участие в выпуске, посвященном памяти Я. И. Френкеля. Од
нако я не хотел бы остаться совсем безучастным к этому делу. Френкель был моим сотрудником в Геттингене в 20-х годах, и я высоко ценил его. Он был буквально заполнен идеями и вместе с тем превосходно владел всей техникой теоретической физики. Хотя его идеи были иногда довольно странными, они всегда были плодотворными. Я с большим интересом знакомился и с его последующими статьями и книгами. Я горд тем, что могу причислить его к моим друзьям и научным коллегам. Его ранняя смерть причинила мне большое огорчение.
10 октября 1961 г.
Л. П. Александров
Яков Ильич Френкель, выдающийся физик-теоретик, был одним из .тех ученых старшего поколения, которые вместе с А. Ф. Иоффе создавали Ленинградский физико-технический институт. Школа Иоффе разнообразием своих научных интересов, увлеченностью, физичностью подхода к изучаемым явлениям в громадной степени обязана Якову Ильичу.
Человек необычайно живого ума, Яков Ильич интересовался всем новым во всех областях физики. Он, как никто другой, умел в простейшем виде, без всякого формализма немедленно обсудить физическую сущность нового явления, как только о нем становилось известно. Почти на любом семинаре, где докладывалась какая-то новая работа, Яков Ильич выступал с ее физической трактовкой, возникавшей у него буквально на ходу, в процессе доклада.
В предисловии к своей замечательной книге «Волновая механика» Яков Ильич написал слова, которые полностью отражают характер его мышления: «Познавая законы природы, мы должны научиться видеть не столько старое в новом, сколько новое в старом».
Физичность мышления Якова Ильича часто приводила его к новым, наглядным модельным’ идеям, разработка которых оказывалась очень плодотворной. Буквально во всех областях физики идеи, предложенные им, оставили глубокий след. Я хорошо помню, как на семинаре Я. И. Френкель излагал свою идею «обобществления» электронов в металлах (это была первая квантовомеханическая идея металлической проводимости), помню, как, рассматривая поглощение света в диэлектриках, он ввел понятие экситона (мой брат, Борис Петрович Александров, бывший на этом семинаре, немедленно предложил русский вариант термина — воз- будон!). Насколько я помню, Яков Ильич первый обсуждал де-
ление ядра с помощью капельной модели. Он был первым среди теоретиков, смело взявшимся за такие, казалось бы, неблагодарные задачи, как физика жидкостей, аморфных тел и неидеаль- пых кристаллов. Под бурное негодование теоретиков младшего поколения, считавших эти направления «патологическими», он проложил пути в эти теперь широко развившиеся области физики.
В те годы новую физику встречали в штыки и некоторые ученые старого уклада, которые были неспособны понять новое. Особенно это было характерно для специалистов из других областей науки, считавших себя, однако, достаточно компетентными в физике. К их числу относился, например, академик В. Ф. Миткевич. Яков Ильич со свойственной ему ясностью мышления всегда был в первом ряду своих коллег, отстаивавших новые научные позиции, и это в большой степени способствовало становлению физики в нашей стране.
Яков Ильич постоянно читал лекции по разным вопросам физики. Они не были отягощены сложным математическим аппаратом. Мы любили посещать эти лекции, а Яков Ильич не жалел труда, чтобы возможно лучше передать физическую идею и сделать ее понятной. Он не выносил тупой зубрежки, и на одном пз собраний какой-то аспирант жаловался на Якова Ильича и взывал к общественному сочувствию в таких словах: «Яков Ильич бросается на нас как тигра лютая!».
Яков Ильич был примерно на десять лет старше нас, тогдашнего молодого поколения физтеховцев. Однако его живость, доброжелательность, остроумие, постоянное желание принять участие в каком-либо розыгрыше всегда делали встречи с ним радостными. Хороший анекдот, затея по поводу какого-либо институтского вечера — все это было просто необходимо рассказать Якову Ильичу. Остроумные анекдоты он всегда записывал, и как хороший анекдот в Физтехе рассказывали о том, что сыновья стащили у него эту записную книжку и какие «веселые» приключения последовали, когда эта книжка оказалась у директора школы, в которой учился младший сын Якова Ильича. Помню, как на одном из физтеховских вечеров Яков Ильич и я в касках и брезентовых куртках, к удивленно Абрама Федоровича, с успехом исполняли танец пожарных!
Таким и сохранился в моей памяти образ Якова Ильича — человека удивительной живости ума и физичности мышления, высокопринципиального, необыкновенно творческого, щедро отдающего свои идеи, человека обаятельного, с детской веселостью и непосредственностью.
Л. Г. Самойлович
Я очень рад представившейся мне возможности принять участие в сборнике воспоминаний о Якове Ильиче Френкеле, моем наставнике, учителе и добром друге. Тем, что я стал физиком,
я целиком обязан терпению, с которым Яков Ильич, со столь свойственной ему доброжелательностью, возился со мной, когда я был еще совсем юным.
Для правильного понимания отдельных фрагментов воспоминания я должен сказать, что Яков Ильич был моим родственником, — наши матери были двоюродными сестрами, пронесшими через всю жизнь теплую дружбу. И это, видимо, сказалось на отношениях между их детьми. Однако я хотел бы с самого начала подчеркнуть, что доброе отношение ко мне со стороны Якова Ильича было обусловлено отнюдь не родственными связями. Оно характерно вообще для Якова Ильича, особенно, если это касалось его учеников.
Мои сознательные воспоминания о Якове Ильиче относятся к началу 20-х годов, когда он вернулся из Крыма в Петроград и, часто приезжая в Москву, останавливался в нашем доме. Мне тогда было примерно 15—16 лет, однако обстоятельства сложились так, что я только несколько лет как начал систематическую учебу. Мне удалось быстро освоить школьную математику и физику, и к тому времени, когда приезжал Яков Ильич, я уже изучал высшую математику и очень интересовался физикой и химией. В один из своих приездов Яков Ильич посмотрел учебники, которые я читал, и сказал: «А это все не то, что тебе нужно, я тебе достану более интересные книги». В следующий раз он привез мне три книги Г. А. Лоренца, переведенные на русский язык еще до революции: курс физики и двухтомный курс высшей математики. Я с большим жаром начал изучать эти книги. Много лет спустя, когда я как-то размышлял о свойственном Якову Ильичу «мышлении образами» в физике, я понял, откуда оно взяло свое начало: увидел много сходства в стиле научного творчества Якова Ильича и Лоренца. Всякий, кто изучал сочинения Лоренца, знает, в какой степени они проникнуты физическими образами.
Мои систематические встречи с Яковом Ильичом начались с 1927 г., когда я перевелся на третий курс физико-математического факультета Ленинградского университета. В то время Яков Ильич с семьей жил в Лесном, в маленькой квартирке па известном всем ленинградским физикам Яшумовом переулке (ныне улице Курчатова), где жили тогда многие научные сотрудники Физико-технического института. И я очень любил по воскресеньям бывать в этой счастливой семье, где всегда приветливо встречали гостей, всегда было интересно и весело, где можно было послушать музыку.
В период моей учебы в Ленинградском университете у меня не было научных контактов с Яковом Ильичом. Он тогда был профессором Политехнического института и лекций в университете практически не читал. Однако когда я начал изучать его книгу «Курс векторного исчисления с приложениями к механике», который составил основу моего образования в этой области, Яков Ильич иногда помогал мне разобраться в некоторых
трудных вопросах теоретической механики и физики. Несколько раз я был на его лекциях в Политехническом институте. Мне тогда бросилась в глаза резкая разница в стиле преподавания в университете и Политехническом институте: я бы сказал, что в университете стиль преподавания был более академическим. Хотя рассматривались почти одни и те же вопросы, но облекались они в различную конкретную форму. На лекциях Яков Ильич свободно пользовался понятиями: «дипольная молекула», «гомеополярная молекула», «электролиты», «колебания решетки твердого тела» и другими, которые в тот период только входили в научный лексикон. Мы же, университетские студенты, о таких вещах почти не имели никакого понятия. Характерной особенностью лекций Якова Ильича было то, что в качестве примеров он приводил какие-нибудь фрагменты из новых исследований, в частности из своих работ. В университете общую теорию иллюстрировали классическими задачами, в которых формально все легко решалось до конца.
Настоящие научные контакты с Яковом Ильичом у меня начались, когда спустя некоторое время после окончания университета меня приняли на работу в теоретический отдел Физико-технического института, которым он же и руководил. Я попал в совершенно новую для меня обстановку. Атмосфера научного энтузиазма, беспрерывного научного поиска была характерна для всего Физико-технического института, в частности для его теоретического отдела. Если можно так выразиться, жизнь сотрудников теоретического отдела складывалась из трех компонентов: изучения текущей литературы, чему Яков Ильич придавал очень большое значение, самостоятельной работы и еженедельного теоретического семинара, который играл большую роль в жизни отдела.
На семинаре обычно докладывались либо новые работы из текущей литературы, либо самостоятельные исследования Якова Ильича и его учеников. Как известно, круг научных интересов Якова Ильича был необычайно широк. Это была и электродинамика, и квантовая механика, и теория конденсированного состояния, и теория металлов, и теория электролитов, и многое другое. При этом доклады строились так, как будто бы участники семинара знают состояние вопроса на сегодняшний день. Конечно, новичкам, вроде меня, было чрезвычайно трудно понимать эти доклады и осваивать их содержание. Поскольку каждый раз доклады делались по совершенно новому вопросу, это непонимание постепенно накапливалось. Выражаясь современным языком, я не мог переварить такого большого потока информации. Поэтому однажды я спросил Якова Ильича, стоит ли мне продолжать посещать семинары, па которых я почти ничего не понимаю: «Я сижу и хлопаю ушами». На это он мне ответил: «Сиди и хлопай, только не очень громко, чтобы не мешать другим. Постепенно начнешь понимать». И вот поразительная вещь: прошло полгода или немного больше, и я постепенно начал понимать то,
о чем говорили, и постепенно стал входить в широкий круг актуальных физических проблем. За те пять лет, что мне пришлось посещать теоретический семинар Якова Ильича, мой научный кругозор настолько расширился, что практически мне хватило его на всю мою жизнь. Конечно, в дальнейшем многое приходилось доучивать, многое изучать заново, но я хотел бы сказать, что никогда впоследствии мой научный кругозор не расширялся с такой скоростью, такими темпами, как в годы посещения френке- левского семинара. Мне думается, что это, вероятно, и было основным педагогическим приемом Якова Ильича: начинать изучение вопроса не с азов, а с современного его состояния, и только потом, по мере надобности, «подтягивать тылы». Этот метод является исключительно плодотворным и позволяет быстро включаться в изучение теоретических вопросов.
По существу этот же прием Яков Ильич применял и при руководстве научной работой своих учеников. Темы, которые он рекомендовал — но никогда не навязывал — своим ученикам, были всегда связаны с каким-либо из интересовавших его нерешенных вопросов. Он рассказывал сущность вопроса, говорил о возможных подходах к его решению, а дальше предоставлял сотруднику действовать самостоятельно, и в течение какого-то времени его участие сводилось к роли консультанта. Ему можно было показать, каким методом пытаешься решить вопрос, и он давал оценку этому методу. Нужно заметить, что Яков Ильич никогда не любил копаться в проделанных его учениками расчетах. Но когда ему излагали существо полученного результата, он безошибочно определял, правилен он или нет. Такой подход к делу также сильно способствовал развитию самостоятельной творческой мысли его учеников. Но необходимо подчеркнуть, что роль Якова Ильича как научного руководителя отнюдь не сводилась к тому, чтобы рекомендовать темы, консультировать и оценивать полученные результаты. Я бы даже сказал, что не в этом заключалась главная сущность его педагогической деятельности. У него было много учеников, которые вообще работали по своим собственным темам, и он всегда охотно обсуждал их работы. По моему мнению, главной чертой Якова Ильича как научного руководителя было его идейное влияние на своих учеников, его выступления на обсуждениях и в дискуссиях. Эти выступления были подлинной школой научного мышления.
Говоря о Якове Ильиче как наставнике, нельзя не отметить также, что его руководство не ограничивалось непосредственно его учениками. Он давал очень много консультаций экспериментаторам Физико-технического института и был вдохновителем ряда экспериментальных работ.
В Физико-техническом институте у Якова Ильича был небольшой кабинет. Однако его далеко не всегда можно было там застать. И мы, его ученики, знали, что его часто можно было найти в коридорах, разъясняющим что-либо экспериментаторам.
81816 Я И. Фрепьель
81
81
В конце 1935 г. мне пришлось перейти на работу в Горьковский университет. С тех пор я видел Якова Ильича всего несколько раз. Три раза он по моей просьбе приезжал в Горький. Один раз он консультировал и читал много лекций, а в какой-то из этих приездов читал даже по две лекции в день, утром и вечером. Тогда в Горьковском университете работали А. А. Андронов и Г. С. Горелик. Они проявляли большой интерес к лекциям и даже сделали мне замечание: «Вы заставляете Якова Ильича работать как ломовую лошадь». ,
После переезда в Горький мне пришлось заниматься теорией металлов, а это как раз одна из областей физики, которой Яков Ильич посвятил особенно много внимания. Я написал ему письмо, в котором попросил назвать тему для докторской диссертации в этой области. Он мне предложил две темы: теория электропроводности жидких металлов и теория электропроводности сплавов. Я не знал, как к ним подступиться, и написал ему другое письмо, в котором просил подсказать, как подойти к решению этих вопросов. Ответ был краткий и ясный: «Если бы я это знал, я бы сделал это без тебя». В общем, работа по этим темам у меня не пошла. Потом мне пришла в голову одна идея, которая заключалась в том, чтобы использовать метод Томаса—Ферми для вычисления поверхностного натяжения металлов. Эту работу мне удалось выполнить, в дальнейшем она стала темой моей докторской диссертации. Когда я уже довольно далеко продвинулся в этой работе, мне попался в руки старый том журнала Русского физико-химического общества за 1917—1919 гг., в котором я обнаружил работу Якова Ильича о поверхностном натяжении металлов. Однако в моей работе был несколько иной подход к вопросу: в ней рассматривался электронный газ, а не электроны, связанные на орбитах атомов, и хотя в конце концов дело сводилось к наличию двойного электрического слоя на поверхности металла, происхождение его было несколько иным, чем это представлял себе много лет назад Яков Ильич.
После завершения исследований по этой теме я попросил Якова Ильича приехать в Горький и прочитать лекции. Заодно я хотел показать ему эту работу и спросить его мнение о ней. Он приехал в феврале 1944 г. Тщательно ознакомившись с работой, он посоветовал представить ее в качестве докторской диссертации, что я и сделал. В тот приезд Яков Ильич несколько дней прожил в Горьком, а под конец, к сожалению, я ему отплатил неблагодарностью: мне не удалось вовремя достать ему хороший билет в Москву; в результате свое пятидесятилетие он встретил на третьей полке общего вагона.
До сих пор я писал о том, какую роль сыграл Яков Ильич в моей судьбе. Теперь мне хотелось бы рассказать об облике Якова Ильича как ученого и человека, каким он сохранился в моей памяти.
Я. И. Френкель был всемирно известным физиком-теоретиком. Его популярность среди научной общественности всего мира обу- 82
словлена не только тем, что большой известностью пользовались его научные работы в разных областях теоретической физики, но также и тем, что почти все его книги и монографии были переведены на многие европейские языки, по ним учились многие поколения физиков. Это даже нашло свое отражение в художественной литературе: один из героев романа Митчелла Уилсона «Жизнь во мгле» изучает книгу Френкеля.
Круг научных интересов Я. И. Френкеля был необычайно широк. Это была и электродинамика, и квантовая механика, и теория конденсированного состояния, и ряд других разделов теоретической физики. В каждую из этих областей Яков Ильич внес новые идеи, которые оказались очень плодотворными, сохранив свою силу в первоначальном виде и сейчас либо получив дальнейшее развитие. Так, например, в области классической электродинамики Яков Ильич впервые создал последовательную классическую теорию вращающегося электрона. Он ввел также понятие точечного электрона и запаздывающего дальнодействия, которые в дальнейшем были использованы Р. Фейнманом и его учителем профессором Уилером при создании квантовой электродинамики, о чем Р. Фейнман прямо говорил в своей нобелевской лекции.
Яков Ильич внес много новых оригинальных представлений в теорию металлов. В частности, в своих работах он исходил из представления о том, что так называемые свободные электроны в металлах одновременно совершают и движение вокруг атома, и поступательное движение от атома к атому (1924 г.). Эти представления Якова Ильича нашли свое точное математическое оформление в теореме Блоха (1928 г.). Как известно, волновая функция Блоха имеет вид:
*k(r) = Uk^e*^
и как раз отражает концепцию Якова Ильича. Модулирующая функция Uк кт^ имеет вид атомной функции и описывает движение электрона вокруг атома, а множитель е'(кг) описывает поступательное движение электрона по решетке. На эти же представления Якова Ильича впоследствии опирался академик А. Ф. Иоффе при объяснении существования полупроводников с малой подвижностью, т. е. таких полупроводников, у которых длина свободного пробега электрона меньше или порядка межатомного расстояния. В настоящее время эта идея обработана методами квантовой механики — в частности, советским теоретиком М. И. Клингером — и, можно сказать, является новой главой физики полупроводников.
Для Я. И. Френкеля как ученого характерны необычайная физическая интуиция и умение создавать новые физические концепции. Я приведу здесь примеры трех его открытий, которые, с моей точки зрения, являются ярким проявлением упомянутых качеств.
Во-первых, в конце 20-х годов он впервые объяснил электрическую природу ферромагнетизма как результат проявления об-
менных сил. Несколько позднее Гейзенберг дал полную квантовую теорию ферромагнетизма, достаточно подробно развитую в математическом отношении. Однако идейная сторона работы Гейзенберга ничем не отличается от представлений Я. И. Френкеля. Только для человека, который в те годы занимался изучением магнетизма, может быть понятно, насколько новой и блестящей идеей является объяснение происхождения ферромагнетизма электростатическими взаимодействиями.
В качестве второго примера блестящего открытия Якова Ильича я приведу созданную им в 30-х годах теорию экситонов. Тогда существовало представление, что поглощение света твердыми телами обязательно связано с фотоэффектом, т. е. с появлением свободных электронов. Яков Ильич выдвинул и обосновал гипотезу о том, что оно может сопровождаться не полной ионизацией атома, поглотившего фотон, а только его возбуждением. В условиях кристаллической решетки такое возбуждение не может оставаться локализованным на определенном атоме, а должно распространяться по всему кристаллу, как своеобразная волна возбуждения. Так как, с другой стороны, каждой волне, согласно общим принципам квантовой механики, соответствуют своего рода частицы, Яков Ильич ввел представление об экситонах в твердых телах как квазичастицах, представляющих электрически неактивные возбуждения кристалла. Теория экситонов Я. И. Френкеля в течение приблизительно двадцати лет оставалась гипотезой. Однако в начале 50-х годов известный советский физик Е. Ф. Гросс доказал существование экситона сначала в закиси меди, а потом и в других кристаллах. В настоящее время экситоны исследуются во многих физических лабораториях мира и, по- видимому, находят себе даже практическое применение, например в лазерах (Н. Г. Басов, Е. Ф. Гросс, Л. Н. Курбатов и др.). Предсказание существования экситонов Я. И. Френкелем является ярчайшим проявлением его необычайной физической интуиции.
Наконец, в качестве третьего примера мне хотелось бы упомянуть о любимом детище Якова Ильича — теории жидкого состояния. Нужно сказать, что те представления о природе жидкого состояния, которые сейчас бытуют среди физиков всего мира, были заложены и обоснованы Я. И. Френкелем. Это он впервые понял, что жидкость по своим свойствам стоит ближе к твердым телам, чем к газам, как думали до него. Он понял, что в конце концов жидкость обладает квазикристаллической структурой, которая отличается от структуры кристаллов твердых тел тем, что в жидкости имеется очень много вакантных узлов, т. е. узлов решетки, не занятых атомами, и что этим объясняются многие механические и физические свойства жидкости, такие, например, как отсутствие модуля сдвига. Сейчас в литературе имеется много теорий жидкого состояния, но все они исходят из основной идеи Я. И. Френкеля.
Необходимо теперь остановиться на литературном наследии Я. И. Френкеля. Им написано свыше двадцати книг (не считая
многочисленных переизданий и переводов, которые довольно часто содержали обширный новый материал). Многие из них сыграли существенную роль в развитии современной теоретической физики, о чем я уже упоминал, например в связи с работами Р. Фейнмана. По учебникам-монографиям Френкеля («Электродинамике», «Волновой механике») учились многие поколения физиков. Почему книги Якова Ильича приобрели такую широкую популярность среди научной общественности мира? Я не буду останавливаться на превосходном стиле изложения — Яков Ильич говорил, что он не любит писать статьи и книги суконным языком. По моему мнению, главное заключается в том, что они содержат оригинальные идеи и новые концепции.
Прежде всего нужно сказать о двухтомном курсе электродинамики. Это было первое в мире изложение электродинамики, причем сначала излагалась микроскопическая теория (первый том) и затем на этой базе строилась электродинамика макроскопических сред. После Якова Ильича современные курсы электродинамики стали строиться по такому же принципу. Второй особенностью этого курса является то, что Яков Ильич не избегает обсуждения острых, нерешенных и потому актуальных в научном отношении вопросов, а наоборот, заостряет на них внимание и, кроме изложения существующих точек зрения, предлагает также оригинальные идеи для их решения или хотя бы для продвижения вперед. В частности, в первом томе «Электродинамики» обсуждается вопрос о соотношении между электромагнитным полем и заряженными частицами. Этот вопрос не потерял актуальности и по настоящее время, и именно эти вопросы интересовали Р. Фейнмана при изучении работ Якова Ильича. В качестве третьей особенности учебника электродинамики я указал бы на наличие обильного материала, который обычно содержался либо в журнальной литературе, либо в сугубо специальных монографиях. Сюда относятся, например, теория вращающегося электрона, нелинейная электродинамика и другие.
Другой книгой Якова Ильича, пользующейся широкой известностью в мире, я бы назвал «Кинетическую теорию жидкостей». Это совершенно уникальная книга. Опа построена целиком на идеях автора, которые он развивал десятки лет, относительно строения жидкостей и объяснения их механических и физических свойств. Книга является, как я уже упоминал, основополагающей в развитии современной теории жидкого состояния. Кроме изданий в СССР, она выходила в Англии, ФРГ и дважды в СНГА.
Мне хотелось бы остановиться еще на одной книге Якова Ильича. Я имею в виду «Введение в теорию металлов». Эта книга является изложением курса лекций, которые он читал студентам и преподавателям металлургического факультета Ленинградского политехнического института. У нас в стране книга была издана четыре раза (в 1948, 1950, 1958 и 1973 гг.). Между первым и четвертым изданиями прошло двадцать пять лет. Всякий, кто следит за развитием теории металлов, знает, что за этот период
Старик из дер. Олешно. Портрет работы Я. И. Френкеля. Масло, 1939 г.
она существенно продвинулась вперед. Разработаны более совершенные методы теоретического изучения свойств металлов, новые методы их расчета, найдено много новых эффектов и получены объяснения их. Вместе с тем, факт переизданий книги Якова Ильича свидетельствует о том, что интерес к ней не затухает, потребность в ней по-прежнему остается. С чем это связано? Нужно сказать, что в каждой области науки есть незыблемые принципы, которые не зачеркиваются в результате прогресса науки, не устаревают. Так, например, не устарела классическая механика, хотя уже имеется и квантовая механика, и релятивистская механика, и квантовая релятивистская механика. Не устарела электромагнитная теория света, хотя после ее создания были открыты квантовые свойства света. Не устарела термодинамика, и т. д. Монография Якова Ильича является одной из немногих книг по теории металлов, в которой изложены фундаментальные принципы этой науки, составляющие основу понимания физических явлений не только в металлах, но и в других конденсированных средах. Если учесть еще и то обстоятельство, что эти принципы и их применения изложены чрезвычайно наглядно,
Маркер Дома ученых в Лесном. Портрет работы Я. И. Френкеля. Масло, 1949 г.
доступно и вместе с тем физически строго обоснованы и что автор был одним из родоначальников современной теории металлов, то становится ясным, почему эта книга и сегодня остается не интересной исторической реликвией, а живой и актуальной.
Хотелось бы еще упомянуть о том, что в 1917 г. совсем молодым, человеком Яков Ильич написал серию обзоров, в которых освещались новейшие работы по радиоактивности, исследования Резерфорда по рассеянию а-частиц и другие вопросы строения атомов. Эти обзоры были опубликованы в 1917—1919 гг. в журнале Русского физико-химического общества. В то время, когда вышел один из выпусков журнала со статьей Якова Ильича, ее автор сидел в деникинской тюрьме в Симферополе. Это были, по-моему, первые детальные обзоры по этим вопросам, напечатанные на русском языке. Я считаю, что опи и сейчас являются одними из лучших. По ним можно судить о состоянии проблемы в 1908—1917 гг. Мне кажется, что их издание отдельной книгой и сейчас представляло бы большой интерес.
Яков Ильич Френкель, превосходно владея современными ему математическими методами, не любил, как это делает болыпин-
ство теоретиков, детально математически разрабатывать свои идеи. В этом отношении многие теоретики его превосходят, но зато трудно назвать кого-нибудь из современных ему физиков- теоретиков, который выдвинул бы столько новых плодотворных физических идей, как Яков Ильич. Математическая разработка таких физических представлений, как известно, занимает очень много времени. Право каждого ученого решать, на что ему стоит больше тратить время — на развитие своих идей средствами математики пли на создание новых физических концепций. Яков Ильич предпочитал последнее. В связи с этим мне хотелось бы привести слова известного французского математика и физика- теоретика Анри Пуанкаре. В своей книге «Ценность науки» он привел Римана и Вейерштрасса как пример ученых, работающих в одной и той же области, но сильно различающихся между собой по стилю творчества. Оба они разрабатывали теорию функций комплексного переменного, но в то время как Вейерштрасс изучал этот класс функций чисто аналитическим путем, Риман исходил из геометрических соображений и находил новые результаты, которые при аналитическом подходе так ярко не проявляются. Пуанкаре считает, что вряд ли найдется ученый, который может отдать предпочтение тому или иному типу ученых — вейерштрас- сам или риманам. Каждый из них является неповторимым. Вот таким неповторимым был и Яков Ильич Френкель.
Яков Ильич, как и все одаренные люди, обладал многими талантами. Он прекрасно рисовал. Его квартира — это картинная галерея. Он был незаурядным скрипачом. Однако наиболее ярко его талант проявился в физике.
С общечеловеческой точки зрения Яков Ильич обладал многими достоинствами. Его любили и уважали за доброжелательность к людям, за справедливость и объективность. При оценке научной работы, а также при решении любых вопросов не было случая, чтобы он отнесся к кому-либо предвзято — его личные симпатии и антипатии никоим образом не влияли на его высказывания и отношение к окружавшим его людям. Именно этим объясняется то, что он имел большое число преданных ему учеников и друзей. Светлый образ Якова Ильича как ученого, человека, гражданина находит все большее и большее признание.
Л. М. Неменов
Якова Ильича вижу как живого. Среднего роста, плотного сложения, в очках. С доброй улыбкой, всегда немного возбужденный, готовый в любой момент, если ему не нужно куда-нибудь бежать, обсудить интересующий вас вопрос.
Близко я познакомился с Яковом Ильичом после 1930 г., когда вместе с Д. II. Наследовым занимался полупроводниками. Как известно, Яков Ильич в своих работах отдал дань и этой
области физики. В дальнейшем нас сблизила дружба моего отца, Михаила Исаевича Неменова, и Якова Ильича, которая продолжалась до самой смерти отца.
Как-то мы с Наследовым, купив бутылку водки и две селедки, которые завернули в газетную бумагу, зашли в гости к Якову Ильичу. Френкель обрадовался нашему приходу и долго смеялся над нашим «преподношением». Сарра Исааковна была этим шокирована и в течение вечера к нам больше не вышла. В дальнейшем наши отношения с нею наладились. Этому способствовали и деловые контакты. Мы часто обращались к ней с просьбами перевести наши статьи для журналов «Physikalische Zeitschrift der SU», «J. Phys. USSR» на немецкий или английский язык.
Яков Ильич был исключительно доброжелательным, жизнерадостным и доверчивым человеком. Он считал всех людей хорошими и порядочными. Для него бывало большим ударом, если кто-то из его знакомых вел себя недостойно. Он долго переживал это.
Часто Яков Ильич, рабочий кабинет которого располагался в маленькой комнате второго этажа Физтеха (за актовым залом), заходил ко мне в лабораторию. С ним можно было беседовать на любые темы. Ведь он увлекался всем, кроме спорта. Любил Яков Ильич остроумные анекдоты. Он знал их великое множество. Слушая новый анекдот, он говорил: «Анекдот может быть сколь угодно острым, но не сальным, иначе он вызывает только отвращение».
Семью свою Яков Ильич любил очень сильно. Трогательно и исключительно внимательно он относился к родителям, никогда не забывал поздравить их с праздниками и чем-нибудь порадовать. Было у него много родственников, о которых он также заботился. Все это требовало денег, и Якову Ильичу приходилось их зарабатывать — иногда в ущерб здоровью. Писал он легко и много. Сколько помню, он всегда возился с корректурами.
Нравилась мне в Якове Ильиче его бескомпромиссность. Если он был в чем-то убежден и ему не могли доказать ошибочность его позиции, Френкель никогда не отказывался от своего мнения, независимо от возможных последствий. Эта черта характера доставила ему мпого неприятностей в жизни.
Веселиться Яков Ильич умел от души! Запомнилось празднование десятилетия со дня основания Физтеха. Шла самодеятель- пость. Вдруг на сцене появляются Френкель и Александров, облаченные в костюмы пожарников, с касками на головах и с топориками за поясами. Под громкие аплодисменты всего зала они исполнили какой-то фантастический танец. Было в Якове Ильиче много детского! Несмотря на свой возраст, он оставался юным. Не чуждался Яков Ильич и женского общества, отдавая дань женской красоте.
Вспоминаются мне две поездки на конференции с участием Якова Ильича. В Киеве проходила Вторая всесоюзная конференция по полупроводникам. Ее участниками от физико-техниче-
ского института были Я. И. Френкель, И. В. Курчатов, А. П. Александров, В. П. Жузе, Ю. П. Маслаковец, Д. Н. На- следов, О. В. Лосев, П. В. Шаравский и я. Жили мы в гостинице, выходившей на Бибиковский бульвар. Вечером все решили подышать воздухом, Курчатов же, усевшись у окна, сказал, что ему лень спускаться и он посмотрит на нашу прогулку из окна. Выйдя на бульвар, мы сначала посидели на скамейке, а потом кто-то предложил поиграть в чехарду. После нескольких прыжков я предложил игру без рук. Желающих не нашлось. Тогда Яков Ильич сказал: «Прыгайте через меня!» Я снял брюки и остался в трусах. После первого прыжка Яков Ильич сказал, что не «почувствовал» моей ловкости и предложил прыгнуть еще раз. Я прыгнул. В это время к нам подошел милиционер и поинтересовался, чем мы занимаемся. Анатолий Петрович Александров ответил: «Физкультурой». Тогда милиционер глубокомысленно заявил: «Ну, этот, — показав на меня, — вроде как физкультурник, а этот чудак — обращаясь к Френкелю, — зачем дает через себя прыгать?» В ответ раздался дружный хохот всех присутствовавших. Громче всех смеялся Яков Ильич, а также и Курчатов, который наблюдал всю эту сцену из окна.
Следующая поездка была также на конференцию по полупроводникам, которая проходила в Одессе. В один из вечеров Я. И. Френкель, М. П. Бронштейн, Д. Н. Наследов, П. В. Шаравский и я зашли в Лондонскую гостиницу поужинать. После ужина, когда нам принесли счет, который мы сразу же оплатили, Яков Ильич попросил официанта принести конверт. Далее от имени всех присутствовавших было написано заявление на имя заместителя А. Ф. Иоффе по ЛФТИ Д. Н. Кудрицова с просьбой оплатить прилагаемый счет. Все расписались под заявлением, и оно вместе со счетом было отправлено по почте. Кудрицову мы доставили этим большое удовольствие, он много смеялся.
На следующий день мы уезжали в Ленинград, а Яков Ильич оставался в Одессе еще на две педели для чтения лекций в университете. Дав мне деньги, он попросил меня выполнить в Ленинграде два поручения: купить цветы ко дню рождения Сарры Исааковны и пирожные — для родителей. Приехав в Ленинград, я сразу же выполнил просьбы Якова Ильича. В цветочном магазине мне без разговоров выписали счет на имя члена-корреспондента АН СССР Я. И. Френкеля. В кондитерской дело обстояло труднее: пришлось пойти к заведующей. Получив счет с указанием сортов купленных пирожных, я отправился на почту, написал отчет о выполненных поручениях и с приложением счетов и рубля сдачи отправил все это письмом в Одессу. Через несколько дней получил телеграмму: «Сердечно благодарю за пунктуально выполненные поручения. Обнимаю. Френкель».
После начала Великой Отечественной войны я долго не встречался с Яковом Ильичом. В 1943—1944 гг. я подолгу жил в гостинице «Москва». Яков Ильич приезжал в Москву из Казани 90
в командировки и несколько раз ночевал у меня в номере. До поздней ночи разговаривали мы с Яковом Ильичом. Как хотелось ему быть полезным своей стране в эти трудные для нее годы! Несмотря на бытовые сложности, он работал с каким-то иступлением.
После войны Яков Ильич вернулся в Ленинград, я же продолжал работать в Москве. Виделись мы очень редко. До 1950 г. известия о нем я чаще получал от отца, а после его смерти, по-моему, мы с Яковом Ильичом больше не встречались.
Через два года пришло печальное известие — не стало Якова Ильича. Мне кажется, что после кончины этого замечательного ученого имя его сделалось еще более известным и ценимым, чем при жизни. Для меня он навсегда остался крупным ученым и образцом благородного человека.
О. М. Тодес
Осенью 1927 г., когда мне не было еще и 17 лет, я поступил на физико-механический факультет Ленинградского политехнического института. Деканом факультета был А. Ф. Иоффе, а его заместителем И. И. Семенов. Мы, студенты, распевали тогда шуточную частушку:
Академик, наш декан уважаемый. Шевелюрою блестит воображаемой, У Семенова же плешь чуть помепее, Но декапа заменяет тем не менее.
Руководили факультетом, специализациями и преподавали нам такие ученые, как А. Ф. Иоффе, Н. Н. Семенов, Я. И. Френкель, В. А. Фок, А. Ф. Вальтер, В. Н. Кондратьев, Ю. Б. Харитон, Н. И. Давиденков, Г. А. Гринберг, А. А. Гухман, Л. Г. Лойцян- ский, А. И. Лурье, В. Р. Бурсиан, В. К. Фредерикс, А. И. Лей- пунский, имена которых записаны золотыми буквами в историю советской физики. Приведенная частушка напоминает мне ту атмосферу доброжелательности и внимания, которой эти люди окружали нас, студентов — и зеленых юнцов, только что сошедших со школьной скамьи, и старших товарищей, пришедших из рабфаков.
В этой атмосфере ключом била научная студенческая самодеятельность. Так называемый кружок физиков представлял собой мощную общественную организацию, имевшую собственную библиотеку и занимавшуюся также изданием столь необходимых тогда конспектов лекций и пособий.
В том же 1927 г. я был представлен Якову Ильичу Френкелю, п он прямо обворожил меня доброжелательностью и участливым отношением при переводе меня из кандидатов (существовала такая категория — примерно 10% сверх основного приема)
в полноправные студенты. В то время я еще не подозревал, что именно у Якова Ильича мне придется так много учиться и под его руководством делать свои первые шаги на научном и педагогическом поприще.
Началась эта учеба заочно, по его замечательным книгам. Еще на первом курсе я решил самостоятельно изучить теорию относительности и храбро взялся за книгу Фредерикса и Фридмана «Теория относительности. Часть 1». Увы, в этой части после прекрасного и грустно-лирического предисловия, как оказалось, содержался лишь математический аппарат теории относительности — тензоры и операции над ними. Абстрактность и трудность этого математического аппарата, особенно для первокурсника, знакомого только с основами дифференциальною исчисления, могла на всю жизнь отбить охоту к занятиям теоретической физикой.
Однажды, когда я еще продолжал пробиваться сквозь математические дебри тензорного исчисления, мне в руки попалась небольшая книга Я. И. Френкеля «Теория относительности» 1923 г. издания. Прочел я ее залпом, и чтение этой книги предопределило мой интерес и влечение к теоретической физике на все последующие годы. Во главу угла в этой книге поставлен физический смысл теории; на первый план выдвинуто разъясне- нение совершенного теорией отностельности пересмотра основных физических понятий и свойств пространства, времени и материи. Автор нигде не чурается математического аппарата, и физический смысл результатов прекрасно поясняется с помощью оригинальных и далеко идущих, геометрических и физических аналогий.
Теперь, спустя более полувека, я отчетливо понимаю, какое неосознанное тогда впечатление произвела другая сторона этой книги — заложенные в ней педагогические принципы. Во всей последующей преподавательской деятельности я сначала ощупью, а затем все более сознательно старался следовать этим принципам моего учителя — сосредоточивать внимание прежде всего на физической сущности явления, не пренебрегая сложным расчетным материалом, но и не выпячивая его на первый план.
На втором курсе дошла очередь до квантовой механики. В 1928 г. из заграничной командировки вернулся В. А. Фок и с осеннего семестра начал читать на физмехе систематический курс квантовой механики. Этот курс был обставлен исключительно торжественно. Показывая пример всем сотрудникам и студентам, весь первый семестр эти лекции ходил слушать сам академик А. Ф. Иоффе, при этом его сопровождала целая «свита» сотрудников Физико-технического института. Поэтому в противоположность обычным нормам В. А. Фок начинал лекцию только с приходом «высоких слушателей». Во втором семестре, когда от общих закономерностей и уравнений квантовой механики В. А. Фок перешел к решениям конкретных задач (атом водорода, рассеяние альфа-частиц и т. д.), перегруженный своими 92
обязанностями А. Ф, Иоффе перестал посещать этот курс, и число слушателей сразу же упало до 5 человек (А. В. Тиморева, К. В. Никольский — из университета, Л. Э. Гуревич — с электромеханического факультета ЛПИ, С. В. Измайлов и я — с физ- меха) .
В весеннем семестре 1929 г. начал читать свой курс волновой механики Яков Ильич, и мы с С. В. Измайловым посещали эти лекции параллельно с курсом В. А. Фока. В противоположность В. А. Фоку, излагавшему основные идеи квантовой механики аксиоматически, Яков Ильич начал с рассмотрения процесса становления и развития основных представлений волновой механики — процесса, в котором он принимал непосредственное участие. Дух этого изложения хорошо воспроизведен в первой книге, вышедшей летом 1929 г. первоначально на немецком языке, «Введение в волновую механику». Учитывая приведенное в этом курсе изложение разносторонних подходов к возникновению основных идей, мы в шутку перекрестили ее немецкое название «Einfuhrung in Wellenmechanik» в «Herumfuhrung um Wellen- mechanik», и Яков Ильич заразительно смеялся, услышав эту свободную вариацию. Заложенные в этом курсе педагогические принципы, с моей точки зрения, тесно смыкаются с изложением теории относительности в упомянутой выше книге 1923 г.
Последующий многотомный курс волновой механики, первый том которого Якову Ильичу приходилось иногда писать в вагонах американских экспрессов в 1930 г., содержал значительно больше конкретного материала, но эа счет этого частично утратил тот дух своеобразия и свежести, которым была насыщена «Волновая механика».
1929 учебный год прошел для меня целиком «под знаком Якова Ильича». Помогло этому следующее обстоятельство. Этот год в Советском Союзе явился годом интенсивного развития ударничества. Вдохновленные этим массовым движением, я и еще три студента (С. Н. Вернов, ныне академик; И. П. Полевой, к сожалению, рано умерший — почти сразу же после окончания института; С. В. Измайлов) пришли в профком физико-механического факультета и заявили, что хотим организовать ударную бригаду, ставящую своей целью досрочно, к лету 1930 г., закончить институт. В профкоме, увы, не поддержали наше предложение, заявив, что это будет не ударная бригада, а скорее, «кулацкий колхоз», состоящий только из академически сильных студентов. С весеннего же семестра 1930 г. в вузах вообще воцарилась бригадная система обучения, по которой в одну бригаду объединялись академически сильные и слабые студенты.
Воспользовавшись тем, что мы с Измайловым специализировались по теоретической физике, благодаря активной помощи Якова Ильича, нам удалось выполнить намеченную программу.
В этом учебном году Яков Ильич один читал все разделы теоретической физики: статистическую физику и электродинамику, квантовую механику и даже специальный курс математики для физиков. По его разрешению и совету мы одновременно слушали все эти курсы. С учетом регулярных теоретических семинаров в ФТИ все это вместе иногда составляло до 25 (!) часов лекций Якова Ильича в неделю.
Такие солидные «пики» педагогической нагрузки внешне не отражались на настроении и неистощимой жизнерадостности Якова Ильича, успевавшего при этом вести большую научную работу, играть на скрипке и заниматься портретной живописью. Для нас же этот период интенсивного общения с учителем вспоминается, говоря словами Хемингуэя, как «праздник, который всегда с нами». Неизгладимое впечатление оставили эти лекции, их содержательность и оригинальный подход даже к стандартным вопросам математических проблем и задач с краевыми условиями и собственными значениями. Лектор охотно отвечал на вопросы слушателей, живо шутил, поощрял возникавшие по ходу лекций философские дискуссии, и было видно, что общение со студентами и творческий процесс создания лекций доставляет ему истинное наслаждение.
Во многих шуточных формулировках таилась лишь впоследствии осознанная нами полезность для запоминания так называемых мнемонических правил и броских аналогий. Так, математический маятник на лекциях Якова Ильича неожиданно превратился в ногу идущего человека, частота шагов которого определялась законами колебательного движения маятника. А для запоминания этих законов на всю жизнь была брошена опорная фраза: «Человек помахал ногами из пункта А в пункт Б».
Из гущи политических событий тех лет возникла формулировка Я. И. Френкеля о «коллективизации» свободных электронов в металлах, позволившая на всю жизнь запомнить основные физические идеи, связанные с поведением этих электронов.
Свежесть читавшихся им лекций в значительной степени обусловливалась непрерывным поиском новых подходов, новых доказательств тех или иных физических и математических соотношений. Неоднократно чувствовали мы этот поиск и в процессе самого чтения лекции. Это экспериментирование иногда оказывалось неудачным: приходилось возвращаться к ранее установившимся приемам. По-видимому, отсюда и возник анекдот о том, будто бы у Якова Ильича по дороге на лекцию возникла новая идея о методе вывода, разработке которой было посвящено 2 лекционных часа, причем ошибочность этой идеи выяснилась лишь в самом конце. Анекдот этот, конечно, является преувеличением, но показывает ту неистребимую потребность поиска и проб, которую вносил Яков Ильич не только в свою научную, но и педагогическую деятельность.
Этим духом поиска и лучших, более доходчивых решений Яков Ильич заражал и своих слушателей. Еще в студенческие
годы, восприняв этот дух, С. В. Измайлов и я пришли к нашему преподавателю политэкономии и принесли ему доказательство закона тенденции нормы прибыли к понижению с применением в процессе вывода дифференциального исчисления. К сожалению, этот преподаватель успел забыть давно проходившееся им дифференциальное исчисление и неодобрительно отнесся к нашей первой попытке совершенствования методики преподавания.
В меру своих сил и способностей в своей последующей педагогической деятельности и при написании учебников и учебных пособий я старался воплощать это заложенное во мне Яковом Ильичом стремление к педагогическому поиску и методическим находкам. С большим наслаждением я пользовался при этом многочисленными примерами, разбросанными в книгах и учебниках Якова Ильича, а когда представлялась возможность, — и его личными указаниями. Так, после войны на заседании методического объединения физиков ленинградских вузов Яков Ильич выступил с докладом о методике преподавания основных положений раздела «Жидкости». Сформулированная им идея об ошибке Ван дер Ваальса дала толчок к четкому обыгрыванию потенциальных кривых межмолекулярного взаимодействия, объясняющему, откуда взялось ошибочное представление о существовании огромных внутренних давлений в жидкости, — схеме, которая последовательно проведена в учебниках физики для втузов.
Как и другим преподавателям, мы должны были сдавать Якову Ильичу экзамен по прочитанным им курсам. Здесь тоже проявилась его яркая индивидуальность и своеобразие. Он попросту предложил слушателям составить краткие конспекты по каждому курсу с выделением основного и наиболее существенного материала. Если учесть, что мои, например, записи одной его лекции составляли 6—8 тетрадных страниц, а представляемый конспект по всему курсу не должен был превышать этого же объема, то можно себе представить, какой нелегкой задачей являлось составление подобного конспекта. Приходилось тщательно штудировать весь курс и оценивать степень значимости всех его положений, т. е. проделывать всю работу, которую полагается делать при обычной подготовке к экзамену, и дополнительно выделять основные вехи данного раздела теоретической физики. Этот интересный метод восприняли и некоторые другие преподаватели, например проф. Л. Г. Лойцяпский, а затем на том же физмехе его практиковали и мы, молодые преподаватели, работавшие под руководством Якова Ильича. Он оказался полностью пригодным при существовавших в то время малочисленных потоках. В те годы прием на весь первый курс физмеха не превышал 80 человек. Поэтому преподаватель в течение всего читаемого им курса имел непосредственную, как теперь выражаются, обратную связь с каждым студентом.
В процессе описанного выше максимального контакта с учителем, а также во время практики в Физико-техническом институте мною и С. В. Измайловым под руководством Якова Ильича была выполнена первая работа — объяснение наблюденного в только что опубликованной экспериментальной работе Закса и Вирта нелинейного хода зависимости средней постоянной кристаллической решетки в сплавах Ап—Ag от концентрации компонентов. Не навязывая нам своего пути решения этой задачи, Яков Ильич с интересом следил за нашими первыми успехами и радовался, когда нам удалось найти некоторый элементарный путь решения задач. Работа предполагалась в качестве дипломной, но как раз в этот период дипломные работы были отменены, и, кстати, большая партия старшекурсников типа «вечных студентов», затянувших выполнение своих дипломов, была автоматически выпущена из институтов. Тем страшнее было обсуждение этой работы на Совете Физико-технического института. Яков Ильич подбадривал нас и приходил па помощь, когда во время доклада пришлось отбиваться от «сверхтяжелой артиллерии» — Абрама Федоровича Иоффе.
По представлению Якова Ильича результаты нашей первой работы в дальнейшем были опубликованы. Однако из-за предельной щепетильности Якова Ильича как руководителя статья была опубликована только за подписью двух авторов. Свою фамилию он разрешил поставить лишь в статье, явившейся результатом работы, в которой он предложил нам не только тему, но и указал путь решения.
В те годы имела хождение так называемая щенячья теория воспитания молодых научных работников. Считалось, что молодого специалиста следует предоставить самому себе, как щенка, которого бросают в воду. Тот, который «потонет», пе способен к научной работе; который «выплывет», будет хорошо работать и дальше. Яков Ильич не придерживался подобной теории. Однако к моменту нашего окончания (в сентябре 1930 г.) Я. И. Френкель был приглашен на целый год читать лекции в США в качестве visiting professor. Нашей небольшой группе (Л. Э. Гуревич, В. С. Сорокин, С. В. Измайлов и я) пришлось дружно «выплывать», помогая друг другу, и пользоваться консультациями Якова Ильича лишь на расстоянии, в письменной форме.
После возвращения из США Яков Ильич возглавил и в течение нескольких лет руководил теоретической группой, «окопавшейся» в Институте химической физики у Н. Н. Семенова.
В дальнейшем, к сожалению, сложилось так, что мои личные научные интересы ушли в сторону от центральных направлений теоретической физики, которыми занимался Яков Ильич. Работая в Институте химической физики, я заинтересовался макроскопическими проблемами влияния физических факторов па протека-
дие^ химических процессов и различными аспектами химической физики дисперсных систем. II все же при этом личные контакты с Яковом Ильичом поддерживали и стимулировали мою работу. Посещение его теоретического семинара, доклады на нем, сообщения результатов моих работ всегда позволяли мне получать его ценные указания. Выступая в 1944 г. оппонентом по моей докторской диссертации «Кинетика процессов образования повой фазы». Яков Ильич дружески разругал меня за объем диссертации, но не за ее содержание.
В какой-то мере, хотя, конечно, в несравненно более узкой области, я старался следовать стилю научной работы моего учителя — интересоваться и разрабатывать разнородные научные проблемы и искать связи, аналогии и пути возможного взаимного их оплодотворения. Непревзойденным образцом является использование идей разработанной Яковом Ильичом кинетической теории жидкостей в, казалось бы, ничего с ней не имеющей общего области строения ядра: модель ядра-капли, механизм деления и возбуждения ядер и т. п.
В своей педагогической деятельности я имел более тесный контакт с Яковом Ильичом, чем в научной работе. В течение всего предвоенного десятилетия я по совместительству работал преподавателем в Политехническом институте — первоначально па общих кафедрах математики, теоретической и технической механики. По возвращении же Якова Ильича из США он привлек меня к преподаванию различных разделов теоретической физики. Первым таким курсом явилось своеобразное введение в теоретическую физику — курс «Строение вещества», который, по замыслу Я. И. Френкеля, начинался с самого первого семестра. Количественное расширение физико-механического факультета (какое-то время называвшегося инженерно-физическим) повлекло за собой и количественное расширение кафедры теоретической физики. «Пик» педагогической нагрузки Якова Ильича, который мы испытали па себе в 1929/30 учебном году, уже более не повторялся. Как правило, Яков Ильич принимал на себя лишь «первый удар» — первое чтение нового курса, а затем передавал этот курс нам, своим сотрудникам. Советы и указания Я. И. Френкеля, а также дружеские обсуждения па кафедре помогали нам осваивать эти курсы и в дальнейшем модифицировать и совершенствовать их. Так, освоив и отшлифовав курс «Строения материи» на студентах, я имел впоследствии возможность модифицировать его и читать для молодых научных работников в химических институтах.
Наиболее долго и тщательно Яков Ильич заставил нас поработать над первой частью курса теоретической физики — меха- пикой. Базой для этого служила его небольшая и оригинальная книга «Векторный и тензорный анализ с приложениями к механике». Своеобразие этого курса заключалось, в частности, в том, что раздел статики излагался в самом конце, как частный случай динамики. Одновременно с этим курсом на физмехе я вел
97977 Я. И. Френкель
97
97
стандартный курс теоретической механики на кафедре профессора И. В. Мещерского па электромеханическом факультете. Этот стандартный курс начинается со статики, которая излагается в течение целого семестра. II я был прямо-таки поражен, когда студенты физико-механики, прослушав только одну лекцию по статике (после кинематики и динамики), свободно решали те же самые задачи из классического задачника И. В. Мещерского, которые решали студенты электромеханики, изучавшие этот курс в течение целого семестра.
После того, как С. В. Измайлов и я прочитали курс механики студентам, Яков Ильич поручил нам составить расширенный конспект этого курса с включением задач. Написание под его руководством этого конспекта (вышедшего затем в издании «Кубуч») явилось для пас с Измайловым хорошей школой создания учебных пособий, которые впоследствии нам пришлось составлять уже по собственным лекциям. Как и в научной работе, Яков Ильич, дав нам основную канву, предоставил широкое поле для самостоятельной деятельности, направляя и поправляя нас. Этот стиль ненавязчивого п доброжелательного руководства исследовательской и педагогической деятельностью своих сотрудников поразил меля и запомнился на всю жизнь. Будучи искрение благодарным Якову Ильичу за все это, я стараюсь подражать ему и по возможности следовать этому стилю руководства молодыми сотрудниками в своей работе.
С большим удовольствием вспоминаю ту веселую и неприпуж- деную обстановку, которая царила у Якова Ильича дома. Вспоминаю очаровательную, любезную и заботливую Сарру Исааковну, не по летам спокойного и серьезного Сережу, с которым я иногда сражался в шахматы, маленького, живого и подвижного Витю. Вся атмосфера его дома была проникнута дружелюбием и взаимной заботливостью. Здесь приветлво принимали гостей, сотрудников Якова Ильича и его учеников — независимо от табеля о рангах. И вместе с тем все в этом доме интенсивно работали, интересовались и вникали в, работу каждого и помогали друг другу. Так, в середине 30-х годов в Советском Союзе начал выходить журнал «Acta prysicochimica», в котором для широкого ознакомления зарубежных ученых с работами, ведущимися в СССР, публиковались статьи советских физиков на иностранных языках. Сарра Исааковна сотрудничала в этом журнале, переводя эти статьи на английский и немецкий языки. Передавая мне сделанный ею перевод моих работ по тепловому взрыву, опа доверительно сообщила, что Яков Ильич помог ей, внимательно' прочитав и тщательно откорректировав этот перевод.
После войны и возвращения в Ленинград мне сравнительно' редко удавалось выбираться в Политехнический институт и встречаться с Яковом Ильичом.
Тяжелым ударом для родных, друзей, учеников, всей советской пауки была безвременная кончина Якова Ильича. Опечаленные стояли мы 25 января 1952 г. па заснеженном Богослов-
ском кладбище и слушали прощальную речь Сергея Яковлевича Соколова, взволнованно говорившего о том, сколько еще мог бы жить, работать и нести вперед знамя советской теоретической физики Яков Ильич Френкель.
С. В. Измайлов
Осенью 1927 г. я начал слушать лекции па физико-механическом факультете ЛПИ. Начала свершаться моя мечта — стать учеником Якова Ильича Френкеля. Заочно, если можно так выразиться, я знал Якова Ильича еще с 8-го класса школы (тогда была 9-летка, причем первая ступень включала 5 классов и вторая — 4). К этому времени я уже начал серьезно заниматься физикой, отчасти математикой, и основательно перерывал библиотеки в поисках литературы по физике, в частности библиотеку при Доме просвещения па Лесном проспекте. В отличие от современных массовых библиотек, как правило, не содержащих серьезной литературы, я обнаружил там сначала небольшую книжку О. Д. Хвольсона «Строение атома (Бор—Зоммерфельд) п рентгеновы лучи», а затем и несколько книг Якова Ильича Френкеля. Первая из них («Теория относительности»), в целом для меня, конечно, еще слишком трудная, дала мне необычайно много. Первые две главы ее — «Электромеханическое мировоззрение» и «Принцип относительности движения» — были для меня откровением. В популярной книге О. Д. Хвольсона по теории относительности и в некоторых других рассказывалось о теории относительности как о чем-то сложном, непонятном и парадоксальном, результаты ее преподносились в готовом виде, а о том, как они получились, не говорилось или говорилось слишком мало. Яков Ильич последовательно и с исторической точки зрения излагал и максвелловскую теорию, и электронную теорию, и необходимость принципа относительности Эйнштейна. Если до этой книги я интуитивно чувствовал значение теории относительности, то теперь я увидел все величие и последовательность построения Эйнштейна. В эти годы газеты печатали много статей о теории относительности, часто полные нападок на нее, а А. К. Тимирязев неоднократно объявлял ее опровергнутой опытами Дайтона Миллера. Из книги Я. П. Френкеля было ясно видно, что такое грандиозное новое мировоззрение не может быть опровергнуто одним случайным опытом. Его книга сделала меня (17-летнего юношу) самым ревностным и, что свойственно юности, нетерпимым приверженцем теории относительности, хотя не могу не признаться, что я не слишком хорошо понимал четвертую главу. Но, не будучи еще в состоянии разобраться во всей «'ложности тензорного анализа, я чувствовал строгость доказательств основных результатов, и меня не могло не покорить величие здания. Я был воистину счастлив, когда в 1928 г. мне
в букинистическом магазине удалось купить книгу Якова Ильича «Теория относительности».
Помимо нее, в библиотеке я нашел три выпуска книги «Строение материи», из которых я узнал, что и в вопросах строения вещества школьная физика далеко отстает от современных представлений. Одним словом, я был совершенно покорен книгами Якова Ильича и решил, что поступать буду только на физико- механический факультет, ибо там читает лекции Я. И. Френкель. Это было нелегко, так как все родные считали, что я, подобно отцу, должен быть инженером-путейцем.
Хочется подчеркнуть, что своим поступлением на физико-механический факультет я всецело обязан А. Ф. Иоффе, который в то время был деканом факультета.
И вот — физмех. Но Якова Ильича нет — он на конгрессе в Комо. На физмехе все очень интересно, по приходится много работать. Посещение занятий не обязательно, и поэтому можно пропускать менее интересные лекции, в основном те, по которым имеются учебники, и ходить на старшие курсы слушать лекции по интересующим предметам. Это дало мне возможность прослушать лекции В. Р. Бурсиапа по максвелловской электродинамике, читавшиеся студентам второго курса, а весной 1927 г. — лекции А. Ф. Иоффе, посвященные боровской теории атома. Когда в следующем году я перешел на второй курс, Абрам Федорович уже не читал эти лекции.
Осенью 1928 г. начал читать лекции по квантовой механике В. А. Фок, вернувшийся из Геттингена, а 31 января 1929 г. начал курс волновой механики и Яков Ильич. К моему стыду, я «проворонил» две лекции и попал только на третью, узнав о начале курса от Ф. Ф. Волькенштейпа. Яков Ильич излагал предмет очень популярно, но быстро, и записывать его было нелегко. Иногда возникали небольшие дискуссии между лектором и «последовательными» классиками, встречавшимися среди студентов. Строго логического построения волновой механики еще не существовало, и Яков Ильич иногда пользовался наглядными примерами и интуитивными соображениями. Однажды Я. Кан воскликнул: «Но, Яков Ильич, ведь это совершенно пестрого», на что последовал ответ: «А Вы думаете, что, строго рассуждая, можно открыть что-либо новое?». В этом ответе весь Яков Ильич, который обладал исключительной научной интуицией, по строгое обоснование своих результатов часто предоставлял другим.
В этом семестре читалась вводная часть курса, примерно соответствующая первому тому «Волновой механики» Якова Ильича, изданной уже в 1933 г. Анализировался корпускулярно-волновой дуализм, выводилось уравнеппе Шредингера сначала для стационарных состояний, затем нестационарных.
Интересен методический прием, который позволил Я. И. Френкелю сразу на примере атома водорода продемонстрировать мощь новой квантовой механики. Он отказался от рассмотрения орбитального момента и для так называемых s-состояний сразу полу-
чил боровскую формулу для энергии. В моих записях этот вывод (с комментариями) занимает 21 /2 страницы, что находится в разительном контрасте с общим выводом в оригинальной статье Шредингера. Затем Яков Ильич рассматривал задачи о движении в прямоугольной потенциальной яме и прохождении через потенциальный барьер. Как примеры рассматривались холодное вырывание электронов из металлов и теория «-распада. Если принять во внимание, что основы квантовой теории холодного вырывания были развиты Фаулером и Нордгеймом в 1928 г. и в том же году появились работы Г. Гамова и других физиков по «-распаду, то можно только удивляться, с какой быстротой вводил Яков Ильич новейшие результаты в свои лекционные курсы.
Традицией физмеха стало изложение последних достижений науки по возможности с первого курса; исключительную роль в создании этой традиции сыграл Я. И. Френкель.
В своих записях тех лет я нашел лекцию от 25 марта 1929 г. «Обобщение уравнений Максвелла», в которой, по существу, получаются волновые уравнения для заряженной векторной частицы с массой, отличной от нуля, и добавочным электромагнитным моментом. Яков Ильич в то время считал, что эти уравнения можно применить к электрону. В действительности они относятся к частице со спином единица (векторной или псевдо- векторной), эра которых еще не наступила. Лишь в 1936 г., когда результаты. Я. И. Френкеля были основательно забыты, в связи с теорией ядерных сил Юкавы появилась работа Прока, получившего те же уравнения, но без добавочного электромагнитного момента.
Позже Яков Ильич читал нам статистическую физику и электродинамику. Следует отметить, что в то время на русском языке почти не было курсов статистической физики. Можно указать лишь па «Кинетическую теорию материи» А. К. Тимирязева (1923 г.) и небольшую книгу Е. Блоха «Кинетическая теория газов» (1925 г.). О таком обилии самых различных книг по статистической физике, которым располагают в настоящее время студенты, тогда нельзя было и мечтать. Поэтому Яков Ильич создавал свой оригинальный курс статистической физики. Он начинал с кинетической теории газов, но несколько необычно. Сначала выводилось распределение Максвелла—Больцмана; вывод был основан на вытекающем из теоремы Лиувилля следствии, что функция распределения зависит лишь от полной энергии частицы, и на предположении, что распределения по координатам и скоростям независимы друг от друга. Этот вывод, быстро и просто ведущий к цели, почему-то не используется авторами учебников. Затем рассматривалось интегральное уравнение Больцмана, Я-тео- рема. Далее Яков Ильич переходил к комбинаторному методу Больцмана и заканчивал первую часть курса обычными вопросами кинетической теории газов, теорией переноса и некоторыми более сложными вопросами, например максвелловским обоснованием уравнений гидродинамики Навье—Стокса. Вторая часть
курса состояла из трех глав — фрикционной статистики Эйнштейна, статистического метода Гиббса (включая и большое каноническое множество) и, наконец, квантовой статистики. Я. И. Френкель излагал только планковскую статистику — одно-, двух- и многоатомные газы и дебаевскую теорию твердых тел. Статистика Ферми и Бозе в курс еще не входила, может быть, из-за отсутствия времени. В курсе были богато представлены результаты работ непосредственно Якова Ильича, такие так теория «дефектов по Френкелю» в кристаллах, теория диффузии и вязкости в жидкостях, которые уже тогда интересовали Якова Ильича, и пр. Многие приводимые выводы были оригинальными. Этот курс, значительно переработанный, был положен в основу книги Я. И. Френкеля «Статистическая физика» (ч. 1, 1933 г.) п значительно более полной и позже изданной (1948 г.) книги под тем же названием.
Курс электродинамики Якова Ильича значительно отличался от его книги «Электродинамика», опубликованной на немецком языке, и начинался со специальной теории относительности и релятивистской электродинамики. Таким образом, этот принципиально новый подход был применен Я. И. Френкелем значительно раньше, чем появился у других, например в курсе Л. Д. Ландау и Е. М. Лифшица. Вторая часть была посвящена электромагнитному полю в материальной среде. Естественно, что Яков Ильич, исходя из идей электронной теории, получал уравнения Максвелла для макроскопического поля из уравнений микроскопического поля путем пространственно-временного усреднения. Интересно отметить, что обычно при введении «свободных» и «связанных» зарядов ссылаются па книгу И. Е. Тамма «Основы теории электричества», вышедшую из печати в конце 1929 г., однако и Яков Ильич пользовался этой терминологией па лекциях в 1929/30 учебном году.
Все лекции Якова Ильича я подробно записывал, и он их просматривал. Таким образом, у меня установился постоянный контакт с Я. И. Френкелем. Частые встречи с ним позволили мне заметить, как высоко ценил Яков Ильич юмор. Перед отъездом в США он предложил мне и моему другу О. М. Тодесу тему для работы. В заключение он сказал, что в зависимости от степени нашего участия в работе возможны три варианта: статья будет напечатана тремя авторами, одним автором с благодарностью двум другим и, наконец, одним автором без всяких благодарностей. И, посмотрев па О. М. Тодеса, добавил: «Оскар, Вы, кажется, чего-то не понимаете?». — «Да, — последовал ответ. — По- моему, возможны пе три, а пять вариантов». Яков Ильич пришел в восторг от этого ответа и долго вспоминал о нем.
В заключение мне хочется рассказать о теоретическом семинаре Я. И. Френкеля, который собирался еженедельно в Физико- техническом институте. Студенты третьего курса, впервые появившиеся па научном семинаре, вначале мало что понимают, так как им была пе знакома тематика научных исследований, они
Теоретический семинар Я. И. Френкеля в Физико-техническом институте. Слева направо: Л. Э. Гуревич, Л. Д. Ландау, Л. В. Розенкевич, А. Н. Арсеньева, Я. И. Френкель, Г. А. Гамов, чипений, Д. Д. Иваненко, Г. А. Мандель.На воске: «Ашю Quanti XXIX». — «Год квантовои ары XXIX».Теоретический семинар Я. И. Френкеля в Физико-техническом институте. Слева направо: Л. Э. Гуревич, Л. Д. Ландау, Л. В. Розенкевич, А. Н. Арсеньева, Я. И. Френкель, Г. А. Гамов, чипений, Д. Д. Иваненко, Г. А. Мандель.На воске: «Ашю Quanti XXIX». — «Год квантовои ары XXIX».
Теоретический семинар Я. И. Френкеля в Физико-техническом институте. Слева направо: Л. Э. Гуревич, Л. Д. Ландау, Л. В. Розенкевич, А. Н. Арсеньева, Я. И. Френкель, Г. А. Гамов, чипений, Д. Д. Иваненко, Г. А. Мандель.
На воске: «Ашю Quanti XXIX». — «Год квантовои ары XXIX».
Теоретический семинар Я. И. Френкеля в Физико-техническом институте. Слева направо: Л. Э. Гуревич, Л. Д. Ландау, Л. В. Розенкевич, А. Н. Арсеньева, Я. И. Френкель, Г. А. Гамов, чипений, Д. Д. Иваненко, Г. А. Мандель.
На воске: «Ашю Quanti XXIX». — «Год квантовои ары XXIX».
еще не были способны следить за быстрым, иногда довольно конспективным реферированием статей и в особенности за обменом мнений и смыслом замечаний по поводу изложенного. Но Яков Ильич внимательно следил за новичками и часто давал дополнительные объяснения. Это обычно делалось не в форме разъяснения непонимающим, а как более наглядный и понятный вариант изложенного вопроса. Обычно он излагал и ряд своих соображений по реферируемой теме. В результате такого бережного отношения к новичкам они быстро втягивались в режим семинара, осваивали тематику и сначала начинали задавать вопросы, а затем и высказывать свои замечания. Конечно, у разных лиц время релаксации было различным. На семинаре слушатели довольно свободно могли прерывать докладчика и задавать вопросы.
Одним из основных докладчиков был Я. И. Френкель. У него всегда имелись новые результаты собственных работ (ежегодно он публиковал больше десятка статей); кроме того, он любил рассказывать о новых интересных работах других авторов. Если случалось, что плановый докладчик по каким-либо причинам не может докладывать, у Я. И. Френкеля всегда находился новый материал, и нередко такой семинар оказывался интереснее других. Много позже, когда я стал руководить своим собственным семинаром, я старался придерживаться традиций семинара Я. И. Френкеля.
Я имел удовольствие посещать семинар Якова Ильича с 19 30 г. по лето 1941 г. и затем уже в 1944 г. Состав семинара в основном был стабилен — сотрудники Физтеха, Института химической физики, преподаватели физмеха ЛИИ и других вузов Ленинграда. Довольно часто приезжали гости, в особенности после войны, когда многие из старых членов семинара стали работать в других городах страны.
В тематике семинара можно выделить два направления: одно, постоянное, определялось характером работ Я. И. Френкеля и его сотрудников; другое, переменное, определялось новинками журналов п докладами гостей. Так, в 1930—1931 гг. подробно реферировались доклады сольвейского конгресса 1930 г., посвященного магнетизму, в частности доклад Паули был подробно прореферирован М. П. Бронштейном. В дальнейшем внимание переключалось на полупроводники, и М. П. Бронштейн прореферировал две основные работы Вильсона, а несколько позже изложил свою большую работу по полупроводникам.
В 1932 г. были открыты нейтрон и позитрон, и Д. Д. Иваненко была выдвинута протонно-нейтронная модель ядра, устранявшая многие трудности в теории ядра. Интерес семинара, естественно, был перенесен в область ядерной физики. В 1933 г. в Ленинграде собралась Первая всесоюзная конференция по атомному ядру. На конференцию приехали П. Дирак, Ф. Разетти, Ф. Жолио, В. Вайскопф и др. Дирак делал доклад о теории позитрона. В этом докладе была изложена теория поляризации ва-
куума электрическим зарядом. Подробности вычислений Дирак изложил па специальном собрании теоретического семинара. Проблема поляризации вакуума и нелинейной электродинамики надолго привлекла внимание членов семипара, в связи с чем были прореферированы работы Борна и Инфельда по формальной нелинейной электродинамике. В связи с этим Яков Ильич опубликовал работу «О борновской теории электрона» (1934 г.), в которой он рассмотрел ноле движущегося электрона Борна и показал, что для него строго выполняется эйнштейновское соотношение между энергией и массой.
В 1932 г. появилась работа Дирака, в которой было показано, что кулоновское взаимодействие между двумя частицами может быть объяснено обменом скалярными квантами. Эта работа вызвала целую серию исследований по электромат нитным взаимодействиям (Бете и Гайтлера, Ферми, Фока и Подольского, Дирака— Фока — Подольского), которые все реферировались на семинаре. В 1932—1933 гг. В. А. Фок подробно изложил свою работу «Конфигурационное пространство и второе квантование», а в 1934 г. ■— «О квантовой электродинамике», в которой развил метод функционалов. Серия докладов по методу функционалов В. А. Фока позволила мне освоить этот метод и применить его к исследованию электромагнитных взаимодействий протонов, нейтронов и электронов, а затем и скалярных и векторных мезонов.
Кроме перечисленных тем, семинар занимался теорией радиоактивного распада. Основополагающие работы Ферми были подробно прореферированы М. П. Бронштейном и другими в 1934— 1935 гг.
Как известно, после возникновения протонно-нейтронной модели ядра возникла проблема ядерных сил. Семинар, естественно, не мог обойти эту проблему, поэтому с 1935 по 1941 г. были прореферированы и разобраны многочисленные работы, посвященные теории атомного ядра и ядерным силам, пачипая с работы Юкава 1935 г. Естественно, что много внимания уделялось и теории мезонов.
Трудно перечислить все доложенные на семинаре работы, но совершенно необходимо отметить доклад, сделанный Я. И. Френкелем в марте 1939 г. Доклад назывался «Колебания заряженной капли». Это была теория деления тяжелых ядер. Следующий его доклад был посвящен разработанной с В. Чердынцевым газовой модели атомного ядра.
Второе направление работы семинара было посвящено проблемам макрофизики — теории фазовых переходов, теории жидкого состояния и другим важным проблемам, которыми особенно интересовался Яков Ильич. В 1934—1936 гг. реферируются работы Брэгга и Вильямса и Бете, посвященные теории переходов бинарных сплавов из упорядоченного состояния в неупорядоченное, Фаулера о точках перехода из колебаний во вращения. В 1937 г. Л. Д. Ландау делает серию докладов, посвященных
развитой им теории фазовых переходов, Л. Э. Гуревич реферирует работы Онзагера о принципе симметрии кинетических коэффициентов и его применениях. Делается обзор работ Фольмера, Беккера и Дёринга, посвященных кинетике процессов конденсации. Докладывается ряд оригинальных работ, и прежде всего Я. И. Френкеля, посвященных вращениям дипольных молекул в твердых телах (1936 г.), теории подвижных дырок и диссоци- проваппых атомов в кристаллах, тепловому движению в твердых и жидких телах, жидкому состоянию. Доклад о теории гетерофазных флуктуаций и предпереходных явлениях был сделан Я. И. Френкелем в апреле 1939 г., и в моих записях он следует почти непосредственно после доклада о делении ядра. Здесь ясно выражена генетическая связь всех этих вопросов.
После возвращения Якова Ильича из эвакуации в 1944 г. семинар возобновил свою работу. Совершенно естественно, что тематика семинара в 1945—1950 гг. была посвящена вопросам ядер- ной энергетики и внутреннего строения звезд, в частности теории термоядерных реакций. Одновременно, конечно, рассматривались работы по микрофизике, в особенности работы, посвященные открытию и изучению свойств новых элементарных частиц (л-ме- зонов).
Сделать достаточно полный обзор работы теоретического семинара Я. И. Френкеля не представляется возможным. К сожалению, ни у кого не возникла мысль, что простая систематическая регистрация тем докладов с указанием докладчиков, даже без изложения дискуссии, составила бы очень ценный исторический документ, отражающий целую эпоху развития физики. Однако можно с уверенностью сказать, что семинар Я. II. Френкеля сыграл существенную роль в становлении многих советских физиков и индуцировал значительное число исследований по самым разнообразным вопросам теоретической физики.
М. Л. Елъяшевич
С Яковом Ильичом Френкелем я познакомился и стал работать под его руководством осенью 1931 г., после его возвращения из годичной командировки в США.
В октябре 1930 г., вскоре после окончания физического отделения физико-математического факультета Ленинградского университета, я поступил на работу в физико-химический отдел Физико-технического института, которым руководил Н. Н. Семенов. Этот отдел был вскоре реорганизован в химико-физический сектор, а в октябре 1931 г. на его базе был создан Институт химической физики. Я попал в лабораторию В. Н. Кондратьева и занимался экспериментальным исследованием оптического возбуждения паров йода.
Я очень интересовался теоретической физикой, читал литера-
ТУРУ по теории и систематике спектров, знакомился с возникшей в те годы квантовой механикой и не мог решить, чем мне лучше заниматься — экспериментом или теорией. Поработав под руководством двух выдающихся экспериментаторов — А. Н. Теренина (в Ленинградском университете) и В. Н. Кондратьева, я убедился, что экспериментатора из меня не выйдет, и окончательно решил заниматься теорией. Я знал о предстоящем возвращении Якова Ильича, с которым, однако, не был знаком, но видел и слышал его на конференциях и семинарах, и, когда он вернулся, обратился к нему с просьбой принять меня в теоретический отдел. Яков Ильич назначил мне встречу у себя дома (его квартира находилась на первом этаже профессорского дома в парке Политехнического института), принял меня очень приветливо и подробно поговорил со мной. В результате я стал работать под его руководством в теоретической группе Института химической физики, в 1931 г. полностью переехавшего в здание на Приютской улице. Каждый из теоретиков ИХФ прикреплялся к той или иной лаборатории института; я оказался прикрепленным к лаборатории В. Н. Кондратьева. В состав теоретической труппы, которую возглавил Яков Ильич (эти обязанности он выполнял на общественных началах, будучи заведующим теоретическим отделом Физико-технического института), входило в 1932—1935 гг. семь молодых теоретиков: Л. Э. Гуревич, окончивший электромеханический факультет Политехнического института (он был самым старшим среди нас, в 1932 г. ему было 28 лет), С. В. Измайлов, О. М. Тодес, В. С. Сорокин, Т. А. Коп- юрова — питомцы физико-механического факультета Политехнического института, А. Г. Самойлович, учившийся вместе со мной в университете, и я.
У Якова Ильича, с его богатством идей, всегда были для пас темы по разнообразным вопросам физики и химической физики. Предложил он тему и мне, но ничего интересного получить мне не удалось, и в дальнейшем я занимался вопросами теоретической спектроскопии, интересовавшими меня и раньше. В свое время эти вопросы А. Эйнштейн называл теоретической «зоологией». Тот же термин применял Л. Д. Ландау, работавший в ФТИ в 1930—1933 гг., однако он считал их важными и рекомендовал мне ими заниматься. Конкретно я стал разрабатывать теорию вращательно-колебательной энергии молекул. С Яковом Ильичом, который всячески поощрял инициативу своих сотрудников, я обсуждал мою работу и пользовался его полезными советами.
Основной формой общения Якова Ильича с сотрудниками были еженедельные заседания замечательного теоретического семинара в Физико-техническом институте, которым он руководил па протяжении трех десятилетий. Этому семинару он придавал большое значение; семинар являлся для молодых теоретиков на- сюящей школой научного мастерства. На нем докладывались и обсуждались оригинальные работы Якова Ильича, его сотрудников, теоретиков из других учреждений, делались реферативные
доклады по текущей литературе. Тематика была очень разнообразной, в основном соответствующей интересам Якова Ильича. Число участников обычно не превышало 10—15 человек: физиков-теоретиков в 30-годы было еще немного. Обсуждения на семинаре всегда велись очень оживленно, докладчику задавали вопросы по ходу изложения, возникали дискуссии. Часто критиковали и Якова Ильича, но он никогда не обижался па это и старался найти правильные ответы на поставленные в дискуссии вопросы.
Практически всех сотрудников по Институту химической физики Яков Ильич привлек к преподаванию на руководимой им кафедре теоретической физики в Физико-механическом институте, созданном в 1930—1931 гг. на базе физико-механического факультета Политехнического института (в 1934 г. Физико-механический институт вошел в качестве инженерно-физического факультета в Индустриальный институт). С февраля 1932 г. я стал работать ассистентом этой кафедры. В то время был введен так называемый групповой метод занятий, и ассистентам приходилось не только вести практические занятия, но и читать лекции отдельным группам студентов. На мою долю, в частности, выпало чтение лекций и проведение практических занятий по аналитической механике (которая находилась в ведении кафедры теоретической физики), по статистической физике п электродинамике. Преподавание велось по программам, составленным Яковом Ильичом, — оригинальным по построению и насыщенным физическим содержанием. Он всегда помогал молодым преподавателям, составлявшим большинство кафедры, своими советами. На кафедре я работал до 1937 г. и в значительной степени благодаря преподаванию различных разделов теоретической физики получил необходимые знания для дальнейшей работы. Хочу особо отметить курс аналитической механики, который Яков Ильич начинал с изложения вопроса о косоугольных и криволинейных координатах в векторном виде с введением единичных векторов. Впоследствии соответствующий математический аппарат, хорошо освоенный мною в процессе преподавания, я применил при разработке методов решения задачи о колебаниях многоатомных молекул, составившей предмет моей докторской диссертации. И я считаю, что смог успешно решить наиболее существенную часть задачи именно благодаря работе на кафедре Якова Ильича и под его руководством.
В начале 1935 г. я перешел из Института химической физики в Государственный оптический институт (ГОИ), профиль исследований в котором был ближе к моим научным интересам. С уходом из Института химической физики, а затем и с инженерно- физического факультета я уже лишился непосредственного руководства Якова Ильича, но продолжал посещать, хотя и не так регулярно, его теоретические семинары вплоть до начала войны; в послевоенное время я также бывал на них, правда, уже значительно реже.
При наших встречах Яков Ильич каждый раз интересовался моей работой и жизнью, и я ощущал его сердечное отношение. Ко всем своим ученикам он относился исключительно хорошо. Пас, молодых сотрудников, он называл по именам, но обращался всегда на «Вы». Только Л. Э. Гуревича, как более старшего, он называл по имени и отчеству.
Особенно памятно мне участие Якова Ильича в защитах моих диссертаций: кандидатской (1937 г.) и докторской (1944 г.). В обоих случаях он, несмотря на свою занятость, согласился выступить официальным оппонентом. Его отзывы были очень благожелательными, а замечания, которые он сделал, оказались весьма полезны мне для дальнейшей работы. Яков Ильич всегда умел видеть и выделять главное.
Моя докторская диссертация была посвящена теории колебательных спектров многоатомных молекул. Как я уже отмечал выше, при решений задачи о колебаниях многоатомных молекул мне очень пригодился опыт преподавания на кафедре Якова Ильича. Подготовку диссертация я закончил летом 1944 г. Защита диссертации, по совету С. И. Вавилова, научного руководителя Государственного оптического института, в котором я работал и с которым находился в эвакуации в Йошкар-Оле, была намечена в Физическом институте им. П. Н. Лебедева. Яков Ильич был рекомендован одним из оппонентов, и я поехал к нему в Казань с первым томом диссертации (диссертация состояла из двух толстых томов и была напечатана на бумаге типа оберточной, которую я с трудом достал). Это было летом или ранней осенью 1944 г., перед возвращением Якова Ильича из эвакуации в Ленинград. Встреча состоялась в небольшой квартире, в которой он с семьей жил в Казани. Яков Ильич, как всегда, был полон энергии. Он отнесся ко мне очень внимательно и вскоре дал весьма положительный отзыв о первом томе. Защита диссертации была назначена в Москве на 19 декабря. К этому времени Яков Ильич уже возвратился в Ленинград и обещал приехать в Москву накануне. В этот день я встречал его па Ленинградском вокзале. Он приехал «Красной стрелой», которая шла тогда около 20 часов. Мы поехали вместе с ним в гостиницу «Москва», где в это время жил его друг академик И. М. Крылов, которого я видел впервые. Мне было весьма интересно присутствовать при непринужденной дружеской беседе Якова Ильича и Николая Митрофановича. Чувствовалось, что они очень любят друг друга.
Яков Ильич сказал мне, что еще не успел написать отзыв о втором томе моей диссертации; однако перед защитой он дополнил свой отзыв характеристикой второго тома и выступил с присущей ему благожелательностью.
Следующие мои встречи с Яковом Ильичом, к сожалению не частые, происходили уже в Ленинграде. Вспоминаю одну из них в домашней обстановке. На квартире Д. Н. Наследова отмечалась защита докторской диссертации одного из учеников Якова Ильича, А. Я. Вятскина, с которым я в то время (примерно
1950 г.) работал вместе в Ленинградском институте точной механики и оптики. Яков Ильич, выступавший на защите оппонентом, был тогда в хорошем настроении, весел и остроумен.
20 ноября 1950 г. я видел Якова Ильича на дискуссии, проводившейся в Физико-техническом институте и посвященной эволюции взглядов па соотношение неопределенностей у зарубежных и советских физиков. Основной доклад делал Л. А. Слив. 27 ноября в дискуссии активное участие принял и Яков Ильич. Он одобрительно отнесся к докладу Слива и особенно подчеркнул, что соотношение неопределенностей непосредственно вытекает из волнового характера квантовых явлений.
Несколько позже я присутствовал на двух докладах Якова Ильича, посвященных теории пробоя,диэлектриков. Он рассматривал предпробивные состояния диэлектриков и дискутировал по этому вопросу с А. И. Губановым. Последние мои встречи с Яковом Ильичом были в 1951 г. Несмотря на ухудшение здоровья он казался мне, как всегда, очень энергичным и был полон планов. Известие о его смерти в начале 1952 г. было для меня совершенно неожиданным.
Навсегда останется в памяти образ Якова Ильича Френкеля, одного из выдающихся людей, с которыми мне пришлось встречаться, замечательного ученого и прекрасного человека.
Я. Б. Зельдович
Среди советских физиков-теоретиков Яков Ильич является фигурой такого масштаба, что его деятельность и по сей день вызывает глубокие размышления. К тому же он был ярким представителем вполне определенного научного стиля, который Оствальд назвал романтическим в противовес классическому. Поэтому оценка яркой многогранной деятельности Якова Ильича неотделима от вечного вопроса о соотношении между фантазией и стро- юстью, интуицией и математикой, «алгеброй» и «гармонией» в теоретической физике, да и в других естественных пауках.
Яков Ильич создал и возглавил теоретический отдел Института химической физики. В период 1931 —1941 гг. в этом отделе и в контакте с ним работали Л. Э. Гуревич, С. В. Измайлов, В. С. Сорокин, М. А. Ельяшевич, Т. А. Конторова, О. М. Тодес и автор этих строк.
Якову Ильичу и его ученикам я обязан приобщением к теоретической физике. Большую роль играли и книги Якова Ильича — от учебника «Введение в векторный анализ» до монографий «Электродинамика» и «Строение материи». И тем не менее мне кажется, что лишь в последние годы, став старше, я получил большую возможность, а может быть, и больше права, судить о деятельности Якова Ильича. Напомню, что Яков Ильич умер в 58 лет, очень рано, сохранив полную ясность и живость ума
л работоспособность. Он мог бы дожить и до наших дней и сам дать оценку своему голубому и розовому периодам.
Становление Якова Ильича как ученого, как физика-теоретика совпало с периодом «старой» квантовой механики Нильса Бора (в отличие от де Бройля, Гейзенберга—Шредингера—Дирака, пришедших позже). Мне кажется, что эта теория, в которой многое угадывалось, а успехи и неудачи были непредсказуемы, па- нсегда оставила свой отпечаток на творчестве Якова Ильича. Разумеется, Яков Ильич был в курсе последующего строго логического развития теории. Он читал лекции по квантовой механике — я слушал курс этих лекций в 1933 г. — и один из первых выпустил хороший учебник, гармонично соединивший основы теории и ее применения. И все ate, даже не имея документальных подтверждений и цитат, я утверждаю, что Яков Ильич па первое место ставил качественное открытие Бора, утверждение, что постоянная Планка играет какую-то роль в атомных явлениях. Если правда, что дольше запоминаются, больше всего значат первый и последний поцелуй, первый и последний аккорд, то Яков Ильич был певцом именно первого поцелуя, первого аккорда. Но как раз это труднее мне было понять в молодости. Тот, кто делает последние мазки кистью или удары резцом, выставляет на обозрение законченное произведение, блистающее тщательностью отделки. Его завершенность и красота неоспоримы и вызывают желание подражать. Красота теории часто является формальной приметой ее правильности и глубины. В этой связи принято вспоминать два знаменитых примера. Анализ понятия одновременности привел Альберта Эйнштейна к формулировке специальной теории относительности, а принцип эквивалентности массы и энергии появился в теории как премия за изящную четырехмерную формулировку.
П. А. Дирак построил релятивистски инвариантную теорию заряженной частицы со спином V2 (электрона), а предсказание позитрона опять оказалось премией за красоту.
Но какими бы вдохновляющими ни были эти примеры, физика не исчерпывается такого типа работами. Есть работы, в которых впервые объявляется о самом существовании определенной области и делаются первые шаги там, где еще царит первозданный хаос. Такой представляется мне работа Бора 1912 г. о спектре атомов.
Тот же стиль — не сравниваю масштабы — можно усмотреть в работе Якова Ильича, в которой вводится понятие экситонов; в работах по теории жидкостей, подчеркивающих сходство жидкости и твердого тела «в малом», при рассмотрении нескольких соседних молекул; в работе, рассматривающей атомное ядро как каплю жидкости; в работе, посвященной учету принципа Паули в описании сверхплотного состояния вещества звезд и ведущей к теории белых карликов. Перечисленные работы были устремлены в будущее, в них явно не все закончено (впрочем, в разной степени для разных работ). Эта устремленность составляет их
непреходящую ценность, по она же затрудняла оценку работ в том «настоящем», когда Яков Ильич торопливо и щедро выдавал свои идеи. Для оценки таких работ нужны фантазия и дар научного предвидения. Впрочем, и то и другое нужно в меньшей степени, если оценка происходит через 20—30 лет и можно посмотреть, что получилось.
Вот поэтому имя Якова Ильича Френкеля сейчас, через 30 с лишним лет после его кончины, не менее популярно, чем при его жизни.
Какие общечеловеческие уроки можно извлечь из воспоминаний? Следует культивировать внимание к тому новому, подлежащему развитию, что содержится в работах коллег и соседей.
Яков Ильич был бы вправе гордиться своей жизнью — он так много сделал в физике и отдал ей все, что мог. Но, может быть, мы, кто был рядом, не все взяли или не все своевременно восприняли из того, что так талантливо и щедро, с такой выдумкой, с энтузиазмом отдавал нам дорогой пезабвеппый Яков Ильич.
Б. Г. Лазарев
О Якове Ильиче очень легко думать, но писать о нем чрезвычайно трудно, хотя для каждого из тех, кому посчастливилось учиться у Френкеля, он был все время близко, рядом: сначала на физмехе, а затем в Физтехе. Наверное, так же трудно писать и о самых близких родных.
Передо мной фотография 1930 г. Группа физиков физмеха после окончания ЛИИ запечатлена вместе с Яковом Ильичом и Абрамом Федоровичем. Как-то с одним из друзей мы предавались воспоминаниям о том, как интересно было учиться, имея таких прекрасных учителей. Я пробегаю взглядом по молодым лицам, смотрящим па меня с фотографии. II действительно, получилось так, что никто из физмеховцев не потерялся в жизни. В громадной мере произошло это потому, что нам очень повезло — долгое время рядом с нами был и Абрам Федорович, был и Яков Ильич, были другие добрые старшие друзья. Мне бы хотелось подчеркнуть очень часто забываемое обстоятельство. Я имею в виду колоссальное определяющее влияние на формирование человека сильных и самобытных натур, к числу которых безусловно относился и Яков Ильич.
Опии из моих старых друзей, Александр Ильич Лейиунский, в разговоре о том, что такое хороший научный институт, в качестве одного из самых основных «параметров» назвал «силовое поле», существующее вне института и оказывающее притягательное влияние на ученых, работающих вне его степ. Думаю, что это определение в полной мере относится и к отдельным людям. Яков Ильич создавал вокруг себя мощное силовое поле. Оно проявлялось, когда он читал вам, студентам, лекции но теоретиче- 112
ской физике и когда разговаривал с нами во время коротких перерывов между ними. Френкелевское силовое поле было сильно действующим.
Некоторые считают, что Яков Ильич был не самым лучшим лектором. Я совершенно не согласен с этим. Конечно, он поступал не по-лекторски, когда, придя на очередную лекцию (он читал нам курсы статистической механики, статистической физики, электродинамики, разделы теории твердого тела), вдруг непринужденно заявлял: «Знаете, то, что я вам рассказывал на последней лекции, оказалось неверным — отложим это. Я вам лучше расскажу...», — и он рассказывал нам о своих новых идеях, излагал результаты последних своих работ. Он вел себя с нами на равных, подымая нас до большой, «взрослой» физики, вовлекая нас в творчество.
И несомненно, идеи некоторых работ его бывших учеников своими корнями уходят к тем далеким студенческим временам. В качестве примера я приведу одну мою работу, которая мне очень нравится и возникновение которой прослеживается с лекций Якова Ильича. В пей была экспериментально определена концентрация «вакансий Френкеля» — дырок в металле, образующихся вследствие тепловой диссоциации кристаллической решетки.
Яков Ильич очень образно рассказывал (в дополнение к теоретическим оценкам) о процессе образования вакансий и плавлении твердого тела. «Представляете, — говорил он, — кирпичную кладку, из которой в разных местах вынимаются кирпичи: образуются вакансии. До какой-то степени дырявости стена стоит, по по достижении некоторого критического значения — внезапно обрушивается: кристалл плавится».
Уже в украинском Физтехе в ЗО-е годы возникло соображение о возможности закалить термически образованные вакансии и количественно определить их концентрацию по увеличению остаточного сопротивления металлической проволоки (при температуре жидкого гелия). Это очень нравилось Якову Ильичу. К сожалению, работа на эту тему была опубликована только в 1956 г.
В 30-е годы Яков Ильич довольно часто приезжал в Харьков, причем основной целью его приездов были беседы с физиками по интересующим их проблемам. Такие беседы, по-моему, один из самых лучших способов развития науки. К большому сожалению, сейчас проявляется избыточный бухгалтерский рационализм, практически ликвидировавший подобную исключительно плодотворную форму общения с крупными учеными.
113113Несколько лет тому назад, будучи в пашей стране^ на совещании по физике низких температур, известный английский физик из Кембриджа Д. Шенберг сказал, что на летние каникулы он стал ездить в США по приглашению разных университетов и за их счет. «Что же Вы там делаете?» — «Практически ничего. Единственная моя обязанность — разговаривать во время кофе и ленчей со старшими студентами и физиками».
113
113
§ Я. И. Френкель
Яков Ильич был очень интересным собеседником, особенно если речь заходила о запутанных вопросах физики. Он буквально фонтанировал идеи, предлагал один вариант, часто тут же его отвергал, выдвигал новые п т. д. Такие беседы с ним были исключительно плодотворны, если в них принимали участие люди, имевшие свою точку зрения. В противном случае собеседник мог «утонуть» в этом фонтане мыслей, предложений, гипотез.
Мне довелось много беседовать с Яковом Ильичом, присутствовать при его разговорах, слушать его доклады, наблюдать в процессе дискуссий. Манера говорить, стиль выступлений его были неизменно корректными. Лишь один раз я помню его раздраженным. Это было па диспуте, посвященном природе магнитного поля, природе электрона. Точки зрения дискутировавших сторон резко расходились; прав в этом споре оказался Яков Ильич.
Я. С. Кан
Осенью 1924 г. деканат физмеха объявил, что в наступающем учебном году курс термодинамики будут читать в два потока. Техническую термодинампку будет вести опытный профессор Александр Александрович Радциг, физическую термодинамику — Яков Ильич Френкель, впервые взявшийся за чтение этого курса. По существовавшему тогда обычаю, студентам предоставлялось право самим выбирать, какой курс они будут слушать. В группу Радцпга записалось 48 человек, в группу Френкеля — 12. К концу курса оказалось, что в группе Радцига осталось человек 8, а в группе Френкеля — все 12.
Нужно сказать, что слушать лекции Якова Ильича всегда, а на первых порах особенно, было весьма сложной задачей. Пре- жде всего, он совершенно пе умел пользоваться доской, писал не по горизонтали, а как придется, строчки загибались, шли по диагонали. Поэтому доски ему всегда не хватало, и частенько он работал двумя руками — правой писал, а левой почти вслед стирал, освобождая место для новых формул. Мы решили помочь «му и перед каждой лекцией разлиновывали доску. Разлиновки этой хватало на полчаса, а потом доска снова превращалась в криптограмму, разобраться в которой пе мог подчас и сам лектор. После перерыва доска снова разлиновывалась, и так продолжалось в течение, должно быть, двух или трех месяцев, пока наконец Яков Ильич приучился все-такп писать без разлиновки.
Лектором он был необычным п, если судить по уровню понимания слушателей, даже неважным. Помнится, я сочинил про него такую частушку:
Френкель лекции читает вразумительно,Жаль, его не понимают все решительно!
И тем не менее восприятие материала на его лекциях было настолько увлекательным, хотя и тяжелым трудом, что никому и в голову не приходило прекратить посещение его лекций.
Весной 1925 г. курс закончен — и нужно было сдавать экзамен. Я лично придавал ему особенное значение, так как собирался специализироваться по теоретической физике, и именно У Якова Ильича. К экзамену я готовился вместе с А. Ф. При- хотько. Она, будучи очень добросовестным человеком, составила, как требовал Яков Ильич, подробный конспект курса, а я поленился это сделать. Экзамен должен был происходить в кабинете Якова Ильича в Физтехе. Когда мы собрались выходить из находившейся напротив Физтеха квартиры Антонины Федоровны, она попросила меня объяснить какой-то вопрос, который ей казался не вполне понятным. Я тут же рассказал то, что было нужно.
Перешли через дорогу, зашли в кабинет, и Яков Ильич первым делом спросил: «А где ваши конспекты?». Антонина Федоровна показала свой подробный конспект, а мне пришлось сознаться, что у меня конспекта пет. «Ай, ай, ай, какой гадкий мальчик! Ну, хорошо, расскажите мне.. .», — и он задал мне тот самый вопрос, который я 10 минут назад объяснял Антонине Федоровне. Мне стало даже неловко, так как я знал, что больше одного вопроса Яков Ильич на экзаменах, как правило, не задает. И тут произошло то, что медики называют, как я позже узнал, экзаменационным ступором (по-русски — столбняком). Я начисто забыл все! «Вот злонравия достойные плоды! Не составлял конспекта! Идите и без конспекта ко мне не приходите!»
Я ушел вконец расстроенный, лег в парке института под сосной и заснул. Проспав часа два, я пошел к Антонине Федоровне и в один присест написал на пяти страницах конспект всего курса, прочитанного Яковом Ильичом. Этот конспект состоял из одних формул, без единого слова. На следующее утро я пришел к Якову Ильичу и, ни слова не говоря, вручил ему конспект. Он просмотрел его и спросил:
— Все знаете, что здесь написано?
- Да!
— Ну, давайте Вашу зачетку!
Вторым курсом, который мне довелось слушать у Якова Ильича, была электродинамика. Ее слушала уже значительно большая аудитория, и не только потому, что не было параллельного курса, а и потому, что это были уникальные лекции, легшие в основу известных его книг.
С тех пор прошло 60 лет, а я до сих пор нахожусь под сильнейшим впечатлением этого замечательного произведения лекторского — не ораторского, а именно лекторского — искусства. Мне в моей дальнейшей работе не пришлось пользоваться электродинамикой, я даже, насколько помню, и не сдавал по ней экзамена, по и сейчас меня приводят в восхищение изящество и непринужденность, с которыми Яков Ильич вводил символику
в курсе векторного исчисления, а также неожиданность и одновременно убедительность выводов основ теории относительности из одного только постулата о постоянстве скорости света. Не знаю, были ли эти приемы известны и ранее, но нам это представлялось открытием, сделанным тут же, на лекции.
Третьим курсом, прослушанным у Якова Ильича, была теория квадратичных форм. Здесь у меня остались только воспоминания о некоторых, правда, весьма характерных частностях. Помню, как, доказав теорему единственности, Яков Ильич в дальнейшем пользовался таким приемом: «Давайте попробуем, — говорил он, — не удовлетворит ли нашему уравнению такое, например, решение?». Попробовали, оказалось, что удовлетворяет. «А раз так, то, по теореме единственности, оно и является верным». Такой экспериментальный подход к решению математических задач дал мне повод назвать читаемый Яковом Ильичом курс экспериментальной математикой. Это ему понравилось, и он, кажется, пользовался этим термином.
Наконец, о последнем из слушанных мной курсов Якова Ильича — о волновой механике. Этот курс он читал в конце 1926 г., «разу после приезда из-за границы, где он из первых рук получил полную информацию о том, что такое волновая механика. Естественно было познакомить с ней всех, кого это могло интересовать, — от студентов до «академика», как называли тогда Абрама Федоровича Иоффе. На эти лекции собиралась большая аудитория. Излагал Яков Ильич, как всегда, интересно и, как всегда, экспромтом. На это обратили его внимание и попросили излагать более систематически. Начав очередную лекцию, он объявляет: «К сегодняшней лекции я, по просьбе слушателей, тщательно подготовился». Однако, как всегда, с первых же слов он начинает импровизировать и вступает в противоречие с намеченным дома планом. «Боря, — обратился он к сидящему в первом ряду Б. М. Гохбергу, — принесите мне, пожалуйста, конспект, который я оставил в пальто». Тот приносит тетрадку. «Ну, да, так я и знал! Дома-то я все предполагал рассказать по-иному. Ну, что ж, будем продолжать так, как я начал!».
После лекции Гохберг говорил: «Вы знаете, что было в тетрадке? Главным образом Сережины профили и анфасы и никаких формул!» (Сережа — старший сын Якова Ильича).
Еще один штрих, который, я уверен, может проиллюстрировать наше отношение к Якову Ильичу спустя много лет после того, как мы перестали с ним повседневно общаться. В день его кончины я находился в больнице, будучи на грани смерти. Моя жена, зная, кем был для меня Яков Ильич, просто не решилась сообщить мне об этом, не без основания опасаясь, что это известие может оказаться для меня роковым. Я узнал об этом горестном событии лишь в начале марта 1952 г., когда окончательно вырвался из объятий болезни.
Ф. Ф. Волъкенштейн
Даже не искушенный в искусстве человек отличит в музыке Прокофьева от Шопена, в поэзии — Маяковского от Пушкина, в живописи — Гогена от Рафаэля. У разных композиторов, поэтов, художников — разные почерки. Так же и в физике. У каждого физика — свой, характерный для него стиль.
Яков Ильич Френкель создал свою школу френкелевского стиля. Его учеников сразу можно узнать по самой постановке задачи, по манере ее решения.
Характерная особенность Френкеля заключается в том, что он — физик в самом глубоком смысле этого слова: именно физик, а не математик. Для него математика не представляла самодовлеющего интереса. Это лишь одежда, в которую одета физика. Этим Яков Ильич отличается от многих современных молодых теоретиков, заматематизированных, если можно так выразиться, с головы до ног.
Каждая работа Френкеля содержит в себе ту или иную физическую идею. Математика — это мясорубка, в которую обязательно должна быть заложена физическая идея, для того чтобы получилась физическая теория. Если такой идеи нет, можно без конца крутить ручку этой мясорубки, не получая ничего.
Физики френкелевского типа есть и за рубежом. Например, в Англии — это Мотт. Французским аналогом Френкеля является Бриллюэн. Но есть теоретики совершенно не похожие на Френкеля, теоретики совсем другого стиля, например Дирак в Англии или в нашей стране Ландау или Фок.
Не всегда и не всеми за Френкелем признавалось то место в физике, которое он в действительности занимал.
Как-то, много лет тому назад, у меня в гостях был Ландау (Дау — как мы его называли). Это было в доме моих родителей в Детском селе (ныне г. Пушкин) под Ленинградом. Когда Дау знакомили с кем-либо, он делал реверанс, как девочка, и говорил: «Мяу». Его ученики находили это очень остроумным. Тогда же Дау поведал мне, что все женщины и все физики делятся на четыре класса. Дау тогда еще не был женат. Когда он женился, его жена была отнесена к первому классу. В первом классе физиков находились только два человека: Гейзенберг и, конечно, сам Дау. Абрам Федорович Иоффе был помещен в четвертый, самый низший класс. Что касается Якова Ильича Френкеля, то ему было отведено место, расположенное ниже четвертого класса. Конечно, для Дау Френкель был противопоказан. Часто говорят о психической несовместимости двух людей. Такая несовместимость есть и в физике. Ландау и Френкель — пример тому.
Стоит ли говорить, что само время показало, насколько наивны и претенциозны были эти оценки Ландау. Френкель и Ландау — теоретики совершенно противоположных характеров, противоположных по самому подходу к физической задаче, по манере ее решения. Тем не менее у пих есть и общие черты. Это
прежде всего широта и совпадение их научных интересов. Френкель и Ландау были последними физиками-универсалами, каких уже нет теперь.
Я не буду писать здесь о всем том, что Френкель дал физике. Это, по-видимому, сделано в других статьях сборника. Я, выросший около Френкеля, хочу лишь отметить наиболее характерные его черты как физика и как человека.
Самой главной чертой является талантливость Френкеля. Очень трудно определить словами то, что мы называем талантливостью. Это — яркость красок, в которые окрашивается все, к чему прикасается человек. Эта яркость красок характерна для всех работ Якова Ильича. В них встречаются иногда и ошибки. Но все эти работы талантливы. Талантливый физик может иногда ошибаться. Можно никогда не ошибаться, оставаясь, однако, бездарным физиком.
Я познакомился с Яковом Ильичом в 1928 г., будучи студентом второго курса Ленинградского физико-механического института. Яков Ильич читал не обязательный тогда для студентов курс квантовой, пли волновой, как тогда говорили, механики. Такой курс читался для студентов впервые. Это было спустя лишь несколько лет после появления знаменитых работ де Бройля и Шредингера.
Яков Ильич обычно не готовился к лекциям. Они часто были сумбурны, не имели ни начала, пи конца. Мысли громоздились одна на другую. Но лекции были интересны. После них хотелось думать и читать. Не это ли является признаком хорошего лектора?
Имя Якова Ильича Френкеля неразрывно связано с именем Абрама Федоровича Иоффе. Яков Ильич и его ученики являются ярким порождением школы Абрама Федоровича.
Еженедельно мы, студенты, встречали Якова Ильича на научных семинарах, которые проводил Абрам Федорович в своем Физико-техническом институте. На этих семинарах собирались все ленинградские физики. Их тогда было немного.
Заседания проходили в тесном помещении институтской библиотеки. Все рассаживались на диванах и в креслах между столиками, на которых были разложены новые журналы и книги. В углу помещалась черная доска на двух ножках. Перед ней с мелом в руке расхаживал Яков Ильич.
Он выступал почти по всем вопросам. Вряд ли в физике была такая область, к которой он не прикасался. Редко кто-либо из физиков обладал такой широтой интересов, как Яков Ильич. Это также характерная черта Френкеля. Однако всякая положительная черта имеет свою оборотную отрицательную сторону. Разносторонность интересов Якова Ильича давала основание многим обвинять его в разбросанности.
Все выступления Френкеля отличались неожиданными ассоциациями, безудержной фантазией. Это еще одна характерная черта Якова Ильича. Фантазия — необходимое качество не только
для романиста. Она является также движущей силой в научном творчестве. Но и это качество имеет свою оборотную сторону. С фантазией надо обращаться осторожно. Иногда она приводит ученого к истине, но иногда она же уводит его в сторону.
По своему мировоззрению Яков Ильич был материалистом. Его связь с материализмом была органической. Тем не менее многие его называли идеалистом. В статьях по теории полупроводников он писал об эффективной массе «дырки». Робкие редакторы возражали — у дырки не может быть никакой массы. Это, мол, идеализм. В лекциях по атомной физике Яков Ильич говорил о «желании» электрона пересесть с более высокого на более низкий свободный энергетический уровень. Это рассматривалось некоторыми как признание за электроном «свободы воли», т. е. опять-таки как идеализм. В книге по физике металлов Френкель писал об электронном «коллективе». К этому придирались не в меру «бдительные» критики. Яков Ильич тратил много времени и сил на преодоление подобного невежества.
Отмечу еще одну характерную черту Якова Ильича как теоретика — его близость к эксперименту, из которого он исходил и к которому всегда возвращался. Перед физиком всегда стоят два вопроса: как и почему. Как протекает физическое явление? Почему оно протекает так, а не иначе? На первый из этих вопросов отвечает экспериментатор; на второй — призван ответить теоретик. Все работы Якова Ильича представляют собой вереницу ответов на вереницу этих «почему». Поэтому Яков Ильич всегда был окружен экспериментаторами. Его теоретические работы, подобно огням рампы, освещали эксперимент. Яков Ильич часто не доводил свои работы до конца. Когда основные идеи были высказаны, здание теории в основном построено, он предоставлял другим доделывать детали.
Якова Ильича уже давно нет в живых. Мы, его ученики, уже стары. Но до сих пор несем па себе печать френкелевской школы. Более того, и на наших учениках лежит в большей или меньшей степени эта печать.
Это — как ракета, которая, взметнувшись и вспыхнув, освещает все вокруг. А потом, после того как она погаснет, еще долгое время с неба падает огненный дождь.
С. Е. Бреслер
У Якова Ильича я учился, п в течение многих лет нас связывали дружеские отношения. Посчастливилось мне с ним также работать, и сейчас хочется отдать дань любви и уважения этому необыкновенному человеку, повседневное общение с которым доставляло много радости. Он был добрым и веселым, неунывающим и чудаковатым, проницательным и одновременно по-детски наивным. О всех этих его качествах можно рассказывать массу
истории, иногда смешных и трогательных, иногда достаточно грустных.
Например, его заботливость по отношению к различным людям, в особенности к ученикам, была ни с чем не сравнимой. Он вечно был занят устройством чужих дел; его душа, время, кошелек были в распоряжении окружающих, которые этим зачастую злоупотребляли. Как все добрые люди, он был крайне доверчив, видел в людях только хорошее и вел себя с ними до крайности наивно. Конечно, это приводило и к разочарованиям, и к душевным травмам, и к тяжелым конфликтам. Но крайнее жизнелюбие и веселый, оптимистический характер не давали ему унывать. Его терпимость к людям была следствием душевной щедрости.
Яков Ильич очень ценил жизнь во всех проявлениях. Он любил искусство и природу. Его интересовали самые различные люди — самого разнообразного характера, интеллектуального уровня, разных профессий. Будучи человеком очень активным, человеком действия, он стремился сам приобщиться ко всему. Он писал картины и играл па скрипке, любил много ходить и ездить, видеть новые места, города и страны. Он старался узнать как можно больше людей, мнений и судеб. В этом ему помогал врожденный демократизм и искренняя теплота и доверчивость, с которой он подходил даже к незнакомым людям. Если он хотел кому-то помочь, он был готов к немедленным действиям. Его суждения о жизни, людях, политике, искусстве были часто глубоки и проницательны, по временами крайне наивны. Вероятно, пи с кем я столько не спорил, да еще с такой запальчивостью.
Сейчас, по прошествии стольких лет, я вспоминаю об этих часто острых разногласиях даже с известным удовольствием. На Якова Ильича невозможно было сердиться или обижаться. Несмотря на категоричность его суждений, он всегда с уважением и добродушием воспринимал чужие даже противоречивые высказывания; разговаривать с ним было легко. Я помню это буквально со студенческих лет и, вероятно, злоупотреблял его временем, как и многие другие.
Крайняя доверчивость Якова Ильича делала его исключительной мишенью для разнообразных шуток и розыгрышей. О нем можно рассказывать без конца «профессорские» анекдоты. Все эти мелочи прибавляют какие-то штрихи к его облику, но они далеки от главного, а главное в нем — это творчество, которым он занимался непрерывно, изо дня в день, можно сказать, почти каждую минуту своей жизни. Мысли о природе, о физике никогда не оставляли его. Новые идеи приходили к нему в любой обстановке: в театре, на концерте, во время дружеской беседы. Для меня было исключительно важным и поучительным то, с какой охотой он делился мыслями обо всех бурных событиях, переживаемых физикой в период 30-х годов, когда она вступила в эпоху «бури и натиска». Сейчас, оглядываясь назад, видно, как важно было для пас, молодых физиков, узнавать о событиях не из книг, а из рассказов этого талантливого человека и слышать
о тех новых идеях, которые рождались в его мозгу в связи с революционными событиями в физике. Проникновение в его творческую лабораторию давало очень много даже тогда, когда внутренне с ним не соглашался. Это была такая школа, которую ничто не могло бы заменить.
Яков Ильич как физик по всем своим качествам, я имею в виду его творческую манеру, был мало похож па современных теоретиков, высокоспециализированных, изощренных в математической технике. Он принадлежал к другому поколению, к другой эпохе. Его представления о том, как должна делаться паука, не совпадали с современными и зачастую им противоречили. Поэтому, несмотря на совершенно очевидный яркий талант, у него нередко были различные коллизии с собратьями по профессии.
Самой сильной стороной таланта Якова Ильича было то, что он являлся постоянным генератором физических идей, которые рождались у него непрерывно и относились абсолютно ко всем областям физики, да и не только физики. Если какой-то день его не осеняла новая идея, он мучился и, казалось, предчувствовал приближающуюся старость. Откуда он брал материал для своих замыслов? Буквально отовсюду — из прочитанных книг и статей, из рассказов экспериментаторов и теоретиков о вечных затруднениях и непонятных неожиданностях. Разнообразие вопросов, которые его одновременно интересовали, было ошеломляющим — от строения элементарных частиц до образования тумана и облаков. Пожалуй, только один человек меня так же поразил невероятными скачками научной фантазии — Фарадей, когда я читал его дневники. Я не хочу проводить никаких параллелей, поскольку Фарадей был пи с кем не сравнимый гений. Но общее, что их роднит, •— невероятное разнообразие идей и интересов. Это подчеркивает, как мне кажется, принадлежность Якова Ильича к другой, более романтической и менее прагматической эпохе. При таком обилии физических идей, которым он считал необходимым давать ход, Яков Ильич, как правило, разрабатывал их довольно мало, ограничиваясь часто эскизом, а не картиной. Поэтому многие физики считали его специфическим теоретиком для теоретиков, т. е. брали предложенные им и затем брошенные модели и разрабатывали дальше, вполне отдавая должное их автору. Я помню первый доклад Л. Д. Ландау по статистической теории ядер. Он начал его со слов, что разрабатываемая им модель термодинамического подхода к ядру была сформулирована Яковом Ильичом. Фейнман пишет, как в создании новых методов квантовой теории поля ему помогла изложенная в курсе электродинамики концепция запаздывающего дальнодействия, которая послужила Якову Ильичу в основном дидактическим средством для стройного и самосогласованного изложения электродинамики.
Яков Ильич был большим и вечным тружеником, отдававшим работе большую часть времени и сил. Однако обилие задач и одновременная работа над многими темами заставляли его при-
бегать к помощи многочисленных сотрудников, которые иногда хорошо, иногда не слишком хорошо доделывали начатые и задуманные им работы. Имеется несколько примеров, когда Яков Идьич попадал в условия, способствовавшие сосредоточенности па одном деле. Тогда возникали шедевры, например его работа по экситонам. К сожалению, так бывало не всегда.
Яков Ильич часто пренебрегал математикой, которая, собственно говоря, является технологией теоретиков. Он даже пытался подвести под это идеологическую базу, утверждая, что у современных теоретиков за деревьями не видно леса, за формулами теряется физический смысл явлений. Это было, конечно, его глубоким заблуждением. Именно потому, что он, как правило, прибегал лишь к достаточно элементарным расчетам, его превосходные умственные построения часто не приводили к точным количественным результатам. Их получали другие теоретики, и его имя забывалось, приоритет па изобретение остроумной и правильной модели оставался не за ним, поскольку не был подкреплен точными п исчерпывающими формулами. Я уже говорил, что Якова Ильича иногда считали теоретиком для теоретиков, т. е. поставщиком плодотворных физических идей и моделей. Но мне представляется, что больше всего он был теоретиком для экспериментаторов. Он мастерски умел разгадывать смысл непонятных явлений, непосредственно наблюденных в лаборатории, находить для них адекватную модель и делать на ее основе качественные, а иногда и количественные предсказания. Он умел также для этих моделей" или описываемых им явлений придумывать меткие образные названия, которые остались в физике на долгие годы. Вспомним френкелевские «дефекты решетки», «экситоны», «ориентационное плавление», «диффузионные перескоки» и многие другие. Поразительный пример того, как он буквально па глазах мог создать теорию повою, впервые увиденного явления, дает сформулированная им теория электронного парамагнитного резонанса — явления, о котором он узнал от Е. К. Завойского сразу же после его наблюдения. Его способность «видеть сквозь землю», что мы часто определяем как интуицию, необычайно ценилась экспериментаторами. Он нередко наталкивал их на ту изюминку, которую научная близорукость зачастую мешает разглядеть в собственной работе. Поэтому его влияние па развитие науки определялось далеко не только его напечатанными работами. В отношении физических идей он был чрезвычайно щедр и дарил их окружающим от чистого сердца, ничего не требуя взамен. К сожалению, его пренебрежение техникой вычислений и свойственный молодежи ригоризм отталкивали от пего многих способных людей. Поэтому, вероятно, и признание его научных заслуг не было столь полным, как они того заслуживали.
В жизни Якова Ильича большую роль играли дидактика и популяризация науки. Он любил и умел читать лекции и доклады, писать учебники и популярные книги. В лекциях, которые мне довелось слушать студентом, всех пленяли широкий круго-
зор и свобода обращения с теоретической физикой во всем ее диапазоне. Даже в том, что он часто по готовился к лекциям, а импровизировал у доски, был известный шарм. Студенты как бы приобщались к созданию теории изучаемого явления. В его изложении наука была лишена оттенков догматизма и выглядела живой, развивающейся, полной противоречий и недоделок. Конечно, бывали случаи, когда поспешность и известное легкомыслие создавали анекдотические ситуации. Но в целом я вспоминаю лекции и доклады Якова Ильича с большой благодарностью.
Особое место в его жизни занимали книги, которые он писал непрерывно всю жизнь. По его книгам учились целые поколения физиков. Некоторые сохранили актуальность до настоящего времени. Можно понять, что потребность заново излагать известные вещи была у пего способом мышления. Широко известны примеры, когда решение чисто дидактических задач приводило ученых к большим открытиям. Менделеевская таблица возникла из желания изложить химию как систему. Уравнение Шредингера родилось из потребности изложить идеи де Бройля в приемлемой для физики форме. Вероятно, можно проследить, как некоторые физические идеи Якова Ильича рождались из потребности изложить физику стройно и понятно. Об одном примере (построении курса электродинамики) я уже упоминал. В физике металлов есть целый ряд его моделей, очень простых и прозрачных, допускающих анализ на пальцах и вместе с тем давших правильное решение соответствующих вопросов. Скорее всего они возникли при написании книги.
Является непреложным фактом, что многие введенные Яковом Ильичом в физику фундаментальные идеи и понятия прошли проверку временем и остались в науке надолго, если не навсегда.
Будем же благодарны этому прекрасному человеку за все хорошее, что он успел сделать за свою сравнительно недолгую жизнь.
Б. П. Константинов
Я очень сожалею, что врачи не разрешили мне принять участие в совместном заседании Советов физико-механического факультета и Физико-технического института, посвященном памяти незабвенного Якова Ильича Френкеля.
Яков Ильич Френкель сыграл очень большую роль в развитии физики нашего века — теории металлов, атомного ядра и особенно молекулярной теории жидкостей. В Физико-техиическом институте Академии наук СССР Яков Ильич бессменно руководил теоретическим отделом и был инициатором и доброжелательным критиком очень многих теоретических и экспериментальных работ института. Своей воспитательской и педагогической деятельностью Яков Ильич внес огромный вклад в создание отечественных кадров физиков; эта сторона его деятельности имела особенное значение для физико-механического факультета Ленинградского политехнического института и Физико-технического института.
В моей личной научной жизни Яков Ильич был добрым гением. Я неоднократно получал его неоценимые для меня советы, он был оппонентом по защитам двух моих диссертаций — кандидатской и докторской. В общении Яков Ильич был всегда жизнерадостен, энергичен, неизменно отзывчив и доброжелателен. Меня поражала широта интересов Якова Ильича, глубина его пытливой творческой мысли, а также его необыкновенная способность быстро работать и оформлять результаты своих исследований в виде статей и книг. Незадолго до безвременной кончины Якова Ильича, зимой 1952 г., часов в 12 дня, я встретил его перед зданием Физико-технического института и выразил восхищение его веселым и бодрым видом, что было мне особенно приятно отметить, так как Яков Ильич сравнительно долго (в октябре—ноябре 1951 г.) отсутствовал в институте из-за болезни. Яков Ильич ответил мне, что тому есть причина — сегодня с утра он написал две научные статьи.
Когда в середине 40-х годов Абрам Федорович Иоффе поручил мне составление от имени Физико-технического института проекта представления работ Якова Ильича к Государственной премии (в 1947 г. Я. И. Френкель был удостоен Государственной премии 1-й степени за свои работы по кинетической теории жидкостей), я был поставлен, можно сказать, в затруднительное положение. Ведь перу Якова Ильича принадлежат сотни оригинальных статей по всем областям физики, и не только физики! И десятки учебников и монографий! Я попросил Якова Ильича помочь мне и рассказать, что он считает главным в своем научном творчестве. Яков Ильич с величайшей скромностью рассказал о своих оригинальных работах. Что же касается книг, написанных Яковом Ильичом и занимающих целые полки в библиотеке нашего института, он предоставил мне «разделываться» с ними самому.
Припоминаю п такой эпизод: однажды я спросил у Якова Ильича, как он успевает так быстро писать своп книги. Он ответил шуткой: «Сказать по секрету? Я никогда не перечитываю написанного». У Якова Ильича действительно было очень легкое перо, что блестяще сочеталось с его выдающимися физическими способностями.
Я получил от академиков П. Л. Капицы, 10. Б. Харитона, В. А. Фока и И. Е. Тамма сообщения с выражением сояхаления в связи с тем, что они, так же как и я, не могут почтить вместе со всеми учениками и друзьями Якова Ильича Френкеля его светлую память.
С. Анастасевич
Встреча с Яковом Ильичом Френкелем могла не состояться, если бы не случай. В 1929 г. я учился на последнем, третьем курсе вечернего рабфака Ленинградского политехнического института. В связи с началом индустриализации и нехваткой квалифицированных кадров рабфакам предложили провести досрочный выпуск из наиболее успевавших слушателей. Была организована группа из 15 человек, в числе которых оказался и я. Программа курса обучения почти не была сокращена, и мы занимались даже по выходным дням. К январю состоялся выпуск, и нам предоставили путевки на различные факультеты Политехнического института. Я получил путевку на кораблестроительный факультет. Сдав документы, я стоял возле канцелярии института, откуда вышли два рабфаковца. Из их разговора я понял, что один из них получил путевку на «какой-то физико-механический факультет» и это его не радует. Надо сказать, что у меня всегда была склонность к физике и математике. Услышав, что в Политехническом институте есть физико-механический факультет (о чем я услышал впервые), я решил — это то, что мне надо, и тут же предложил товарищу обменяться путевками. В канцелярии люди оказались доброжелательными и, несмотря на уже оформленные документы, пошли нам навстречу, и обмен состоялся. Так я стал физмеховцем, что в дальнейшем и предопределило мою встречу с Яковом Ильичом.
Физико-механический факультет был организован Абрамом Федоровичем Иоффе в 1919 г. В первую половину 30-х годов Политехнический институт подвергался нескольким реорганизациям. Сначала его факультеты выделились в самостоятельные институты и одним из них был Физико-механический институт. Затем выделившиеся институты снова объединились (за исключением Авиастроительного и Кораблестроительного институтов), образовав Индустриальный институт и, наконец, Индустриальный институт снова превратился в Политехнический, каким он является в настоящий момент.
Чтение лекций и ведение лабораторных работ на физико-механическом факультете обеспечивалось блестящими учеными. Так, например, электродинамику и теорию относительности читал В. К. Фредерикс, квантовую механику, статистическую физику — Я. И. Френкель, расчетный семинар по квантовой механике вел В. А. Фок, лабораторию по физике — 10. Б. Харитон,
теоретическую механику читал Л. Г. Лойцяпский. Отдельные разделы математики вел Т. Н. Блинчиков, погибший в 1942 г. во время оккупации немецкими войсками Кисловодска. По отдельным дисциплинам читали лекции Д. А. Рожапский, И. К. Кикоин, М. П. Бронштейн и др.
Практику студенты 1-го курса проходили на заводе «Светлана», в частности, в лаборатории, руководимой будущим академиком С. А. Векшинским. На старших курсах на практику пас направляли в Физико-технический институт (ФТИ), руководимый А. Ф. Иоффе. В дальнейшем от ФТИ отпочковались Электрофизический институт (в последующем Институт телемеханики), Институт химической физики и Высоковольтная лаборатория.
ФТИ располагался тут яге, через дорогу, рядом с Политехническим институтом. Многие из преподавателей физмеха являлись сотрудниками ФТИ, институтов телемеханики и химической физики. В частности, Яков Ильич возглавлял в ФТИ теоретический отдел.
В ФТИ проводились семинары, на которых докладывались наиболее интересные работы, появлявшиеся в отечественной и иностранной периодике. Был и еженедельный теоретический семипар, руководимый Яковом Ильичом. Физмеховцы могли, если, конечно, хотели, посещать эти семипары. Теперь, когда прошло много лет, я могу сказать, что для студентов были созданы идеальные условия и возможности заниматься научной работой.
Однако было одно обстоятельство, отрицательно сказавшееся па подготовке студентов в начале 30-х годов, — это так называемый бригадный метод обучения, введенный в целях ускорения подготовки специалистов, в которых остро нуждалось государство. Бригадный метод заключался в том, что учебная группа разбивалась па бригады по 5—7 человек, коллективно прорабатывавшие материал изучаемых дисциплин. Затем кто-либо (один или двое из бригады) отвечал на несколько устных вопросов преподавателя, и предмет считался сданным. Все получали единственную отметку — зачтено. Этот метод был введен на втором курсе и просуществовал года полтора. При коллективной подготовке не всегда удавалось глубоко осмыслить материал предмета, а контроль такого рода был недостаточным. Поэтому бригадный метод нанес большой вред системе подготовки инженеров. Я и, вероятно, многие после окончания института вынуждены были самостоятельно устранять имевшиеся пробелы в образовании.
Знакомство нашей группы с Яковом Ильичом состоялось па третьем курсе, вскоре после его приезда из заграничной командировки. Он стал читать нам разделы теоретической физики. По- видимому, к своим лекциям Яков Ильич редко готовился, так как курс теоретической физики он читал неоднократно и раньше. Кроме того, по всем разделам теоретической физики им были написаны книги, выдержавшие не одно издание. Правда, бывали
случаи, когда при каком-то сложном выводе происходила заминка, однако Яков Ильич быстро находил правильное решение или, что бывало редко, предлагал студентам разобраться по книге самим.
Яков Ильич всегда был доброжелателен и доступен, и это одна из причин его высокой популярности среди студентов. Он никогда не жалел своего времени для нас. Студентам, которые хотели более глубоко разобраться в предмете, он давал индивидуальные задания: решить какую-либо не стандартную задачу или прочесть и проработать новую книгу или главы из пес. Помню, он высоко ценил только что вышедшую в русском переводе книгу Дирака «Основы квантовой механики», которую рекомендовал студентам. По прочитанной книге или главам из нее он всегда просил подготовить краткий конспект, по которому задавал один-два вопроса.
Помимо интенсивной научной, преподавательской и литературной деятельности (в 1934 и 1935 гг. вышли два тома «Электродинамики», написанной Яковом Ильичом и являвшейся в то время лучшим руководством по этой дисциплине), Яков Ильич находил время для участия в философских дискуссиях, на которые мы, студенты, стремились обязательно попасть. Не всегда нам было все понятно, что говорилось оппонентами, однако нам было ясно одно — Яков Ильич отстаивал прогрессивные представления, громадные успехи теории относительности п волновой механики, оппоненты же его пользовались старыми понятиями, вроде «мирового эфира», а новые теории подвергали критике и даже отрицанию. При отстаивании своего мнения Яков Ильич проявлял большое гражданское мужество, ибо время было сложное, и его даже обвиняли в идеализме.
Яков Ильич был * разносторонне одаренным человеком. Помню, как я был поражен, увидев в его квартире в Лесном, где мне приходилось бывать, картины, написанные им маслом с большим мастерством, и наброски, выполненные карандашом. При этом портретное сходство было поразительным. Как-то речь зашла о концерте в Ленинградской филармонии, где я был накануне. Яков Ильич поинтересовался, кто мне правится из композиторов, и, когда я назвал Брамса и Мендельсона, он оказался солидарен со мной.
В 1934 г. после окончания физмеха меня призвали на действительную службу па флот, а после демобилизации я был вынужден работать в области, далекой от теоретической физики, п моя связь с Яковом Ильичом надолго оборвалась. В 1939 г. я встретился с Яковом Ильичом, и он счел возможным рекомендовать меня в аспирантуру по кафедре теоретической физики.
Диссертацию я защищал на второй день войны — 23 июня 1941 г., и снова вынужден был расстаться с теоретической физикой и с Яковом Ильичом. Вскоре я был направлен па Северный флот. Однако во время войны связь с Яковом Ильичом не прекратилась, и изредка мы обменивались письмами. Помню, что я очень ждал этих писем.
После демобилизации в 1946 г. я оказался в Москве, и мне удалось встретиться с Яковом Ильичом только два раза во время его кратких пребываний в столице. Один раз эю было в номере гостиницы «Москва», кажется, в 1949 г., и второй раз тоже вскоре после этого в Доме ученых. Выглядел он, как мне казалось, обычно, и я не придал значения его замечанию, что у него последнее время повышенное кровяное давление. Вскоре Якова Ильича не стало.
Безвременно ушел из жизни ученый, обогативший науку работами первостепенного значения, обладавший многими талантами, а ташке многочисленными прекрасными человеческими качествами, за что он был любим всеми, знавшими его.
И. Д. Рожанский
Яков Ильич Френкель стал для меня легендой задолго до того, как я фактически познакомился с ним. Не помню, довелось ли мне видеть его в те годы, когда мы жили с Абрамом Федоровичем Иоффе в одной квартире под аркой, соединявшей первое и второе общежития Политехнического института в Лесном. Вероятно, да, но память этих впечатлений не сохранила. Зато в разговорах, которые вел дома отец, имя Якова Ильича упоминалось часто и с неизменным уважением. Уже тогда я понял, что это большой ученый и необыкновенный человек.
Первые мои впечатления о Якове Ильиче относятся к зиме 1929/30 года. Я окончил школу и по молодости лет еще не мог поступить в вуз. Свободного времени было много, и я нередко увязывался с отцом в Физико-технический институт. В тот год в институте работал философский семинар, руководимый известным тогда в Ленинграде философом профессором М. Л. Ширвиндтом. Отец регулярно бывал на занятиях семинара и принимал активное участие в дискуссиях; я же, придя вместе с ним, молча садился где-нибудь в последнем ряду и внимательно следил за происходящим.
Это было время господства того направления в советской философии, которое позднее получило наименование «мепыпеви- ствующего идеализма». Ширвиндт вел семинар вполне в духе этого направления, пытаясь внедрить в сознание физиков основы диалектической логики, излагавшейся им строго по Гегелю. Иногда он запаздывал минут на 30—40 или вовсе не приходил, и тогда семинар открывала его помощница, Татьяна Николаевна Горпштейн — молодая, красивая женщина, пленявшая своей убежденностью и искренним удивлением по поводу того, что физики
оставались невосприимчивыми к абстрактным хитросплетениям гегелевской диалектики.
Мне запомнился лишь общий смысл ряда выступлений отца и Якова Ильича. С точки зрения руководителей семинара, эти выступления были подчас «еретическими», хотя и в разном роде. Отец открыто защищал Маха и спокойным голосом, с присущей ему мягкой улыбкой, обосновывал свои философские воззрения, представлявшие собой, как я теперь понимаю, некую разновидность физического позитивизма. Яков Ильич вел себя совсем по- другому. Он часто горячился, страстно протестуя против попыток навязать физике умозрительные схемы, выработанные философами-идеалистами начала XIX в. Он едко высмеивал научные нелепости, содержащиеся в «Философии природы» Гегеля, и защищал право физиков самим вырабатывать свою философию. На одном из заседаний Яков Ильич сделал доклад с изложением собственной теоретико-познавательной концепции.
Я так подробно рассказываю об этом семинаре потому, что он представляется мне своего рода символом той, уходившей в прошлые эпохи.
В то же время я был свидетелем бесед Якова Ильича со студентами, — а он беседовал со студентами много и охотно, — в ходе которых затрагивались философские проблемы физики и науки вообще, причем Яков Ильич отнюдь не уклонялся от обсуждения этих проблем.
Если же говорить по существу, то среди физиков-теоретиков того времени не было никого, кто по стилю своего мышления и по методам аргументации был бы в большей степени диалектиком, чем Яков Ильич. В его мышлении не было ни следа какого-либо формализма, догматизма или метафизики. Многие рассуждения Якова Ильича могут служить блестящими образцами диалектики в ее применении к конкретным научным проблемам, п я надеюсь, что кто-нибудь напишет работу на тему: «Диалектика в научном мышлении Якова Ильича Френкеля». Якова Ильича часто упрекали в отсутствии логической строгости. Эти упреки я особенно часто слышал со стороны математиков. Действительно, формально-логическая строгость в рассуждениях Якова Ильича нередко отсутствовала, но это отсутствие логической (или математической) строгости с лихвой окупалось у него блестящей физической интуицией и способностью уловить в рассматриваемом явлении пли процессе самое характерное и основное, увидеть это явление во всей его многоаспектностп и подметить в нем черты п особенности, сближающие его с явлениями, относящимися к совсем другим областям физики (и не только физики!). Эту-то способность, которая в высшей степени была присуща Якову Ильичу, я и называю диалектическим характером научного мышления.
В сентябре 1930 г. я был зачислен на первый курс физикомеханического факультета Ленинградского политехнического института. Яков Ильич в это время был в США. На родину он
вернулся, когда я был уже на втором курсе. Мы, студенты-физики, с нетерпением ожидали встречи с ним: ведь для физмехов- цев он был единственным и притом бесспорным мэтром в области теоретической физики. Мы уже знали, что в конце учебного года он будет читать нам курс векторного анализа с приложениями к механике и гидродинамике.
Для того чтобы яснее представить себе условия, в которых мы тогда учились, напомню некоторые черты того времени. Это был период коренной перестройки или, лучше сказать, ломки всей системы высшего образования, начавшейся в 1930 г., когда были отменены вступительные экзамены и в вузы пришли новые контингенты учащихся — люди с производства, «профтысяч- ники», «нарттысячники» и т. д. Их направляли на учебу таким же образом, как направляли рабочих в деревню для проведения коллективизации. Многие из них были людьми не первой молодости и уже имели за плечами немалый опыт производственной пли партийной работы. Большинство из них не получило закопченного среднего образования (наиболее подготовленными были те, кто окончил рабфак), и традиционные методы обучения, в основе которых лежало слушание лекций и сдача зачетов, представляли для них непреодолимые трудности.
Таким образом, начавшееся тогда экспериментирование в отношении методов обучения было, по сути дела, вынужденным. Сначала был введен так называемый активно-групповой метод. Лекции были отменены начисто и заменены групповыми занятиями, на которых преподаватели (а среди них на нашем факультете были такие, тогда еще молодые научные работники, как Ю. Б. Харитон, В. Н. Кондратьев, А. И. Шальников и другие) обстоятельно, шаг за шагом разъясняли, вернее, разжевывали подлежащий усвоению материал, тут же отвечая па вопросы, повторяя по несколько раз то, что кому-либо оставалось непонятным, и поневоле равнялись на самых слабых. Зачетов никаких не было, ибо преподаватели составляли представление о степени усвоения материала в процессе его проработки, проходившей совместно с ними и при их непосредственном участии.
Следующий этап перестройки ознаменовался внедрением так называемого бригадпо-консультациотюго метода, при котором преподаватель читал лишь одну вводную лекцию ко всему курсу, после чего студенты коллективно (бригадами) прорабатывали соответствующие параграфы учебников, а затем тоже бригадами приходили па консультации. Даже сдача зачетов осуществлялась коллективно, причем обычно оценка выставлялась всей бригаде в целом, а не ее отдельным членам.
Этот метод был в расцвете как раз в то время, когда Яков Ильич вернулся из США. И вот он вошел в аудиторию и начал читать лекцию, как будто никаких новых методов обучения не существовало.
Надо признать, что не всем из нас это понравилось, ибо к лекциям мы не привыкли. Правда, положение несколько облегча-
лось тем обстоятельством, что основы теоретической механики уже были пройдены нами под руководством замечательного педагога Т. Н. Блинчикова (он трагически погиб во время войны). Тем не менее большинству из нас лекции Якова Ильича показались очень трудными. Помимо прочего, здесь сыграли свою роль особенности Якова Ильича как лектора.
Читая лекции, Яков Ильич не старался приспосабливаться к аудитории. Он излагал предмет, следуя ходу своих мыслей, которые не были точно запрограммированы заранее, потому что к лекции он специально никогда не готовился. Как он сам с улыбкой признавался, содержание лекции он обдумывал по пути от своей квартиры до аудитории (5 минут ходу). Конечно, это было не совсем так, потому что общий план лекции у него в голове имелся до этого, тем более что курсы, которые он вел, были уже прочитаны им ранее и изложены в книгах; поэтому по пути от квартиры до аудитории он обдумывал только детали, примеры, может быть, способы доказательств. Но элемент импровизации в его лекциях всегда наличествовал, и потому он никогда не повторял слово в слово то, что говорил по этому поводу раньше, всегда варьируя характер изложения. Эта импровнза- циопность придавала его лекциям прелесть живости и вызывала непосредственное ощущение творческого процесса мысли, хотя, с другой стороны, именно из-за нее им порой не хватало стройной четкости н отделанности, которая так нравится студентам, еще не привыкшим самостоятельно мыслить. Бывали и такие случаи, когда, начав вывод какой-либо формулы по способу, который, может быть, только что пришел ему в голову, Яков Ильич запутывался и не успевал свести концы с концами до звонка, возвещавшего конец лекции. Это, однако, его нисколько не смущало: махнув рукой, он предлагал нам в качестве домашнего задания самим разобраться в вычислениях и получить правильный результат.
Все сказанное о Якове Ильиче как лекторе базируется на воспоминаниях, относящихся не столько к упомянутым лекциям по векторному анализу, в общем-то сравнительно элементарным, хотя и показавшимся нам трудными, сколько к фундаментальным курсам электродинамики, квантовой механики и теории твердого тела, которые Яков Ильич читал позднее, на четвертом и пятом юду моего пребывания в институте.
Мне хотелось бы, кстати, отметить мастерство Якова Ильича, с которым он пользовался векторной символикой при изложении самых различных вопросов. В то время в большинстве курсов еще преобладал традиционный метод изложения, когда все уравнения математической физики писались в проекциях на координатные оси. При этом, например, вместо четырех кратких и элегантных уравнений Максвелла нужно было выписывать восемь громоздких уравнений в частных производных. Яков Ильич решительно отказался от этой устаревшей манеры, излагая все теоремы и решая все задачи в векторном представлении, что, бесспорно,
было красивее и экономнее, хотя и представляло на первых порах известные трудности для студентов. Что касается самого Якова Ильича, то векторная символика явно соответствовала стилю его мышления. Она помогала ему наглядно представлять рассматриваемое явление и в ряде случаев сразу находить решение задачи, минуя промежуточный этап скучных вычислений.
Начиная с третьего курса на физмехе была образована специальная группа физиков-теоретиков, в которую в результате специального отбора вошли студенты разных специальностей. В эту группу, отчасти благодаря протекции отца, попал и я (еще слабо понимая свои возможности, я очень хотел быть теоретиком). Идея создания такой группы принадлежала, по-впдимому, Якову Ильичу. Вскоре, однако, выяснилось, что эта идея была не слишком удачной, вследствие чего в последующие годы опыт создания таких групп больше не повторялся. То, что этот опыт себя не оправдал, явствовало хотя бы из того факта, что из нашей группы не вышел пн один крупный физик-теоретик, хотя способные люди в ней, безусловно, были. Большинство из нас стали либо экспериментаторами, либо вообще отказались от научной деятельности, перейдя на административную или какую-либо иную работу.
Помимо прочих причин, здесь оправдалась известная истина: чтобы стать физиком-теоретиком, одного желания далеко не достаточно. Это понимал и Яков Ильич. Так, па первом собрании нашей группы он выступил с речью, в которой охарактеризовал специфику работы физика-теоретика и, в частности, сравнил теоретическую физику с шахматной игрой (Яков Ильич был неплохим шахматистом и часто прибегал к примерам из области шахмат) . «Есть немало людей, — сказал он, — которые любят шахматы и всю жизнь много играют, оставаясь, однако, очень слабыми шахматистами. Так же обстоит дело и с теоретической физикой. Многие интересуются ею и тщетно пытаются ею заниматься, не понимая, что у них нет данных, которые необходимы, чтобы стать хорошими теоретиками».
По-видимому, Яков Ильич рассчитывал, что среди двадцати с лишним человек, пожелавших заниматься теоретической физикой, окажется два-три по-настоящему талантливых человека. Этого, однако, не получилось.
Между тем условия для подготовки теоретиков в этой группе были превосходные. Полуофициальным руководителем группы был Яков Ильич. Иногда он даже приходил на наши производственные совещания и вообще интересовался всем, что происходит в группе. К этому времени период экспериментирования с методами обучения, к счастью, подошел к концу и в высшей школе наметился возврат к традиционному лекцпоппо-семипар- скому методу. Как я уже сказал, Яков Ильич читал нам курсы электродинамики, квантовой механики, теории твердого тела, а также специальной теории относительности, трактовавшейся нм как логическое продолжение электродинамики. Специальные
разделы высшей математики читали профессор Р. О. Кузьмин и академик С. Н. Бернштейн (теория вероятностей). Профессор В. К. Фредерикс читал общую теорию относительности с приложениями к космологии, Л. Э. Гуревич — статистическую механику, М. П. Бронштейн — теорию атомного ядра, Г. А. Гринберг — операционное исчисление, Б. И. Давыдов — теорию газового разряда, профессор Н. Н. Андреев — теоретическую акустику. Семинарские занятия вели молодые ученики Якова Ильича, среди которых особенно активными были (ныне профессора) О. М. Тодес и С. В. Измайлов. Они всюду появлялись вместе, и им предсказывали большое будущее. Далее, М. А. Елья- шевич, ныне академик Белорусской АН, милейший Н. Л. Писаренко, умерший в Ленинграде во время блокады, и, наконец, погибший на фронте, всегда спокойный и вдумчивый С. И. Ткаченко.
Яков Ильич не только читал лекции, но и принимал зачеты по своим курсам. Ни экзаменов в теперешнем смысле слова, ни экзаменационных сессий тогда не было. Экзаменатором он был, что называется, либеральным: ему всегда хотелось, чтобы сдававшие зачет отвечали получше, поэтому он сам нередко подсказывал ответ или ставил наводящие вопросы, а выставлявшиеся им оценки порой бывали явно завышенными. Исключение составляли случаи, когда ему попадались отъявленные, лентяи или неисправимые тупицы (к сожалению, среди нас были и такие), но и им в большинстве случаев как-то удавалось в конце концов получить зачет.
На доброту Якова Ильича студенты отвечали взаимностью: его искренне любили, заглазно именуя «Яшей», хотя порой и подшучивали над ним; однако все шутки в его адрес носили дружеский характер.
По окончании физико-мехапического факультета, который в те годы существовал в качестве самостоятельного вуза, я был зачислен в Ленинградский физико-технический институт, в то время бывший подлинной кузницей кадров, прославивших нашу физику. Через год с лишним я поступил в аспирантуру, причем Яков Ильич, заведовавший теоретическим отделом института, согласился быть моим руководителем. На первом же году обучения в аспирантуре меня постигло горе — умер отец.
Об отношениях, существовавших между отцом и Яковом Ильичом, мне трудно писать, так как я знаю мало конкретных фактов. Как было сказано в самом начале, отец относился к Якову Ильичу с неизменным уважением как к ученому и с большой симпатией как к человеку. Этими же чувствами было проникнуто и отношение Якова Ильича к отцу, причем, как мне кажется, в последние годы жизни отца уважение к нему Якова Ильича возросло еще более. Но была ли между ними обычная дружба? Казалось бы, нет. Надо, впрочем, учесть, что отец был значительно старше Якова Ильича. По складу характера, по вкусам и симпатиям они кардинально отличались друг от друга;
у каждого из них был свой круг друзей и близких. Я не припомню, чтобы Яков Ильич когда-либо приходил к нам домой (а жили мы по соседству), хотя я помню визиты к нам других физиков — Л. И. Мандельштама, Н. Н. Андреева, И. В. Обреи- мова, а из более молодых — И. Е. Тамма (я не говорю о тех, кто были учениками или сотрудниками отца).
При всем том, я смею думать, что Яков Ильич искренне любил отца и его смерть была воспринята им как личное горе. Об этом свидетельствует, в частности, такой факт. Накануне похорон гроб с телом отца стоял в актовом зале Политехнического института. Мимо него нескончаемой вереницей проходили друзья и знакомые, ученики, коллеги по профессии, студенты и просто знавшие отца люди. В 11 часов вечера доступ к гробу был закрыт и зал опустел. Там остался один Яков Ильич. Он принес кисти и краски и в качестве последней дани умершему стал писать его портрет в гробу. Не знаю, сколько часов он просидел у гроба ночью, один, по портрет (маслом) он написал и потом подарил его нашей семье. Напомню, что среди прочих талантов, которыми природа щедро одарила Якова Ильича, у него был талант художника, и в какой-то период своей жизни он серьезно занимался живописью. Все бывавшие в квартире Якова Ильича помнят прекрасно выполненный портрет Дирака, написанный Яковом Ильичом во время пребывания английского ученого в Советском Союзе и висевший в кабинете Френкеля над письменным столом.
А па другой день, 30 сентября 1936 г., во время гражданской панихиды Яков Ильйч сказал глубоко прочувствованное слово об отце. К сожалению, я был тогда в таком состоянии, что плохо воспринимал происходящее. Но впоследствии мпе напомнили одну фразу, которую произнес Яков Ильич: «Дмитрий Аполлинариевич всегда стремился оставаться в тени, и тем не менее, где бы оп ни находился, он всегда становился источником света».
На другой день после похорон я пришел к Якову Ильичу на очередную консультацию. «Вы молодец, Ваня, — сказал он, — что не даете постигшему Вас несчастью согнуть себя. Надо работать — это лучшее лекарство от всех бед».
Годы аспирантуры — это тот период моей жизни, о котором я не могу вспомнить без чувства стыда, хотя именно тогда я чаще всего встречался с Яковом Ильичом. Вскоре я окончательно понял, что теоретическая физика не является моим призванием. И дело было не только в отсутствии таланта; может быть, если бы я проявил достаточную усидчивость и работоспособность, я сумел бы сделать что-нибудь путное. Главное заключалось в том, что у меня не было к физике настоящего интереса; значительно больше меня увлекали философия и поэзия, греческий язык и искусство. «Логическим исследованиям» Гуссерля пли стихам Пастернака и Хлебникова я уделял много больше времени и внимания, чем штудированию работ, стоявших в моем аспирантском плане. Все это, естественно, приводило к плачевным 134
результатам, причем мне пришлось два или три раза менять тему кандидатской диссертации. И все же Яков Ильич возился со мной, не теряя, по-видимому, надежды, что в какой-то момент я сумею проявить себя. Он считал, что у меня преобладают склонности к чисто математическим аспектам проблем (это была ошибка: просто у Якова Ильича не было склонностей к такого рода аспектам). Порой мне казалось, что он ждет от меня открытий именно в этой области, например аналитического решения нелинейного уравнения Томаса—Ферми, которым я одно время занимался, или еще чего-нибудь в этом же роде.
Можно предположить, что Яков Ильич так долго пе бросал меня ради памяти моего отца. Этот момент, возможно, и играл какую-то роль, по, по-видимому, дело было не только в этом. Я знаю, что и с другими довольно слабыми аспирантами он возился много и упорно. Мне кажется, что это было одним из проявлений его исключительной, ставшей легендарной доброты. Известно, что он всегда стремился оказать помощь тем, кто нуждался в помощи, кто приходил к нему с просьбами, даже если это были просьбы незнакомых ему людей. Что ясе касается его учеников и аспирантов, то он жалел их и видел в них всегда больше того, что они фактически представляли собой. У него не было ни капли той строгой и порой жестокой требовательности, которую проявлял к молодым теоретикам Л. Д. Ландау. Возможно, что эта черта Якова Ильича была его недостатком как воспитателя научных кадров, по в то же время она усиливала обаяние его человеческого облика.
Надо также добавить, что для молодого физика, уже вставшего на ноги и способного самостоятельно работать, общение с Яковом Ильичом могло быть необычайно плодотворным. Обсуждая какую-либо физическую проблему, Яков Ильич буквально сыпал идеями, из которых каждая была достойна стать темой отдельного научного исследования. Щедрость его в этом отношении была поразительной, причем он никогда пе заботился о своем приоритете и даже пе вспоминал, что именно он являлся инициатором той или иной появившейся потом в печати работы.
Образ Якова Ильича — это, пожалуй, самое важное, что у меня осталось от лет, проведенных в аспирантуре Физтеха. Так ярко, словно это было вчера, возникает перед моим мысленным взором характерная, невысокая, будто специально созданная для дружеских шаржей фигура Якова Ильича, который, откинув назад голову и выпятив вперед губы и живот, размеренной походкой идет по дорожке от профессорского дома к воротам Политехнического института или подымается по лестнице, ведущей в конференц-зал Физтеха. За залом была дверь в миниатюрный кабинет Якова Ильича — там он принимал аспирантов, сотрудников и лиц, приходивших к нему на консультации пли для беседы. В отсутствие хозяина кабинет предоставлялся в распоряжение ближайших сотрудников Якова Ильича.
Раз в неделю в зале происходили заседания теоретического семинара, которым руководил Яков Ильич. Хорошо известно, что живость и непринужденность является отличительной чертой любых собраний физиков-теоретиков во всех странах мира. Обычно считается, что инициатором такого рода стиля явился Н. Бор в Копенгагене. Такой же стиль был характерен и для семинара Якова Ильича, но в данном случае, я уверен, дело было не в каких-либо влияниях со стороны, а в манере, свойственной самому руководителю семинара: непринужденность и естественность были чертами Якова Ильича, отнюдь не выработанными воспитанием или тренировкой, а составлявшими изначальную сущность его натуры. Яков Ильич всегда был естествен, всегда оставался самим собой независимо от того, был ли он весел или печален, был ли увлечен чем-либо или, наоборот, тяготился происходящим. Чего я не могу представить себе, так это Якова Ильича натянутого, чопорного, официального, лишенного юмора, который сопровождал все его доклады и выступления, перед какой бы аудиторией он ни говорил.
Нередко бывало, что, слушая на семинаре доклад какого- нибудь молодого теоретика, излагавшего свою или чью-либо работу, полную запутанных математических выкладок, сквозь которые докладчик пробирался, как сквозь густые кусты, Яков Ильич явно начинал скучать. Но это не значило, что он не следил за докладом. Вдруг он вскакивал и, прервав докладчика, наглядно, на пальцах (иногда в буквальном смысле) разъяснял смысл докладываемой работы. После этого продолжать доклад уже, собственно, не имело смысла.
Яков Ильич вообще не любил сложных и хитроумных путей к получению физических результатов. В глубине души он, по- видпмому, был убежден, что физика любого явления, любого процесса в основе своей должна быть проста и доступна истолкованию с помощью наглядного образа или модели. Об этой черте мышления Якова Ильича хорошо рассказал В. Я. Френкель. Бывало даже, что он дружески подсмеивался над своими коллегами, предпочитавшими иные методы работы. Я помню, как о и назвал примером талмудизма в физике диссертационную работу одного аспиранта, выполненную под руководством М. И. Бронштейна, в которой для объяснения некоторых ядерпых процессов делались чересчур сложные и ненаглядные предположения относительно формы потенциальной ямы ядра.
Я вспоминаю приезд в Ленинград Нильса Бора в 1937 г. В то время, как, впрочем, и в течение всей последующей своей жизни, Бор был поглощен разъяснением смысла и значения принципа дополнительности; этому же был посвящен и его доклад, который он сделал в Физико-техническом институте. Председательствовал на этом заседании директор института А. Ф. Иоффе.
В переполненном зале, помимо сотрудников института, собрался весь цвет советской теоретической физики: в числе присутствовавших я помню Л. Д. Ландау, В. А. Фока, И. Е. Тамма и многих других. Бор кропотливо рисовал на доске схемы возможных мысленных экспериментов, с помощью которых можно было бы одновременно измерить импульс и координаты частицы; он изображал отверстия в подвижных стенках, к которым были прикреплены пружинки, в свою очередь связанные с измерительными приборами. И всякий раз выходило, что импульс и положение в пространстве являются дополнительными величинами, что всякое уточнение положения частицы неизбежно влечет за собой увеличение неопределенности в значении импульса, и наоборот. То же относилось к энергии и к моменту времени, в который эта энергия измерялась. В каждом случае Бор по- детски радовался получаемому результату, обнажая в улыбке свои большие, желтые, неправильные зубы. Что касается Якова Ильича, то он молча сидел в первом ряду, и на его лице, скорее, угадывалась, чем виделась, легкая тень иронии. Рассуждения Бора были явно не в его духе. А после доклада, когда Бор ушел, Яков Ильич заметил, уже не скрывая иронического выражения лица: «Это не теоретическая физика, а скорее, какая-то теоретическая техника».
Совсем по-иному встретил Яков Ильич вышедшие незадолго до этого публикации Бора, в которых впервые излагались принципы статистической модели ядра и в качестве иллюстрации приводился пример мелкой широкой чаши с бильярдными шарами, в которую влетает еще один очень быстрый шар. Эта модель соответствовала стилю мышления Якова Ильича; его мысль напряженно заработала, и очень скоро (я боюсь сказать, через сколько дней) Яков Ильич уже докладывал нам первые контуры капельной модели ядра, в которой к ядру впервые применялись понятия температуры, адсорбции, испарения и другие, до этого встречавшиеся лишь в физике твердых и жидких тел.
Если к Бору у Якова Ильича было, по-видимому, довольно' сложное отношение, то Дирака он просто очень любил. Да и трудно было не полюбить этого спокойного, высокого англичанина с удивительно мягкой, скромной улыбкой, которая сразу же располагала к нему. Я уже упоминал о портрете Дирака, написанном Яковом Ильичом. Это было в то время, когда Дирак жил на квартире Якова Ильича и их часто можно было видеть вместе. Замечу также, что от своих аспирантов Яков Ильич требовал обязательного знания «Принципов квантовой механики» Дирака; он подчеркивал, что некоторая абстрактность изложения в этой книге имеет чисто внешний характер и что это лучшая из всех когда-либо написанных книг по квантовой механике.
Я помню также приезд в Ленинград Вайскопфа, в то время еще молодого теоретика, но уже ставшего широкоизвестным благодаря своим работам по квантовой электродинамике. По-видимому, Яков Ильич тогда впервые встретился с Вайскопфом,
потому что я помню его шутливое замечание: «Да он же не Вайскопф, он настоящий Шварцкопф!». Действительно, голову Вайскопфа украшала густая шевелюра черных, курчавых волос. Позднее, в 1955 г., я встретил Вайскопфа в Женеве, и он сказал мне несколько очень хороших слов о Якове Ильиче, выразив непритворное сожаление по поводу его преждевременной смерти.
Здесь будет уместным привести выдержку из письма Вайскопфа от 16 октября 1985 г., адресованного сыну Якова Ильича, В. Я. Френкелю: «Я хотел бы сказать Вам, что очень хорошо знал Вашего отца. Я много раз бывал у него в Ленинграде в начале 30-х годов, когда такие визиты были возможны. Я считаю, что Ваш отец был одним из крупнейших физиков и, что особенно существенно, одним из тех, кто знал в физике все, а не только то, что относится к их узкой специальности. Таких людей уже нет сегодня, и именно поэтому я с удовольствием вспоминаю о том времени, когда я имел столь важные для меня беседы с Вашим отцом, у которого так многому научился».
Вместе с окончанием аспирантуры закончилось мое частое общение с Яковом Ильичом. В 1940 г. я все же защитил диссертацию и, по приглашению академика С. Н. Бернштейна, перешел на кафедру математики Политехнического института, где я начал работать уже за год до этого. Я, однако, колебался в отношении своего будущего. Но тут меня взяли в армию, а затем началась война, которая покончила со всеми колебаниями и сломала все мои планы и намерения. Когда зимой 1940/41 г. я проходил военную службу на севере Карелии, я два или три раза писал Якову Ильичу и получал от него ответы. Приведу текст одного из писем.
Ленинград, 21 яив. [1941]
Дорогой Ваня!
Вчера написал Вашему начальству (не непосредственному, а высшему) письмо с просьбой облегчить Вам возможность заниматься наукой. Не знаю, подействует ли?
Я рад стойкости, с которой Вы переносите выпавшие на Вашу долю лишения, а также Вашему неугасаемому научному пылу. Вашу статью об эффекте Холла я на днях передал в печать. Продолжайте работать! Постараюсь помогать Вам из своего «прекрасного далека».
Сарра Исааковна лишь на днях кончила хворать — гриппами, ангинами и воспалением легких. Ребята процветают. Сережа завтра сдает последний экзамен (в этой сессии) — по начертательной геометрии. Пока что имел лишь одни пятерки.
Я очень занят факультетскими делами, так как вынужден заменять П. С. Тартаковского. К сожалению, достойного преемника на кафедру технической электроники не предвидится. Придется, видно, мне деквалифицироваться по этой части!
Научных новостей за последний месяц нет. . . Занимаюсь «между делом» дальнейшей разработкой вопроса о спектрах 138
тяжелых ядер, а также множеством других вопросов, не доводя ни один из них до конца. Времени, казалось бы, много, но оно разбито на множество мелких частей, что очень затрудняет продуктивное использование его.
Будьте здоровы, Ваня. Желаю успеха в Ваших научных занятиях.
Жму Вашу руку!
Ваш Я. Френкель.
В послевоенные годы я редко встречался с Яковом Ильичом, но эти встречи носили неизменно теплый характер. Он советовал мне вернуться к научной работе и заняться теорией атомного ядра, во-первых, ввиду того, что эта область стала тогда очень важной и требующей большого числа работников, и, во-вторых, потому, что, по его мнению, в других областях физики мне будет труднее нагнать пропущенное за годы войны. Я не решался сказать ему, что я уже никогда не вернусь к физике. И лишь в последней нашей беседе, состоявшейся незадолго до смерти Якова Ильича, я признался, что если я когда-либо еще стану заниматься наукой, то это будет не физика, а скорее всего античная философия, над которой я уже начал основательно работать. «Что же, Ваня, — сказал Яков Ильич после краткого раздумья, — может быть, Вы и правы. Дай Вам бог...».
Р. Пайерлс
Я рад представившейся возможности в нескольких словах поделиться своими воспоминаниями о Якове Ильиче.
Впервые я встретил его в Одессе в 1930 г. На состоявшуюся там в сентябре конференцию советских физиков получили приглашение примерно десять иностранцев. Для молодого человека 23 лет, каким я был в то время, оказаться в их числе являлось большим событием. Я уверен, что этим приглашением был обязан Френкелю. Несомненно, он знал некоторые мои работы и нашел их интересными. Моя признательность Френкелю очень велика не только потому, что я получил возможность попасть на очень интересную конференцию и впервые посетить Советский Союз; случаю было угодно, чтобы я встретил на ней мою будущую жену (в самом деле, я думаю, что именно Яков Ильич познакомил пас па пляже в Лузановке).
Я, разумеется, знал имя Френкеля и до конференции и читал многие его работы, посвященные разным вопросам, особенно физике твердого тела ■— области, в которой наши интересы наиболее перекрывались. Кроме того, я слышал о нем от Ландау и Гамова, которые приезжали в Цюрих. Поэтому встреча с Яковом Ильичом была словно встречей со старым знакомым и другом: я, во всяком случае, думаю, что она носила именно та-
кой характер, так как он был человеком большого обаяния и исключительно демократичным.
По окончании конференции Френкель договорился о моей поездке в Харьков, Москву и Ленинград, где я снова встречался с ним. Затем Яков Ильич пригласил меня на более долгий срок (на весну 1931 г.) для чтения лекций в Физико-техническом институте, хотя сам собирался в это время быть в Америке.
Во время одного из его приездов в Берлин (по моему, в 1931 г., но я не могу ручаться за точность этой даты) я оказался там же — навещал своих родителей. Я пригласил Якова Ильича к обеду. Мои родители были очарованы его теплотой и дружелюбием.
Случилось так, что в 1932 г. работы Якова Ильича и моя были посвящены одному и тому же вопросу — оба мы думали о поглощении света диэлектрическими кристаллами и о том, каким образом энергия оптического возбуждения превращается в энергию колебаний решетки: ведь этому процессу соответствует одновременное возникновение большого числа фононов. Оба мы отдавали себе отчет в том, что ответ на этот вопрос нужно искать, используя различие между межатомными силами в певоз- мущенной решетке и решетке, содержащей «экситон».
Но мы описывали это различие но-разпому. Яков Ильич полагал, что стационарное состояние с экситоном, который равномерно перемещается по кристаллу, будет по механическим свойствам отличаться от невозмущенного (нормального) кристалла. Я знал, что существенные отклонения от этого нормального состояния могут возникать только за счет корреляций, которые не очевидны при рассмотрении стационарного состояния. Это привело к горячим, но, конечно, дружеским дискуссиям.
Я не думаю, что мы использовали в этих дискуссиях очень образный термин «экситон», и я не помню, когда он возник впервые, но полагаю, что его придумал Яков Ильич. Сегодня этот термин описывает два очень существенно различающихся возбуждения в кристаллах. То, о котором шла речь выше, называется сейчас «экситоном Френкеля».
В 30-е годы мы встречались много раз во время моих посещений Советского Союза. Последний раз я был в Москве в 1937 г. на конференции по ядерной физике. Мне доставляло неизменное удовольствие во всех этих случаях говорить с Яковом Ильичом о физике — из этих бесед всегда можно было чему-то научиться: то же самое справедливо и для публикаций Френкеля. Многие его работы относились к областям, в которых работал и я. Однако другие, например, такие, как его исследования по физике жидкостей, я оценил гораздо позже. Я восхищался также его мужественными выступлениями в защиту квантовой механики от атак обскурантистов.
В годы войны и в первые послевоенные годы обмен информацией с Советским Союзом был не очень интенсивным, и о без-
временной смерти Якова Ильича мы узнали со значительным опозданием и с чувством грусти от потери большого Физика, большого Учителя и большого Человека.
Н. Мотт
Я. Френкель был одним из основоположников физики твердого тела. В странах английского языка, как мне представляется, не пользовались этим выражением (Solid State Physics) вплоть до окончания войны 1939—1945 гг., но к этому времени два основных направления этого предмета слились воедино и образовали одну из наиболее важных и плодотворных областей пауки. Первое из двух указанных направлений покоилось на представлении о дефектах в кристаллических твердых телах, а второе — на теории, описывающей поведение в них электронов, в частности на представлении о том, каким путем осуществляется взаимодействие электронов с дефектами решетки. Профессору Френкелю мы обязаны одной из наиболее плодотворных и важных идей, относящихся к первому из обсуждаемых направлений. В Англии каждый студент-физик знает о «дефектах по Френкелю». Такое положение, вероятно, сохранится всегда, пока будет преподаваться физика. Дефект по Френкелю •— это узел в кристаллической решетке, который оставлен атомом или ионом в процессе его теплового движения и который блуждает по отдаленным узлам пространства междоузлий. Дефекты по Френкелю входят в структуру кристалла, находящегося в состоянии теплового равновесия, в качестве его неотъемлемой части. Их концентрация пропорциональна ехр ^^-E|kT^,т^eE — энергия, требуемая для образования такого дефекта. Эта концепция исключительна важна для объяснения процессов электропроводности и электролиза в ионных кристаллах, самодиффузии и химических реакций в них. Автор этих заметок совместно с Р. Герни в 1938 г. положил ее в основу теории скрытого фотографического изображения. Современные исследования по эффектам, вызываемым бомбардировкой кристаллов нейтронами, быстрыми электронами и тяжелыми ионами, также неразрывно связаны с обсуждаемой концепцией. Можно определенно утверждать, что она вообще является одной из основополагающих в физике.
Профессор Френкель выдвинул ее в 1926 г. В своей книге «Кинетическая теория жидкостей» он с характерной скромностью
воздает должное вкладу, внесенному в этот вопрос профессором Иоффе. Я имел приятную возможность посети!ь институт профессора Иоффе в 1930 г. и могу хорошо себе представить, что сотрудничество такого выдающегося руководителя экспериментальными исследованиями в науке, каким был Иоффе, и ученого, подобного Френкелю, имело чрезвычайное значение для них обоих. Френкель был физиком-теоретиком. Этим самым я хочу подчеркнуть, что он интересовался прежде всего и главным образом тем, что происходит в реальных объектах, и применявшиеся им математические средства обслуживали его физику, а не наоборот, как это иногда случается с представителями современного поколения ученых. Справедливость подобного утверждения, можно сказать, засвидетельствована каждой страницей его книги о жидкостях. Он спрашивает: «Что же происходит в действительности и как это можно объяснить?» — и задается этим вопросом именно так, а отнюдь не в форме: «Вот изящная теория. Годится ли она? Эксперименты же. вероятно, ошибочны, если они ей противоречат».
Мне хотелось бы теперь сказать о книге Френкеля. Она, я думаю, является первой большой работой, в которой жидкость трактуется, скорее, как твердое тело с «элементами беспорядка», чем как сжатый газ. Интерес профессора Френкеля к этому вопросу возник, по его словам, в 1924 г., т. е. до появления работы Стюарта (1928 г.) по анализу рентгенограмм жидкостей, показавшему, что в них имеются элементы структуры. Френкель очень рано понял, что жидкости, подобно твердым телам, должны обладать высокой степенью ближнего порядка и что движение молекул в жидкостях носит такой же колебательный характер, как и в кристаллах, а потому их и не следует описывать в терминах длины свободного пробега, характерных для газа. Эти идеи, благодаря высоко развитой интуиции Френкеля п его математическому таланту, позволили ему создать убедительное описание многих явлений в жидкостях, включая вязкость; соответствующие работы в «Nature» и в других журналах появились существенно раньше, чем статьи Андраде и Эйрипга по тому же вопросу, причем в указанных работах Френкеля уже были сделаны очень сходные выводы.
Книга Френкеля, разумеется, является классической. Английское издание ее было опубликовано Оксфордским университетом в 1946 г. О том, что опа сохранила актуальность, свидетельствует ее публикация в Америке в издании Довера (1955 г.). Имеются и два русских ее издания. Она была написана в Казани, когда война приближалась к концу, «в довольно трудных условиях», как писал Френкель в предисловии к английскому изданию. Эти труд
ностп легко могут представить сеое и те, которым не привелось их испытать; тем большей чести заслуживает Френкель, подготовивший такую великолепную книгу как символ его веры в то, что наступят более счастливые времена, когда в интересах человечества можно будет вновь вернуться к поискам научной истины. В своем предисловии он высказывает также теплые слова признательности мне и д-ру Заку за наш труд по просмотру корректур, который мы взяли на себя, поскольку в то время почта между нашими странами работала медленно и нерегулярно. Я хорошо помню то увлечение и внимание, с которыми д-р Зак относился к этому делу.
Я хотел бы в заключение поделиться несколькими личными воспоминаниями. В 1934 г. я получил приглашение принять участие в праздновании 100-летнего юбилея со дня рождения Менделеева, и в октябре этого же года моя жепа и я совершили замечательное, интересное путешествие на советском пароходе из Лондона, через Кильский канал, в Ленинград. Мы ехали вместе с Сиднеем Веббом, английским писателем-социалистом, в то время поглощенным своей большой работой «Советский Союз: новая цивилизация». Я думаю, мы беседовали, спорили и размышляли во время этого путешествия больше, чем в любые другие пять дней моей жизни... Но в Ленинграде мы увидели, что физика остается физикой в равной мере в повой и старой цивилизациях. Я отправился в институт профессора Иоффе и, как мне помнится, выступил там с докладом. Профессор Френкель пригласил меня к себе домой к ленчу, который, по его словам, должен быть очень скоро, в 4 часа. У пас в Англии время ленча — час дня, так что я был довольно голоден и с готовностью принял приглашение. Но когда мы пришли на квартиру профессора Френкеля, он поговорил со своими домашними, а затем повернулся ко мне с лучезарной улыбкой и сказал (он говорил на превосходном английском языке): «Я ошибся, ленч будет в 6.30, но это замечательно, потому что у нас теперь есть целых два часа, которые можно посвятить обсуждению моих последних работ по теории жидкостей». И в самом деле, это было великолепно, и, надеюсь, я научился у профессора Френкеля тому, что физика, а не еда, заслуживает предпочтения. Я думал об этом в 1943 г., когда Френкель писал в Казани свою книгу.
С. В. Вонсовский
С именем Якова Ильича Френкеля я встретился очень давно. Первоначально это было знакомство с его научными статьями в журналах и с его замечательными книгами. Первая прочитан- иая мною статья Якова Ильича была опубликована в журнале
«Научное слово» за 1929 г. (№ 9), который выписывал мой отец, учитель физики. Статья была посвящена популярному изложению квантовой теории металлов. В то время, в 1930 г., я был студентом второго курса физмата Среднеазиатского государственного университета в Ташкенте. Хорошо помню, что это было в начале жаркого ташкентского лета. Я сидел под тенью деревьев у нас в садике перед домом и с большим увлечением, но, конечно, с весьма скромным пониманием читал эту статью. Даже сейчас словно слышу, как меня звали зачем-то домой, а я не мог оторваться от чтения. Так я впервые познакомился с великим искусством Якова Ильича понятно и доступно писать о самых трудных вещах.
Следующий этап моего знакомства с Я. И. Френкелем относится уже к Ленинграду, когда я был студентом физического факультета Ленинградского университета. Я перевелся туда, окончив первых два курса в Ташкенте, где физику преподавал А. Е. Левашов, который приехал в Ташкент из Ленинграда, из Физико-технического института. Поскольку он был физиком-теоретиком, то очень хорошо знал Я. И. Френкеля, так как в свое время был его сотрудником. Он много рассказывал о нем и рекомендовал студентам читать его книги. Когда я попал в Ленинград, то, часто заходя в лавки букинистов, искал книги Я. И. Френкеля — в обычных книжных магазинах все они, конечно, были раскуплены. Так я купил его «Теорию относительности» (Пгр.: Мысль, 1923). Эта была первая не популярная монография, опубликованная в нашей стране по столь важному разделу теоретической физики. Книга была адресована подготовленному читателю. Она во многом помогла мне, когда я слушал курс теории относительности в ЛГУ у профессора В. К. Фредерикса. Кроме того, мне удалось купить еще две замечательные книги Я. И. Френкеля: «Электрическую теорию твердых тел» (Л.: Изд-во Сабашниковых, 1924), написанную, как сказано ее автором в предисловии, по совету А. Ф. Иоффе, и двухтомную монографию «Строение материи» (Ч. 2. Л.: Сеятель, 1924). К сожалению, первой части этой книги мне уже не удалось до- _ стать. Я не могу не привести одну фразу из предисловия А. Ф. Иоффе к этой монографии: «Нигде еще вся современная литература вопроса о строении материи не подвергалась с такой полнотой теоретическому анализу». Обе монографии сыграли огромную роль в моем физическом образовании.
После такого «Литературного» знакомства с Я. И. Френкелем началось мое сначала визуальное, а потом и настоящее знакомство с этим замечательным ученым и необыкновенным по своей доброй душе человеком.
В 1931 г. некоторые студенты физического факультета ЛГУ проходили практику в ЛФТИ. Это считалось большой удачей. У меня не хватало многих «параметров», чтобы быть удостоенным такой чести. Поэтому мы были страшно благодарны своим товарищам, которые помогли нам осмотреть ЛФТИ. Когда мы
проникли в этот «храм физической науки», то, затаив дыхание, с робостью стали осматривать некоторые институтские комнаты, в которых на практике работали наши товарищи. Они назвали нам имена некоторых сотрудников ЛФТИ, которых мы встречали, проходя по коридорам института. Именно тогда мы впервые увидели Я. Г. Дорфмана, И. К. Кикоина, М. И. Михеева, Р. И. Януса, с которыми мне позднее пришлось многие годы работать в одном институте. С М. Н. Михеевым я работаю вместе и до сих пор. Тогда же мы впервые увидели еще совсем молодых А. П. Александрова, И. В. Курчатова и Я. И. Френкеля.
Следующая встреча с Я. И. Френкелем состоялась у пас в Физическом институте ЛГУ. Это было в 1932 г., когда торжественно отмечался 80-летний юбилей знаменитого русского педагога-физика профессора О. Д. Хвольсона. К тому времени он уже несколько лет не преподавал, будучи на пенсии, и был не очень здоров. Но все же пришел в Большую физическую аудиторию Физического института, где и происходило торжественное заседание. Собралось много физиков не только из ЛГУ, но и из других физических научных учреждений и вузов Ленинграда и Москвы. Большую делегацию ЛФТИ возглавлял А. Ф. Иоффе, которого я видел впервые. На этом заседании я впервые услышал Я. И. Френкеля — он выступал с приветствием.
Затем судьба распорядилась так, что я не только смог видеть и слышать Якова Ильича, но и почти стал его сотрудником. Дело в том, что большую группу студентов, окончивших в марте 1932 г. физический факультет ЛГУ, направили на работу в только что «родившийся» Уральский физико-технический институт (УралФТИ). Этот институт по инициативе А. Ф. Иоффе, поддержанной Наркомом тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе, был организован и призван создать физический научный центр на Урале — в Свердловске. Свердловск был в то время крупнейшим индустриальным городом на Востоке нашей страны. Для всех получивших такое распределение это было огромным и радостным событием, определившим всю нашу дальнейшую жизнь.
Я окончил физфак ЛГУ по специальности «теоретическая физика», и поэтому вместе с моими товарищами А. А. Смирновым (ныне академиком АН УССР) и М. Г. Черниховским попал в ЛФТИ сразу под опеку Я. И. Френкеля. Дело в том, что здание для УралФТИ в Свердловске еще не было построено, и все сотрудники этого нового института находились в Ленинграде и работали в лабораториях ЛФТИ, хотя формально УралФТИ уже существовал. Его директором был назначен М. Н. Михеев, а заместителем директора по научной части — профессор Я. Г. Дорфман. Мы, теоретики, находились в особом положении по сравнению с физиками-экспериментаторами УралФТИ. Мы не были связаны с экспериментом и не нуждались в специальном лабораторном оборудовании и помещениях. В Свердловске уже тогда было много вузов, а в их числе и созданный в 1932 г. Уральский
физико-механический институт. Все эти учебные заведения очень нуждались в квалифицированных преподавателях физики. И вот мы трое и еще наш товарищ, физик-теоретик, только что окончивший инженерно-физический факультет Ленинградского политехнического института, М. И. Сергеев, были включены в первую группу сотрудников УралФТИ, которая должна была осенью 1932 г. выехать в Свердловск, чтобы там нас смогли сразу же использовать в качестве преподавателей в этом новом вузе. Но пока, с мая по октябрь 1932 г., мы оставались в ЛФТИ, у Я. И. Френкеля. '
Помню, первая паша деловая встреча состоялась в актовом зале ЛФТИ. У Я. И. Френкеля, по существу, не было тогда отдельного кабинета для работы. Он и все его (впрочем, немногочисленные!) сотрудники имели лишь «угол», отгороженный от актового зала шкафами с журналами. Было, конечно, довольно тесно, но это никак не отражалось на продуктивности работы как самого руководителя, так и всего теоретического отдела. Уже при первом свидании Яков Ильич буквально очаровал нас. Мы,- конечно, очень волновались перед встречей, а он как-то по- доброму заговорил с нами. И своим отношением к нам, и добрыми словами хотел нас приободрить. Он понимал паше волнение и старался успокоить нас, заметив, что «ведь не боги горшки обжигают!». Для приобщения к основам квантовой теории твердого тела он дал нам список оригинальных работ, которые к тому времени были напечатаны в немецких, английских и американских журналах. Этот список помещался на одной страничке! Как мало было тогда работ по квантовой теории твердого тела! Теперь их насчитывается многие тысячи. Конечно, мы очень намучились с этими работами. Во-первых, их надо было переводить на русский язык, а в этом деле у нас не было никакого опыта. Во-вторых, тогда мы вообще не умели читать оригинальные работы в научных журналах.
Яков Ильич часто подходил к нам и всегда старался ободрить. Но самое главное было в том, что он умел чрезвычайно просто объяснять сложное содержание с таким трудом изучаемых нами работ. Помню, как нас изумило его объяснение парамагнетизма Паули. В работе этого автора мы многого совершенно не понимали, написана она была вообще чрезвычайно трудно, особенно для нас — юнцов. А вот Яков Ильич буквально на одной страничке все объяснил, и «трудный Паули» стал нам совершенно понятным. Как жалко, что этот листочек, на котором Яков Ильич «раздраконил» нам Паули, не сохранился! Но данное им объяснение навсегда осталось у меня в памяти. И во всех случаях, когда мне приходится излагать теорию парамагнетизма Паули —
План занятий, составленный Я. И. Френкелем для С. В. Вонсовского.План занятий, составленный Я. И. Френкелем для С. В. Вонсовского.
План занятий, составленный Я. И. Френкелем для С. В. Вонсовского.
План занятий, составленный Я. И. Френкелем для С. В. Вонсовского.
будь то в книгах или на лекциях для студентов, я всегда повторяю простой вывод Я. И. Френкеля, в основе которого лежит такое физически ясное понятие числа термически активных электронов, образующих максвелловский хвост у ступеньки Ферми. Нужно лишь подставить это число в классическую формулу Кюри для восприимчивости газа (вместо полной плотности электронов), и тогда вместо формулы Кюри мы получаем температурно-независящее выражение для магнитной восприимчивости, по Паули.
Очень интересны были выступления Я. И. Френкеля на теоретических и общеинститутских семинарах ЛФТИ. Как-то на одном семинаре он рассказывал о своих еще совсем свежих соображениях по основам квантовой электродинамики. Мы сидели и, откровенно говоря, ничего не понимали. Рядом со мной сидел М. П. Бронштейн. Мы с ним были знакомы еще с четвертого курса ЛГУ, где он читал нам курс теории упругости. Матвей Петрович увидел наши недоуменные лица и сказал нам, посмеиваясь, чтобы мы не принимали все, что говорил Яков Ильич, близко к сердцу, так как пока это все — чистая фантазия. Но, по-моему, все же кое-что из сказанного на этом семинаре Яковом Ильичем позже появилось в виде интересной статьи.
В теоретическом отделе ЛФТИ под руководством Я. И. Френкеля работало несколько сотрудников и аспирантов: Л. Э. Гуревич, Б. И. Давыдов, М. А. Ельяшевич, С. В. Измайлов, И. Л. Писаренко, Т. А. Конторова и другие. Все они уже тогда были или со временем стали известными физиками-теоретиками. Мы, конечно, довольно часто обращались к ним с разными трудными вопросами, возникавшими в процессе изучения теоретической литературы.
Я. И. Френкель оставил после себя большое и весьма разнообразное литературное наследие. Все его книги отличаются необычайной оригинальностью, на каждой из них лежит печать яркой индивидуальности автора. И, может быть, самое главное, самое ценное в этих книгах это то, что они представляют не итог чего-то уже завершенного в науке, но во многом направлены в будущее. Объективным свидетельством этого являются частые ссылки на книги Я. И. Френкеля в современных работах по различным проблемам физики в советских и зарубежных журналах. В той же степени и оригинальные статьи Якова Ильича пользуются широким вниманием авторов статей физических журналов в СССР и за рубежом.
В качестве одного из примеров можно привести работы Я. И. Френкеля по квазиклассической теории электронного спина. Его работа на эту тему была опубликована в 1926 г. и до сих пор не потеряла своего значения. Об этом свидетельствует, например, целый цикл работ профессора МГУ Н. М. Тернова н его сотрудника В. А. Бородовицина, которые показали, что все последующие квазиклассические трактовки в теории электронного спина уже содержались в работе Я. И. Френкеля и что его работа сейчас как бы испытала второе рождение. Другими примерами второго рождения идей Якова Ильича могут служить работы его и Т. А. Конторовой по теории дислокаций, а также многие идеи Якова Ильича, так щедро рассыпанные в его знаменитой монографии «Кинетическая теория жидкостей».
Не могу не сказать и о другой монографии Я. И. Френкеля, которая очень близка мне по своему содержанию, о «Введении в теорию металлов». Первое издание этой книги вышло в свет в 1948 г., второе — в 1950 г., а третье (1958 г.) и четвертое 148
(1972 г.)—уже после кончины автора. Мне посчастливилось быть редактором этих двух посмертных изданий. Я хочу привести отрывок из моего предисловия к 4-му изданию этой книги. Он, мне кажется, достаточно ясно характеризует значение этого труда Я. И. Френкеля: «Книга эта не стареет и продолжает удивлять своей глубиной, свежестью и тем мастерством, с которым автору удалось представить не только зрелому, но даже сравнительно мало подготовленному читателю обширный материал, относящийся к рассматриваемой области физики. Такая счастливая судьба, такое большое „время жизни11 выпадает на долю немногих книг — и эту судьбу разделяет не одна прекрасная монография Френкеля, в первую очередь его „Кинетическая теория жидкостей11. „Введение в теорию металлов11 многократно издается не только у нас в СССР, по и за рубежом. Сравнительно недавно вышел очередной перевод книги — па этот раз на японский язык. Нет сомнения в том, что и это, четвертое по счету, издание книги в Советском Союзе найдет себе многочисленных благодарных читателей среди физиков — специалистов по молекулярной и электронной теории твердых и жидких тел, среди инженеров и студентов, физиков и металлургов».
Полагаю, что не ошибся в этом своем предположении. Прекрасную рецензию на 4-е издание «Введения в теорию металлов» написал М. И. Каганов (см. журнал «Природа», 1973, № 9, с. 114). В качестве приложения к этому изданию книги Я. И. Френкеля помещена моя статья «Магнетизм и электропроводность металлов», которая была опубликована к 10-летию со дня кончины Якова Ильича (УФН, 1962, 76, с. 467—499).
По решению Президиума АН СССР в 1956—1959 гг. были изданы три тома Собрания избранных трудов Я. И. Френкеля. В первом томе было опубликовано новое издание «Электродинамики» с предисловием редактора этого тома академика И. Е. Тамма. Высоко оценивая этот труд, он подчеркивал его непреходящее значение и в заключение писал, что книга Якова Ильича, «...всю жизнь напряженно искавшего наиболее совершенного понимания явлений, не может не быть весьма поучительной». Во второй том трудов вошли оригинальные статьи Я. И. Френкеля. Этот том начинается с биографического очерка Я. Г. Дорфмана, очень хорошо знавшего Якова Ильича и бывшего его большим другом и соавтором по ряду работ. За этим очерком следует краткая, но очень яркая заметка А. Ф. Иоффе, в которой автор с присущей ему ясностью пишет о значении научного наследия Якова Ильича. В этом томе мне также посчастливилось быть редактором первого раздела, относящегося к электронной теории твердых тел. В своем редакторском введении я хотел подчеркнуть пионерский характер работ Я. И. Френкеля во всех вопросах физики твердого тела, которые в значительной степени явились определенными этапами в развитии современных представлений о природе твердого состояния вещества. К этим работам Якова Ильича «...прежде всего, сле-
дует отнести: теорию электрического двойного слоя на поверхности металлов; теорию блуждающих электронов, впервые устранившую принципиальные затруднения классической электронной теории металлов; работу, в которой использована квантовая механика для объяснения „прозрачности" кристалла для электронных волн (объяснения «свободы» электронов в кристаллах и аномально большой длины свободного пробега в них); объяснение природы ферромагнетизма; теоретическое обоснование гипотезы областей самопроизвольной намагниченности в ферромагнетиках; объяснение природы сил связей в металлах; применение теоремы вириала в задачах электронной теории кристаллов; создание теории электронных возбуждений в диэлектриках и полупроводниках (теория френкелевских «экситонов»); объяснение природы дефектов кристаллической решетки металлов и диэлектриков («дырки» — дефекты решетки по Френкелю) и многое другое».
После этого чисто научного отступления я хочу вернуться к моим личным воспоминаниям о Я. И. Френкеле. Хотел бы подчеркнуть, что он был очень общительным человеком, любил поговорить с людьми, рассказать что-нибудь из своей жизни, включая и разные веселые истории. У него была особая записная книжечка, которую он, по-моему, всегда носил с собой и в которую записывал всякие курьезные вещи. За многие годы знакомства с Яковом Ильичом мне часто приходилось слышать выдержки из этой книжечки. И сейчас ясно слышу такой звонкий смех Якова Ильича после очередного прочтения какого-то смешного эпизода.
В Якове Ильиче было много, если можно так выразиться, детского, что часто встречается у очень добрых и кристально чистых людей. Вспоминаю осень 1932 г., когда до нашего отъезда из Ленинграда в Свердловск оставались считанные дни. В ЛФТИ проходила международная конференция по физике твердого тела. Приехало много иностранных гостей — крупнейших ученых того времени, работавших в этой области науки. Как-то в перерыве между заседаниями все мы вышли отдохнуть в парк Политехнического института, расположенный прямо против ЛФТИ. Яков Ильич о чем-то разговаривал с известным английским физиком Р. Фаулером (автором известной монографии по статистической физике и многих работ по физике твердого тела). Разговор сначала был весьма серьезный, а потом оба они чему-то засмеялись и... вдруг стали бороться, одержимые желанием положить соперника на обе лопатки. И хотя Р. Фаулер был выше Я. И. Френкеля и на вид более крепким, он так и не смог одолеть его (к нашей великой радости!). Помню еще один случай из «акробатических» номеров Якова Ильича. По-моему, это было в 1946 г., когда он приехал в Свердловск на очередную конференцию по физике магнитных явлений. В один из вечеров мы с женой пригласили к себе наших дорогих гостей. Народу собралось много, вокруг стола все еле уместились и
пройти из одного конца комнаты в другой без того, чтобы гости не встали со стульев, пе было никакой возможности. Яков Ильич оказался в противоположной стороне от выхода из комнаты. Когда он узнал о том, что наша младшая дочка больна, ему захотелось пойти проведать ее (вот еще один маленький пример, характеризующий человека!). Не желая никого тревожить, Яков Ильич, совершенно спокойно и не теряя равновесия, прошел по спинкам стульев из одного конца комнаты в другой, за что и был награжден громом аплодисментов. Таким же манером он вернулся после того, как посидел с Зиночкой, которую успел развеселить, рассказав какую-то смешную сказку.
Мы вдвоем с Я. С. Шуром пешком провожали Якова Ильича в гостиницу. Он много рассказывал нам о науке и о жизни. В частности, он вспоминал, что, будучи молодым, любил, как он выразился, «наскакивать на своих оппонентов», часто бывал в спорах горяч и, как ему стало ясно, не всегда справедлив. Ио вот теперь, с годами, он хорошо понял, что это «наскакивание», горячность совсем не нужны. Надо быть принципиальным, справедливым, тогда даже самая жесткая критика, если она выражена добрыми, участливыми словами, всегда окажет большее воздействие, чем резкость. В этом был весь Яков Ильич.
В 1937 г. физиков-теоретиков УралФТИ постигло большое несчастье — мы потеряли нашего руководителя С. П. Шубина. В этих трудных для нас условиях в который раз проявилась доброта и благородство характера Я. И. Френкеля. Он без всяких колебаний взял нас под свое покровительство и долгие годы, до своей кончины, фактически был нашим руководителем. Мы всегда могли обратиться к нему с любым вопросом и неизменно находили самую действенную и, как обычно, благожелательную поддержку. Однажды я показал ему свою работу по квантовой теории металлов (расчет действия постоянного электрического поля на зонный электрон). Весь расчет был проведен в рамках сложного аппарата матрицы плотности. Яков Ильич прочитал мою работу и сказал, что не надо стрелять из пушек по воробьям. «У Вас есть совершенно простой вывод конечного результата, вот его и нужно поместить в статью, а всю эту сложность оставьте себе на память», — заключил он. И тут я снова вспомнил, как просто Яков Ильич вскрыл нам содержание работы Паули по парамагнетизму.
Наступила война, кардинально изменившая весь строй нашей жизни. Надо было заниматься не квантовой теорией металлов, а эффективно помогать оборонной промышленности. Все военные годы, почти без перерывов, я работал на оборонном заводе в Нижнем Тагиле, где совместно с Я. С. Шуром мы создавали и внедряли в промышленность магнитные дефектоскопы для контроля оборонной продукции. В Свердловск удавалось вырваться на два-три дня в месяц. Однажды мы встретились там с Яковом Ильичом — он приехал из Казани на сессию Академии наук. Надо сказать, что к концу 1940 г. у меня и у Я. С. Шура
фактически были подготовлены все материалы для наших докторских диссертаций. Но война, казалось, все это перечеркнула. И вот тут опять Яков Ильич сыграл роль доброго гения. Он считал, что наши диссертационные материалы необходимо оформить, не откладывая в долгий ящик. В течение последующих нескольких месяцев практически ночами, когда были свободны от работы на заводе, мы с Я. С. Шуром готовили материалы к защите. Директор завода разрешил нам на неделю поехать в Казань — на защиту. Оппонентами у нас обоих предполагались Я. И. Френкель, И. К. Кикоин и Е. И. Ковдорский, находившиеся в эвакуации в Казани. Когда мы приехали в Казань, выяснилось, что И. К. Кикоина срочно вызвали в Москву. Мы решили, что все отменяется и собрались возвращаться в Н. Тагил. Когда мы пришли к Якову Ильичу с поникшими головами, чтобы попрощаться, он сказал, что об отъезде не может быть и речи и что надо пайтп какой-то выход. Защита должна была состояться через два дпя. У нас же «не хватало» по одному оппоненту. Яков Ильич затратил много времени и энергии и нашел двух недостающих оппонентов: для меня — И. Е. Тамма, а для Я. С. Шура — П. И. Лукирского, кстати говоря, нашего учителя по Ленинградскому университету. На всю жизнь у нас осталось чувство глубокой благодарности Якову Ильичу. Наше хорошее настроение после успешных защит было многократно усилено, когда уже в поезде мы услышали о начале разгрома фашистских захватчиков под Сталинградом.
Таким образом, Яков Ильич дважды выступал в качестве моего оппонента — по кандидатской диссертации в 1939 г. (на инженерно-физическом факультете ЛИИ в Ленинграде) и по докторской диссертации в 1942 г. (в ЛФТИ в Казани, куда институт был эвакуирован во время войны). И каждый раз я встречал с его стороны принципиальную критику и неизменную благожелательность.
После окончания Великой Отечественной войны наши встречи с Яковом Ильичом стали регулярными. Кроме приездов к нам в Институт физики металлов Уральского филиала АН СССР для консультаций и чтения лекций о последних новостях в физике твердого тела и своих собственных работах, он принимал активное участие во всесоюзных конференциях по физике магнитных явлений. Первая такая конференция проходила в Свердловске в декабре 1946 г. На ней Яков Ильич выступил с двумя очень интересными сообщениями — о магнитных свойствах атомных ядер и о земном магнетизме. В обоих этих сообщениях, как и всегда, у Якова Ильича было много очень интересных новых мыслей, которые позднее стали привлекать все большее внимание разных исследователей. Во время конференции Яков Ильич проявлял большую активность, выступая в дискуссиях по докладам и подробно обсуждая с нами целый ряд самых важных вопросов, которых так много скопилось при переходе науки на мирные рельсы.
Несколько раз после войны мне удалось побывать в Ленинграде. И, конечно, всегда я бывал и в ЛФТИ, и дома у Якова Ильича. Я хорошо познакомился с его женой, Саррой Исааковной. Как и Яков Ильич, она была необычайно душевным п добрым человеком. Так же хорошо я узнал и их сыновей — старшего, Сережу, который успешно работает сейчас в науке, и младшего, Витю, который стал крупным специалистом в области истории физики. Именно с ним у меня установилась тесная связь в научной деятельности, особенно это касается работы над посмертными изданиями книг и сборника оригинальных работ Я. И. Френкеля.
Заканчивая воспоминания о Якове Ильиче, мне хочется еще раз сказать, какую большую роль в моей жизни сыграло близкое знакомство с этим крупнейшим ученым и замечательным человеком. Образ Якова Ильича и до сих пор живет в моей памяти. Я так хорошо помню его добрую улыбку и совершенно не похожую ни на кого интонацию его голоса.
Яков Ильич ушел от нас, когда он был полон новыми интереснейшими идеями. Они охватывали и важные проблемы самого переднего края физической науки — физики высоких энергий и элементарных частиц, квантовой электродинамики. Вместе с тем он не забывал и свою любимую физику конденсированных сред. Очень необычными были идеи Я. И. Френкеля, относившиеся к квазпчастицам и философскому осмыслению понятий материального поля. К сожалению, Яков Ильич не успел развить это совершенно новое направление своего неувядавшего творческого порыва.
Все его ученики, друзья и коллеги с великой грустью узнали, что перестало биться чудесное сердце человека, прожившего недолгую, но такую светлую жизнь, отданную людям.
В. Я. Савельев
С Яковом Ильичом я познакомился весной 1932 г., будучи студентом третьего курса физмеха. Незадолго до этого он, вернувшись из США, где с большим успехом читал лекции по теоретической физике, возобновил свою преподавательскую деятельность на факультете. Несмотря на свою относительную молодость, Яков Ильич уже к тому времени был весьма известным ученым. Среди студентов ходили самые невероятные легенды о его исключительной строгости.
Волею судьбы, точнее, по рекомендации комсомольской организации, меня, бывшего рабочего и рабфаковца, и двух моих товарищей с третьего курса направили на практику к Якову Ильичу, посоветовав при этом не говорить ему о пашей слабой теоретической подготовке и плохом знании языков. «Знатоки» уверяли, что если мы сознаемся в своей «неполноценности», он не станет с нами разговаривать. Снабженные такими инструкциями,
A. E. Радионов, M. П. Мохнаткин и я отправились в теоретический отдел Физтеха.
К сожалению, наша первая встреча, как нам показалось в то время, полностью подтвердила прогнозы. Яков Ильич согласился принять нас, однако его первое задание повергло нас в состояние шока. Он скороговоркой предложил нам прочитать статью Дебая «Die polare Molekiile» в «Handbuch die Radiologic» и после этого зайти к нему для разговора.
Чтобы попять паше состояние, надо знать, что к тому времени мы не имели даже понятия об электродинамике и статистической физике и, самое неприятное, знали немецкий язык в объеме первых 9 параграфов популярного тогда учебника немецкого языка Русса. Естественно, что наш словарный запас не переходил двузначного рубежа. Однако отступать было некуда. Вооружившись Handbuch’oM и разыскав в нем статью Дебая, мы приступили к переводу. При наших знаниях это была адская работа. Один читал слово по-немецки, второй разыскивал его в словаре, третий писал по-русски. Второй этап нашей работы состоял в том, чтобы из набора слов составить предложения и затем сочинить нормальный перевод. Далее мы прорабатывали соответствующие главы электродинамики и статистики, а затем уже сознательно разбирались в самом содержании статьи. Через три месяца с дрожью в коленях мы направились к Якову Ильичу для разговора. Мы ожидали, что он немедленно установит паше невежество и откажется руководить нами. Свидание завершилось совсем для пас неожиданно. Яков Ильич лишь осведомился о том, разобрались ли мы в статье Дебая. Получив от пас положительный ответ, он как-то совершенно обыденно сказал нам: «Ну вот, Дебай рассмотрел вопрос о поляризации дипольных молекул, а вы разберите вопрос о поляризации квадрупольных молекул в газах, а кстати, свяжите его с эффектом Керра. Это нужно телевизионщикам. О практическом значении вопроса посоветуйтесь с Яшей Рыфтиным. Когда все подсчитаете — приходите ко мне». II никаких вопросов, посильпа ли нам, третьекурсникам с рабфаковской подготовкой, самостоятельная теоретическая работа. Все так обыденно, как будто бы Яков Ильич давал задание солидным теоретикам с большим опытом.
После второго задания ряды наши дрогнули, и группа сократилась па одну треть. Конечно, Яков Ильич заметил паши недостаточные знания, однако не подал вида и, тронутый нашим упорством и настойчивостью, уже более активно стал приобщать пас к теоретической физике.
Оставшись вдвоем с А. Е. Радионовым, мы решили не сдаваться и горячо взялись за работу. Несколько раз писали и переписывали свои теоретические расчеты и, главное, трудились над литературным оформлением работы. [тогда, па наш взгляд, все было закопчено, мы отправились к Якову Ильичу. Он принял нас, прочитал внимательно представленную писанину, по пути бросил укоризненный взгляд на мои ботинки и сказал: «Ну
что ж, языки у вас суконные, а пишете вы дельно. Подчистите немного свои расчеты, а кстати, и ботинки, и отправляйте статью в ЖЭТФ».
Я умышленно подробно описал этот эпизод. Дело в том, что существовало мнение, будто Яков Ильич бросал своих учеников, как щенков в воду, и оставлял только тех, кто выплывал самостоятельно. Это ложное представление создавалось людьми, которые считали, что теоретиком может стать каждый, если руководитель будет регулярно «подкармливать» своего ученика наукой с ложечки по заранее составленной программе.
Яков Ильич действительно не кормил своих учеников с серебряной ложечки, однако давал возможность проявить себя па самостоятельной работе, развивал личную инициативу и настойчивость в решении теоретических вопросов п, самое главное, развивал в учениках веру в себя. Он никогда не выражал сомнений в способностях своего ученика и возможности решения им той или иной задачи. Это выгодно отличало его от некоторых коллег, которые просто удивлялись, если студент что-то понял из прочитанной ими лекции.
Яков Ильич был прекрасным лектором и требовательным, но не придирчивым экзаменатором. Лекции Якова Ильича всегда отличались новизной и оригинальностью, поэтому слушать его было интересно. Хотя лекции изобиловали сложными математическими формулами, он всегда стремился довести до сознания слушателя их физический смысл. Яков Ильич был чужд какого- либо формализма при подготовке аспирантов. Каждый аспирант, среди которых посчастливилось быть и мне, становился полноправным членом коллектива кафедры теоретической физики физ- меха и теоретического отдела Физтеха. Наравне с основными сотрудниками они вели упражнения по курсам, читаемым Яковом Ильичом, п получали самостоятельные темы по научно-исследовательской работе. Участие в знаменитом физтеховском семипаре было для аспирантов обязательным.
При такой постановке работы встречи Якова Ильича с аспирантами были довольно частыми и не регламентировались никаким расписанием. Оп никогда не читал каких-то специальных курсов для сврих аспирантов, однако его доклады и выступления на семипаре по самым разнообразным вопросам теоретической физики давали им значительно больше, чем любые заранее подготовленные лекции. Всякое выступление Якова Ильича было интересным, глубоко эмоциональным и всегда оригинальным.
Что больше всего запомнилось мне в Якове Ильиче как ученом? Ну, прежде всего, это трудно вообразимая широта его научных интересов. Пожалуй, нет такой области физики, да и техники, которую Яков Ильич обошел бы в своих работах. Начиная от искрения трамвайного бугеля, шаровой молнии до теории атом- кого ядра, сверхпроводимости и краевых задач электродинамики — все это входило в круг его научных интересов.
Больше всего мне запомнился метод решения научных задач, которому я в меру своих сил старался и стараюсь до сих пор подражать. Это поэтапное решение теоретических вопросов. Приступая к решению какой-либо физической задачи, Яков Ильич прежде всего очищал явление от ненужной математической шелухи, оставлял лишь главное и только после исследования полученных результатов упрощенной задачи включал рычаги математической машины, которой он превосходно пользовался, но никогда не злоупотреблял. Примерами подобного подхода являются капельная теория ядра Френкеля—Бора, теория сверхпроводимости, основанной на коллективном движении комплексов электронов в металле или крупных кольцеобразных молекул, и многие другие.
Я не считаю себя достаточно компетентным, чтобы полностью оценить все научное наследие Якова Ильича, однако мне хотелось бы напомнить, что идеи теории сверхпроводимости, развитые Литтлом, и, в частности, теория устойчивого движения электронов в больших синтетических кольцеобразных молекулах были выдвинуты Яковом Ильичом еще в 1932—1933 гг. Следует отметить также, что теория объемных резонаторов, являющихся неотъемлемой частью современных электронных и квантовых приборов СВЧ, была развита им еще в начале 30-х годов.
Помимо большого таланта Якова Ильича отличало и огромное трудолюбие. Я до сих пор помню, как часто, входя в кабинет, заставал его настолько увлеченным и сосредоточенным в своих расчетах, что он казался сросшимся с креслом и неотделимым от своего рабочего стола. Иногда, приезжая далеко за полночь в студенческое общежитие, мы видели па фасаде 1-го профессорского дома единственное освещенное окно — это было окно в кабинете Якова Ильича.
Все эти качества Френкеля-ученого снискали ему высокий авторитет и глубокое уважение не только советских, по и зарубежных коллег. Ученые дорожили его мнением.
В бытность мою в США я имел возможность убедиться и в его популярности среди американских физиков и высокой оценке его заслуг. Как-то па одной конференции ближайший сотрудник Лангмюра — Л. Тонкс, узнав, что я ученик Якова Ильича. с гордостью заявил мне, что прошлую его работу Яков Ильич раскритиковал, но к новому ее варианту даже Яков Ильич не придерется. Такая высокая оценка заслуг моего учителя весьма льстила мпе и возвышала меня в собственных глазах. Это было приятно еще и потому, что в то время (1938 г.) советская наука с боем завоевывала признание за рубежом и таким авторитетом и известностью пользовались лишь единицы.
Обладая огромным талантом, широкой эрудицией и большим трудолюбием, Яков Ильич имел прекрасные человеческие достоинства. Высокая принципиальность, научная честность, готовность помочь всякому, попавшему в беду или незаслуженно обиженному, даже если это грозило неприятностями самому Якову 156
Ильичу, и огромное жизнелюбие — вот черты, которые его украшали. ’
Яков Ильич всегда находился в гуще коллектива, жил его радостями и огорчениями. Все сотрудники кафедры и отдела составляли единую семью. Мне кажется, Яков Ильич не знал отчеств сотрудников и называл по имени всех, начиная от молодых аспирантов до именитых в то время сотрудников — Л. Д. Ландау, Д. Д. Иваненко, М. П. Бронштейна и др. Подобные же отношения были у него и с более старшими коллегами. Я до сих пор вспоминаю, как уже известного тогда ученого И. Е. Тамма он называл просто Игорьком. Яков Ильич был весьма общительным человеком. В своих взаимоотношениях он был прост и демократичен. Он находил общий язык и с выдающимися учеными, и с лаборантами или машинистками.
До войны Физтех был учреждением, пожалуй, наиболее часто посещаемым иностранными учеными. Яков Ильич был непременным гидом всех наиболее известных из приезжавших физиков. И не только гидом. Могучий интеллект, хорошее знание языков (английского, немецкого и французского), литературы, музыки, живописи, театра делали его интересным собеседником Бора и Дирака, Перрена и Жолио-Кюри, Паули и Пайерлса и других. Немногие ученые СССР имели столь широкие научные связи.
К такой же общительности Яков Ильич приучал и своих сотрудников. Не могу забыть, как он поручил нам, аспирантам, опекать немецкого ученого Г. Фрелиха, работы которого по фотоэффекту и вторичной электронной эмиссии мы хорошо знали. Ко времени нашего знакомства Фрелих знал одно русское слово. Мы же немецкий язык знали не намного больше. Несмотря на это, хорошее знание сути обсуждаемого предмета позволяло нам проводить беседы, хорошо понимая друг друга.
В Физтехе Яков Ильич был душой общества. Мне кажется, пи один физтеховский капустник не проходил без его самого активного участия. Он выступал на сцене в роли ученого, спортсмена, танцора и даже пожарника, играл самого себя и других — всегда остроумно и незлобиво. Его выступления па институтских вечерах неизменно пользовались большим успехом. До сих пор не могу забыть его лекцию по квантово-механической теории танца, которую с большим мастерством иллюстрировали Б.М.Гох- берг и Т. В. Классен. Находясь в командировке в США, я изложил основы этой «теории» американским ученым. Несмотря на мой ломаный английский язык, они пришли в восторг и потребовали указать журнал, в котором все это опубликовано. К сожалению, в то время это весьма остроумная «теория» Якова Ильича еще не была опубликована.
Яков Ильич увлекался велосипедным спортом, волейболом, а перед самой Отечественной войной пытался поступить в аэроклуб. Правда, из-за состояния здоровья эта попытка окончилась неудачей.
Я не могу забыть сияющего от удовольствия лица своего учителя после удачной попытки влезть па бетонный столб. Это происходило на международной конференции по ядерной физике в Харьковском доме ВОКСа в 1934 г. В перерыве между докладами Н. Бора и Л. Ландау Яков Ильич и Игорь Евгеньевич Тамм организовали во дворе соревнование па подъем по бетонному столбу. И вот два маститых члеп-корра, подбадриваемые репликами многочисленных болельщиков, двинулись па штурм высоты. Я уже не помню, кто из них стал победителем, — перед глазами лишь их сияющие лица и измятые костюмы.
Яков Ильич никогда не был начальником или научным руководителем в формальном понимании этого слова. Вернее всего, его можно назвать главой семьи, и в этой роли он пе только учил своих подчиненных, по и глубоко вникал во все их заботы и печали, всегда стремился оказать им помошь. Я до сих пор восхищаюсь гражданским мужеством Якова Ильича, который с риском для своего собственного благополучия выступал в защиту незаслуженно обиженных и оскорбленных коллег по работе или своих сотрудников.
Именно в органическом сочетании огромного таланта, высокой принципиальности, гражданственности и жизнелюбия кроется секрет большого обаяния Якова Ильича Френкеля.
И. Л. Рейх
Даже среди очень одаренных людей Яков Ильич Френкель являлся редкой личностью. В нем гармонично сочетались огромный талант и исключительные душевные качества, причем трудно сказать, чем больше одарила его природа — умом или сердцем. Можно прожить немало десятилетии, прочесть гору книг и не встретить ни человека, пи литературного героя, наделенного столь Щедро.
В течение более двух десятилетий мне довелось встречаться с Яковом Ильичом в Одессе и в Москве. Изредка мы переписывались (кстати, на письма он всегда отвечал немедля). В памяти возникают образы, слова, улыбки... — все это в разные периоды, всплывают отдельные, пе связанные между собой фрагменты. Их я и хочу привести.
Впервые я встретился с Яковом Ильичом в 1931 г. на лекции, которую он читал в одной из аудиторий Одесского университета. Знакомство состоялось сразу же после ее окончания.
Лекции Якова Ильича отличались особой динамичностью и образностью. Обладая совершенно исключительной эрудицией и блестящей памятью, он крайне мало к ним готовился. Однако если в процессе вывода и вкрадывалась какая-либо погрешность, то он находил ее с завидной быстротой.
В один из приездов Якова Ильича в Одессу его пригласили
в Гидромет прочитать лекцию. Мы приехали туда вместе. Яков Ильич спросил у меня, нельзя ли где-нибудь уединиться, чтобы собраться с мыслями. Директор института любезно предоставил ему свой кабинет. Яков Ильич стал быстро и кратко набрасывать своим четким почерком план лекции. Через несколько минут он уже появился в переполненной аудитории.
Несмотря на редчайшее добродушие, благожелательность, высокую интеллигентность, Яков Ильич мог иногда позволить себе и колкую шутку. Рассказывая, например, о статистике Бозе— Эйнштейна, он с доброй улыбкой сказал: «Ну, в столь высокую компанию Бозе попал случайно». Я помню, как он рассердился, услышав такие слова: «Эйпштейи-то почил в Бозе». В их основе лежало в чем-то правильное мнение, что работа по статистике частиц с целым индексом была одной из последних завершенных работ Эйнштейна.
Яков Ильич очень легко писал: фразы ложились на бумагу без затруднений, его мозг, казалось, без всяких усилий четко подбирал самые нужные слова и формулировки. Однажды мне пришлось видеть, как он писал рецензию на докторскую диссертацию. Он написал ее, не поднимая головы и не задумываясь, в один прием. Редко, кто с такой легкостью и быстротой умеет писать даже самые обыкновенные, заурядные письма.
Он с такой же легкостью писал и книги, никуда не заглядывая и не наводя никаких справок. В один из приездов Якова Ильича в Одессу я пришел к нему в гостиницу «Красная». Номер был очень уютный и со вкусом меблирован. Яков Ильич сообщил мне, что надеется немного отдохнуть в Одессе и, кроме того, писать книгу. Я осмотрелся, по никаких материалов — книг, справочников — не увидел. Тогда я спросил, как же он будет работать, не имея под рукой никаких литературных источников. Яков Ильич улыбнулся: «А голова для чего?».
Среди ученых, счастливо одаренных высоким талантом в пауке, Яков Ильич выделялся еще и тем, что был, ио-видимому, одним из немногих, кто обладал незаурядными способностями и в разных областях искусства. Он был прекрасным скрипачом и с большим успехом занимался живописью. В командировку в самые тяжелые времена он неизменно приезжал со скрипкой или с ящиком красок. Он не упускал случая послушать интересный концерт. Когда в Одессе гастролировала известная американская певица Мариам Андерсен (контральто), Яков Ильич выразил горячее желание послушать ее, и мы вместе были на этом замечательном концерте. Ни дома, в Ленинграде, ни во время поездок в другие города Советского Союза и за рубеж он пе упускал возможности побывать па концертах выдающихся скрипачей, и вряд ли было много виртуозов, которых бы он не слышал.
По-моему, Яков Ильич физически пе мог праздно проводить время. Однажды, провожая его в Ленинград, мы задержались на аэродроме, так как вылет самолета откладывался. Яков Ильич
тут же достал свой альбом и начал рисовать портрет проф. Е. А. Кириллова — директора Научно-исследовательского института физики Одесского университета, к которому относился исключительно сердечно. Что касается Кириллова, то он всегда восхищался Яковом Ильичом и при встречах буквально не знал, на какой стул его посадить.
В период моей учебы в аспирантуре Физического института Яков Ильич несколько раз бывал в Одессе. В те же годы на короткое время в Одессу приезжали известные теоретики В. Вайскопф и Плачек; на длительный период по договору были приглашены теоретики Г. Бек и экспериментатор М. Шейн. Молодые иностранцы (все были моложе Якова Ильича лет на 10) стремились познакомиться с Яковом Ильичом — он ведь был для них «классик», один из тех, кто создавал квантовую механику. Яков Ильич охотно сблизился с ними, чему способствовало свободное владение немецким языком.
После окончания аспирантуры в 1936 г. меня направили в другой город, хотя я уже несколько лет работал в Одесском политехническом институте и с увлечением занимался экспериментальной научно-исследовательской работой. Яков Ильич, узнав об этом, счел нецелесообразным, чтобы эти исследования были прерваны, и написал письмо народному комиссару просвещения т. Затопскому, выразив свое мнение по этому поводу. Результат был положительным. Затопский хорошо знал Якова Ильича, так много сделавшего для становления и развития теоретической физики на Украине, и прислушивался к его мнению.
В последний раз Яков Ильич приезжал в Одессу в 1941 г., перед самой войной. В памяти остались его очень интересные лекции по теории жидкого состояния, которые он читал в прекрасно оборудованной физической аудитории университета. В ту пору цвели акации, аромат их очень нравился Якову Ильичу. На прощание я преподнес ему прекрасный букет роз и веточку акации.
В годы войны я переписывался с Яковом Ильичом, жившим в Казани. В 1943 г. мы встретились в Москве. В центре города сели в специальный автобус, который доставлял желающих на семинар в Институт физических проблем П. Л. Капицы. Войдя в здание института, мы обнаружили, что в гардеробе самообслу- яшвание. Кстати, в буфете уже в те годы была введена такая же система. Аудитория, где проходил семинар, была заполнена до отказа. П. Л. Капица сидел недалеко от доски. На столе перед ним лежала трубка, набитая табаком, другую он курил. На семинаре присутствовали Л. Д. Ландау, Н. И. Семенов, Г. С. Ландсберг и другие ведущие физики страны. Доклад делал кристаллофизик Г. Г. Леммлейн.
В воскресенье мы с Яковом Ильичом собрались в гости к академику Н. Н. Семенову, который в то время жил с семьей на одном из верхних этажей гостиницы «Москва». Встретившись в холле, мы поднялись на лифте. Дверь открыла старая няня
Семеновых, которая обрадовалась Якову Ильичу буквально как родному сыну. Я подумал: какие разные люди так сердечно любят Якова Ильича!
За письменным столом у окна сидел Николай Николаевич и чертил какую-то кривую. Напротив на мольберте был укреплен холст с его портретом. Характерные черты яркой внешности академика Семенова были очень верно схвачены, по, видимо, Яков Ильич считал работу еще незавершенной. Насколько мне помнится, в тот же период он писал портрет С. Я. Маршака.
Еще одна встреча в Москве в военные годы. Случайно увидев меня, Яков Ильич радушно поздоровался: «Пойдемте вместе пообедаем в Доме ученых, — сказал он, — у меня имеется лишний талон, так как Сарра Исааковна занята и не придет». Несмотря на сильные морозы, он был в осеннем пальто. Я спросил, неужто у него нет зимнего? Яков Ильич ответил, что теплое пальто он оставил старшему сыну, который больше в нем нуждается.
Столовая Московского Дома ученых помещалась на втором этаже. Свободные места оказались за столиком, за которым в одиночестве сидел академик С. И. Вавилов. Между Яковом Ильичом и Сергеем Ивановичем немедленно завязалась оживленная беседа, из которой я среди прочего узнал, что все государственные экзамены по окончании Петроградского университета Яков Ильич сдавал в один прием, переходя от стола к столу, причем математику — академику В. А. Стеклову.
Яков Ильич был исключительно справедливым и нетерпимо относился к проявлениям непорядочности. Будучи в Москве, как-то поздно вечером я случайно увидел в троллейбусе Сарру Исааковну и Якова Ильича, который имел утомленный вид и дремал. Услышав наш разговор, он, приветливо улыбнувшись, поздоровался со мной. Разговор зашел об одном физике, в то время яростно нападавшем на Н. Н. Семенова и его работы по теории цепных реакций. Яков Ильич вспыхнул и сказал, что в отношении Николая Николаевича он ведет себя просто как разбойник, хотя вообще-то человек он способный и сделал интересные работы в области ферромагнетизма. Сарра Исааковна стала его урезонивать: «Яша, опомнись, что ты говоришь?» — Но Яков Ильич не унимался: «Да, да, это настоящий разбойник с большой дороги».
Яков Ильич обладал превосходным чувством юмора. Как-то во время войны мы шли вместе по Москве — Сарра Исааковна, Яков Ильич и я. Сарра Исааковна пожаловалась мне: «Подумайте, мне удалось получить отрез хорошего материала на мужской костюм. И вот теперь Яков Ильич всегда в костюме из него, даже в поезде, когда едет в командировку, а это ведь у него единственный приличный костюм». Яков Ильич бросил какую-то реплику, на что Сарра Исааковна ласково пошутила: «Ну и балда же ты, Яша!»; а Яков Ильич с характерной для него милой улыбкой спрашивает меня: «Как Вы думаете, доктор
физико-математических наук может быть балдой?». Все трое рассмеялись.
Сердечность, доброту и благожелательность Якова Ильича ощущал всякий, кто с ним общался.
Когда в 1947 г. Яков Ильич получил Государственную премию, какой-то неизвестный ему человек прислал телеграмму, в которой сообщал, что очень нуждается и просит помощи. Яков Ильич немедленно отправил ему тысячу рублей (по нынешнему курсу — 100 руб.).
Современное поколение, возможно, не представляет себе всех тягот военного времени. Насколько трудно было жить в тот период даже таким выдающимся ученым, как Яков Ильич, свидетельствует следующий пример.
Москва, 1943 год. Мы с Яковом Ильичом несем в рюкзаках картофель, который получили в академическом распределителе. Сначала, перед отправкой семье Френкеля в Казань, его надо доставить на «перевалочный пункт» — на квартиру к близкому другу Якова Ильича — Игорю Евгеньевичу Тамму, который жил тогда, насколько мне помнится, на Арбате. Двери открыл сонный Игорь Евгеньевич с добрейшей улыбкой. Мы его, оказывается, разбудили: он работал всю ночь напролет и лишь под утро заснул.
Уже перед уходом в коридоре, у самых дверей, между Игорем Евгеньевичем и Яковом Ильичом завязалась краткая дискуссия, касавшаяся теории космических лучей. Запомнилось еще, что оба этих выдающихся физика называли друг друга очень ласково — Игорек и Яшенька.
После войны Яков Ильич довольно часто бывал в Москве. Приезжал он всегда с записной книжечкой, испещренной записями о всяких поручениях и просьбах. Со всеми подчас он просто физически не мог справиться и просил помощи у своих молодых друзей. Мы, конечно, всегда были рады сделать для него все, что было в наших силах.
Вот уже столько времени миновало с тех пор, как ушел от нас этот необыкновенный человек высочайшего интеллекта и редчайших душевных качеств. Забыть его невозможно. В нашей памяти он останется живым, умным и добрым гением.
Г. В. Скроцкий
Я не был ни студентом, ни аспирантом Якова Ильича Френкеля, встречался с ним сравнительно нечасто и тем не менее всегда считал себя его учеником, а его неизменный интерес к моей жизни, работе и судьбе год от года укрепляли это мое мнение. Оно сложилось у меня под влиянием необыкновенного личного обаяния Якова Ильича. Доброжелательное отношение к людям было неотъемлемой его чертой. Он был таким со всеми,
но каждому казалось, что он особенно хорошо относился именно к нему. Я считаю себя учеником Якова Ильича по духу. Его манера говорить, читать лекции, даже готовиться к ним в «уме» мне импонировала и была близка. Меня восхищал совершенно необозримый диапазон интересов Якова Ильича, и мне казалось, что я его понимаю с полуслова.
До войны я жил в Одессе и учился в университете. Там я увидел Якова Ильича впервые. Он очень любил мой родной город с его неповторимым колоритом: яркими красками южного моря и неба, шумливым говором одесситов. Обычно Яков Ильич приезжал в Одессу весной, в мае. Я думаю, это определялось двумя обстоятельствами. Он к этому времени заканчивал чтение лекций, а период экзаменов еще не наступал — создавалось «окно», благоприятное для поездок. Одесса неизменно была конечным пунктом весеннего турне по Украине — Харьков, Киев, иногда Днепропетровск. Вторая причина — погодного характера: свежесть весенней листвы, еще не пожухшей под лучами жаркого солнца. Он любил яркий солнечный свет, пе носил темных очков, не переставал восхищаться молодой зеленью листвы.
Возможно, в этом полюбившемся ему городе Френкель бывал и в 20-е годы, но, насколько я знаю, одесситы-физики впервые познакомились с ним в конце августа 1930 г., когда здесь проходили заседания Всесоюзного съезда физиков, собравшего много участников не только со всего Союза, но и из-за рубежа.
Физика в те годы была, скажем так, умеренно популярна, и когда группа молодых студентов Одесского политехнического института прибыла на вокзал встречать делегатов, неся в руках транспарант «Привет делегатам I Всесоюзного съезда физиков!», то одесситы решили, что встречают физкультурников, и шумно выражали свой восторг.
Наша семья проживала в те времена на Елизаветинской улице (ныне ул. Щепкина), напротив университета. Я помню это совещание, так как ходил со старшим братом встречать делегацию и ликовал со всеми одесситами. Маститых ученых разместили по гостиницам: иностранцев — в «Лондонской» (теперь «Одесса») на бульваре Фельдмана, советских ученых — в гостинице «Красной», а кто «поменьше» — в Доме ученых, который размещался тогда на Елизаветинской улице. В Доме ученых поселили П. С. Тартаковского и Г. С. Горелика, приехавшего с молоденькой и очень живой и общительной женой. Яков Ильич и Абрам Федорович Иоффе остановились в гостинице «Лондонская». В первый же вечер советские физики собрались на квартире Исаковичей, близких родственников Л. И. Мандельштама, которые жили на его бывшей квартире в половине квартала от Дома ученых.
К тому времени Яков Ильич был уже ученым с мировым именем, его работы хорошо знали и у нас, и за границей. Его связывали дружеские отношения и общие научные интересы с выдающимися теоретиками и экспериментаторами, участвовав-
шими в работе съезда, в том числе с Паули и Зоммерфельдом. Из советских ученых заметными фигурами па съезде были А. Ф. Иоффе, Л. И. Мандельштам, Я. И. Френкель и И. Е. Тамм. Все они хорошо владели иностранными языками (тогда основным языком был немецкий) и по очереди выступали в качестве переводчиков. Яков Ильич, наряду с Паули и Таммом, выступил на пленарном заседании съезда с обзорным докладом, посвященным проблемам волновой механики, а кроме того, трижды выступал на секционных заседаниях, демонстрируя удивительную широту своих научных интересов. Это были доклады об электропроводности топких слоев металлов, о перезарядке коллоидных частиц (работа, выполненная Я. И. Френкелем совместно с А. Н. Фрумкиным) и о тепловом движении в твердых и жидких телах.
Яков Ильич выступал не только как докладчик, по и в качестве переводчика. В частности, он переводил прочитанный на секционном заседании доклад Зоммерфельда о влиянии магнитного поля па электропроводность металлов. Вспоминают, что при этом Яков Ильич выходил за пределы своих полномочий и, не ограничиваясь простым переводом с немецкого, комментировал и пояснял те или иные положения зоммерфельдовского доклада. Импровизации переводчика не ускользнули от внимания докладчика, который, поблагодарив его, в заключение специально отметил это обстоятельство. Когда Яков Ильич переводил эти фразы Зоммерфельда, то смеялся и сам Зоммерфельд, и Френкель, и многочисленные слушатели.
Сохранились любительские фотоснимки тех времен. На галечном пляже Лузановка запечатлена дискуссия между Паули, Таммом и Френкелем. На всех трех непривычные для современного глаза купальные костюмы, напоминающие трико, которое надевают тяжелоатлеты. Особенно комично выглядит в таком наряде тогда уже полный Паули. На другом снимке — они же, обгоревшие на еще жарком августовском солнце, вкушают прелести морских купаний.
После окончания съезда все его участники совершили пароходную поездку по маршруту Одесса—Батуми—Одесса па очень красивом пароходе «Пестель».
Вскоре Яков Ильич уехал на год в США. Но начиная с 1933 г. он стал ежегодно бывать в Одессе. Инициаторами его первого приглашения были Р. Я. Берлага (в послевоенные годы работавший на физическом факультете Ленинградского университета) и директор Физического института Одесского университета профессор Елпидифор Анемподистович Кириллов, известный среди студентов Одесского университета как Электрофор Анекдотп- стович.
В 1933 г. в помещении бывшего императорского Новороссийского университета открылся Одесский государственный университет, а Одесский политехнический институт переехал в другое место. К этому времени я, уже окончив два курса техникума 164
связи и один курс Института инженеров связи, учился в Одесском университете. Весною этого года Яков Ильич прочитал около 10 лекций студентам третьего и четвертого курсов, которые были посвящены избранным вопросам электродинамики. Эти лекции определили кружок молодых и инициативных людей с физико-математического факультета, которые в дальнейшем пользовались поддержкой Якова Ильича и консультировались у него. К их числу относились прежде всего Е. Г. Векштейн, Л. А. Манакин, И. Л. Ройх.
Особенно хорошо мне запомнился приезд Якова Ильича в Одессу в 1936 г. 29 мая в большой физической аудитории университета он прочитал публичную лекцию «Волновая механика и теория твердого тела», привлекшую многочисленных слушателей — студентов и преподавателей. На этой лекции Я. И. Френкель рассказал о своей модели коллективизированных электронов, на основе которой строилась квантовая теория тепло- и электропроводности, оценивалась работы выхода электронов из металла и т. д. Эти же результаты обсуждались им и с позиций квантовой статистики Ферми—Дирака (теория Зоммерфельда).
После лекции мы (П. Э. Немировский, Я. Б. Дашевский, А. С. Кудин, В. В. Маляров, М. М. Альперин и я) провожали Якова Ильича в гостиницу «Красная». По дороге он несколько раз доставал из внутреннего кармана пиджака объемистую записную книжку, на которой было написано по-латыни «Vade Mecum». В этой книжке, мы это уже знали, содержался френке- левский темник: перечень подлежащих разработке разной степени сложности вопросов по теоретической физике, анекдоты про физиков, забавные истории, шутки, смешные одесские выражения и т. п. Яков Ильич, перелистывая эту книжечку, беседовал с нами о разных интересовавших его в то время вопросах. Посидев немного в номере, мы поехали на море в Аркадию. Вода для купания была еще холодной, но, помню, М. М. Аль- перин, не боявшийся холода, купался. В тот же день мы катались на лодке — большой весельной шаланде. Дул свежий ветер, море было неспокойное. Я сильно стер руки веслами. Яков Ильич па весла не садился, не хотел пересаживаться, опасаясь, как бы мы не перевернулись.
Во время наших прогулок Яков Ильич шутил и рассказывал нам массу интересного — исторические анекдоты, смешные истории; многие из них черпались им из той же записной книжки. Все это перемежалось с обсуждением различных вопросов теоретической физики и решением неожиданно возникавших физических задач. Я хорошо помню, как Яков Ильич предложил мне ответить на вопрос, почему масло можно резать ножом, а воду нельзя, почему вода мокрая, а не сухая? Он объяснял нам причины этого, кажется, достаточно подробно. Но я тогда очень плохо знал физику и имел весьма поверхностные знания о строении жидкостей, и его объяснения не оставили заметного следа в моей памяти.
в другой раз Яков Ильич стал пояснять нам, как устроен пожарный брандспойт, вернее, его сопло. Он рассказывал, что струе жидкости необходимо придать вращательное двия^ение. Для того чтобы она как можно дольше не разбивалась на капли и, вылетая из сопла, вначале сужалась, па конце сопла следует сделать не сужение, а расширение. Я жадно ловил каждое его слово и сейчас хорошо помню его характерные интонации и легкую одышку, которая у него была, когда он рассказывал что- либо на ходу.
Еще один эпизод, связанный с этой же книжкой. Встретившись с нами после прогулки по городу, он вытащил книжечку и, улыбаясь, сказал: «А ну-ка, догадайтесь, что бы это могло означать?». Он показал нам листок, на котором его аккуратным почерком были записаны такие странные, выстроившиеся в 4 этажа слова:
Здесь Нас Трое Воют.
Наши попытки разрешить этот ребус остались безрезультатными. Оказалось, что Яков Ильич увидел это объявление у подъезда одного из домов. Оно настолько раздразнило его любопытство, что он вошел в парадную и вскоре выяснил, в чем дело. Это было объявление настройщика роялей, которое следовало читать так: «Здесь настраивают». Рассказывая эту историю, Яков Ильич заразительно смеялся.
Во время приезда в Одессу в 1938 г. Яков Ильич передал Паве Немировскому (ныне доктор физ.-мат. наук, работающий в Институте атомной энергии им. И. В. Курчатова) рукопись своей работы, написанной на английском языке. Писал он ее прямо в поезде по дороге в Одессу и собирался направить для опубликования не только у нас, но и в английский журнал «Nature». Яков Ильич попросил Немировского перевести эту работу на русский язык. Пава это сделал быстро и уже на следующий день получил одобрение Якова Ильича. Всем нам запомнились устные комментарии его к этой работе. В пей развивалась мысль о том, что в свободном состоянии мышца должна быть твердой. Для того чтобы она была мягкой, эластичной, ее все время необходимо девулканизировать. Когда человек умирает, говорил Яков Ильич, мышцы у него твердеют. Поддержание мышцы в ненапряженном состоянии требует непрерывной работы. Поэтому человек, выполняющий большую физическую работу, обычно более умерен в еде, чем жирный бездельник.
Как-то, будучи в Одессе, Яков Ильич поручил мне рассмотреть задачу о зависимости температуры Кюри ферромагнетика
от давления. Расчет, как предполагалось, следовало провести с использованием термодинамики, на основе теории молекулярного поля. Помню, как Яков Ильич пояснил, что, по его мнению, железное ядро Земли находится в ферромагнитном состоянии. Подобное заключение, казалось бы, противоречило тому факту, что ядро находится при очень высокой температуре. Однако противоречие снималось за счет того, что благодаря огромному давлению температура Кюри для такого состояния должна быть очень высока.
Когда Яков Ильич уезжал из Одессы, мы дружной толпой всегда провожали его на вокзал. Обычно Пава Немировский нес футляр со скрипкой Якова Ильича, я — саквояж с бумагами, всякими щетками, стаканчиками и продуктами (поезд тогда находился в пути трое суток), а Шура Кудин или Володя Маляров — большой тяжелый чемодан. Яков Ильич возил с собой еще и небольшой мольберт — фанерную дощечку с подставочкой и плоский деревянный ящик с красками. Мне приходилось видеть, как он рисует карандашом, пером, авторучкой «Пеликан», сангиной на картоне, но ни разу не наблюдал его работу масляными красками.
У одного из первых одесских учеников Якова Ильича, Е. Г. Векштейна, сохранились записи докладов на семинарах и лекций, которые Яков Ильич прочитал в Одессе. Я приведу названия некоторых из них.
28 мая 1936 г. на семинаре в Институте физики он рассказывал о «Поглощении звука в твердых телах и теплопроводности»; там же 31 мая состоялся доклад: «Абсорбция света в твердых телах» (как раз в это время им была закончена третья известная его статья об экситонах; именно в ней впервые появилось теперь столь привычное название «кванта возбуждения»). 1 июня 1936 г. Яков Ильич прочел публичную лекцию, названную им «Трудности в теории ядра и квантовая механика». После анализа этих трудностей он развивал и обосновывал свой статистический подход к описанию поведения тяжелых ядер. Хорошо запомнился мне доклад Якова Ильича 26 апреля 1938 г. на семинаре в Институте физики университета: «Полимеры». Как раз в это время он начал свои исследования по физике макромолекул. Содержание доклада было полной неожиданностью для всех нас. Оказалось, что органическая химия — это тоже физика! Яков Ильич говорил тогда и о будущем полимеров, о необходимости сосредоточить большие усилия на развитии этого направления.
Кафедрой теоретической физики университета заведовал в те годы Д. Д. Хмыров, который считал себя учеником Н. А. Умова и И. И. Боргмана. Однако его интересы лежали в области каких-то очень общих теорем теории электромагнитного поля, и на эти «словопрения» Яков Ильич не ходил.
Очень теплые взаимоотношения и взаимная симпатия связывали Я. И. Френкеля с профессором Е. А. Кирилловым, дирек-
тором Института физики. Мне думается, что работы Якова Ильича по теории внутреннего фотографического изображения (а как раз в конце 30-х годов он опубликовал по этому вопросу две статьи, и сейчас не потерявшие значения и актуальности) родились из обсуждения экспериментальных исследований Е. А. Кириллова, которые он на протяжении долгих лет вел в Одессе.
Многих одесситов война разбросала по разным городам. Постоянные контакты Яков Ильич поддерживал с А. Е. Глаубер- маном, скоропостижно скончавшимся осенью 1974 г. Абба Ефимович горячо откликнулся на приглашение принять участие в сборнике воспоминаний, многое воскресил в памяти и о многом рассказал, но записать так и не успел.
В 1945 г., после фронта, он поступил к Якову Ильичу в аспирантуру при физико-механическом факультете Политехнического института. Он успешно защитил диссертацию, посвященную проблемам физики металлов, и начал работать во Львовском университете. Последние же годы занимал пост директора того самого физического института при Одесском университете, частым гостем которого в довоенные времена был Яков Ильич.
Мне хочется рассказать, как, по воспоминаниям А. Е. Глау- бермана, состоялась его первая встреча с Яковом Ильичом. Она ярко характеризует свойственные Френкелю черты характера — его доброту и добродушие.
Летом 1938 г., заручившись рекомендательным письмом профессора Одесского университета Гвидо Бека (эмигрировавшего в Советский Союз из гитлеровской Германии) на имя Якова Ильича, Абба Глауберман приехал в Ленинград и, к своему глубочайшему разочарованию, узнал, что Френкель за несколько дней до его приезда уехал отдыхать в Толмачево. Родственницы, у которой Глауберман собирался остановиться, тоже не было в городе. Прогуляв белой ночью по Ленинграду, Абба Ефимович на следующий день рано утром сел на пригородный поезд Ленинград—Луга и после 4-часового путешествия сошел па станции Толмачево, на реке Луге. Вверх и вниз по течению этой реки ходил принадлежавший дому отдыха катер. В ожидании его прихода у деревянной кассы па самом берегу выстроился небольшой хвост, к которому пристроился и Глауберман. Очередь за ним занял плотный, широкоплечий человек среднего роста, в белой рубашке с отложным воротничком. В руках у него был небольшой чемодан. Ни катера, ни кассира не было видно, и очередь покорно ждала их появления. Исключение составлял только сосед Глаубермана. Он проявлял видимые признаки нетерпения и раздражения. Наконец, он оставил на попечение Глаубермана свой чемодан и, сказав, что скоро вернется, поднялся на высокий берег и скрылся из вида. Сразу вслед за этим из-за поворота реки вынырнул маленький катерок, к корме которого была привязана столь же миниатюрная баржа. Очередь заволновалась, сошедший па мостки пристани моторист начал бойко продавать билеты. Абба Ефимович, заняв место на барже, 168
принялся уговаривать его подождать пропавшего пассажира. Остальные его попутчики высказывали свое недовольство этим. Когда страсти накалились, пропавший пассажир наконец появился, беззаботно помахивая сеткой с яблоками. Глауберман с присущим южанам темпераментом высказал виновнику всеобщих переживаний свое мнение. Все это было внимательно выслушано с добродушнейшей улыбкой. «Вы лучше расскажите-ка, откуда Вы и куда направляетесь, да возьмите яблоко. Мне кажется, Вы одессит, не так ли?».
Абба Глауберман сначала крайне неохотно отвечал на вопросы, по потом «смягчился» и рассказал о своих злоключениях. «Это становится интересным. Так, значит, у Вас есть письмо от Бека? Не покажете ли Вы мне его?». Глауберман ответил, что адресовано оно ленинградскому профессору Френкелю. «А я и есть тот самый Френкель!» — Яков Ильич с нескрываемым любопытством посмотрел па мгновенно окаменевшее от неожиданности лицо Аббы. «Вот видите, а Вы жалуетесь, что Вам не везет. Как раз наоборот!».
Эта встреча и привела его в конечном счете в теоретическую физику.
Глауберман с грустью рассказал и о последнем своем свидании с Яковом Ильичом. Спустя три года после защиты кандидатской диссертации, к концу 1951 г., он завершил работу над докторской. Время от времени Глауберман сообщал Якову Ильичу о результатах своих исследований. В начале 1952 г. Глауберман условился с Яковом Ильичом о приезде в Ленинград, 21 января уточнил в разговоре по телефону день приезда, который был назначен на 25 января. Когда же утром этого дня он позвонил в дверь квартиры Якова Ильича, к ужасу своему, узнал, что как раз в этот момент в актовом зале Политехнического института проходит гражданская панихида: Яков Ильич скончался в ночь на 23 января.
В военные годы и после войны я жил и работал в Свердловске. Яков Ильич неоднократно приезжал в Уральский филиал АН СССР (УФАН) и обязательно читал лекции в Свердловском (пыне Уральском) университете. Останавливался он в гостинице «Большой Урал», которую прозвал «Биг Урал». С утра он приходил в УФАН, поднимался по лесенке па «чердачок» — помещение под крышей над коридором, где ютились теоретики, и целый день принимал всех желающих. К нему приходили оптики и магнетологи, ускорительщики и диффузионщики, теоретики и экспериментаторы. Для всех он находил доброе слово, вникал в работу каждого, давал советы, рассеивал и уничтожал сомнения. Уходя от него, люди видели свою работу его глазами и, как правило, были довольны. Хвалил он, однако, не всех. Один из сотрудников УФАНа начал ему рассказывать о своих попытках построить новую электродинамику, в которой отсутствует ток смещения и строго выполняется закон Био и Савара. Яков
Ильич слушал его недолго и, прервав, спросил: «Зачем это нужно?». Когда вечером мы шли в гостиницу, он сказал: «Человек он хороший, руки у него золотые, а вот сам работать не может, в галиматью его заносит, пропадет он».
В 1945 г. в Москву на празднование 220-летнего юбилея АН СССР приезжал профессор Паулинг. В химической аудитории Московского университета некуда было упасть яблоку. Паулинг делал доклад о своих работах. Его жена и одна из дочерей сидели в первом ряду. Рядом было пустое место, и на него Яков Ильич посадил меня. После доклада Яков Ильич пригласил меня обедать в Дом ученых. В белом зале, разделенном на две части большим, во всю стену, зеркальным стеклом, было оживленно. В буфете, располагавшемся в малой части зала, были выставлены разные вкусности и сладости. Первым у стойки стоял Л. Паулинг, за ним — Игорь Евгеньевич Тамм, сбоку Яков Ильич, а далее целый хвост из физиков. Паулинг набрал большое количество сладостей, больших пышных пирожных и печений. Цены там были очень высокие, коммерческие. Паулинг, покопавшись в жилетном кармане, вытащил скомканный советский рубль, бросил на стойку и, взяв в руки две полные тарелки, отошел в сторону, не замечая удивленного взгляда продавщицы. Яков Ильич подмигнул Игорю Евгеньевичу и сделал выразительный жест продавщице. За всех, в том числе и за меня, заплатил Игорь Евгеньевич.
Я впервые был в Доме ученых. Небольшой обеденный зал был полон. Слышалась разноязычная речь. В то время я немного знал немецкий и французский языки, но совсем плохо владел английским. Однако сумел понять, что шутили, рассказывали разные истории и анекдоты про физиков. Обедал я за одним столом с Яковом Ильичом, который чувствовал себя как рыба в воде — всех знал и всех понимал. Он обменивался улыбками с соседями, перекидывался шутками, легко и свободно переходил с немецкого на английский.
В 1946 г. Яков Ильич приехал в Свердловск и прожил там более недели. Мы несколько раз встречались. Я в это время закончил оформление кандидатской диссертации и показал ее Якову Ильичу. Он оценил работу очень высоко, написав в отзыве, что диссертант достоин присуждения ученой степени доктора физико-математических наук, и предложил быть официальным оппонентом. Однако защиту перенесли, и эту работу я защищал как кандидатскую диссертацию только в 1947 г.
После войны директор Института физики при Одесском университете Е. А. Кириллов неоднократно приглашал Якова Ильича приехать в Одессу. Он совсем было уже собрался отправиться туда осенью 1951 г., но к этому времени состояние его здоровья ухудшилось, и осуществить это намерение Якову Ильичу не удалось.
Л. Ф. Чудновский
Я хорошо знал Якова Ильича Френкеля в течении 20 лет, а в последние годы его жизни был осчастливлен его дружбой. Несмотря на значительную разницу лет, сложившиеся между нашими семьями отношения были самыми тесными и близкими. Мы жили в одном доме, часто бывали друг у друга и, конечно, не пропускали ни одного семейного торжества. Мудрая Сарра Исааковна говорила мне и моей жене: «Подождите, вы станете старше — и у вас появятся молодые друзья». Так оно и вышло. Сверстники моего сына стали нашими самыми дорогими и близкими друзьями, и среди них, конечно, Виктор и Ольга Френкель.
Заметное омоложение и изменение состава друзей супругов Френкель в послевоенные годы в значительной степени объяснялось тем, что старые и давнишние их друзья, помимо тех, которые, как Капицы и Таммы, всегда жили в Москве, в своем большинстве перекочевали в столицу в связи с переменой места работы (Кондратьевы, Семеновы, Харитоны, Шальниковы). За длинным столом в большой квартире с окнами, выходившими в парк Политехнического института, кроме родственников, собирались более молодые люди, в числе которых я хорошо помню ученика Якова Ильича — К. С. Шифрина с женой, А. В. Степанова, супругов Гольдиных. После удивительно вкусных блюд и прекрасных вин хозяин дома занимал своих гостей увлекательными рассказами из своей богатой встречами и впечатлениями жизни или отрывками из рассказов любимых им авторов: Ильфа и Петрова, Зощенко. Весело и интересно проходили эти вечера.
Теперь, когда через длинную жизнь прошло множество встреч, знакомств и дружеских связей, можно подводить итоги, и я могу с уверенностью сказать, что самой яркой, самой значительной личностью, встретившейся мне на жизненном пути, был Яков Ильич. А ведь судьба моя сложилась так, что, наряду с физиками, я встречался и с крупными художниками и искусствоведами.
Мне хотелось бы вспомнить некоторые факты и эпизоды, могущие хотя бы в некоторой степени воссоздать образ человека и ученого, оставившего глубочайший след в умах и сердцах всех, кто с ним общался.
В 1933 г. в двадцатитрехлетпем возрасте я появился в стенах Физико-технического института и физико-механического факультета Политехнического института соответственно в качестве научного сотрудника и ассистента. Вскоре я познакомился с Я. И. Френкелем. Конечно, и до этого я много слышал о Якове Ильиче и даже к тому времени прочел его трехтомпый труд о строении материи и двухтомную «Электродинамику», которая произвела на меня особенно сильное впечатление. Примерно в это время на прилавках книжных магазинов появилась знаменитая «Волновая механика» Я. И. Френкеля.
Все мы, молодые начинающие физики, знали, что во время командировок Якова Ильича в Германию, Францию, Италию, Англию и США в 1925—1931 гг. его работы широко обсуждались крупнейшими физиками и получили высокую оценку Эйнштейна, Зоммерфельда, Борна и Ланжевена. Рассказывали о его близких дружеских отношениях с Эренфестом, Л. Бриллюэном, Дираком, Паули, Пайерлсом, о чрезвычайном успехе лекций, читавшихся им в Миннеаполисском университете в США. Для всех, кто делал первые шаги в физике, имя Я. И. Френкеля было буквально окружено ореолом славы. Его путь в физику — самую Для нас замечательную и любимейшую науку — представлялся недостижимым, но достойным подражания идеалом.
Вот почему все, что касалось жизни и деятельности Якова Ильича, вызывало горячий интерес. Подробности его поступков рьяно обсуждались, воспринимались с симпатией, идеализировались. О нем рассказывали легенды, анекдоты, в которых фантазия смешивалась с действительностью. Рассказывали об его игре на скрипке, об его увлечении живописью, а также всевозможные версии об его чудачествах, в частности о его беспомощности в области «домашней» техники. Но характерно, что все это неизменно несло на себе печать доброжелательности по отношению к Якову Ильичу.
И вот я вижу всамделишного Френкеля, знакомлюсь и разговариваю с ним. Правда, к началу работы в Ленинграде я уже имел некоторое реальное представление об этом большом ученом, полученное от пребывания Якова Ильича в Одессе на съезде физиков в 1930 г. Будучи студентом физического факультета физико-химико-математического института (так называлась тогда часть Одесского университета), я вместе с другими молодыми энтузиастами (Рудольфом Берлагой, Федором Грачевым и др.) старался ничего не пропускать из того, что говорил Яков Ильич на съезде в своих выступлениях, на неофициальных консультациях и в кулуарах.
Эти косвенные встречи только подтвердили все то, что мне было известно о необычайной широте интересов, беспримерной эрудиции и могучей силе Якова Ильича как ученого. И вот в один из осенних дней 1933 г. мне посчастливилось познакомиться с Яковом Ильичом.
В лабораторию Б. М. Гохберга, куда я па первых порах был определен, зашла жена Якова Ильича, Сарра Исааковна, со своей знакомой. Время от времени она приходила в эту лабораторию, сотрудником которой была Ольга Григорьевна Кваша (Шальнп- кова) — давний и близкий друг семьи Я. И. Френкеля. Так было и на этот раз. Разговор был очень непринужденный, и я тоже оказался вовлеченным в него. Ольга Григорьевна познакомила Сарру Исааковну и ее спутницу со мной. До сих пор не могу забыть атмосферы благожелательности, установившейся в первый же час знакомства с очаровательной, веселой и умной Саррой Исааковной.
Я. И. Френкель и А. Смекал.Я. И. Френкель и А. Смекал.Комо, 1927 г.Комо, 1927 г.
Я. И. Френкель и А. Смекал.
Я. И. Френкель и А. Смекал.
Комо, 1927 г.
Комо, 1927 г.
Вскоре пришел Яков Ильич и присоединился к разговору. Он выглядел прекрасно, буквально излучал здоровье. Его умные добрые глаза загорались, и слышался задорный, чисто френке- левский смех. Это был счастливый период его жизни. На этот раз не обошлось без типичной для Якова Ильича шутки. Обращаясь к Б. М. Гохбергу с вопросом: «Ну как, Боря, дела?» — он получил в ответ минорную фразу: «Да, не везет мне сегодня. Целый день вожусь с образцом и не могу его заморозить: сую в лед — не мерзнет, сую в раствор спирта с солью — не мерзнет». Яков Ильич, сверкнув глазами, под общий смех и веселье продолжил: «Сую в жидкий гелий — не мерзнет, мерзавец».
После того как мы познакомились с Яковом Ильичом, он начал расспрашивать меня о Кириллове, Хмырове, Михневиче и других одесских физиках. Несмотря на незначительность разговоров, впечатление о Якове Ильиче как о необыкновенной личности осталось навсегда. Убежден, что аналогичное чувство испытывали многие из тех, кто даже мимолетно встречался с ним. Сила его обаяния, простота в самом высоком смысле слова не могли не очаровывать.
Невозможно забыть исключительно доброжелательные взаимоотношения сотрудников, неповторимую обстановку в лаборатории, атмосферу, столь благотворно и благоприятно способствовавшую раскрытию и процветанию таланта Якова Ильича.
Вся обстановка тех лет видится окрашенной в романтические тона не только потому, что молодость всегда именно так и вспоминается. В данном случае к этим воспоминаниям добавляются и героические мотивы: то была эпоха «бури и натиска» в физике, когда эта паука набирала силы и прокладывала себе те пути, которые привели к ее быстрому расцвету и, наконец, к современному ее состоянию. Физика сейчас стала одним из существенных факторов материального и общественного благосостояния нашей страны. Мне кажется, что беззаветной преданностью пауке со стороны немногочисленной в те далекие годы группы энтузиастов, их взаимной поддержкой и доброжелательностью можно во многом объяснить такой небывалый ее прогресс.
Когда читаешь о Физтехе 20-х годов или обращаешься к своим собственным воспоминаниям начала 30-х годов, перебираешь в памяти имена ученых, работавших в его стенах, возникает ощущение буквально какого-то чуда. Действительно, трудно подобрать другое слово для объяснения небывалой концентрации талантов в сравнительно небольшом (а по теперешним масштабам — просто маленьком) коллективе ученых. Ведь в ФТИ трудились в те годы такие яркие таланты, как А. П. Александров, А. И. Алиханов, Л. А. Арцимович, П. Л. Капица, И. К. Кикоин, Б. П. Константинов, И. В. Курчатов, Д. В. Скобельцын, Н. Н. Семенов, Ю. Б. Харитон, Я. Б. Зельдович (последние трое ученых к тому времени уже работали в штате выделившегося из Физтеха дочернего Института химп- ческой физики); такие непревзойденные по экспериментальному мастерству физики, как А. И. Алихапьян, С. Н. Журков, ТО. Б. Кобзарев, П. П. Кобеко, П. Г. Стрелков, В. М. Тучкевич, А. И. Шальников; такие теоретики мирового класса, как Я. И. Френкель, М. П. Бронштейн, Л. Д. Ландау (последний, хотя и вышел из ЛГУ, был прочными нитями связан с ФТИ до своего переезда в Харьков, а затем в Москву).
Масштаб революционных идей, новаторский дух Октября разбудили самые яркие дарования народа и способствовали выявлению и процветанию талантов также и в области культуры. Достаточно упомянуть Маяковского, Есенина, Пастернака — в поэзии; Малевича, Татлина, Филонова, Фалька, Кузнецова, Альтмана — в живописи; Эйзенштейна, Мейерхольда, Вахтангова, Хмелева, Щукина — в театре и кино.
В физике поражает беспримерная, если так можно выразиться, плотность талантов, скопление могучих сил в стенах одного учреждения. Это придавало особый колорит работе и жизни всего коллектива. Мы здесь встречаемся как бы с единой семьей. И действительно, большинство физтеховцев даже и жили кучно, компактно, в Лесном — вокруг своего института, по большей части в деревянных домиках-дачах, которые среди густого леса заполняли улицы и переулки тогдашней окраины Ленинграда: Дорогу на Гражданку, Дорогу в Сосновку, Большую и Малую Спасские улицы, 1-й и 2-й Муринские проспекты, Новосильцев-
скую, Ольгинскую, Раевскую улицы, Яшумов переулок, парк Политехнического института и т. д. В одном из таких деревянных домиков рядом с Физтехом па Яшумовом переулке (ныне ул. Курчатова) в 20-е годы проживала семья Я. И. Френкеля.
Вся обстановка способствовала сближению молодых ученых. Все обо всех знали почти все, переживали неприятности одних и радовались удачам других. Еще не наступила пора болезней, смертей, неизбежная для людей пожилого возраста. Поэтому темы, обсуждавшиеся в часы отдыха, неизменно носили приятный, легкий характер. Говорили, например, о том, что Яков Борисович Зельдович 2—3 раза в день забегает в Физтех в 48-ю комнату к своей будущей жене — Варваре Павловне Константиновой, работавшей в не отделившемся тогда от ФТИ Агрофизическом институте; какие успехи делает Юлий Борисович Харитон на теннисном корте; как, несмотря на свою юность, Сережа Френкель обыгрывает своего отца в шахматы. Все знали, что Игорь Васильевич Курчатов неистово работает допоздна, что братья Алихановы не уходят из лаборатории раньше полуночи. Жизнь была до предела трудовой и вместе с том безмерно веселой. Шутки, анекдоты, курьезы ценились и культивировались. Из уст в уста передавались затеи и невинные проказы некоторых физтеховцев.
Мне привелось быть свидетелем одного из фокусов, учиненных всемп любимым, очень веселым Бубой (так называли Леонида Михайловича Неменова все его товарищи). Проходя как-то по коридору третьего этажа Физтеха, я увидел живописную группу в составе А. Ф. Иоффе, Я. И. Френкеля, Л. А. Арцимовича и самого Бубы. Обсуждался вопрос о том, почему электрическая лампочка, висящая на проводе, прикрепленном к потолку, качается, как затухающий маятник. Каждый предлагал свое объяснение. Горячее участие в дискуссии принимал Яков Ильич, выдвинувший целую теорию наблюдаемого эффекта. По его мнению, колебания определялись вынуждающей силой работающих внизу моторов. Оставалось, правда, непонятным, почему, если моторы работают непрерывно, быстро затухает амплитуда качания. И тут Леонид Михайлович признался, что разыграл комедию. Проходя незадолго до этого по коридору, он подпрыгнул и толкнул лампочку, решив выслушать мнения крупных физиков о возникшей экспериментальной ситуации. Все весело смеялись — и громче всех автор теории, сам Яков Ильич. Юмористическая коллизия усугублялась тем, что только при рекордном (в среде физтеховцев) росте Бубы и при его замечательных спортивных способностях мог быть осуществлен такой подскок под высокий потолок коридора.
Смех, шутки, юмор в этой среде котировались чрезвычайно высоко. Не раз приходилось слышать такие сентенции: «Ну, этот человек лишен чувства юмора, из него дельного физика не получится». После трудного дня непрерывной работы большинство физтеховцев бегало в местную «киношку», расположенную на
Яшумовом переулке и носившую выразительное название «Интеграл».
Итак, работа, досуг, семейные события — все это составляло единый сплав, проходило на виду. Теперь, спустя много лет, становится попятным, как вся эта атмосфера, творческая и бытовая стимулировала раскрытие талантов, проявление всех потенциальных возможностей каждого сотрудника. Этим благотворным воздухом дышал Яков Ильич, и он, как никто другой, впитал в себя его аромат.
Уже через год после моего знакомства с Яковом Ильичом я смог воочию убедиться в той ведущей роли, которую он играл как лидер и фактический глава теоретического направления в физике в нашей стране. В 1934 г. мне посчастливилось повидать Нильса Бора, приехавшего в СССР в сопровождении своего ассистента — профессора Леона Розенфельда. В день его приезда я случайно оказался в лаборатории А. Ф. Иоффе, причем как раз в то время, когда туда пришли высокие гости. Пересечь всю довольно большую комнату, чтобы выскочить в коридор, значило привлечь к себе внимание, и я решил приютиться в углу, у столика с аналитическими весами. После рассказа Абрама Федоровича об институте, об его структуре и тематике речь зашла конкретно о решаемых здесь задачах. И тут за всех и по всем вопросам говорил Яков Ильич. По существу, велся научный разговор между ним п Нильсом Бором.
Мне хотелось бы теперь остановиться па некоторых фактах, дающих представление о Якове Ильиче как человеке.
В 1937 г. мне пришлось по только что введенным правилам сдавать кандидатские экзамены на физико-механическом “факультете ЛПИ. В те времена экзамены принимались целой комиссией, составлявшейся каждый раз в скользящем составе в зависимости от характера сдаваемого предмета, количества дисциплин, включенных на данное заседание, числа экзаменующихся. На этот раз сдающих было двое — я и Т. Последний был весьма активным во всех отношениях преподавателем одной из кафедр факультета. Вначале мы сдавали немецкий язык, более популярный в те годы среди физиков, чем английский (правда, он уже начинал терять свое значение в связи с упадком физики в гитлеровской Германии).
Председателем комиссии был проф. Е. Л. Николаи, среди ее членов — Яков Ильич. Представителем кафедры иностранных языков оказался единственный мужчина этой кафедры — Попов (его имя и отчество я, к сожалению, запамятовал). Он слыл принципиальным и справедливым педагогом. В присутствии довольно многочисленной аудитории происходило чтение текста из журнальной статьи по физике, пересказ содержания и попутное объяснение правил немецкой грамматики. Я сдавал первым и выдержал испытания.
Вторым экзаменовался Т. — тут произошла заминка. Т. путался, пытался извернуться и часто после исправления преподавателем 176
его неверных ответов повторял: «Я гак и думал», «Точно это я и хотел сказать». Для всех было ясно, что он ведет себя в полном соответствии с утвердившимся о нем мнении как об изворотливом, ловком человеке с авантюристическими наклонностями. Когда экзаменатор, Попов, объявил членам комиссии, что не может удовлетворительно оценить знания Т., последний выступил в свою защиту и заявил, что предмет он знает, но волновался. И здесь на всю аудиторию прозвучала реплика Якова Ильича: «Такой нахал — и волновался». В этом эпизоде проявилась типичная френкелевская черта — бескомпромиссность и откровенное осуждение всякого ловкачества, любой попытки втирания очков и стремления проникнуть в науку окольным путем. Необычайно мягкий, до предела доброжелательный и на удивление отзывчивый, Яков Ильич становился резким и неуступчивым, сталкиваясь с недобросовестностью или неправдой. Его искренняя натура не мирилась с любой ложью и непорядочностью.
Но больше всего в Якове Ильиче подкупала активная форма протеста против любой кривды, двуличия, несправедливости. Главное, что поражало нас всех, это непосредственность, даже наивность, окрашивавшие взрывы френкелевского гнева и осуждения. Во всем этом было что-то детское. В отношении с окружающими, сослуживцами мы все в большей или меньшей степени стараемся сгладить шероховатости, смягчить неприятную ситуацию, обойти острые углы. Этого Яков Ильич не умел и не хотел делать. Никакой тени дипломатии, никакой игры он не признавал. Если при простых обстоятельствах это выглядело очень мило и безобидно, то в иных, более серьезных случаях такое положение граничило с безрассудностью.
Вспоминаю, как однажды у ворот Политехнического института я случайно встретился с Яковом Ильичом и с занимавшим сразу после войны должность директора института проф. П. Л. Калантаровым. Мы втроем направлялись к себе домой, во второй профессорский дом, расположенный в глубине парка. И пока мы шли по его аллеям, Яков Ильич все выговаривал директору об учебных и хозяйственных беспорядках в институте и о том, что, поскольку его критику полностью игнорируют, оп собирается по этому поводу написать жалобу на него, как на директора, в Министерство высшего образования. Павел Лазаревич прямо-таки опешил и уговаривал Якова Ильича не писать ничего в Москву. Френкель как будто бы внял этим просьбам, но, подходя уже к самому дому, передумал и заявил: «Нет, жалобу на Вас я все- таки напишу». Тем самым он, безусловно, ставил себя в какой-то мере в невыгодное положение, но не считал возможным делать что-либо скрытно.
В один из вечеров у меня в доме собрались друзья. После бурного заседания Ученого совета, посвященного текущим вопросам, пришел и Яков Ильич и стал делиться своими впечатлениями. Мой друг, весьма порядочный и честный человек, член
юго же Совета, сказал: «Я полностью разделяю Ваше мнение, Яков Ильич». Тогда Френкель со свойственной ему прямотой спросил: «Да? Так почему же Вы молчали и не выступили в мою поддержку?». На это последовал ответ: «Я хотел выступить, но не успел». Тут уж Яков Ильич не посчитался с торжественной обстановкой, с присутствием гостей и оборвал его: «Да, я видел, как Вы хотели выступить. Сидели и весь вечер надували щеки, и только челюстями двигали, ловя воздух, как рыба на песке».
Конечно, мой друг, как и подавляющее большинство научных работников, был нормальным добропорядочным человеком, но лишенным бойцовских качеств. Описанный же эпизод лишь слабо освещает весь запас прямодушия и искренных порывов, которыми был обуян Яков Ильич.
Правда, правда и только правда — вот девиз Якова Ильича. Очень метко сказал о нем остроумный талантливый физик И. И. Кобеко: «Таких, как Яков Ильич, в средневековье сжигали на кострах». Правда вытекала из всего строя его жизни, из самой его натуры.
Искренность, честность, правдивость были органически присущи Якову Ильичу, они входили в его плоть и кровь. Но ведь таких людей на земле не так уж и мало. А вот что особенно важно и что составляло сущность яркой и неповторимой личности Якова Ильича — это то, что искренность была у него не бестелесной, она выражалась в добросердечии к людям, честность была направлена во благо окружающим, а правдивость имела целью восстановить справедливость и защитить обиженных. Поэтому все эти замечательные качества не приобретали формы твердокаменности и упорства во имя сохранения тех или иных принципов в идеальной чистоте. Строгая принципиальность не раз отступала на задний план, когда дело касалось оценки конкретных поступков, отношения к людям. Потому что над всеми другими соображениями и эмоциями превалировала фантастическая доброта Якова Ильича. Тронуть его душевные струны, разжалобить его было так нетрудно! Мне не приходилось встречать человека большей отзывчивости. Не только горе или несчастье, но и простую неудачу знакомых и незнакомых, о которых ему рассказывали или о которых он узнавал, Яков Ильич переживал необычайно эмоционально, крайне болезненно. Но самое главное — активно. Первой его реакцией было стремление лично помочь, тут же немедленно кому-то звонить, кого-то просить, чтобы облегчить, чтобы успокоить человека. Наиболее просто обстояло дело при материальных затруднениях. Тут он просто открывал свой бумажник и извлекал всю наличность, которую отдавал с такой легкостью, безмятежностью, изяществом и несомненным удовольствием, что у человека не оставалось и тени ощущения, что его одарили и облагодетельствовали. Мне известны многочисленные факты проявления этой чудесной и столь естественной для Якова Ильича черты. Иногда это превращалось в многолетнюю
систематическую денежную помощь. Так сложились отношения с одной скромной служащей ЛИИ, потерявшей мужа и оставшейся с больным сыном на руках. По традиции, в память о Якове Ильиче, эту помощь продолжала оказывать Сарра Исааковна после смерти мужа, хотя ее возможности были далеко не такими, как прежде. Когда Яков Ильич получил Государственную премию в 1947 г., он значительную часть ее роздал, отдал взаймы, не отказывая никому, кто бы к нему ни обращался.
Помощь нуждающимся Яков Ильич не прекращал и в трудные военные годы. На его плечах тогда была большая семья, многочисленные родственники его и Сарры Исааковны, ставшая членом его семьи престарелая домработница Маша, вырастившая обоих его сыновей и помогавшая Сарре Исааковне по хозяйству в благополучное довоенное время. К этому надо добавить, что Френкели постоянно или периодически поддерживали кого-нибудь из старых ленинградских и новых казанских знакомых.
Помимо огромной научной, педагогической и литературной деятельности в Казани, Яков Ильич одновременно проводил большую работу в других городах — Москве, Свердловске, с 1943 г. в Ленинграде, включаясь в новые исследования, важные для фронта и тыла. Именно поэтому в один из зимних дней 1942 г. я встретил Якова Ильича в Свердловске. Тогда я работал в Главной геофизической обсерватории, в группе, возглавляемой чл.- корр. АН СССР И. А. Кибелем. ГГО в то время обслуживала метеоинформацией Красную Армию и подчинялась Главному управлению Гидрометеослужбы. Мне была поручена важная тема, касающаяся разработки методов прогноза наступления тумана, степени интенсивности и срока его длительности: все это имело существенное значение для авиации.
Голодное и холодное было тогда время, и когда я, похудевший, в изрядно потрепанной одежде, встретил Якова Ильича, он пригласил меня к себе в гостиницу «Большой Урал». Я пришел вместе с И. А. Кибелем. Яков Ильич вытащил тогда все имевшиеся в его распоряжении пайковые продукты. Мы стремились заинтересовать Якова Ильича своими задачами и вообще тематикой ГГО. Назавтра он уже договорился с нашим начальством о своем участии в исследованиях по теме о конденсации паров в атмосфере и о цикле лекций, которые он прочтет для сотрудников ГГО. Хотя эти вопросы были для него достаточно новыми, особенно в плане чисто метеорологических применений, буквально через несколько дней он начал чтение лекций.
О лекциях Якова Ильича высказываются по-разному, в частности, говорят об их путаном содержании и несовершенной форме. Мне пришлось несколько раз слушать его как лектора, разговаривать со студентами по этому поводу. Я вполне присоединяюсь к мнению наиболее серьезных, сильных и подготовленных из них, которые утверждают, что лекции Якова Ильича предназначались для тех, кто хочет стать физиком, кого тянет в науку. Это лекции не для учеников, готовых дословно записать
каждое слово лектора, затем вызубрить и благополучно сдать по конспекту экзамен. Наоборот, слушатель, творчески воспринимающий лекции Якова Ильича, получал урок того, как у него на глазах возникает и постановка, и решение, и анализ проблемы. И я был свидетелем всех этапов этого творчества. Свои лекции Яков Ильич заранее не заучивал. Часто он продумывал их содержание на ходу, в трамвае, по пути из дома в аудиторию, в промежутках между серьезными и важными делами. Внимательные слушатели не обижались на него за то, что иногда он тут же, па лекции, менял ход своих мыслей, способы доказательства, логику рассуждений. Более того, многие его студенты, впоследствии ставшие крупными учеными, были благодарны Якову Ильичу за то, что он раскрывал перед ними технологию исследовательской работы и учил их логически мыслить — часто именно па примерах исправления шероховатостей и усовершенствования приемов изложения многих задач. Конечно, эти лекции у троечников считались плохими. Кстати сказать, «плохими» в этом смысле лекторами прослыли и А. Ф. Иоффе, и Н. II. Семенов, и Д. В. Скобельцын, и многие другие перворазрядные физики. Весьма часто блестящие, даже артистически прочитанные лекции принадлежат великолепным лекторам, но посредственным ученым. Конечно, не следует делать обобщений: «хороший ученый — плохой лектор», так же как и «плохой ученый — хороший лектор». Однако, несомненно, что какая-то корреляция подобного рода имеет под собой основания. Большой ученый мыслит крупными категориями и потому старается данную конкретную тему излагать исходя из каких-то общих, одному ему видимых позиций, обнаружение которых — дело нелегкое и во всяком случае не каждому посильное. Внутренняя сосредоточенность такого ученого дополнительно неблагоприятно сказывается па форме изложения. Повторяю: это правило изобилует исключениями. Наиболее яркие примеры совмещения выдающегося научного и педагогического дарования дают нам П. Л. Капица, Л. А. Арцимович, И. К. Кикоин, Л. Д. Ландау, В. А. Фабрикант.
Могу с полным основанием утверждать, что шероховатости и несовершенства внешней формы читаемых Яковом Ильичом лекций нисколько не вредили широте и глубокой их содержательности. Я убеждался в этом неоднократно. На основе двух циклов лекций, прочитанных с большим подъемом и примерной последовательностью, Яковом Ильичом были созданы его известные замечательные книги «Теория явлений атмосферного электричества» и «Освобождение внутриатомной энергии». Если вторая из них была написана для широкой публики, хотя по времени выхода в свет освещает основные проблемы ядерной физики на современном уровне без всяких скидок па популярность, то первая явилась новым и серьезным вкладом в трактуемую область. Крупные специалисты по вопросам атмосферного электричества были поражены тем, как Яков Ильич сумел проникнуть к истокам острых задач в новой для него области и создать теорию,
ставшую на многие годы наиболее перспективной для целой отрасли знания.
Возвращаясь к характеристике человеческих качеств Якова Ильича, нельзя не вспомнить о присущей ему простоте — простоте в самом лучшем и высоком смысле слова. Ни успехи в науке, ни высокое положение, ни чины и ранги не повлияли на эту, по-видимому, врожденную черту характера, типичную для истинно больших людей.
Духовный облик Якова Ильича как нельзя более точно можно выразить словами: это был человек возвышенного образа мыслей. И вместе с этим Яков Ильич был человеком, которому не чуждо ничто земное. За дружеским столом он не открещивался от рюмки, любил послушать и рассказать анекдот, был не только внимательным слушателем, но и сам под настроение умел поговорить. Он придерживался простых человеческих правил в отношении с окружающими, одинаково легко и непосредственно контактировал и с ученым, и с рабочим, и с юнцом-студентом. С каждым из них он оставался самим собой, ему нс нужно было «перестраиваться», подниматься или опускаться на какие-то условные интеллектуальные уровни. Ни тени чванства, заносчивости, превосходства в нем не было, никогда он не проявлял дешевого панибратства с людьми, стоявшими ниже его на общественной лестнице.
Яков Ильич вкладывал массу энергии и сил в организацию внешного признания заслуг тех людей, чьи работы и талант он высоко ценил, будь то защита диссертации или избрание в Академию наук. Некоторая пассивность Якова Ильича в этих вопросах, касающихся лично его, удивляет меня. Звание академика в сильной степени обеспечило бы ему наиболее благоприятные условия для того напряженного труда, который он непрерывно вел. Подобных благоприятных условий не было и у Д. И. Менделеева, и у И. М. Сеченова, и у А. Н. Столетова. В биографии каждого из этих выдающихся отечественных и мировых ученых факт не избрания в число действительных членов Академии стал своеобразным парадоксальным эпизодом, в котором со временем все меньшим оказывается налет досады и грусти, связанных с несправедливостью. Это в равной степени относится и к имени Якова Ильича. Я. И. Френкель вошел в мировую науку и навсегда останется в ней гордостью советской физики.
Живя в годы войны в Казани, Яков Ильич на городском кладбище набрел на могилу Н. И. Лобачевского. Сколь неуместным показались ему высеченные на граните памятника канцелярские сведения из послужного списка действительного статского советника и кавалера многих орденов Николая Ивановича Лобачевского, который в памяти поколений живет как гениальный математик, творец новой геометрии.
Каким же сохранится в памяти людей образ Якова Ильича? Разумеется, останутся — и об этом красноречиво свидетельствует незатухающий интерес к работам Я. И. Френкеля — его конкрет-
ные научные достижения, капитальные и основополагающие. Но такую судьбу разделяют и другие выдающиеся ученые. При имени Якова Ильича, помимо этого, в душах и сердцах всех его знавших возникает высокоэтическпй, высокоморальный образ гуманиста п правдолюбца, принципиального, честного, мужественного человека, Человека с большой буквы.
В последний год жизни Яков Ильич был очень тяжело болен. Летом 1951 г. он сорвался с подножки автобуса, п к мучившей его тяжелейшей гипертонии прибавились дополнительные болезненные явления, существенно ограничившие его хорошо всем нам известную подвижность. Но Яков Ильич не сдавался, не показывал вида, что смертельно болен, хотя лучше других понимал свое состояние. Активно и без малейшей скидки па болезнь самоотверженно работал до самого последнего дня. Он умер в ночь на 23 января 1952 г.
Свои воспоминания о Якове Ильиче мне хотелось бы дополнить суждением об его артистизме. Он был буквально переполнен художественными образами и при построении своих физических теорий, как мне представляется, был движим могучей красотой, воплощенной в природе. Эти качества в высшей степени были характерны для Эйнштейна, который верил, что именно художественные натуры способны создавать представление о мире, основанное на общих принципах красоты и гармонии. На эту тему сохранились характерные высказывания творца теории относительности в адрес его учителей и коллег. Так, о Лоренце Эйнштейн писал: «Все, что исходило от этого возвышенного ума, было ясно и изящно, как прекрасное произведение искусства; создавалось впечатление, что все вытекает просто и легко». О выдающемся экспериментаторе А. Майкельсоне Эйнштейн говорил, что он был одним из величайших художников в мире научного эксперимента. Есть документальные свидетельства знакомства Эйнштейна с трудами Френкеля и высокой их оценки. Я не сомневаюсь в том, что если бы Эйнштейн знал труды Френкеля более детально, он отнес бы его к числу тонких художников в области теоретической физики. Такое смелое предположение основано на анализе глубоких высказываний Якова Ильича о роли физика-теоретика в обществе, о границах его возможностей, па нетривиальных его суждениях о степени достоверности теории вообще. Я затрудняюсь назвать кого-либо другого из плеяды наших выдающихся физиков, кто бы в такой же степени проник в сущность понимания задач науки, ее основополагающих принципов. Важно также, что все это, высказано Яковом Ильичом в высокохудожественной форме. Это придает трактуемым им проблемам особую прелесть и вместе с тем достоверность.
Подобно тому как многие великие мастера живописи превращали свое произведение в шедевр «одним мазком», так и
Френкель вводил в науку яркие понятия (а также и просто термины), которые сразу же выявляли суть физического явления, высвечивая в нем самое главное.
И. Е. Тамма буквально восхищал такой подход Френкеля к проблемам теоретической физики. В своей мемориальной статье о Якове Ильиче он процитировал его высказывание о работе физика-теоретика. Несмотря на пространность этого френкелев- ского высказывания, в нем нельзя опустить ни одного слова: «Чем сложнее рассматриваемая система, тем, по необходимости, упрощеннее должно быть ее теоретическое описание. Невозможно требовать от теоретического описания сложного атома, а тем более молекулы или кристалла столь же высокой степени точности, как от теории простейшего водородного атома. Впрочем, подобное требование является не только невыполнимым, но, по существу, и никчемным. Физик-теоретик в этом отношении подобен художнику-карикатуристу, который должен воспроизвести оригинал не во всех деталях, подобно фотографическому аппарату, но упростить и схематизировать его таким образом, чтобы выявить и подчеркнуть наиболее характерные черты. Фотографической точности можно и следует требовать лишь от описания простейших систем. Хорошая теория сложных систем должна представлять собой хорошую „ карикатуру“ на эти системы, утрирующую те их свойства, которые являются наиболее типическими, и умышленно игнорирующую все остальные несущественные свойства».
Перелистывая труды Якова Ильича, мы сплошь и рядом сталкиваемся с таким подходом. Яркие и красочные физические картины не только оживляют изложение предмета, но в образном, живом, часто поистине художественном виде представляют суть обсуждаемых вопросов, дают четкое и сугубо правильное понимание физических закономерностей. При этом, как правило, фотографическая точность отсутствует: детали только выхолостили бы суть явлений и затруднили бы их понимание и запоминание. Все физики моего поколения запомнили новый френкелевский термин «коллективизированные электроны». С его помощью оказалось возможным отличить поведение свободных электронов в зоне проводимости от электронов, закрепленных за данным атомом. Особенный успех имела эта терминология, когда Яков Ильич сравнил систему электронов в атоме с многоэтажным домом и, в соответствии с принципом Паули, выделил в этом строении отдельные комнаты для отдельных пар жильцов. Много красочных страниц в книге Френкеля «Волновая механика» посвящено такому фазовому статистическому небоскребу.
Понятие коллективизированных электронов, картины многоэтажного небоскреба кажутся сейчас привычными, «студенческими». Но в то время, в 20—30-х годах, появление в распоряжении физиков этих понятий в необычайной степени помогло ра
вобраться в данной области науки, весьма не простой для физического осмысления. В публикациях, докладах, дискуссиях этот образ, приложенный к квантовой статистике, сыграл роль не просто нового и удачного термина, а в ряде важных случаев изменил сам подход в этой области науки, благотворнейшим образом сказался на ее развитии.
Мне думается, что Э. И. Рашба в своей статье, посвященной 90-летию со дня рождения Френкеля, очень удачно высветил наиболее существенное в . его манере: «Самыми выдающимися чертами таланта Я. И. Френкеля представляется образность его физического мышления, научная изобретательность, которая временами невольно воспринимается как ясновидение».
Любопытно, что эти качества Якова Ильича проявились у него еще в молодом возрасте. Я имею в виду открытие Френкелем его знаменитой «пары» — пары Френкеля, по поводу которой лауреат Нобелевской премии Н. Мотт сказал: «Любой английский студент-физик знает о паре Френкеля — и так будет всегда, до тех пор, пока люди будут интересоваться физикой».
Развивая идеи А. Ф. Иоффе, объяснявшего электропроводность ионных кристаллов движением ионов, испарившихся в пространство междоузлий, Яков Ильич обратил внимание на то, что, помимо атома в междоузлии, нужно рассматривать еще и «дырку», оставшуюся после акта перехода иона в это междоузлие. Вот такое образование, состоящее из атома в междоузлии и дырки, вошло в физику под названием «френкелевская пара». Оба компонента пары Френкеля (междоузельпый ион и вакансия) под влиянием внешнего электрического поля могут направленно перемещаться по решетке и переносить заряд.
Родившееся еще в 20-х годах понятие о паре Френкеля с но-1 вой силой зазвучало в стенах физических лабораторий в 50-х го-, дах, когда выяснилось, что пары Френкеля образуют в кристаллах (под влиянием облучения протонами, нейтронами, у-кван- тами) один из основных типов дефектов, в корне изменяющих свойства твердого тела.
В 1924 г. Я. И. Френкелю пришлось решать сложную задачу о прочности твердых тел. Оказалось, что сдвинуть одну часть тела относительно другой сравнительно нетрудно. Чтобы сдвиг начался, нужно приложить в тысячу раз меньшее напряжение, чем предсказывается теорией. Такого рода расхождение возникло в результате предположения о том, что сдвиг происходит по всей плоскости. Все рассуждения ведутся при этом по отношению к бездефектным кристаллам. В действительности же. однако, реальные кристаллы обладают дефектами. Нельзя поднять с пола совершенно гладкий ковер, нельзя заставить сдвинуться с места гусеницу, всеми лапками держащуюся за землю. Только наличие
дефектов: обрыва, вздутия ковра позволит сдвинуть или поднять его; подобным же образом отрыв пары лапок способствует дальнейшему перемещению гусеницы.
В реальном кристалле скольжение также облегчается наличием подвижного дефекта. Если одна из тех атомных плоскостей, которые ориентированы перпендикулярно плоскости скольжения’ обрывается на ней, т. е. не имеет за ней продоля^епия, то оборванная плоскость перемещается легче прочих. Когда она опустится на межатомное расстояние, ее положение займет следующая плоскость и т. д.
Расчет с учетом дислокации оказался в хорошем согласии с экспериментом, который был осуществлен через 20 лет с помощью модели кристалла, построенной из мыльных пузырей. В итоге теория с учетом реальной структуры кристалла, т. е. наличия в кристаллах дефектов, вполне согласуется с опытом.
Замечательные идеи о сходстве между твердыми и жидкими телами, впервые опубликованные в 1926 г., развивались Яковом Ильичом в течение многих лет и в наиболее законченном виде изложены на страницах его замечательной «Кинетической теории жидкостей». Как всегда, рассуждения Френкеля просты и очень наглядны. Их суть сводится к тому, что при плавлении изменения теплоемкости и объема невелики. Невелика и скрытая теплота плавления, если ее сравнивать с теплотой испарения. Характер теплового движения в жидкости, по крайней мере вблизи температуры плавления, остается практически таким же, как и в твердых телах, т. е. в основных чертах сводится к малым колебаниям частиц около некоторых положений равновесия. Яков Ильич называет такое поведение «оседлой жизнью частицы». Но жидкость обладает текучестью, и поэтому, наряду с оседлой жизнью, существуют скачкообразные перемещения частиц на небольшие расстояния, сравнимые с межатомными. О такого рода процессах Яков Ильич говорит как о «кочевой жизни» молекул, противопоставляя ее жизни «оседлой». Эта физическая образная картина легла в основу всех современных моделей жидкостей, использующих твердотельные представления и успешно описывающих свойства жидкости при температурах, близких к температуре плавления.
Как уже неоднократно случалось со многими блестящими и наглядными идеями Френкеля, эта его картина вновь появилась на страницах современных физических журналов, но на этот раз, казалось бы, в неожиданном обличье. Речь идет о квантовой жидкости Не3. Она обладает рядом уникальных свойств. Изучению их посвящено огромное число статей во всех физических журналах мира. Имеется область температур, в которой Не3 обладает всеми свойствами классической френкелевской жидкости, которую называют полуквантовой.
Закончить этот обзор френкелевских моделей мне хотелось бы одним из наиболее широко известных его шедевров — понятием экситона. К 50-летию открытия Я. И. Френкелем экситона, т. е. в 1980 г., советские и зарубежные физики подготовили сборник статей, посвященных этой квантовой квазичастице. Сборник открывается портретом Якова Ильича, что представляется естественной данью уважения его научным заслугам в области электрических и оптических свойств твердых тел.
Экситонами Я. И. Френкель очень емко и выразительно назвал элементарные возбуждения электронной подсистемы кристалла, которые переносят энергию, но не переносят электрический заряд. Сформулированное Френкелем правило отбора позволяет выделить из всей экситонной зоны единственное состояние, в которое оптический переход разрешен. Вследствие этого правила отбора спектр экситонного поглощения может быть очень узким даже при значительной ширине экситонной зоны. Напротив, согласно тому же правилу, спектр поглощения, при котором рождаются независимо движущиеся электрон и дырка, всегда является широкополосным. Узкополосное поглощение является специфическим именно для экситонов: узость полосы собственного поглощения обычно является первым признаком, указывающим на возможность ее принадлежности к экситонному спектру.
Важную страницу в творчестве Якова Ильича составляет построение теоретической модели экситона, критика блоховской концепции, указания на то, когда френкелевская модель может быть дополнена блоховской схемой, и оценка модели экситона с переносом заряда. В настоящее время экситоны обнаружены во всех классах кристаллических диэлектриков и полупроводников, а также в ряде полимеров. Модели Френкеля прекрасно описывают возникающие во многих молекулярных кристаллах молекулярные экситоны.
В заключение хочется сказать, что Яков Ильич принадлежал к той категории физиков, для которых очень существенным было эмоциональное начало в науке, а понятия красоты и образности составляли основу научного творчества.
С течением времени, когда «большое видится на расстоянии», перед нами в лице Якова Ильича все более четко вырисовывается фигура физика-художника, поэтически одаренного человека, личность которого гармонически связана с его классическим научным наследием.
Лучше всего о творческой манере Френкеля сказал он сам в одном из своих писем 1924 г. Он писал об Эрепфесте, стиль творчества и личность которого восхищали Якова Ильича: «Его устами неодушевленные предметы — молекулы, атомы, электроны — разговаривают друг с другом, ... любят и ненавидят и
Кинетика плавления в полуквантовых жидкостях. — ЖЭТФ, 1979, 2D, вып. 6, с. 2518—2523.
вообще оживают, превращаясь в микроскопических обитателей одушевленной Вселенной. Для Эренфеста или, точнее, у Эрен- феста физика является не столько точной наукой, сколько художественной драмой или комедией из жизни атомов и электронов».
Э. Л. Андроникашвили
Яков Ильич Френкель является основоположником советской теоретической физики. Его книги «Теория относительности», «Электрическая теория твердых тел», «Статистическая физика», «Волновая механика» были единственными отечественными монографиями по теоретической физике, по которым учились многие поколения советских и зарубежных физиков. Это были очень интересные, я бы сказал, увлекательные книги, очень физичные. От их чтения па молодых людей веяло романтикой научного подвига, к свершению которого мы все стремились. До выхода в свет многотомника по теоретической физике Л. Д. Ландау и Е. М. Лифшица книги Якова Ильича были, по существу, единственным в этой области руководством, если не считать такой монографии, как «Строение атома и спектры» Зоммерфельда.
Как творец Яков Ильич обладал совершенной интуицией: природа наделила его способностью видеть то, что никак не вытекало из современного ему состояния науки. При этом он был редким теоретиком, чьи открытия основывались на образном мышлении. У Mie потом, когда явление было открыто и сформулировано, он сопровождал его соответствующим математическим аппаратом.
Созданные им научные ценности вошли в науку навсегда и уже прошли испытания временем на протяжении многих десятилетий. Я имею в виду такие его открытия, как экситон, капельная модель ядра, теория пластической деформации на основе представления о дислокациях, френкелевские пары (выбитый из регулярного узла решетки атом и оставшаяся от него вакансия, диффундирующие по кристаллической решетке).
Френкель — классик теоретической физики. Именно так его назвали участники Генеральной ассамблеи Международного союза чистой и прикладной физики, собравшиеся в 1972 г., чтобы отметить пятидесятилетие Союза. Дж. Бардин, делавший обзорный доклад о пятидесятилетии теории конденсированного состояния, первым из советских физиков упомянул именно Я. И. Френкеля.
Всегда и во всем Яков Ильич был человеком экспромта. Даже на лекциях, которые он читал на физико-механическом факультете Ленинградского политехнического института, он постоянно
Э. Кондон и Я. II. Френкель. США, 1931 г.
импровизировал, а я, влюбленный в него студент, сидел на первой парте, чтобы не пропустить ни одного слова. Отчетливо всплывает в памяти его внешний облик перед началом занятий. Яков Ильич опирается правой рукой о край доски, переносит всю тяжесть тела на правую ногу; левую же ставит на носок правее правой. В этой позе, гладко выбритый, неизменно веселый, он начинал соображать, на какую бы тему ему прочитать сегодняшнюю лекцию. Иногда он думал несколько минут, иногда советовался с нами. На его лекциях царило образное мышление, очень запомнившееся мне и в свою очередь наложившее на всю жизнь отпечаток на мое мышление. Потом сформулированные им образы обрастали формулами.
Экспромт не всегда приводил к желаемым результатам. Тогда Яков Ильич предлагал нам отыскать, «в чем же загвоздка». И лекция превращалась в творческий семинар. Эти мелкие не-
приятности не могли испортить настроение Якову Ильичу. Да и бывал ли он когда-нибудь в плохом настроении?
В один прекрасный день мы пришли на его лекцию, но, как оказалось, он «экспромтом» улетел в США читать лекции по волновой механике. Совершенно неожиданно вернувшись через год из Соединенных Штатов, он кинулся продолжать лекцию с того вопроса, на котором прервался. Но выяснилось, что мы многое забыли. Тогда он устроил экзамен весьма оригинального типа: заставил нас написать конспект прочитанной им части курса волновой механики на четырех тетрадных страницах. Мне он влепил тройку, будучи уверен в том, что я занимался мел- кописью специально для того, чтобы впихнуть побольше материала. А это, по его мнению, составляло уже не четыре, а шесть страниц.
Несмотря на такую мою провинность, он все же очень хотел взять меня в аспирантуру. Я же просто мечтал об этом, но был распределен в авиационную промышленность.
В дальнейшем я встречался с Яковом Ильичом на его теоретических семинарах во время кратковременных наездов в Ленинград. Зачастую участники семинара, собиравшиеся в конференцзале Физтеха, ждали его 30—40 минут. Наконец в зал радостно вбегал Яков Ильич и произносил довольно типичную для него фразу: «Это ничего, что я опоздал. Зато я вам расскажу свою новую работу, которую я только сейчас кончил. Совершенно горячая, только что со сковородки».
Научная реактивность Якова Ильича была поразительной, творческая инициатива, творческая находчивость — неиссякаемой. Осенью 1949 или 1950 г. он приехал в Тбилиси оппонентом по докторской диссертации одного из своих бывших учеников. Мы встретились после защиты, часа в два пополудни.
— Элевтер, — обратился он ко мне. — Вы слышали, что американцы задумали термоядерную бомбу? Вы ничего не знаете об этом?
— Как же, слышал.
— В чем там дело?
— В точности не знаю, но суть заключается в реакции слияния с образованием конечного ядра гелия-4.
Яков Ильич задал мне еще несколько вопросов, и этого было достаточно, чтобы он остановил меня репликой:
— Я сегодня читаю лекцию и, пожалуй, включу этот вопрос. Но мне еще надо подумать над ним. Я с Вами сейчас распрощаюсь п пойду к себе в гостиницу, мне надо поработать.
Вечером мы снова встретились с ним.
— Я уже прочитал свою лекцию и рассказал о новой водородной бомбе, — заявил он мне. — Это вызвало всеобщий интерес.
И он поведал мне о всех вариантах термоядерной реакции и о том, какая из них может быть осуществлена, с его точки зрения, более легко и эффективно.
Как и всегда, он и в этот вечер стал центром внимания всего общества. Умевший быть общительным в компании, любитель анекдотов, которые он бережно записывал в специальную книжечку, Френкель во всех ситуациях главенствовал за столом. Яков Ильич был всегда остроумным рассказчиком. И здесь он поведал несколько анекдотичных историй, происшедших якобы с ним. Такие рассказы в его собственном исполнении свидетельствуют о никогда не ослабевавшем чувстве юмора, которое позволяло Якову Ильичу делать себя героем смешных ситуаций.
Френкель был до чрезвычайного непосредствен. В 1949 г. я встретил его в фойе одного из ленинградских театров. «Почему вы до сих пор не женились?» — прокричал он мне через головы раздевавшихся. Очень смутившись, я молча указал глазами на мою спутницу: «Неудобно-де говорить об этом при даме». Но Яков Ильич истолковал все по-своему. Он не отходил от нас ни на шаг, оказывая утонченное внимание моей спутнице, и был очень оживлен в этот вечер. Как выяснилось впоследствии, исходя из полученных мною от разных людей поздравлений, он решил, что разговаривал с моей женой.
Поздним вечером стою я однажды в Москве на троллейбусной остановке недалеко от здания Президиума Академии наук. Вдруг в переполненном троллейбусе кто-то стучит что есть силы по стеклу и делает пригласительные знаки. Я вскочил на ступеньку и услышал возгласы:
— Сергей Иванович! Пробирайтесь, пожалуйста, ко мне.
— За Вавилова Вы меня приняли, что ли? — ответил я басом.
— Ах, это Вы, Элевтер, — сказал Яков Ильич, когда я добрался до него. — Ну, садитесь хоть ко мне на колени. Я же говорил тебе, — обратился он к Сарре Исааковне, — что это вовсе не Вавилов. Разве можно человека только по одним усам определить?
Яков Ильич, как уже отмечалось, был человеком очень общительным, веселым и обожал смеяться. В этот раз я услышал еще несколько превосходных смешных историй, героем которых был он сам. Так мы незаметно доехали до «Капичника». Приезжая в Москву, Френкели обычно останавливались в коттедже у П. Л. Капицы.
Доброта, щедрость и отзывчивость Якова Ильича были общеизвестны. Мне тоже довелось испытать на себе эту замечательную его черту. Мы встретились на улице в Казани во время эвакуации. Яков Ильич спросил меня о моих родных — матери и сестре — и, узнав, что они застряли в Ленинграде, страшно огорчился. Потом спросил меня, один ли я в Казани.
— Нет, со мной моя маленькая племянница и жена брата.
— Вы, наверное, страшно нуждаетесь, с ребенком, без денег. Вы же здесь чужой, Вы же — с Кавказа.
— Да и Вы не казанец, и Вы здесь не один.
— Нет, нет. Я этого не могу допустить, — забеспокоился Яков Ильич и стал совать мне в руки крупную сумму денег. Трудно
себе представить, как он расстроился, когда я отказался принять его помощь. Он искренне обиделся на меня.
Я часто вспоминаю о Якове Ильиче. Его влияние на меня было огромным.
А. И. Ахиезер
О Якове Ильиче Френкеле я узнал гораздо раньше личного знакомства с ним, еще в 1929 г. В этом году я поступил на электротехнический факультет Киевского политехнического института и очень интересовался математической и теоретической физикой. В те времена в Киев с докладами и лекциями приезжали А. Ф. Иоффе и Я. И. Френкель, и молодые люди буквально боготворили их, считая самыми замечательными нашими физиками. На их лекции трудно было попасть — зал бывал переполнен, но тем не менее мы лекторов видели и слышали.
На практику я попал в Ленинград, на заводы «Светлана» и им. Н. И. Козицкого, и часто бывал в ЛЭТИ им. В. И. Ульянова (Ленина). Вместе с новыми знакомыми мне посчастливилось присутствовать на диспуте о природе электрического тока и магнитных силовых линиях, который проходил между В. Ф. Митке- вичем и Я. И. Френкелем. Диспут был очень горячий и интересный. Миткевич утверждал, что магнитные силовые линии сами по себе материальны, Яков Ильич же считал такой подход формальным, а представление о силовых линиях иллюстративным — при реальности, естественно, самого магнитного поля. На нас, молодых ребят, доклад и разъяснения Якова Ильича произвели очень большое впечатление.
Мой старший брат, Наум Ильич Ахиезер, в то время уже известный математик, внимательно следил за моим физико-математическим образованием. Поэтому он рекомендовал мне разные книги, которые, по его мнению, я должен был изучить. В их числе были «Теория электричества» Абрагама и «Введение в волновую механику» Я. И. Френкеля (обе — на немецком языке). Из книги Якова Ильича я узнал, что существуют какие-то волны материи, причем даже комплексные, но понять толком, что к чему, тогда еще не смог и счел бы все это мистикой и схоластикой, если бы автором книги был не Френкель. В то время я не имел возможности подробно заниматься волновой механикой, так что мне пришлось отложить разбор природы волн материи до лучших времен. Тогда я занялся более конкретными и «земными» вопросами, такими как уравнения математической физики, механика, теория функций комплексного переменного.
По окончании Киевского политехнического института в 1934 г. я был направлен на работу в Харьков в Украинский физико-
технический институт (УФТИ). После предварительного экзамена меня принял к себе Лев Давидович Ландау, руководивший теоретическим отделом УФТИ. Для меня началась сложная и тяжелая жизнь — сдача Ландау так называемого теорминимума, участие в работе теоретического семинара, чтение статей в советских и зарубежных журналах. На вопросы теорминимума приходилось искать ответы в литературе — как в отечественной, так и в иностранной. И здесь я снова обратился к Я. И. Френкелю. Мне очень нравилась монография Якова Ильича «Курс векторного и тензорного исчисления с приложениями к механике»; нравилась также и его «Электродинамика». Эти книги были очень полезны. Трудности возникли с квантовой механикой, которую в основном приходилось изучать по оригинальным статьям. В связи с «Электродинамикой» вспоминается такой эпизод. Я как-то спросил у Якова Ильича, почему он в своей книге поменял местами магнитную индукцию и напряженность магнитного поля, на что он ответил со смехом «Я ведь известный путаник!»
Работы в УФТИ в отделе Л. Д. Ландау было очень много, и мы не имели возможности заниматься вопросами, непосредственно не связанными с нашей тематикой. Поэтому, хотя я понемногу и знакомился с работами Якова Ильича, серьезное изучение их началось позже.
Еще в довоенные годы мы встречались с Яковом Ильичом на конференциях, и чем больше я узнавал его, тем больше он нравился мне своей простотой, доброжелательностью, юмором, всем своим обликом.
В 1940 г. я защищал докторскую диссертацию, посвященную поглощению звука в диэлектриках п металлах. Яков Ильич был моим официальным оппонентом. Когда он обсуждал со мной результаты моей работы, я понял, что сам он выполнил бы эту работу совсем иначе (его сотрудник С. Н. Ткаченко занимался аналогичными вопросами). Но какой же Яков Ильич был замечательный человек! Он сразу согласился с моим подходом, в котором фонопы фигурировали как настоящие «живые» частицы.
Здесь я хочу заметить, что в то время мне не раз приходилось слышать примерно такие снисходительные высказывания: «Ну, знаете ли, фононы — что это такое? Это не больше, чем манера выражения. Можно говорить о фононах, а можно и не юворить о них, и получить те же результаты». Правда, получить результаты без фононов эти ученые так и не смогли. Суть же дела заключалась в том, что фонон ведет себя как реальная частица, подчиняющаяся определенной статистике.
Фононы как «живые» частицы были введены Эйнштейном и Дебаем в их классических работах о теплоемкости твердых тел, в которых учитывалась, естественно, статистика фононов. Новым у меня было то, что я рассматривал кинетику этих частиц, точнее говоря, квазичастиц, потому что они в кристаллах характе-
ризуются не импульсом, а квазиимпульсом. Изучая кинетику, я получил кинетические уравнения для фононов и исследовал их неравновесное распределение, вызываемое внешней звуковой волной.
Яков Ильич горячо поддержал мой подход, поскольку он был близок ему по духу — ведь Яков Ильич открыл экситоны — тоже квазичастпцы, распространяющиеся в кристаллических средах. Идея экситонов представляла для меня первый пример того, какое важное значение имеют многие идеи Якова Ильича.
Но вернусь к моей диссертации. Отзыв Якова Ильича, который я перечитал, готовя эти воспоминания, показывает, как глубоко он понимал физику твердого тела, в частности проблемы переноса и поглощения колебаний и связь между ними. В его отзыве есть место, очень характерное для стиля, и даже мировоззрения Якова Ильича как физика-теоретика: «Следует поставить в заслугу автору, — пишет Яков Ильич, — то обстоятельство, что он не ставит себе иллюзорной задачи точного численного определения интересующих его величин (коэффициента затухания звука, коэффициента теплопроводности, электропроводности и т. д.), но довольствуется установлением их температурной зависимости, в особенности для предельных случаев высоких и низких температур, и оценкой порядка величины, что может быть осуществлено без полного решения соответствующих весьма сложных кинетических уравнений».
Этот отзыв отражает общий подход Якова Ильича к теоретическим работам. Его всегда интересовала главным образом идея, выражающая физическую суть дела, а не детали математических выкладок (если, конечно, речь шла не о таких фундаментальных задачах, как, например, задача об атоме водорода). При этом следует иметь в виду, что Яков Ильич прекрасно владел математическим аппаратом.
В процессе наших бесед, связанных с моей диссертацией, я понял, что Яков Ильич не только первоклассный физик, но и человек удивительных душевных качеств. Приведу один пример. Я позвонил Якову Ильичу в Ленинград, чтобы условиться о дне его приезда в Харьков. Он ответил и добавил: «Шура, может быть надо захватить что-нибудь? У Вас ведь маленький мальчик, а мне это совершенно нетрудно». Я об этом не только не просил Якова Ильича, ио не мог и подумать, что Френкель будет везти для меня снедь из Ленинграда!
По приезде Якова Ильича в Харьков мы с вокзала заехали ко мне домой позавтракать. Однако оказалось, что сесть за стол было нельзя — там «скандалил» мой маленький сын, залезший под стол. Дело принимало нехороший оборот, но Яков Ильич, недолго думая, снял свой пиджак и тоже полез под стол. Там они о чем-то пошептались, и вскоре малый вылез из-под стола утихомиренный, держась за руку Якова Ильича. «Ваш Илюша хороший парень, — сказал Яков Ильич, по нужно уметь с ним обращаться!» За завтраком он рассказал нам, что его жена много
возится с ребятишками подшефного детского сада, что они хорошо знакомы с С. Я. Маршаком и многое другое.
В ту далекую уже пору не все правильно понимали теорию относительности Эйнштейна. Пользуясь тем, что Яков Ильич был в Харькове, я и мои товарищи попросили его прийти в университет и разъяснить некоторые положения этой теории, в частности тот факт, что наличие максимальной скорости распространения взаимодействий не противоречит никаким философским принципам и проявление «предельщипы» на транспорте — не то же самое. Яков Ильич объяснил все предельно просто и очень попятно. В этот же свой приезд он также поддержал мою кандидатуру на должность заведующего кафедрой теоретической физики, которой я руковожу примерно в течение 40 лет.
В Харькове Яков Ильич всегда был желанным и дорогим гостем. Его любили все, особенно Кирилл Дмитриевич Синельников и Антон Карлович Вальтер, которых он знал еще с 20-х годов в Ленинграде. Собираясь в командировку, Яков Ильич всегда брал с собой скрипку, и с Кириллом Дмитриевичем, хорошо игравшим на рояле, они любили музицировать. Для нас это был настоящий праздник. Правда, дело было не столько в музыке, сколько в интереснейших беседах и рассказах Якова Ильича о разных научных и жизненных вопросах.
Яков Ильич обладал огромной интуицией, дававшей ему возможность сразу «схватить» суть явления, не обращаясь к строгому математическому описанию. По стилю мышления его следует считать физиком-романтиком, а не классиком, ибо математика для него сама по себе не была источником физического откровения, что является характерной особенностью классиков.
В этой связи вспоминается такой случай. Я подготавливал курс «Строение материи» для чтения в университете, который у меня как-то не ладился в отношении его логики и внутренней стройности, и решил посоветоваться с Яковом Ильичом, находившимся тогда в Харькове. Ответ был таков: «Не надо стремиться все раскладывать по полочкам». Иными словами, не надо стремиться к излишней логической стройности при преподавании общего курса физики.
Сейчас, спустя много лет, мы по-новому смотрим на научное наследие Якова Ильича и видим, как много блестящих идей было высказано и развито им и как много его идей вошло в золотой фонд науки.
На первых порах некоторые его идеи, хотя и казались заманчивыми, но поначалу считались нежизнеспособными. Однако время распорядилось по-своему, и с годами они обретали все большую жизненную силу и входили в развивающуюся физику как ее неотъемлемые части. Взять хотя бы идею френкелевских пар. Вначале многие полагали, что если она и правильна, то может реализоваться только для узкого класса очень рыхлых структур, в которых теплота испарения атома из узла в междоузлие невелика. Однако со временем, когда начала развиваться
радиационная физика твердого тела, оказалось, что одновременное появление пары — вакансии и атома,внедренного («испарившегося», по терминологии Якова Ильича) в междоузлие, — является одним из основных элементарных процессов создания радиационных дефектов не только в рыхлых, но и в плотноупа- кованпых структурах.
Многие годы, примерно 20 лет, френкелевские экситоны встречали к себе весьма настороженное, даже скептическое отношение. Среди скептиков был даже сам Вольфганг Паули. Но в начале 50-х годов началось активное развитие экситонной физики — важнейшей главы современной физики твердого тела.
Знаменитая «Кинетическая теория жидкостей» Якова Ильича, идеи которой оказали огромное влияние на развитие физики и физической химии во всем мире, при своем появлении вызвала скептическое к себе отношение со стороны некоторых теоретиков, которых смущал в книге избыток авторской интуиции, а главное — отсутствие «малого параметра». «А без „малого пара- метра“ как можно строить теорию», — говорили они. И опять все тот же судья — время поставило книгу Якова Ильича Френкеля в ряд выдающихся сочинений по молекулярной физике. Сейчас каждый знает, что в ней впервые была высказана фундаментальная идея о том, что жидкость по своему строению далека от газа и ближе к твердому телу благодаря наличию ближнего порядка в расположении атомов.
Не менее важны были идеи Якова Ильича в области физики ядра. Он первым обратил внимание на необходимость применения методов статистической физики к изучению ядра. Ему принадлежит важная идея о том, что излучение нейтрона возбужденным ядром аналогично испарению молекул нагретой каплей.
В конце 1938 г. было открыто явление деление ядра урана, а уже в начале следующего года Яков Ильич предложил теорию деления тяжелых ядер. Он исходил из идеи, что деление следует рассматривать как результат колебаний электрически заряженной капли. Такая же идея была положена в основу теории деления, развитой несколько позже Бором и Уилером. Количественная теория была развита Яковом Ильичом для малых колебаний капли, деление же представляет собой большой эффект. Но тем не менее механизм деления и основные его черты были объяснены Яковом Ильичом, и объяснены правильно. К этому следует добавить, что малые колебания капли сами по себе очень важны, так как они лежат в основе современной теории коллективных возбуждений атомных ядер.
Нет смысла умножать число примеров, иллюстрирующих блестящую интуицию и научную прозорливость Якова Ильича Френкеля. Когда сегодня просматриваешь его «Принципы теории атомных ядер» или «Введение в теорию металлов», то получаешь истинное наслаждение от богатства и глубины мыслей, простоты и мастерского изложения физики.
Яков Ильич остается в пашей памяти замечательным ученым — физиком до мозга костей, прекрасным учителем и педагогом, редким по своим душевным качествам человеком, гуманистом в подлинном смысле этого слова.
В. И. Мамасахлисов
В каждой работе Я. И. Френкеля содержалась новая идея, свежая мысль, иногда недостаточно обоснованная, по всегда интересная и многообещающая. Поэтому почти каждая его работа была связана с риском, так как, окажись эта идея неправильной, рушилось бы все здание, построенное с таким мастерством и усердием. И достаточно было Якову Ильичу в своих математических расчетах допустить какую-нибудь неточность или шероховатость, как сразу же «набрасывались» на него, это становилось предметом обсуждения и, главное, ставили под сомнение саму идею, лежащую в основе работы. С каким мужеством и с чувством всепрощения переносил все это Яков Ильич!
Новую физическую идею Френкель всегда облекал в математическую форму и в таком виде применял ее для описания того или иного конкретного явления. В этом была его сила. Он был не только богат идеями, но и блестяще владел математическим аппаратом. Если бы идеи и математический аппарат (в каком- либо выражении) можно было бы положить на весы, то чаша весов Френкеля перетянула бы чашу весов любого советского физика.
А его учебники? Я не знаю учебников по квантовой механике, электродинамике, теоретической механике, более богатых по содержанию, чем учебники Френкеля. При этом надо учесть, что они были написаны в тот период, когда почти никаких учебников на русском языке не было, да и на иностранных языках их было очень мало, кроме, разве, курсов теоретической механики, которые носили технический, математический, а не физический характер, как книги Френкеля.
Среди всех отечественных учебников по теоретической физике учебники Я. И. Френкеля — самые оригинальные в прямом смысле этого слова, даже по сравнению со знаменитым курсом теоретической физики Л. Ландау и Е. Лифшица.
По многим вопросам, решение которых находилось еще в процессе становления, Френкель излагал свое личное мнение, излагал со всеми нюансами и сомнениями, живо и занимательно, с какой-то жизнерадостностью, и, читая его книги, вы почти на
каждой странице ощущаете дыхание Френкеля. Рассказывают, что он писал их за один присест, без каких-либо исправлений, что называется, на одном дыхании.
Лекции Яков Ильич читал путанно. Он часто задумывался у доски и при этом иногда тихо посвистывал. Когда ничего не помогало, доставал свой учебник и оттуда выписывал нужную формулу. Меня это очень удивляло, и один раз я сказал Якову Ильичу об этом. Он мио ответил, что лучше читать путанно, чем слишком гладко, так как в первом случае студент вынужден обращаться к книгам и сам «шевелить мозгами». «Согласитесь, — добавил он, — что это полезнее, чем механическое запоминание формул и их доказательств, продиктованных без заминки профессором!»
В Тбилиси Я. И. Френкель пользовался большой известностью. В последний свой приезд, в 1951 г., он остановился в гостинице «Интурист». Когда я пришел к нему, в вестибюле собралось уже несколько человек, желавших попасть к нему. Среди них были не только физики и математики, но и люди, просто интересующиеся вопросами теоретической физики и философии. Френкель был очень внимателен и благожелателен ко всем.
В тот раз Яков Ильич приезжал в Тбилиси для оппонирования докторской диссертации. Я решил пригласить его к себе и угостить на славу. Просил приготовить много разных вкусных блюд, а также запасся всевозможными сортами прославленных грузинских вип. Но на обеде Френкель ел очень мало, а к винам вовсе не притронулся. Только в середине обеда он вдруг попросил. .. стакан чаю с молоком. Так пропали даром все мои старания [...].
С. И. Пенар
Имя Якова Ильича Френкеля я услышал еще в начале студенческой поры из разговоров со старшекурсниками физического факультета Киевского университета, изучавшими книги Френкеля «Волновая механика» и «Электродинамика» (1934—1935 гг.). Впервые же увидел Якова Ильича в Киевском университете, когда он читал лекцию «Жидкое в твердом и твердое в жидком». Яков Ильич покорил меня; поэтому когда на четвертом курсе мне пришлось выбирать место для прохождения студенческой практики, я остановился на Ленинградском физико-техническом институте, где мне посчастливилось работать под его руководством. Начиная с 1936 г. (за вычетом военных лет) я, время от времени приезжая в Ленинград, встречался с Яковом Ильичом, делал доклады на руководимом им семинаре, получал у пего консультации и дискутировал научные вопросы. Оп неоднократно
оказывал мне поддержку во время острой научной полемики, а также в организационных вопросах.
Как физик-теоретик Я. И. Френкель был всемирно известен. Он оставил огромное научное наследие. По широте научной тематики и количеству опубликованных научных работ и монографий он не имеет себе равных. Ему принадлежат исследования по самым различным вопросам теории атомного ядра и элементарных частиц, по электронной теории металлов и сверхпроводимости, физике диэлектриков и полупроводников, теории диффузии примесных атомов и дефектов в кристаллах, теории колебаний кристаллических решеток, термодинамике и статистической физике, оптике твердых тел, теории атмосферного электричества и шаровой молнии, квантовой химии и теории молекул и по многим другим вопросам, которые трудно даже перечислить. Мне кажется, что самыми существенными вкладами в науку являются развитая им теория жидкостей и введенное им в физику понятие экситона: френкелевская модель экситона и созданная им теория этой квазичастицы навсегда вошли в физику.
Такое огромное количество работ мог написать только человек, с легкостью владевший пером, обладавший исключительно развитой фантазией и умением создавать простые и наглядные модели, с помощью которых можно легко представлять рассматриваемые физические явления. Создание и разработка таких моделей, как мне кажется, и является основной заслугой Якова Ильича. В большинстве случаев уже сама правильно выбранная модель составляла основу качественной теории явления.
Вот один из многих примеров. В ЗО-е годы на семинаре в ЛФТИ обсуждалось экспериментальное наблюдение — поглощение света в диэлектрике, не приводящее к фотопроводимости. Это казалось совершенно парадоксальным, так как, согласно общепринятой в те годы зонной теории, любое возбуждение электронов беспримесного диэлектрика приводит к появлению свободного электрона и дырки в зоне проводимости. Яков Ильич спросил недоумевающую аудиторию: «А в газе поглощение света, не приводящее к фотопроводимости, понятно?». Послышались голоса: «Конечно, понятно! Фотовозбуждение молекул без ионизации». — «Так рассматривайте диэлектрик как сжатый газ», — сказал Яков Ильич. В этом кратком предложении заключалась и вся идея экситонного поглощения света, разъясняющая парадокс, и демонстрация недостатков зонной теории. Здесь также проявился яркий педагогический талант Якова Ильича.
Иногда даже не модель, а меткое, наглядное, образное выражение Якова Ильича уже представляло собой, по существу, постановку задачи, которую впоследствии решали другие теоретики. Например, в 1936 г. в статье, опубликованной в ЖЭТФ (именно в ней впервые появился термин «экситон»), Яков Ильич, обсуждая вопросы локального искажения решетки при движении электрона проводимости, писал, что «легкая частица ведет себя так, как если бы она влачила за собой тяжелый груз атомных
смещений». Этим образным замечанием Яков Ильич предвосхитил теорию поляронов, развивавшуюся с 1946 г. В разговоре со мной при обсуждении механизмов тепловой ионизации молекул Яков Ильич сказал: «Мне кажется, что молекула при энергичном столкновении с другой молекулой может стряхнуть с себя электрон». Это его замечание впоследствии привело меня к идее теплового перехода электронов под влиянием неадиабатичпости, вводимой как малое возмущение. Соответствующая проблема затем разрабатывалась Э. И. Адировичем, М. А. Кривоглазом, Ю. Е. Перлиным, В. А. Поварским и др.
Характеризуя Якова Ильича Френкеля как человека и ученого, следует в первую очередь отметить его исключительно доброжелательное отношение к людям, в частности к молодежи, начинавшей свой путь в науке. В ЛФТИ как руководитель моей дипломной практики Яков Ильич предложил мне в рамках дебаевской теории электролитов, состоящих из дипольных молекул, найти статистическое распределение внутреннего поля — электрического поля, создаваемого в области данной молекулы окружающими ее хаотически ориентированными дипольными молекулами. Я получил выражение для функции распределения вектора внутреннего поля, похожее на максвелловскую функцию распределения для вектора скорости молекул в идеальном газе. Яков Ильич, прочитав мой отчет о практике, с большой терпимостью отнесся к «некоторой наивности» моей работы. Чтобы я не разочаровался в своих способностях, он сказал: «Я бы не задал тебе эту трудную задачу, если бы сам знал, как ее решить», — и весело рассмеялся.
Во время мартовской сессии Академии наук СССР в 1937 г. в Москве в Физическом институте имени П. Н. Лебедева проходила конференция по физике электрического разряда в газах, на которой я докладывал свою работу «Распределение скоростей электронов в плазме разряда», доказывая, что к максвеллизации функции распределения приводит кулоновское взаимодействие между электронами. Точно на эту же тему делал доклад Борис Иосифович Давыдов, не учитывавший упомянутого кулоновского взаимодействия и считавший, что к максвеллизации приводит радиальное электрическое поле, существующее в цилиндрическом столбе разряда. Между нами возникла острая полемика. Поскольку Б. И. Давыдов в то время был уже известным и авторитетным физиком-теоретиком, а я — всего лишь студентом пятого курса, я не имел никаких шансов убедить аудиторию. Но в дискуссии выступил Яков Ильич, поддержав меня; он быстро нашел убедительные модельные соображения, прояснившие вопрос. Это спасло меня от репутации самоуверенного юнца-недоучки.
Я проходил аспирантуру в Москве под руководством выдающегося ученого и человека Игоря Евгеньевича Тамма. Мои официальные оппоненты — Дмитрий Иванович Блохинцев и Яков
Ильич Френкель — оценили мою кандидатскую диссертацию как докторскую. Тогда были приглашены третий и четвертый официальные оппоненты — Вадим Евгеньевич Лашкарев и Александр Ильич Ахиезер, которые присоединились к этой оценке. В виде исключения, мне была присуждена сразу степень доктора паук. И здесь главную роль сыграл авторитет Якова Ильича.
Говоря о доброжелательности Якова Ильича к людям, очень важно привести мнение лиц, которые были с ним в «натянутых» отношениях. Например, крупнейший физик-теоретик Лев Давидович Ландау, не прощая Якову Ильичу его некоторых нестрогих доказательств и свободы фантазии, резко критиковал его. Но Л. Д. Ландау всегда признавал и высоко ценил доброжелательность Якова Ильича и его человеческую принципиальность.
Были случаи, когда достойных кандидатов в аспирантуру не принимали из-за отсутствия вакансий, и Яков Ильич неоднократно обращался в Министерство высшего образования союзных республик, добиваясь для талантливых молодых специалистов в различных городах Советского Союза дополнительных мест.
Когда в результате перегрузки работой и усталости я черствею и меня начинают раздражать просьбы моих коллег и учеников пайти ошибку в их расчетах, помочь опубликовать несправедливо отклоненную статью, быть официальным оппонентом, посодействовать в получении квартиры и т. д., я всегда вспоминаю об отзывчивости Якова Ильича, и это придает мне новые силы.
М. Ф. Дейген
В этой небольшой статье о незабываемых встречах с Яковом Ильичом Френкелем он будет представлен в зеркале воспоминаний не соратника-однолетки, а его студента.
Кроме любезного приглашения принять участие в сборнике воспоминаний о Френкеле, мое участие в нем объясняется еще и следующим: мне кажется, что, несмотря на несколько десятилетий, отделяющих сегодняшний день от времени, когда я впервые увидел Якова Ильича, у меня в значительной степени сохранилась непосредственность восприятия его личности.
В 1938 г., будучи студентом физического факультета Киевского университета, я оказался в числе удачников. Мне посчастливилось проходить практику в святая святых физиков того времени— Ленинградском физико-техническом институте (ЛФТИ). Да не просто в ЛФТИ, а в его теоретическом отделе, руководимом Яковом Ильичом Френкелем.
К огромной радости примешивалось чувство неуверенности и даже страха. Тому было, по крайней мере, две причины: во-первых, ехал я к самому Якову Ильичу, а во-вторых, с весьма скудным запасом знаний. Дело в том, что вообще не слишком широ-
кая эрудиция студента третьего курса в тот период была еще сужена уменьшением числа преподавателей теоретической физики.
Но уже первая встреча с Яковом Ильичом вселила в меня много бодрости. Я увидел человека с доброй улыбкой, который, познакомившись со мною, поинтересовался, что же я знаю. Достаточно честно определив объем своих знаний словом «ничего», я удрученно ожидал фатального конца. «О, — ответил Яков Ильич, — тогда у меня для Вас есть интересная тема». И сразу же за этой, казалось бы, шутливой фразой последовало предложение поработать над полезной задачей, и, что самое главное, задачей, которая оказалась мне под силу. Значительно позже я убедился, что то была одна из характерных черт Якова Ильича. II квалифицированному физику, и начинающему он умел предложить тему по плечу.
Яков Ильич посоветовал рассмотреть вопрос об асимметрии конденсации пара на ионах разного знака; эффект этот представлял специальный интерес в связи с теорией камеры Вильсона. Идея Якова Ильича сводилась к тому, что асимметрия конденсации возникает из-за наличия у молекул жидкости, наряду с дипольным моментом, и квадрупольного момента, присутствие которого приводит к автоориентации диполей поверхностного слоя. Оказалось возможным оценить степень автоориентацпи, среднее значение нормальной составляющей дипольного момента и скачок потенциала на поверхности жидкости.
Наличие нормальной составляющей дипольного момента приводит к появлению в известной формуле Томсона, определяющей отношение давления пара над каплей к давлению пара над плоской поверхностью жидкости, дополнительного слагаемого, зависящего от знака попа. Присутствие этого слагаемого связано с взаимодействием автоориентациопного дипольного момента поверхности с зарядом иона. Работа эта по ряду причин была опубликована лишь в 1952 г., хотя о полученных результатах Яков Ильич упоминал в докладе па Всесоюзной конференции по физике ядра в Харькове еще до войны.
Не могу не вспомнить комичного финала работы в ЛФТИ. Статья была готова. И вот мне с моим соавтором Г. Н. Рапопортом предстоял «организационный разговор» с Я. И. Френкелем. Нужно было выяснить, согласится ли Яков Ильич быть в числе авторов. Разумеется, только ему надлежало быть автором. Мы же были лишь «трудными» учениками. Не решаясь заговорить об этом прямо, я сообщил Якову Ильичу, что мы хотели бы задать ему этический вопрос. Улыбнувшись и не спросив о смысле вопроса, Яков Ильич заметил, что примером этических вопросов может служить поступок некоего приказчика, у которого на прилавке дама оставила сумочку с несколькими рублями. Тут-то у приказчика и возник этический вопрос — все ли деньги присвоить себе или частью их поделиться с соседом по прилавку. Затем Яков Ильич предложил публиковать эту работу, разумеется, только от нашего имени.
И позднее, уже на старших курсах, мы продолжали пользоваться советами Якова Ильича, в частности и во время его приезда в Киев.
Благодаря заботливости и исключительной доброте Якова Ильича я смог поступить в аспирантуру при кафедре теоретической физики Киевского университета. Трудность же заключалась в том, что была лишь одна вакансия и два претендента. Каким-то образом Яков Ильич узнал об этой ситуации. Будучи, как всегда, чрезмерно перегруженным, возглавляя ряд актуальных научных направлений, руководя большим коллективом ученых, он тем не менее нашел возможность специально заехать в Киев и ходатайствовать в Наркомате просвещения УССР о выделении второй аспирантской вакансии. Его просьба была удовлетворена. Вряд ли можно назвать сколько-нибудь значительное число ученых его ранга и занятости, которые способны были бы на такой поступок.
Война прервала наши контакты. После войны они возобновились, и еще не раз я пользовался советами Якова Ильича.
Немалую роль сыграл Яков Ильич и в том, что я в 50-х годах занялся теорией металл-аммиачных растворов. Его успехи в решении крайне сложной задачи — построения теории жидкого состояния — вызвали у меня интерес к проблемам теории жидкостей.
Слишком рано ушел от нас Яков Ильич. Лишь постепенно осознаешь, какое богатство идей он оставил физикам следующего поколения.
Какой областью физики ни начинаешь заниматься, всюду обнаруживаешь огромный идейный вклад Якова Ильича. В близкой мне области физики твердого тела экситоны Френкеля — самая популярная квазичастица. Представительные международные конференции зачастую без преувеличения можно назвать экси- топными конференциями — конференциями Френкеля.
Мне приятно сознавать, что у истока радиоспектроскопии, которой я занимаюсь последние годы, стоял Яков Ильич Френкель. Ведь это он дал правильное теоретическое толкование исследований Е. К. Завойского, в которых был открыт электронный парамагнитный резонанс. Вряд ли необходимо заниматься перечислением фундаментальных результатов выдающегося физика Якова Ильича Френкеля. Об этом написаны книги.
Для меня Яков Ильич — это не только физик необыкновенного таланта, но прежде всего заботливый учитель, человек необычной доброты и отзывчивости, неисчерпаемого юмора и жизнерадостности, которому я обязан своими первыми шагами в науке.
Г. Н. Флеров
На физико-механическом факультете Политехнического института, где я учился е 1933 г., мне случалось присутствовать па лекциях блестящих профессоров — Петра Саввича Тартаков- ского и Всеволода Константиновича Фредерикса. Уже студентом младших курсов я был наслышан и о Якове Ильиче, которого часто видел в институте. Все мы с нетерпением ожидали знакомства с Френкелем-лектором; оно произошло не сразу: первые курсы теоретической физики (аналитическую механику, статистическую физику) читал мам ученик Якова Ильича, ассистент кафедры теоретической физики О. М. Тодес.
На четвертом курсе начались лекции Френкеля. Они меня настолько захватили, что я решил стать теоретиком. Задача эта облегчалась еще и тем, что как раз тогда Яков Ильич организовал специальный семипар для студентов, высказавших пожелание быть теоретиками. Припоминаю в числе участников семипара Н. Л. Габелову, Ф. М. Кайера, Д. М. Каминкера, С. В. Самсо- ненко.
Взаимоотношения, сложившиеся у пас, студентов, с Яковом Ильичом, были удивительно теплыми, дружескими. То глубочайшее уважение, которое вызывал у пас Френкель-ученый, не сковывало нас в общении с ним. Обладающий превосходным чувством юмора, Яков Ильич, часто оживляя свои лекции остротами и шутками, поощрял это и у своих слушателей.
Как-то в одной из факультетских газет было помещено примерно такое заявление, написанное от имени студентов нашей группы и адресованное дирекции института: «Просим предоставить профессору Я. И. Френкелю квартиру в районе площади Стачек, Установлено, что проф. Френкель готовится к лекциям только по дороге из дома в институт. Хотя это и не снижает уровня лекций, по увеличение времени па подготовку, которое таким образом появится у профессора, приведет к существенной экономии бумаги у студентов». В следующем же номере стенгазеты Яков Ильич ответил на это «заявление» шуточным стихотворением.
Намек о некоторых заминках, случавшихся на лекциях Якова Ильича и сопровождавшихся его просьбой зачеркнуть «от сих до сих» из только что тщательно записанного памп, однако не снижавших их уровня, не был просто вежливой формулой, а вполне соответствовал нашему истинному отношению к лекциям Френкеля.
Лекции Якова Ильича в большей степени, чем чьи-либо другие, создавали впечатление творчества. Впрочем, это не было впечатлением, так оно и было па самом деле! Я уверен, что
Якову Ильичу не составляло труда тщательно составить план лекции, что он часто и делал, но в процессе ее чтения у него возникали новые методические идеи, и, не откладывая их разработку в долгий ящик, он реализовал их тотчас же, на наших глазах. Видимо, чаще всего импровизация проходила благополучно, и мы даже не замечали ее. Иногда же случалось, что, двигаясь по повому пути, к искомому результату прийти не удавалось. И тогда, возвращаясь назад, мы снова устремлялись вперед, ведомые Яковом Ильичом. Добравшись до правильной формулы, Яков Ильич удовлетворенно замечал: «Ну, вот. А дома постарайтесь разобраться, почему у нас не прошло предыдущее доказательство».
Следить за мыслью Якова Ильича было очень интересно и поучительно.
Вы словно наблюдаете за работой художника, наносящего своею кистью краски па создаваемую картину. Какой-то мазок мог оказаться неточным. Это замечают и зрители, следящие за его работой, и сам художник. И вот он по-новому смешивает краски, удар кисти, и дисгармонирующее цветовое пятно на наших глазах исчезает с полотна, гармония восстанавливается. Так и перед нами сразу или после дополнительной отделки возникала красочная, яркая, запоминающаяся картина физического явления.
Хорошо помню теоретический семинар в Политехническом институте. Яков Ильич предлагал нам темы для докладов. В нашей группе первым докладчиком был Д. М. Каминкер (впоследствии закончивший у Якова Ильича аспирантуру). Я же, по предложению Якова Ильича, сделал доклад па тему «Электрический потенциал Солнца». Много позднее,уже после смерти Френкеля, я узнал, что с этой темы когда-то начинал и он сам: первая его работа, показанная А. Ф. Иоффе в 1912 г., называлась «Об электродинамике Солнечной системы», и там вопрос о потенциале Солнца подвергся рассмотрению Френкеля-гимназиста.
Что касается меня, то я был смел и наивен. Помнится, я взял книгу по физике Солнца, но, прочитав ее, понял, что там излагалась совсем пе та физика, которой учил нас Яков Ильич, а нечто скучное. Посчитав, сколько электронов будет вылетать из Солнпа при 6000°, я пришел к заключению, что в какой-то момент начнется эмиссия более тяжелых частиц, рассмотрел их движение к Земле, разделение их в ее магнитном поле, связал все это с полярными сияниями п т. д. Доклад мой вызвал много споров.
Вскоре я попал па практику в Физико-технический институт и начал работать у П. В. Шаравского. От того чудовищного разброса, который демонстрировали материалы — закись меди и селен, я пришел в ужас. Никакие методы электрохимической очистки не помогали делу, выпрямители получались у нас плохими, работа показалась мне рутинной и пе давала никакой радости и удовлетворения.
Я решил обратиться за консультацией к Игорю Васильевичу Курчатову. В разговоре с ним оказалось, что впервые он обо мне услышал от Якова Ильича. «Л, Вы — тот самый Флеров? — сказал Игорь Васильевич. — Яков Ильич говорил, что у Вас уж слишком большая фантазия!*'. Такую характеристику, исходившую от Якова Ильича, я тогда воспринимал, да и сейчас рас- матриваю как огромный комплимент.
С этого момента и началась моя работа у Курчатова. Видимо, слово «фантазия» вызвало у него определенные эмоции. Чтобы ее умерить, поначалу он посадил меня за работу по наладке камеры Вильсона. Это была хорошая «приборная» школа. Но, пожалуй, самой замечательной школой был «нейтронный» семинар Курчатова. С 1935 г. каждый четверг в 12 часов оп проходил в одной из комнат лаборатории Игоря Васильевича в ФТИ. Помимо небольшой группы сотрудников ФТИ, занимавшихся физикой ядра, в ого работе принимали участие ученые из Радиевого ип- ститута, Педагогического института им. Покровского (И. В. Курчатов был профессором этого института), университета. Непременным участником семинара был прикрепленный к лаборатории Курчатова теоретик Яков Львович Хургин. Яков Ильич бывал там часто, хотя и нерегулярно.
Игорь Васильевич строил работу семинаров по следующему принципу: он выбирал какую-либо вполне конкретную проблему ядерпой физки п обсуждал ее на нескольких семинарах подряд. Одной из таких проблем был магнитный момент нейтрона: основополагающая теоретическая работа по этому вопросу была выполнена советскими физиками Таммом и Альтшулером (учеником Игоря Евгеньевича). Сначала на семинаре были прореферированы все теоретические и экспериментальные работы по магнитному моменту нейтрона — число их в то время было вполне обозримым. Запомнилась мне серия таких реферативных докладов, прочитанных А. Б. Мигдалом. Оп детально изучал известную работу Блоха, причем находил в пей все новые неточности. Доклад свой он, как правило, начинал такими словами: «А вот еще одно место, в котором Блох ошибся. Получение им правильного окончательного результата — чистая случайность». Затем Игорь Васильевич подводил итог: что же осталось интересного, невыясненного, что можно сделать здесь, в лаборатории, с нашим оборудованием и людскими возможностями? Когда я сейчас думаю об этом, напрашивается сравнение с тем, как решается шахматный этюд: так подробно анализировались все возможные варианты.
Другая серия семинаров была связана со штудированием книги Резерфорда, содержавшей описание его классических опытов и методик. Каждому из докладчиков вменялось в обязанность не только рассказать об этих работах основоположника физики ядра, по и предложить способ получить тот же результат более простыми средствами с помощью появившихся с тех пор новых приборов и принципов, а также рассказать, какие же из
открытых с тех пор явлений мог бы, в принципе, уже тогда обнаружить сам Резерфорд и его ученики.
В 1936 г. появилась известная работа Н. Бора по компаунд- ядру. Общеизвестно, что Яков Ильич был первым, кто откликнулся на нее. В своей работе, доложенной на общеинститутском семинаре менее чем через месяц после публикации статьи Бора в «Nature», он развил плодотворный статистический подход к описанию процессов в тяжелых ядрах, ввел представление о температуре ядер, «испарении» из них легких частиц. Вскоре его идеи были развиты в работах Г. Бете, В. Вайскопфа и Л. Ландау. Статистической теории ядер Курчатов посвятил целую серию семинаров, и как раз в их работе Яков Ильич принял самое деятельное участие. Хорошо запомнились и были очень полезными глубоко продуманные, в высоком смысле слова педагогичные семипары, которые проводил И. И. Гуревич. Потом вопросы статистической теории ядра стали предметом обсуждения на московской конференции по физике ядра, проходившей в одной из аудиторий ФИАНа.
Наступил 1939 г. Его начало было ознаменовано выходом в свет знаменитой работы Гана и Штрассмана по распаду урапа. Интересно, что впервые мы узнали об этом не из «Naturwissen- schaften», а из французской публикации Ф. Жолио-Кюрп. Как сейчас помню, в лабораторию Игоря Васильевича зашел Абрам Федорович Иоффе с только что полученным от Жолио оттиском его работы. Весть о ней быстро разлетелась по институту. Вскоре получили и работу немецких авторов. Яков Ильич просто торжествовал, узнав о ней, — ее результаты прекрасно укладывались в систему его представлений о ядре. И снова с удивительной быстротой он продвинулся в ее объяснении, подсчитав энергетический баланс реакции деления и развив электрокапил- лярную теорию деления тяжелых ядер. Реферат этой его работы был в мае 1939 г. опубликован в «Physical Review», а ее рукопись передала Нильсу Бору, находившемуся в то время в США. В известной работе Бора и Уилера содержится прямая ссылка на этот переданный ему манускрипт «профессора Френкеля из Ленинграда».
Физике деления также была посвящена очередная серия семинаров Курчатова; именно там Яков Ильич и доложил свою теорию деления ядра-капли, развил аналогию с делением капель заряженной жидкости (ртути), вывел энергетический критерий деления, — словом, сделал все то, благодаря чему мы с полным основанием говорим о капельной модели ядра Бора-Френкеля.
На заседаниях того же семинара обсуждались следствия из факта делимости ядер урана — цепная реакция, спонтанное деление. Участники семинара были подготовлены к новым возможностям, раскрывавшимся перед физикой ядра.
Не нужно думать, что на семипарах Курчатова царила академическая атмосфера, — на них было просто и весело. Я помню, например, оживленное обсуждение идеи, которую я выдвинул,
скорее, шутя, — не связано Ли начало Деятельности вулканов с тем, что в недрах Земли за счет чисто флуктуативного механизма собралась масса урана, превышающая критическую. А через короткое время была опубликована работа на эту тему Франсиса Перрена. По этому поводу И. В. Курчатов заметил: «Ну что ж из того, что у двух сумасшедших возникла одна и та же идея?!».
Наступило лето 1941 г. Я уехал из Ленинграда на фронт, уже тогда зная, что Яков Ильич подключился к оборонным работам. Летом 1942 г. я оказался в Казани. Время это было трудное, враг рвался к Волге, по радио передавали тревожные сводки. Большинство сотрудников ФТИ переключалось на работу по военной тематике; расчетами, связанными с защитой танков от прямого попадания снарядов, как я узнал, занимался и Яков Ильич. Я встретил его в здании Казанского университета, где разместился Физико-технический институт; он выглядел очень похудевшим и озабоченным. Это была одна из последних наших встреч.
В последующие годы в наших разговорах, при обсуждении работ мы часто вспоминали Якова Ильича.
Хотя Яков Ильич и не принимал непосредственного участия в работах по атомной проблеме, большая роль, сыгранная им в ее решении, несомненна. Во-первых, Якову Ильичу принадлежат в ядерной физике фундаментальные работы по статистической теории ядер и теории их деления, а во-вторых, перебирая мысленно имена ведущих участников этих работ, я вижу, что практически все они были или прямыми его учениками, или же их ядерно-физическпе воззрения сформировались под его влиянием.
Более трех десятилетий прошло со дня кончины Якова Ильича. Наша наука, масштабы исследований необычайно изменились. По как был бы сейчас нужен Яков Ильич! Я ясно ощущаю это в той области, в которой сейчас работаю, занимаясь трансуранами. При обсуждении их будущих свойств, методов их создания нам очень не хватает модельно-физического подхода, так характерного для способа мышления Якова Ильича, умевшего создавать яркие, наглядные картины. А это так помогает в выборе новых направлений! В этих работах Яков Ильич мог бы очень помочь нам наметить основные направления исследования. А кроме того, когда мы наблюдаем непонятный, а следо- вателыю, и наиболее интересный эффект, в объяснении его нам просто необходимы проницательность, фантазия и критический ум, в высокой степени отличавшие Якова Ильича Френкеля.
Н. И. Шашкин
Когда я учился в Ленинградском политехническом институте в 1931—1936 гг., я знал и видел, что все студенты с большим удовольствием посещали лекции Якова Ильича Френкеля. Они неизменно получали новейший материал — физику сегодняшнего дня. Не знаю, чем в большей степени это определялось — бурным ли развитием физики тех лет или специфическим для Френкеля складом ученого-лектора. По-видпмому, лекционный материал воспринимается с большим интересом, если он рассматривается в становлении, если аудитории рассказывается не только о конечном результате исследований, но и о трудностях, которые при этом были преодолены или преодолеваются. Каждая лекция Френкеля была похожа на шахматную партию: цель ясна, а путей ее достижения много, причем все они, от начала до конца, поучительны.
Во время лекций студентам разрешалось задавать неограниченное число вопросов, на которые Яков Ильич охотно и терпеливо отвечал. Бывали случаи, когда лекция не заканчивалась достижением цели, т. е. получением правильных формул, так как выведенные отличались от тех, которые хотел получить лектор. Тогда Яков Ильич предлагал нам, студентам, подумать над этим вопросом дома и найти ошибку в его рассуждениях. Мы всегда трепетно радовались, если находили такую ошибку, и не понимали, почему не менее нас этому радовался и Яков Ильич. Только позднее мы поняли, что он стремился приучить нас к анализу, к самостоятельному решению задач.
Не без влияния Я. И. Френкеля получилось так, что большинство студентов нашей группы после окончания института стали физиками-исследователями. Многим из нас он давал советы, куда пойти работать; некоторые, в том числе и я, пришли в Физико-технический институт, с которым в течение более 30 лет была связана вся научная деятельность Якова Ильича.
В ФТИ всегда стояло па повестке дня и решалось множество важных проблем. В то время почти не было физиков-теоретиков, работавших в каком-либо одном направлении. Поэтому к Якову Ильичу обращались за помощью все сотрудники ФТИ, а также работники других учреждений как Ленинграда, так и других городов. Всем, кто к нему обращался, он старался помочь. Может быть, этим стремлением Якова Ильича прийти па помощь каждому и его трудолюбием объясняется столь широкий круг научных проблем, над которыми он работал. Я знал многих ученых, работавших в разных областях знаний и даже не знакомых друг с другом, которые считали Я. И. Френкеля или своим учителем, или участником своих работ.
Можно спорить, каким научным проблемам Френкель отдавал предпочтение, однако несомненными остаются яркие следы его деятельности в каждой области, за которую он брался.
Лично мне ближе всего работы Якова Ильича по изучению
реальных тел, с их дефектами в структуре, с их особым механизмом теплового движения частиц, с их наблюдаемыми свойствами, сильно зависящими от внешних условий. Кинетические теории твердых тел, жидкостей, полимеров, созданные Я. И. Френкелем, являлись путеводными для меня и моих товарищей по работе.
Я. И. Френкель был «теоретиком чистой воды». По его словам, единственная экспериментальная работа, им выполненная, была связана с разжиганием примуса. Однако и свои, и чужие теоретические работы он умел увязывать с экспериментом, хорошо знал результаты проводимых в лабораториях экспериментальных работ и видел в них иногда больше, чем те, кто их ставил и выполнял. Моя научная деятельность была тесно связана с П. II. Кобеко, который обладал редким даром сочетать глубокие знания физики и химии конденсированных сред с практической деятельностью в области технологии и промышленности. Я был свидетелем необычайно теплых, дружеских отношений П. П. Кобеко и Я. И. Френкеля. Помимо всего прочего, эти отношения были полезны всем и особенно нам, работавшим в лаборатории П. П. Кобеко. Иногда мы видели искренние попытки Я. И. Френкеля овладеть «кухней» какой-либо технологии, — в этих вопросах П. II. Кобеко чувствовал себя как рыба в воде. Такие попытки всегда имели веселое окончание.
Яков Ильич умел блестяще, с предельной ясностью донести до любой аудитории сложнейшие результаты теоретических и экспериментальных исследований, которые появлялись в периодической литературе. Пожалуй, самым характерным для Якова Ильича было умение и желание рассматривать любой — большой или малый — вопрос в комплексе, в перспективе. Любая работа, если о ней докладывал Френкель, почти никогда не выглядела завершенной: сколько бы ни было сделано, оставалось выполнить не меньше. Это относилось и к его собственным работам и к работам других авторов. Приведу один пример. Зимами 1942— 1944 гг. в блокадном Ленинграде занимались изучением механических свойств льда на ледовых трассах и переправах. Было установлено, что лед прочен при кратковременных нагрузках и разрушается при малых, но длительных; разрабатывались пормы допустимых нагрузок. Когда Яков Ильич узнал об этих данных, у него возникло желание их объяснить. Сразу появились проблемы, создавались представления о протонной подвижности в льде, о представлении, о временной зависимости прочности твердых тел вообще и т. д. Мы знаем, что этими проблемами занимаются и в настоящее время.
Здесь уместно заметить, что доклады о работах с подчеркнуто завершенным, эффектным концом ценятся аудиторией и администрацией больше и именно они получают в основном значительную поддержку и поощряются. Яков Ильич об этом, конечно, зпал, однако никогда не придавал значения внешнему эффекту, а старался подчеркнуть и наметить новые горизонты,
которые открывает та или Иная работа, новые этапы в непрерывном развитии любимой им науки. Говорят, что степень пользы от трудов того или иного автора, опубликованных в научных журналах, можно определить по числу ссылок на них в работах других авторов. Разумеется, такие ссылки нужно искать в период развития той науки, к которой они относятся. Подобный учет ссылок еще не сделан. Однако и без него мы знаем, насколько популярны были труды Я. И. Френкеля.
Мне довелось работать в Англии в 1946—1949 гг. и быть в гостях у многих ученых. Всегда складывалось впечатление, что некоторые из них лично знают Я. И. Френкеля, хотя они знали его в основном по научным работам. В лаборатории Д. Д. Бернала на лабораторном столе я видел книгу Френкеля «Кинетическая теория жидкостей» (английское издание). Содержание этой книги я хорошо знал, так как работал в то время в этой области. Следует отметить, что над этой книгой Я. И. Френкель работал в тяжелые для нашей страны годы Великой Отечественной войны — в Казани, где тогда находился эвакуированный Физико-технический институт. Книга была написана в предельно короткий срок: примерно ноябрь 1942—октябрь 1943 г. Удивило меня тогда то, что сотрудники лаборатории и сам Бернал почти наизусть знали содержание книги. По выражению Бернала, она была по-настоящему их настольной книгой. Я не ошибусь, если скажу, что она является настольной книгой во многих лабораториях мира и в наши дни, спустя 40 лет после ее издания. Позднее, в своей статье, опубликованной в «Юности», Бернал написал теплые слова о встречах с Я. И. Френкелем.
Эти воспоминания мне хочется закончить словами: Яков Ильич Френкель был настоящим ученым, и мне приятно сознание того, что мы у него учились.
И. М. Имянитов
Заботливая память вычеркивает лишние подробности, и люди, дорогие, милые сердцу, поразившие воображение, люди, у кого учился, кого учил, с кем пришлось столкнуться в противоборстве, оставляют в памяти только отношение к себе. А в воспоминаниях надо рассказать, почему, как возникло это отношение, как оно формировалось конкретными поступками, словами, улыбкой, умением оставаться самим собой в общении с разными людьми, деликатностью поведения и блеском и глубиной мысли;
наконец, уже потом, совпадением той идеальной схемы человека, так охотно создаваемой двадцати летним юношей, с реальным обликом прототипа схемы.
Надо вернуться к тому моменту, когда впервые увидел человека, заговорил с ним, ответил ему, спросил его. И вот перед тобой воскресает уже не воспоминание, а человек. Л с ним и радости, им принесенные, и несправедливости, ему учиненные, и острота чувств от невозможности теперь исправить прошлое, и светлость прошедшей молодости, вторгшейся в настоящее.
Лекции Якова Ильича были импровизациями. Журналист паписал бы — вдохновенными импровизациями. Студенты были свидетелями становления мысли, ее рождения. Но ведь и сама наука — это тоже импровизация. Процесс развития науки очень хорошо проявлялся в лекциях Якова Ильича. Двухчасовая лекция об экситонах могла быть перечеркнута на следующем занятии фразой: «Я, знаете ли, позавчера неверно рассказал...». И рассказ в 1939 г. (!) о том, как может быть устроена ядерная бомба, — рассказ, правда, оканчивающийся утверждением, что никогда не удастся добыть необходимого количества чистого изотопа урана, — в то же время был достаточно точный, чтобы в 1945 г. по газетной заметке о Хиросиме его ученики могли представить себе принцип действия ядерного оружия.
Студент, непрерывно озабоченный сдачей экзаменов и зачетов, посещением лекций и лабораторий, не в силах разобраться до конца, что из предлагаемых курсов необходимо, что полезно, а что лучше сразу забыть. И только много лет спустя, a posteriori, открывая новую тетрадь научного журнала, он обнаруживает, что видит в ней уже давно знакомые вещи: «Да ведь это же я слышал еще в 1938 г. па лекции по теории твердого тела». И связующим прошлое и настоящее является имя Якова Ильича Френкеля, которое появляется в статье после слов: «Еще в 1934 г. опубликовал работу», «Еще в 1938 г. предвидел ее развитие». И только в 1968 г. (это в наше-то быстрое время) автор статьи сделал то, что походя рассказывал Яков Ильич на лекции в 1938 г.
Каждая лекция в нашей группе сопровождалась двумя вопросами Игоря Панасюка: «Какой физический смысл того, что Вы рассказали?» и «Какова размерность этой величины?». Игорь стал одним из тех, кто не только мог восстановить конструкцию ядерной бомбы, но и сам ее создавал. И многие ответы помогли ему впоследствии в этой работе. Но в наше студенческое время от неизбежности этих вопросов вздрагивали нервные лекторы. Физико-химик Лазарев, тоскливо косясь па Игоря, предупреждая роковой вопрос, долго объяснял, что «химический потенциал» не имеет физического смысла. Но все равно его, сжавшегося в углу между окном и доской, настигал безмятежный вопрос: «А какой физический смысл в отсутствии физического смысла?»
Физический смысл лекций Якова Ильича был значительно шире их физического содержания — они учили думать. Они показывали, как думает современная паука. И так же, как размерность величины не определяет ее значение, лекции Якова Ильича вмещали много больше, чем разделы курса физики. Как часто па лекциях пропускается процесс развития пауки. По как путешествие в поезде метрополитена не может научить методам строительства подземной допоги, так и сводка накопленных знаний пе может научить методам их добывания.
Экзамены Яков Ильич принимал так, как не решился бы никакой другой преподаватель. Вероятно, все учившиеся у Якова Ильича помнят тетрадочки из двенадцати страничек, па которых полагалось ясно изложить конспект всего прочитанного курса, и указательный палец Якова Ильича, путешествующий по тетрадке, застывающий в том плп ином месте, и вопросы, сопровождающие остановку пальца: зачем, почему, как. Уже потом, много лет спустя, стараясь понять, в чем же была сила инженерно-физического факультета Ленинградского политехнического института, дававшего в то время лучшее физическое образование в СССР, а может быть, и во всем мире, начинаешь, попимать, что и этот экзамен был продуманной частью системы, обучающей мыслить. Студент, сумевший уместить сорокачасовой курс, т. е. 500—600 страниц машинописного текста, в тесные габариты двепадпатистраничного конспекта, по существу, уже знал куре, чувствовал его пропорции, постиг его задачи, зпал логику решений конкретных вопросов, усвоил метод доказательств и назначение курса в целом. Но все это понималось потом. Пока мы учились, мы знали только, что экзамен был необыкновенным, пе похожим на остальные. Это не так уж маловажно в студенческой жизни — «не похожим, пе рутинным». Нам казалось более легким (еще бы, нам разрешалось, пет, повелевалось иметь шпаргалки) сдавать экзамены по конспекту. Друзья Тома Сойера отдавали за право красить забор все свои богатства, потому что это была работа, которую не поручат недостойному. Так п мы готовили конспекты, упаривая курс до консистенции требуемой густоты. Мы переписывали их по несколько раз и были довольны. Вероятно, это и есть высшее достижение педагогики — не заставлять красить забор, а разрешать его красить.
В каждом человеке живет любовь к порядку. «Порядок», — говорит современный человек. Значит, все в норме, все хорошо. Различны только нормы и понятия, что такое хорошо. Порядок, наводимый в доме эстонской хозяйкой, порядок ровных грядок полевода, порядок строгого представителя ГАИ, порядок в науке с точки зрения школьного учителя, порядок ученого, при котором не может существовать ничего необъясненпого, пичего непонятного. Для Якова Ильича существование необъяснимых явлений: будь то шаровая молния или атомное ядро, а также непознанных закономерностей: от природы вариаций магнитного поля Земли и электрического поля атмосферы до поведения эле- 212
мептарпых частиц — было вызовом, брошенной перчаткой. Этот вызов Яков Ильич всегда принимал, даже если у противника было преимущество в оружии.
Большая физическая аудитория Политехнического института. Амфитеатр, который пепвокурсникам кажется беспредельным. Аудитория переполнена. Заняты все места, сидят на ступеньках, стоят в дверях. Низшие «энергетические уровни» заняты людьми с наибольшим научным весом — профессорами, преподавателями, гостями; выше — студенты старшего курса, еще выше — четвертый, третий, второй и, пакопец, первый курсы. И вся эта масса люден кричит и свистит вслед торопливо пробирающемуся через частокол сидящих на ступеньках к выходу в верхней части амфитеатра длинному, разболтанному в суставах, худому человеку. Так закончилась дискуссия между Яковом Ильичом и известным одно время в Ленинграде журналистом Л., завершившая цикл дебатов, проводившихся между специалистами, изучающими физику как науку, и, скажем, дилетантами, пытающимися вывести ее закономерности из априорных соображений. Когда-то Мариэтта Шагинян писала, что, как это ни странно, по чем меньше знаешь о предмете, тем легче о нем рассуждать. Иллюзия, порождаемая этим тезисом, питала деятельность некоторых, и в частности Л., в течение многих лет. Это теперь, когда время расставило прошлое по полочкам, па которых ему покоиться вечно, многие дискуссии кажутся странными. Что спорить об очевидном?! Но было время, когда вопросы о возможности дальнодействия, наличия «пустот» между пастилами, материальности полей, принципе неопределенности, возможности взаимных переходов энергии в массу (ошибочно отождествляемой с материей), уже решенные физикой, выплескивались за «физическое пространство» и создавали возмущения, проникающие снова в физику, вызывая в последней определенные воздействия. В конце ЗО-х годов в газете «Политехник» появилась статья, в которой говорилось об идеалистических представлениях Якова Ильича, полагавшего пространство между частицами атома пустым (под «пустым», кстати, подразумевались силовые поля).
Конпепция Л. строилась на основе нескольких популярных книжек и статей и плохо усвоенной специальной литературы. Но было у нее одновременно и преимущество: она апеллировала к логике малоподготовленного человека, она опиралась на положения, которым еще недавно учили в институте. Концепция Якова Ильича строилась па знании современной физики, знании, приобретенном активнейшим ученым, но еще не дошедшем до многих. С каждым годом временные преимущества Л. терялись, с каждым годом возрастало понимание новых идей физики широкой аудиторией. И в Большой физической аудитории ЛПИ шел не только анализ физических концепций, по it спор между будущим и прошлым. С каждой минутой дискуссии становилась ясней бессодержательность высказывании Л. не только благо-
даря выступлениям Якова Ильича, по в иеменьшей степени и вследствие выступлений самого Л.
Что заставило Якова Ильича выступить в этом диспуте? Вероятно, то, что недомолвки, половинчатость более опасны в физике, чем незнание. И когда на осторожное замечание Л., что спор может быть решен только в будущем на основе теории, устраняющей дуализм, Яков Ильич ответил, что разработкой именно такой теории он сейчас занят и надеется вскоре ее завершить, аудитория разразилась аплодисментами.
По-видимому, этот диспут положил конец попыткам навязывания естественным наукам идеалистических априорных соображений.
Нет, вероятно, места, где бы так быстро оттачивалась и развивалась физическая мысль, как на хорошем физическом семинаре. Участие Якова Ильича в семинаре поднимало его до высокого уровня.
Например, приводит экспериментатор результаты рядового опыта: струя проводящей жидкости, проходящая через кольцо, дробится. Факт, доказанный автором. Встает Яков Ильич. Говорит сначала медленно, потом, увлекаясь, быстрее, поворачивается всем телом так, как будто бы говорит с каждым из присутствующих, даже наклоняется вперед к очередному собеседнику. Яков Ильич вспоминает об опытах Рэлея со струями в электрическом поле, недостаточности их объяснения, о том, что в зависимости от величины напряженности поля струя может полем и разрушаться и стабилизироваться. В одной руке Якова Ильича появляется мел, в другой — тряпка. На доске возникает рисунок и формула, сопоставляющая электрические силы и силы поверхностного натяжения. Учет скорости движения струи? Возникает еще одна формула. Яков Ильич предлагает поставить опыт в более широком диапазоне условий. Быстро проводятся на доске оценки значений параметров опытов. Докладчик сияет от радости — это ведь так важно, когда тебя понимают, причем сам Яков Ильич... В это время Яков Ильич смывает с рук мел и, чтобы не обидеть предложившего ему полотенце, повидавшее с предыдущей стирки не один семинар, шутливо говорит: «Я, знаете ли, привык о волосы». И действительно, под смех присутствующих проводит ладонями по голове. «Не забудьте написать и отдать мне статью, — говорит он докладчику. — На будущей неделе я еду в Москву и захвачу ее с собой». Вскоре статья появляется в Известиях АН СССР.
Нет, Якову Ильичу решительно не нравится очередной доклад. Он нагибается вперед, ниже, еще ниже. Вот уже не видно лица, видна только тонзура. Уснул? С последним словом докладчика Яков Ильич расправляется, как отпущенная пружина. «Может быть, кто-нибудь хочет высказаться?» — игнорируя обычную процедуру, обращается, он к председателю. «Может быть, 214
кто-нибудь хочет высказаться?» — растерянно повторяет председатель фразу Якова Ильича. «Я хочу высказаться», — говорит, вставая, Яков Ильич. Он идет к доске, и снова — в одной руке тряпка, в другой мел. И тем и другим он старательно «стирает и перечеркивает» доклад. Доклад! Но не докладчика. Ошибки доклада. Яков Ильич не давит авторитетом: для него на семинаре все равны. Аргументы — вот основа обсуждения. Без ясных, конкретных представлений Яков Ильич не выступит. Но как плохо для спорящего с ним оказаться в прозрачной паутине слов, лишенных содержания.
Природой явлений атмосферного электричества Яков Ильич заинтересовался еще в школьные годы. В 1940 г. он публикует работу о шаровой молнии. В годы воины он написал несколько статей о природе электрического поля атмосферы, а в 1949 г. опубликовал книгу «Теория явлений атмосферного электричества», посвятив ее столетию Главной геофизической обсерватории, в которой работал в то время.
Атмосферное электрическое поле возникает в результате деятельности свободной атмосферы, а данных о процессах в атмосфере, связи метеорологических процессов с электрическими, уж не говоря об обратном влиянии, почти не было. Измерения проводились в основном вблизи поверхности Земли, а восстанавливать по этим данным происходящее в атмосфере было занятием, близким по безнадежности к попытке изучить электрическое поле плоского конденсатора по измерениям поля, проведенным вне конденсатора. Информации, «проникающей» к Земле, нельзя было доверять, даже когда она казалась надежной. Так, капли осадков, выпадающие из облака, могут не только терять электрический заряд в проводящей атмосфере, но и поменять его на заряд противоположного знака.
В этих условиях строить общую теорию электрического поля атмосферы можно было только на основе ясной физической интуиции, позволяющей (без расчета) отбросить второстепенное и выделить главное. Опустив, казалось бы, необходимые логические ступени и исследования, Яков Ильич обратил внимание на то, что в замкнутой системе Земля—атмосфера разделившиеся в пространстве заряды могут находиться только на одном из двух элементов системы. В этом случае картину электрического поля можно описать, если были известны электрические заряды в атмосфере: их величина и расположение. Источниками таких зарядов были предположены облака. Основываясь на единственной в то время работе Симпсона и его соавторов, проведших измерения с помощью зондов в грозовых облаках, Яков Ильич построил общую схему электризации облаков. Опять логический скачок. Зонд, использованный Симпсоном, давал значения напряженности электрического поля заниженно (по непонятным в то время причинам) более чем в 10 раз, причем коэффициент пересчета или хотя бы его постоянство не были известны, электричество других видов облаков не было исследовано. И все же
общая схема процессов в атмосфере, нарисованная Яковом Ильичом, оказалась верной, и все же работы Якова Ильича дали толчок, помогший развитию исследований электричества свободной атмосферы, электричества облаков.
В изучении атмосферного электричества проявилось умение Якова Ильича компоновать общую картину науки, когда многие детали ее еще не ясны.
Если представить науку мозаичной картиной, изображающей действительность, то для создания этой картины необходим и художник, создающий общий план, и люди, приготовляющие аккуратные кусочки смальты и надписывающие на них, для какого участка картины они предназначены, и люди, заботливо укладывающие и по много раз переставляющие куски смальты, чтобы добиться наибольшей точности изображения. Необходимы все. Но психология у всех разная. Попробуйте аккуратисту- укладчику объяснить, что общий контур можно провести и так и этак — приблизительно. Почти невозможно заставить человека, делающего эскиз, поверить, как трудно подобрать один из кусочков смальты и правильно положить его, а ведь таких кусочков в картине — десятки, сотни тысяч, миллионы; а если заставить его заняться укладкой?!
Вероятно, поэтому, хотя романтики и реалисты в науке нужны друг другу, как ось и колесо, никогда не прекратятся споры, кто из них важнее. А в споре рождаются не только истины, но и несправедливости. Вероятно, история о том, как создание общей схемы явлений об атмосферном электричестве направило исследования Якова Ильича в правильное русло и как эти исследования в свою очередь исправили общую схему, позволяет не только судить о ценности метода общего подхода Якова Ильича, но и является еще одним примером, подтверждающим права ученого перескакивать через логические ступеньки лестницы пауки.
Л. Б. Мигдал
Если «математика — это искусство избегать вычислений», то теоретическая физика — это искусство избегать математики.
(Физический фольклор)
Воспоминания о Якове Ильиче Френкеле — хороший повод порассуждать о стиле научной работы. В раннем возрасте физик-теоретик обычно предпочитает делать работы, которые можно довести до конца, больше интересуется количественным решением задач. Для него важна, пожалуй, не столько физика, сколько математический метод решения, красивые формулы. Не-
которые физики так и остаются на всю жизнь в этом детском состоянии. Более зрелое отношение к науке — стремление исследовать особо взволновавшие задачи, не заботясь о трудностях количественного решения, отбрасывая все несущественное, обходя трудности.' Разумное упрощение всегда ведет к более глубокому пониманию.
Яков Ильич не сразу пришел к своему стилю. В молодости он, как и многие, обращал главное внимание на аппарат теоретической физики. Он был теоретиком в обычном, тривиальном смысле слова. Но это быстро прошло. Он стал заниматься физикой, не заботясь о том, отточены ли инструменты. Средства решения были для пего несущественны. В любой задаче он исходил из явления. Главным было понять явление, а когда он понимал его, интерес к задаче ослабевал, и он передавал ее молодым людям или оставлял незаконченной. Такой стиль можно было бы сравнить со стилем Леонардо да Винчи, оставившего мало законченных произведений, — он остывал к работе, поняв, - как она делается, — но создавшего множество удивительных рисунков, небрежность которых, по-моему, составляет их главную прелесть. Если искать ученого, близкого Якову Ильичу по характеру таланта, то можно назвать Фила Андерсона с его тончайшим физическим анализом явлений в неупорядоченных системах. Андерсоновская локализация — задача, крайне близкая Якову Ильичу.
Когда анализируешь стиль Якова Ильича, начинаешь думать, что, может быть, и нет никаких особенных наклонностей или специфических способностей, а есть просто талант. Если талантливый человек почувствует себя художником и ему будет запрещено пользоваться кистью, он выразит свой талант, бросая краски на холст.
Но я был слишком молод, когда встретил Якова Ильича, и единственно возможным мне казался именно тот «детский» стиль — стиль красивого решения любой, все равно какой задачи. До сих пор мпе стыдно, что я не сумел оценить в то время вместе с другими молодыми нахалами необыкновенного и щедрого таланта Якова Ильича. Нам казалось очень серьезным недостатком его нежелание следить за численными коэффициентами или его желание рассказывать о только что придуманном. Мы были тогда под сильным влиянием стиля работы Ландау, который требовал от нас не только качественного понимания, но и аналитического исследования явлений. Это требование, как мне кажется, было правильным. Регулярные методы решения задач — это первое, чему нужно научить молодого физика. Но интуиции, без которой немыслим качественный подход, научить невозможно. Этого дара либо вовсе нет, либо он приходит с годами как награда за многие бессонные ночи, проведенные в размышлениях. Кроме того, в те времена было много важных нерешенных задач, которые нужно и можно было решить аналп- тичесци.
Но эпоха разложения по малому параметру безвозвратно миновала. На первый план выступают нелинейные задачи, не решаемые простыми аналитическими методами. И тем самым качественное понимание становится первостепенно важным. Только после того, как задача качественно решена и известен характер ожидаемого ответа, можно использовать ЭВМ для количественного решения. Впрочем, очень часто «разговор» с ЭВМ дает толчок и к качественному пониманию.
С годами происходит удивительное явление — стиль Якова Ильича делается все ближе и ближе, все современнее.
Я помню, как однажды он пришел с только что законченным наброском совершенно неверной работы. Когда он ее рассказывал, кто-то из нас сказал: «Л как же с сохранением заряда в этой формуле?». Яков Ильич задумался на минутку и ответил: «Заряд уходит в мезонное поле!». Конечно, он тут же сам посмеялся над собственным ответом, но фраза эта стала у нас крылатой. Он очень благодушно сносил наши нападки, хотя имел право прикрикнуть: «Помолчите, щенки! Когда-нибудь вы поймете, что качественное понимание гораздо важнее потерянной двойки!».
Но романтическое и взволнованное отношение Якова Ильича к науке мы видели и понимали всегда, восхищаясь его удивительными человеческими качествами — бесконечной добротой it гражданским мужеством. Я считаю одной из важнейших особенностей его научного стиля ту поразительной чистоты моральную атмосферу, которая окружала Якова Ильича. Трудно было представить его борющимся за приоритет или осуждающим стиль другой школы. В его руках наука становилась необычайно благородным занятием, лишенным мелких интересов.
Постепенно в моем сознании все яснее проступает влияние Якова Ильича. Придя к мысли, что быть учеником многих учителей очень хорошо, я с некоторым запозданием хочу считать себя учеником Якова Ильича Френкеля.
Я. А. Смородинский
Впервые я встретил Якова Ильича Френкеля или, вернее, услышал его, когда студентом четвертого курса Ленинградского университета начал посещать руководимый им семинар Физикотехнического института. Это было в 1938 г. В моей памяти осталось впечатление, что Я. И. Френкель вошел в мою жизнь вместе с физикой и что первой встречи просто не было. И дело здесь не только в том, что я знакомился с ним, читая «Электродинамику», — книгу удивительную, увлекшую многих в мир физики, но и в том еще, что Яков Ильич обладал замечательным качеством привлекать к себе людей, входя в их жизнь с первой же встречи, покоряя своей добротой и душевной щедростью.
В 1942 г. в Казани, в трудные годы эвакуации, двери его дома были открыты, и я всегда встречал там сердечный прием, погружаясь в атмосферу теплой и дружной семьи, забывая на время обо всех трудностях жизни. Главным режиссером и «администратором» дома Френкелей была Сарра Исааковна, умевшая немногими словами завоевать доверие гостя и маленьким подарком поселить мир в его душу. А Яков Ильич — неискоренимый оптимист (правда, больше в науке, чем в жизни), шумный, переполненный неистощимым набором научных идей и смешных историй, остался в моей памяти волшебником, превращавшим скромную квартиру в сверкающий дворец, а скудную трапезу военного времени — в пиршество.
Когда Яков Ильич, почти всегда вместе с Саррой Исааковной, приезжал из Казани или Ленинграда в Москву или же покидал столицу, на вокзале около их вагона шумела небольшая толпа. Купе супругов Френкель было забито свертками и рюкзаками. Яков Ильич не умел отказывать людям в их просьбах и часто служил аккуратным курьером для многих, порою злоупотреблявших этой его «беспомощностью», доставляя посылки разделенным войной людям. Сколько ободряющих слов было сказано на этих встречах и проводах!
Конечно, главным содержанием жизни Якова Ильича всегда была физика. Он был ровесником тех, кто создавал физику нашего века, участником этого процесса и активным пропагандистом квантовой механики и теории относительности. Работал он всегда радостно и увлеченно. Целью почти всех его работ было объяснение физического явления наиболее наглядным и простым способом. Новую физику он воспринимал как продолжение старой, а его научным инструментом была физическая модель.
Яков Ильич был мастером физической модели. Практически все свои работы он начинал с того, что придумывал, строил простую механическую систему, которая хорошо описывала основные черты рассматриваемого физического явления. В этом же ключе он рассказывал о своих работах на семинарах.
Я помню его доклад на семинаре в Физтехе в 1939 г. о предложенной им модели ядра как заряженной делящейся капли, несколько позднее и независимо развитой в большой статье Н. Бора и Дж. Уилера. Здесь уместно будет сказать, что семинары в Физтехе отличались удивительной демократичностью. Старшие и младшие физики на равных правах обсуждали свои и чужие работы, стараясь понять все существенное, что происходило в физике. Старшие слушали студентов, студенты спорили с мастерами. В те времена следить за научными новостями за рубежом было несравненно проще, чем теперь. Для этого достаточно было регулярно читать американский журнал «Physical Review» (две тетрадки в месяц, по 10—15 работ в каждой) и немецкий—«Zeitschrift fur Physik». Все новинки отечественной физики печатали в ЖЭТФ. Достаточно было разобрать 3—4 ра-
боты в месяц, чтобы быть в курсе всех важнейших событий. Относительно тихое их течение нарушилось появлением в японских журналах серии статей Юкава и его сотрудников, в которых предсказывалось существование мезотрона (им оказался открытый позже, в 1949 г., пион).
Эти работы, как вскоре стало очевидным, в корне изменили ход развития физики. Поток публикаций стал бурно расти. Торжество идеи частицы как носителя взаимодействия было концом недолгой спокойной протонно-нейтронной эры. На семинарах Френкеля происходил переход к физике элементарных частиц. Некоторым его участникам предстояло внести свою, вполне весомую лепту в развитие рождавшейся науки. Хорошо было бы восстановить полный список участников френкелевского семинара! Из Москвы часто приезжал И. Е. Тамм; из младших участников-ленинградцев я помню А. Б. Мигдала, И. Я. Померап- чука, Л. А. Слива, Б. И. Давыдова, И. М. Шмушкевича, С. В. Измайлова, О. М. Тодеса — это авторы работ, вошедших в золотой фонд теоретической физики.
Семинары Френкеля учили активной работе с журналами. В маленьком кабинете Якова Ильича, примыкавшем к актовому залу института, стоял шкаф со многими мелкими плоскими ящичками. В них по алфавиту были разложены оттиски статей, которые он получал со всего света. Я не знаю, была ли в Ленинграде еще одна столь же обширная коллекция. Сказались здесь общительный характер Якова Ильича и, конечно, его мировое признание. Он был знаком почти со всеми известными физиками в мире (их, правда, было не столь много, как сейчас), и они регулярно присылали ему практически всю информацию о физических событиях.
Оттиски брали читать домой, но «библиотека оттисков» сохранялась в полном порядке. Сейчас таких коллекций пет. Физики почему-то относятся к истории своей науки не так бережно, как, например, писатели. А ведь библиотечка старых оттисков статей великих физиков составляет не меньшую ценность, чем собрание первоиздапий поэтов!
Но вернемся к докладу Якова Ильича на семинаре. Оп рассказывал о теории деления тяжелых ядер. Для него атомное ядро было классической заряженной каплей, описываемой уравнениями гидродинамики. После появления упомянутой выше работы Бора и Уилера модель заряженной капли стала общепринятой.
К атомному ядру Яков Ильич обращался не впервые. Не все помнят о том, что сразу после появления в 1936 г. работы Бора о промежуточном компаупд-ядре, в котором энергия налетающей частицы (нейтрона) перераспределялась между всеми нуклонами ядра, ее захватившего, Я. И. Френкель опубликовал работу о статистических свойствах такого промежуточного ядра. С этой работы ведет начало понятие о температуре ядра. Яков Ильич настолько любил эту модель, что назвал свою статью
«О „твердой1" модели атомного ядра». Название было неудачным — оно создало неверное впечатление о содержании статьи. Казалось, что в ней ядро уподобляется твердому кристаллу. На самом же деле в статье шла речь о спектре коллективных колебаний ядра. Для простоты этот спектр был выбран подобным спектру гармонического осциллятора, модель которого была в свое время (в 1907 г.) использована Эйнштейном в его теории теплоемкости кристаллов. Именно на это и указывало название статьи Я. И. Френкеля. Простая модель осциллятора позволила установить новые статистические закономерности в поведении ядер, легшие в основу плодотворного направления в ядерной физике.
Смысл модели твердого тела вполне прозрачен. Термодинамические свойства системы имеют универсальный характер. От конкретного вида спектра зависят значения макроскопических параметров; он определяет связь между энергией возбуждения и температурой ядра, но общий вид формул может быть получен из простой модели — аналога реального физического явления.
Свои взгляды на модель в физике Яков Ильич изложил в статье, посмертно опубликованной в сборнике «На заре новой физики». В этом деле он был продолжателем Максвелла. Работы и лекции Максвелла содержат много замечаний о силе и ограниченности аналогий в физике. Рассуждения Максвелла о кольцах Сатурна, состоящих из большого числа обломков, послужили для него той аналогией, которая привела к кинетической теории газов.
Метод аналогий, так назвал Максвелл метод моделей, позволил ему преодолеть конфликт между описанием поведения частиц уравнениями механики и описанием электрических и магнитных явлений с помощью силовых линий. Создавая новую пауку — электродинамику, Максвелл продемонстрировал могущество аналогий. В странных для его времени представлениях о силовых линиях Фарадея он увидел необыкновенную силу. Чтобы понять, к чему приводят идеи Фарадея, и придать им строгую математическую формулировку, Максвелл в двух работах (1862 и 1864 гг.) развивает эти идеи. В первой из них он мысленно заменяет силовые линии упругими трубочками, наполненными жидкостью, и, применяя к этой жидкости уравнение непрерывности, приходит к фундаментальному открытию тока смещения. Во второй работе Максвелл усложняет модель, дополняя ее шариками и колесиками, стараясь описать с их помощью явление индукции. Действуя с непостижимой виртуозностью, он получает уравнения, выписывая всю их классическую систему в итоговой третьей работе (1867 г.), в которой уже пет и следа трубочек и шариков.
К числу моделей, вошедших в историю физики, нужно добавить и модель теплорода, использованную Карно, п квантовую модель атома Бора, вообще лишенную смысла в рамках старой теории.
Знаменитая «Эволюция физики» Эйнштейна и Инфельда начинается сравнением науки с детективной историей. Вспомним Шерлока Холмса: «Нет, Ватсон, это нс догадка, это гипотеза, проливающая свет на очень важные факты...». Гипотеза в физике, как и у знаменитого сыщика, развивается в теорию после того, как простая модель соответственно дополняется скрытыми ранее подробностями. Но это не поиск пропавших сокровищ, это открытие путей в новый мир. Физический детектив никогда не кончается. Но иногда проходят года, пока модель обретает таившийся в ней глубокий смысл. При рождении она почти всегда — дитя фантазии, продукт богатого воображения, яркого впечатления.
В своем умении находить адекватные модели и строить гипотезы Яков Ильич приближал физику к искусству, искусству иознания природы, красоту которой он умел видеть. Не случайно, что он любил искусство, играл на скрипке, владел кистью, восторгался импрессионистами. Кажется, что и сам он был импрессионистом в физике — ведь были же в физике свой ренессанс и свой классицизм! Споры о роли модели в физике были очень похожи на споры в искусстве. И там любая картина лишь приближенно отражает действительность, и только мастер знает, где лежит граница допустимой абстракции.
Пикассо создал большую серию рисунков и литографий, объединенных темой «Художник и его модель». В них он старался выразить свое отношение к реальному миру, выбирая разным способом условный изобразительный язык. Теорией такого языка, теорией знаковых систем занимается особая наука — семиотика.
Модель в физике — это тоже некоторая знаковая система, которая призвана передать самую существенную информацию об объекте исследования. В искусстве выбора модели заключалась сила языка Якова Ильича. Этот выбор сродни выбору стиля в живописи, размера в поэзии, тональности в музыке. Замечательная особенность многих работ Френкеля проявилась в том, что они сейчас кажутся значительно более понятными и важными, чем в годы их написания. И здесь, как и в искусстве, лишь время отбирает шедевры. Модели Якова Ильича далеко не всегда встречали справедливую оценку, В физике ЗО-е годы были периодом увлечения точными исследованиями простых систем. Качественные соображения, основанные к тому же на простой модели (слишком простой, по мнению многих — «судей решительных и строгих»), не привлекали к себе достаточного внимания. А между тем в те годы появился френкелевский экситон ■— первая квазпчастпца в теоретической физике. Френкель был крестным отцом фонона — именно он дал ему это название.
Напротив, некоторые идеи Якова Ильича были быстро подхвачены, даже настолько быстро, что «потеряли» имя автора. Бете и Зоммерфельд в своей классической книге «Электронная
теория металлов» ссылаются па Френкеля, описывая распределение Ферми электронов в металле при абсолютном нуле. Именно Френкель понял существование границы Ферми, по имя его потерялось во времени, и мало кто знает сейчас о роли, сыгранной Яковом Ильичом на первом этапе построения квантовой теории электронов в металлах. Следуя Зоммерфельду, Френкель использовал для этого описания модель свободных электронов. Понадобилось много лет, чтобы понять, каким образом электроны в металле оказываются свободными. Для этого надо было изучить свойства поверхности Ферми. Подробности мало занимали Якова Ильича. Ему нужно было понять главное — и здесь модель играла важную роль, хотя иногда ей приходилось долго ждать своего обоснования! Но модель нарушала устоявшуюся логику науки и порой представлялась еретической. Ересь же во все времена вызывала «законный» гнев! «Приговор сначала, доказательства потом», — провозгласила королева из «Алисы в стране чудес». Логика физика часто следует этому абсурдному, с юридической точки зрения, правилу.
Простую модель Яков Ильич использовал в 1938—1939 гг. в серии статей с Т. А. Конторовой. Статьи почти забыли, но модель вдруг возродилась в последние годы в работах по теории фазовых переходов. Речь идет о рассмотренной Френкелем цепочке шариков (связанных упругими пружинками), помещенной в периодическое поле. Когда отношение среднего расстояния между шариками (задаваемое внешним давлением) и периода поля выражается не рациональной дробью, а иррационально, системы приобретают удивительные свойства. На модели Френкеля—Конторовой (Ф—К) целым рядом физиков (В. Л. Покровским, Я. Г. Сипаем — в Москве, С. Обри — в Париже) была детально продемонстрирована картина разрушения движений, характерная для нелинейных систем. В системах, описываемых нелинейными уравнениями даже с небольшим числом степеней свободы, открыто замечательное явление — появление странных атракторов. Фазовая траектория таких систем обнаруживает весьма сложную и запутанную кривую, «размерность» которой становится меньше размерности всей доступной части фазового пространства. Кривая «сплющивается», превращаясь в сложный клубок. Система же теряет устойчивое свойство обратимости во времени. Модель Ф—К проливает свет на природу стохастики. Даже такой экзотический объект теории множеств, как канторово множество, появляется в модели Ф—К в виде капторового множества устойчивых траекторий на торе в фазовом пространстве, имеющих меру, равную нулю («канто- ротор»), Модель демонстрирует, как в формально обратимой системе возникает «потеря памяти» — необратимость, хаос. Модель Ф—К позволила существенно продвинуться в понимании возникновения хаоса в динамических системах, теория которых была развита в работах Колмогорова, Арнольда и Мозера (теория КАМ, как ее называют).
Модель Ф—К оказалась, с одной стороны, достаточно простой, чтобы ее можно было бы изучать аналитически, а с другой — содержала в себе существенные черты нелинейной системы. Для самого Якова Ильича модель была нужна для целей более скромных. С ее помощью он описывал движение дислокаций — нарушений кристаллической структуры в твердых телах. И хотя теория дислокаций сейчас развилась в большую и точную область теоретической физики, представление о локальных уровнях, возникших в разных случайно разбросанных местах кристалла, зародилось в работах Я. И. Френкеля.
Я думаю, что судьба, которая выпала на долю «дислокационной» статьи Френкеля и Копторовой, повторится еще не с одной из старых работ Якова Ильича. Незамеченные, просмотренные современниками мысли Френкеля долго еще будут, подобно крупицам золота, извлекать из «заброшенных приисков» — старых журналов.
Последние годы все чаще обращаюсь к мыслям о Якове Ильиче. Он жив в любимой им науке, а воспоминания о нем помогают жить тем, кому посчастливилось его знать.
К. С. Шифрин
Имя профессора Я. И. Френкеля я услышал очень давно. Кажется, это было весной 1932 г. Тогда я жил в Ленинграде и учился в 7-м классе. Моя школа находилась па ул. Дзержинского, 20, в помещении бывших Высших историко-литературных курсов Раева, где когда-то училась Анна Ахматова. '
В школе тогда происходили странные вещи. Был введен бригадный метод обучения, так называемый Дальтон-план. Класс разбивался на бригады, которые учили тему коллективно, разбирая ее по учебнику. Учитель отвечал на вопросы, если они возникали, а затем производил опрос. Отвечать мог любой ученик, полученная им отметка оценивала знание всей бригады. Пройдет полгода, и этот метод, разработанный в г. Дальтоне (США), будет осужден, как «антинаучная система организации учебного процесса». Но это впереди. Тогда же нам все это казалось очень интересным, новым и передовым. В особенности нравилась самостоятельность учащихся, развитие которой и составляла главную идею Дальтон-плана.
Физику у нас преподавала совсем юная учительница — Лидия Николаевна Руднева. По ее предложению я провел в своем классе урок по строению вещества. Вот тогда-то я и увидел в школьном зале Публичной библиотеки на Садовой улице книги Я. И. Френкеля «Строение материи». Первая книга называлась «Расчленение материи», а вторая, состоявшая из двух частей, — «Сочленение материи». Они меня заинтересовали, по оказались очень трудными, и я обратился к Якову Исидоровичу Перельману за 221
помощью. Он читал цикл лекций по межпланетным сообщениям в Доме пионеров и школьников в центре Ленинграда, на Литейном проспекте, 49. Я был в числе его слушателей. Он посоветовал мне сначала изучить популярную статью Якова Ильича «Частицы и волны» в журнале «Научное слово». Эту статью я использовал в своем уроке.
Светящееся тело Яков Ильич сравнивает с артиллерийской батареей, которая беспорядочно палит во все стороны световыми снарядами — квантами света. Эти снаряды не хранятся в атоме, а «рождаются» в нем в момент выстрела, «живут» во время своего полета от одного атома до другого и «умирают», поглощаясь атомом-мишенью. Часто вместо поглощения происходит «рассеяние» снарядов — отклонение их от первоначального пути. Световые снаряды имеют разный калибр, который проявляется в цвете образуемого ими света. В такой яркой, образной форме излагаются в статье опыты по квантовой природе света и фотоэффекту. Но наряду с этим имеется множество старых опытов по интерференции и дифракции, для понимания которых нужно считать, что свет — это не частицы, а волны. Яков Ильич пишет, что трудно представить себе более разительное противоречие между обоими взглядами на природу света. Как разрешить эту альтернативу?
Аналогичная альтернатива характерна и для частиц материи — электронов. При прохождении катодных лучей — пучка электронов — через кристалл наблюдаются явления дифракции, точно такие же, как с рентгеновскими волнами. Яков Ильич не старается доказать верность того или другого взгляда, не противопоставляет одно другому, а утверждает, что надо принимать природу такой, какая она есть. Эта способность не трафаретно смотреть на явление, не бояться делать, казалось бы, парадоксальные выводы, если они вытекают из опытов, произвела на меня огромное впечатление. Я до сих пор вспоминаю охватившее меня чувство восторга перед неведомым, непонятным миром электронов и квантов света, которое возникло от знакомства с этой статьей Недавно перечитав ее, я поразился, насколько она современна. Популярные книги по строению вещества, которые я читал в студенческие годы перед войной, и многочисленные брошюры и статьи, появлявшиеся в последние годы, в значительной степени лишь повторяют то, что писал Яков Ильич в конце далеких 20-х годов.
Прошло семь лет, и весной 1939 г. Исаак Яковлевич Поме- ранчук привел меня, студента четвертого курса физического факультета ЛГУ, на теоретический семинар Физтеха. Семинар вел известнейший ученый, член-корреспондент Академии наук, профессор Я. И. Френкель, причем вел так, что пикого не подавлял
своим научным авторитетом. По ходу дела присутствовавшие задавали вопросы, обменивались репликами, и хотя я понимал далеко не все, но непринужденная обстановка, какая и должна быть на подлинно научном семинаре, мне очень понравилась. Там я познакомился с Яковом Ильичом лично. В моей жизни это оказалось громадным событием и большой удачей.
Личное общение с Яковом Ильичом имело огромное значение для всех, его знавших. Талантливый физик — он генерировал вокруг себя поле напряженной мысли. Широко образованный человек — он щедро делился с нами законченными идеями, предположениями, догадками. Его влияние было особенно существенно для молодежи, которая всегда целым роем вилась вокруг него. Яков Ильич ни себе, ни другим не позволял внутренне облениться, непрестанно предлагал решать трудные задачи, разбирать казуистические вопросы, парадоксальные случаи. И поскольку сам он был полон неугасимого интереса, я бы даже сказал, детского любопытства, любопытства гениального ребенка ко всем на свете вопросам физики, то и в окружающих индуцировал такой же интерес. Недаром говорят, что любознательность и богатое воображение детей, не испорченное трафаретными штампами взрослых, очень близко к научному творчеству.
Доклады, выступления и замечания Якова Ильича всегда были очень наглядными и яркими. Он никогда не признавал вопрос исчерпанным, если дело ограничивалось только формальной теорией. Не менее важным он считал выяснение физического механизма явления. Он буквально видел, чувствовал этот механизм в формулах и в этом был непревзойденным мастером.
Приведу один пример. В 1947 г. на теоретическом семинаре Физтеха я доложил о результатах своих расчетов зависимости поперечника рассеяния света К(р) на абсолютно отражающей сфере от дифракционного параметра р = 2лаД. В отличие от расчетов Ф. Гетца, опубликованных в 1935 г., кривая К(р) получилась у меня многомодальной, состоящей из ряда затухающих колебаний. Яков Ильич тут же заметил, что структура амплитуд отдельных парциальных волн, содержащих быстро осциллирующие бесселевы функции, такова, что при более детальных вычислениях крупномасштабные колебания, которые я демонстрировал, должны избороздиться мелкомасштабной рябью. Он оценил, с каким шагом Ар надо вести расчеты, чтобы полностью разрешить тонкую структуру спектра ослабления. Через два года в журнале Американского оптического общества появились подробные расчеты Хаутона и Чалкера, которые эту тонкую структуру действительно выявили — так, как и предсказал Яков Ильич.
Безошибочная физическая интуиция, определявшаяся талантом Якова Ильича, складом его ума и огромным накопленным опытом, позволяла ему мгновенно определять, «проходит» или же нет предлагавшаяся теория для объяснения определенного физического эффекта. Много раз в моем присутствии его пытались убедить в правильности той или иной работы с помощью, каза- 226
лось бы, безукоризненных математических выкладок, но Яков Ильич, мягко улыбаясь, говорил, обращаясь к нам, молодым, всегда по имени: «Подумайте лучше...», — и оказывалось, что идея не «работает». Яков Ильич вообще был необычайно мягким человеком, обращался со всеми одинаково приветливо и доброжелательно — со студентом и с академиком, со служащим и с аспирантом. А уж осудить какой-нибудь человеческий поступок он просто органически не мог, всегда находя случившемуся какое-либо оправдание. Однако в научных вопросах был совершенно тверд и ничего не принимал во внимание, кроме самой науки. Я помню, как на семинаре докладывалась работа очень хорошего и всеми уважаемого физика. Математически работа была выполнена красиво, но давала лишь малую поправку к известному результату. Яков Ильич выслушал и безо всякого раздражения, но твердо подвел итог: «Комариный эффект». Не помогло ни имя, ни изящный математический аппарат.
24 октября 1960 г. в Большой аудитории Ленинградского университета собрались ленинградские геофизики. Профессор Фритц Меллер, заведующий кафедрой физики атмосферы Мюнхенского университета и президент Международной комиссии по атмосферной радиации, выступил с докладом о новейших работах по расчету переноса радиации в атмосфере. В перерыве мы разговорились о студенческих годах. Узнав, что я был аспирантом Я. И. Френкеля, профессор Меллер сказал, что он учился по его книгам. Это имя врезалось ему в память — и вот при каких обстоятельствах.
«В 1926 г. я был студентом-физиком Геттингенского университета, — рассказывал Меллер. — Лекции по электродинамике нам читал профессор Филипп Франк, тот самый, который известен во всем мире как автор (вместе с Рихардом Мизесом) курса „Дифференциальные и интегральные уравнения математической физики". Однажды профессор Франк взошел на кафедру и показал студентам какую-то толстую книгу. Он сказал, что это — новый курс электродинамики профессора Френкеля. „Это не просто новая книга, — торжественно сказал профессор Франк, — это революционная книга". Это было сказано так, что осталось в памяти на всю жизнь, и с тех пор я с большим вниманием относился ко всем книгам и работам профессора Френкеля».
Яков Ильич был богато одарен природой —■ он был блестящим собеседником, прекрасным рассказчиком, гостеприимным хозяином, хорошо играл на скрипке, писал маслом картины. Я не берусь судить, как они были выполнены с профессиональной точки зрения, но с картин на нас «глядели» печальные пейзажи, хотя жизнь он воспринимал оптимистично и как никто другой мог радоваться прогулке, беседе, хорошей погоде, книге.
Я хочу рассказать еще об одном, пожалуй, самом прекрасном человеческом качестве Якова Ильича — о доброте. Он не просто сочувствовал человеку, он был активно добр. Стоило при нем упомянуть о неприятностях, затруднениях или болезни кого-нибудь,
как Яков Ильич, не дожидаясь просьбы, сейчас же очень энергично спрашивал: «Как Вы думаете, чем я могу помочь?» — и готов был сразу звонить, ехать или лететь бог знает куда на помощь.
Иногда его добротой злоупотребляли недостойные люди, по Яков Ильич почитал своим долгом помогать всем, кто просил его о помощи. Помню, поздней осенью 1951 г. мы медленно шли по Университетской набережной (он был уже очень болен), и я, набравшись решимости, спросил, почему он тратит время и силы на такого неважного человека и плохого физика, как N. Яков Ильич, смеясь, ответил: «Понимаете, он такой противный, что никто не хочет ему помочь. Не пропадать же ему! Вот я и вожусь с ним».
В разговорах между собой мы неосознанно разграничивали Френкеля как человека и Френкеля как большое явление в пауке. Мы говорили: «Вчера я был у Якова Ильича» и «Френкель в статье опровергает эту связь», причем это могло быть в присутствии самого Якова Ильича, и он ничуть не обижался. Он был очень скромным и по отношению к себе не любил никаких титулований.
Его трудолюбие было удивительным. Он умел работать в самых невероятных условиях. В Казани, в годы эвакуации, его служебный кабинет был устроен в небольшом закутке бывшего этпографического музея Казанского университета — в небольшой части комнаты, отгороженной шкафами, едва помещался стол и стул. Дома в теплое время Яков Ильич занимался в сарае, где столом ему служил кусок фанеры, положенной на колени. В этих условиях он написал свою знаменитую «Кинетическую теорию жидкостей». Эта книга одновременно была издана в Советском Союзе и в Англии. Яков Ильич писал ее, не обращаясь за литературными справками и ссылками в библиотеку: все необходимое он писал по памяти. В ней очень много имен, но результаты, полученные цитируемыми авторами, Яков Ильич излагает по-другому, по-своему. Значение этой книги так велико, что опа и по сей день является настольной для всех, кто интересуется физикой жидкого состояния. Она несколько раз переиздавалась у пас и за рубежом.
В Казани дом Якова Ильича стал центром притяжения для физиков благодаря обаянию не только хозяина, но и хозяйки — Сарры Исааковны. Именно там, в трудных условиях эвакуации, моя жена и я познакомились с этой необыкновенной женщиной. Среди развороченного войной быта дом Френкелей неколебимо стоял маленьким островком порядка, напоминанием о далекой ленинградской жизни. Никакой роскоши не было — такая же скудость, как и у всех, но Сарре Исааковне удавалось — ценой каких усилий! — удивительно аккуратно вести хозяйство. Если случалось быть пиру, то стол накрывался не газетами и даже не рваной клеенкой, а глаженой, тщательно заштопанной скатертью. Перед каждым гостем стояли тарелки, лежали ложки и
Семья Я. И. Френкеля. Ленинград, 1937 г.
Слева направо. Виктор, Яков Ильич, Сарра Исааковна, Сергей.
вилки, на каждого человека по две вареные картошки да еще иногда с черным хлебом, который был красиво нарезан. Тот же чай с сахарином подавался не в кружках, а в тонких стаканах. Эти тонкие стаканы производили на меня особенное впечатление, казались какпми-то праздничными, какими-то ленинградскими. Помню, как Яков Ильич с сияющим лицом обратился к гостям (а собралось довольно много народу) и сообщил, что, встретив несколько педель тому назад своего доброго знакомого, профессора-биолога, он начал расспрашивать его о вредном дейпвии сахарина и о степени этого вреда. Тот, не имея возможности ответить сразу, по всем правилам науки поставил серьезный эксперимент, и вот, наконец, сегодня Яков Ильич получил для нас приятное известие: мочегонное действие сахарина исчезает сразу же после прекращения систематического приема. «Давайте по этому поводу положим себе побольше сахарина, — подытожил Яков Ильич, — и сделаем очень сладкий чай».
За столом почти никогда не говорилось о трудностях, холоде, очередях. Внимание было сосредоточено на сводках с фронта, научных новостях, иногда читали особенно любимые стихи. Интересным развлечением была игра, в которой, помнится, участвовали только ленинградцы, как никто одержимые любовью к своему городу. Задавался маршрут, например от Исаакиевской площади по улице Герцена с заходом на Невский и до Дворцового моста; нужно было называть встречающиеся по дороге здания, подъезды, витрины, садовые решетки. Если же что-либо было нечетко назвало или пропущено, то средн присутствовавших всегда находилось два-три человека, которые тут же поправляли:
«Простите, у этого подъезда не серые витые колонны, а две группы по три маленькие колонки из красного песчаника». Яков Ильич и Сарра Исааковна играли в эту игру с не меньшим увлечением, чем мы все.
После вечера, проведенного у супругов Френкелей, мы расходились по затемненным улицам с каким-то радостным ощущением, с надеждой на лучшие времена.
Незлобивость Якова Ильича, его нелюбовь к дипломатии служили предметом удивления одних и восхищения других и прочно привязали к нему множество людей. В послевоенные годы на его дни рождения собиралось множество физиков Ленинграда, Москвы и других городов. И хотя просторная квартира в Лесном была полна гостей, всем хватало места, веселья и дружеского внимания хозяев. Якова Ильича очень любили, и это выражалось в праздничной атмосфере таких вечеров: интересные истории, смех, шутки, музыка.
Именинника безбожно «разыгрывали», и он первый радовался удачным шуткам. Мне запомнилась шуточная сценка, подготовленная его сыновьями: Сережей, изображавшим академика А. Ф. Иоффе, и Витей, игравшим самого Якова Ильича. Дело происходило на Ученом совете Физико-технического института. Яков Ильич, прижимая локтем разбухший от книг незастегиваю- щийся портфель, робко входит на цыпочках, стараясь не шуметь. А. Ф. Иоффе, глядя поверх бумаг, встречает его словами: «Вы, Яков Ильич, как всегда, опоздали, а мы тут обсуждали...». Яков Ильич, не выслушав до конца, смущенно привстает со стула, причем книги из портфеля вываливаются на пол: «Да, да, я и сам понимаю, но...». А. Ф. Иоффе, потирая руки, глядит некоторое время на Якова Ильича, а затем продолжает с того места, где его прервали: «Вашу „Кинетическую теорию жидкости" ... и пришли к заключению, что книга превосходная». Яков Ильич молча садится ошеломленный. В этой сцепке весь Яков Ильич с его скромностью, занятостью. Такие вечера были настоящими праздниками и запоминались надолго.
Все хлопоты ложились на плечи Сарры Исааковны. Всю жизнь, находясь рядом с Яковом Ильичом, она была ему другом и опорой, утешением и советчицей и безупречной хозяйкой дома.
После смерти Якова Ильича его многочисленные друзья и ученики 10 февраля приходили к Сарре Исааковне, а Игорь Евгеньевич Тамм всегда приезжал из Москвы. Гости вспоминали различные истории, связанные с Яковом Ильичом, удивительные, иногда забавные и трогательные. Всем нам в этот вечер хотелось быть вместе с ней, это как-то помогало пережить безвременную утрату Якова Ильича Френкеля. До самой кончины (в 1960 г.) Сарра Исааковна поддерживала эту традицию.
А. И. Губанов
Мое первое знакомство с Яковом Ильичом состоялось в 1938 г., когда я был студентом четвертого курса инженерно- физического факультета Ленинградского политехнического института. У нас на факультете ежегодно проводились конкурсы на лучшую студенческую научно-техническую работу. Темы работ предлагались профессорами факультета, и каждый, выдвинувший тему, являлся руководителем студента, изъявившего желание над ней работать. Яков Ильич, будучи горячим поборником стимулирования творческого начала у студентов, конечно, также предложил тему: «Оптические явления, связанные с ориентацией продолговатых частиц в потоке коллоидного раствора». Я взялся за работу по этой теме, и тем самым была решена вся моя дальнейшая судьба — имея такого прекрасного руководителя, как Яков Ильич, я стал теоретиком.
В предвоенные годы Яков Ильич руководил кафедрой теоретической физики ЛИИ. На кафедре работали Оскар Моисеевич Тодес, Сергей Николаевич Ткаченко (безвременно погибший во время Отечественной войны), Татьяна Абрамовна Конторова и др. Это были ученики Якова Ильича; под его общим руководством они читали на факультете общие курсы теоретической физики — аналитическую механику, электродинамику, статистическую физику и квантовую механику. Яков Ильич в нашей группе читал лишь небольшой по количеству часов специальный курс «Теория твердого тела». Лекции Якова Ильича носили своеобразный характер. Он никогда не «разжевывал» то, что написано в учебниках, как это часто делают другие, но зато излагаемый материал отличался глубиной и новизной. В то время теория твердого тела только зарождалась; многое из того, о чем говорил Яков Ильич, принадлежало ему самому, а некоторые выкладки производились впервые по ходу лекции. Яков Ильич обладал поразительной способностью импровизировать. Дело доходило до анекдота. Однажды один доцент обратился с каким-то вопросом к Якову Ильичу, проходившему через парк ЛИИ. «Подождите, — ответил он, — у меня пять минут тому назад началась лекция, а я еще не знаю, что буду читать».
Следует заметить, что усвоение лекций Якова Ильича требовало от студентов значительных усилий; чтобы понять все до конца, нужно было внимательно продумать свои записи и в начале следующей лекции задать вопросы, на которые Яков Ильич весьма охотно отвечал.
Основная деятельность Якова Ильича в ЛИИ, помимо чтения лекций, заключалась в консультациях по всевозможным вопросам теоретической физики и в руководстве многочисленными аспирантами и студентами. На консультации к Якову Ильичу приходили все — от профессоров до студентов. Он был очень доступен, к нему можно было обратиться не только в его кабинете, но и в коридоре, в буфете, в парке.
Основная масса студентов физических специальностей инженерно-физического факультета подготавливалась для экспериментальной работы. Но студенты, проявившие склонность к теоретической физике, готовились стать теоретиками под непосредственным руководством Якова Ильича. На курсе, предшествовавшем нашему, такие студенты составляли группу из четырех человек: Бем, Кан, Канер и Стильбанс; па пашем же курсе я оказался в одиночестве. Яков Ильич добился, чтобы теоретики были освобождены от некоторых лабораторных занятий и от производственной экспериментальной практики; вместо этого мы занимались углублением и расширением наших знаний, сдавали ему дополнительные экзамены по теоретической физике и под его руководством выполняли теоретические работы. Все это завершалось защитой диплома.
Яков Ильич делал все возможное, чтобы обеспечить успешную деятельность своих подопечных, и в то же время никогда не стеснял их свободу и инициативу. Например, будучи автором книг по всем разделам теоретической физики, ои не настаивал, чтобы студенты учились только по его книгам; можно было выбрать любого автора. Для научной работы Яков Ильич обычно предлагал несколько тем на выбор.
Интенсивно работая во всех областях теоретической физики, Яков Ильич преуспевал также в области искусства — он играл на скрипке и писал картины, главным образом портреты, масляными красками. По поводу его универсальности было замечено: «Да Вы просто Леонардо да Винчи», — на что Яков Ильич со свойственной ему скромностью и находчивостью моментально ответил: «Микро».
Сразу после защиты дипломной работы, в январе 1941 г. (а фактически еще раньше), я поступил в аспирантуру ЛИИ, которую должен был проходить под руководством Якова Ильича. Аспирантам Якова Ильича следовало углубленно изучить два курса по специальности — общий и специальный курсы теоретической физики, куда входили теория металлов и неметаллов, теория ядра и астрофизика. Каждый из курсов имел четыре раздела, и по каждому надо было сдать экзамен, т. е. всего 8 экзаменов, не считая еще двух: по марксизму-ленинизму и языкам. Как это понравится современным аспирантам, которые сдают всего один экзамен по специальности? Правда, Яков Ильич экзаменовал единолично, без комиссии, и в весьма непринужденной обстановке.
В июне 1941 г., когда началась война, Яков Ильич сказал мне: «Сейчас не до теоретической физики, идите работать на производство». Яков Ильич, понимая, что Родина нуждалась в каждом человеке, работавшем на оборону, посылал своих учеников туда, где они были более нужны. Так начался перерыв в моем общении с Яковом Ильичом, длившийся два года.
Снова мы встретились в феврале 1944 г. в Казани. В годы войны и эвакуации Яков Ильич нс переставал интересоваться
судьбой своих учеников. В частности, установив со мной связь через общих знакомых, он, как только представилась возможность, добился моего зачисления в аспирантуру при Лепииград- ском физико-техническом институте АП СССР, который в это время находился в эвакуации в Казани, куда я и прибыл по вызову института.
Условия работы и жизни в эвакуации в военное время были тяжелые. Наш и некоторые другие институты Академии паук размещались в здании Казанского университета, где одновременно продолжались и занятия со студентами. В этом же здании мы питались в столовой и получали по карточкам хлеб и другие продукты, а в спортивном зале находилось общежитие сотрудников институтов (из ФТИ я был одни, остальные жили в других местах): отдельные семьи разделялись лишь занавесками. В условиях военного времени многие научные сотрудники вечерами работали на огородах, чтобы как-то прокормить себя и семью. У Якова Ильича был кабинет на верхнем этаже, и в нем была лестница, ведущая па крышу. По своей доброте Яков Ильич разрешал сотрудникам института проходить через его кабинет па крышу за птичьим пометом для удобрения огородов.
Несмотря на тяжелые условия жизни, Яков Ильич вел интенсивную педагогическую работу. Он читал лекции по теоретической физике для студентов Казанского университета и писал свою книгу «Кинетическая теория жидкостей», получившую впоследствии Государственную премию. Эта книга должна была издаваться одновременно в Советском Союзе и в Англии, поэтому Яков Ильич писал ее на английском языке из тех соображений, что перевести с английского языка на русский легче, чем наоборот. Он давал мне просматривать эту рукопись: частично по пей я изучал теорию жидкостей.
Для моей будущей диссертации Яков Ильич предложил па выбор три темы: теория деления ядра, теория водородной связи и теория температурной зависимости поверхностного натяжения жидкостей. Уже отсюда можно заключить, насколько широк был круг научных интересов Якова Ильича. Здесь уместно заметить, что его прежде всего интересовала физическая задача, физическая модель явления, в меньшей степени — математический метод решения, выбор или поиск которого Яков Ильич предоставлял своим ученикам. В теоретической физике существует и противоположная школа, в которой прежде всего разрабатывают математический метод, а затем ищут физические задачи, к которым его можно применить. Яков Ильич редко применял сложный математический аппарат, но если это делал кто-нибудь пз его учеников в целях решения поставленной физической задачи, он относился к этому одобрительно. В таких случаях он говорил: «Ишь как Вы это раздраконили».
Своих подопечных Яков Ильич питал не только научными идеями, но делал это и в буквальном смысле слова, частенько
приглашая к себе обедать. Учитывая скудность пайка, который получали лица, не имеющие ученой степени, это было весьма существенным подспорьем. Он всегда заботился о материальном благополучии своих учеников, в частности для меня подыскивал приработок в виде переводов научных и технических статей с английского и немецкого языков.
Прошли годы эвакуации. Мы вернулись в Ленинград к нормальной жизни. Я закончил аспирантуру, защитил диссертацию, но моя научная связь с Яковом Ильичом на этом не прервалась. Сразу после защиты Яков Ильич побудил меня приняться за докторскую. Это было весьма характерно для пего: не давать людям успокаиваться на достигнутом, не делать остановки, а стремиться к большему. Яков Ильич относился отрицательно к существовавшему в то время институту докторантуры. Он считал, что докторскую диссертацию следует делать самостоятельно, без научного руководителя. Эта принципиальная установка не мешала, однако, Якову Ильичу предлагать своим бывшим аспирантам темы для докторских диссертаций, живо интересоваться выполнением работы и активно содействовать успешной защите диссертации.
Яков Ильич никогда не замыкался в тесном кругу только теоретиков или даже вообще физиков. Он с удивительной легкостью умел устанавливать научные, деловые, дружеские контакты с самыми различными людьми. Можно было бы привести тому множество примеров. Мне припоминается такой эпизод. В первые послевоенные годы в парке Сосновка в Лесном существовал аэродром. Яков Ильич, любивший гулять в этом парке со своей любимой собакой — спаниелем Амиком, рассказывал: «Я проходил мимо аэродрома и познакомился с тамошним начальством».— Увидев вопросительные взгляды, продолжал: «Во-первых, это приятные люди, а во-вторых, они обещали мне содействовать, если нужно будет срочно полететь в Москву». И действительно, вскоре Яков Ильич «слетал» в Москву непосредственно с этого аэродрома.
Последние годы Яков Ильич страдал от сильной гипертонии, по болезнь не заглушила его творческую активность, его страстный интерес к науке. Однажды, еще не совсем поправившись после резкого приступа болезни, Яков Ильич пришел в Физико-технический институт. Ему сказали, что будет семинар по методам квантовой теории поля. В то время это была совсем новая область, казавшаяся чрезвычайно трудной даже для теоретиков. Невзирая на болезнь, Яков Ильич тем не менее живо заинтересовался семинаром и пошел на пего.
Казалось, бурной энергии Якова Ильича Френкеля хватит еще надолго. И когда утром 23 января 1952 г. в садике перед входом в ФТИ мне повстречался Георгий Абрамович Гринберг и сообщил: «Яков Ильич умер», — я был поражен, как громом с ясного неба.
Г. В. Кисунько
Время все более отдаляет от пас факты и события, связанные с жизнью и деятельностью Якова Ильича Френкеля, и вместе с тем все отчетливее выявляет непреходящее научное значение работ Якова Ильича, его вклада в становление советской физики, в развитие физической науки XX в. С ходом времени физика по-своему отсеяла все наносное, приняв наследие Я. И. Френкеля в сокровищницу фундаментальных физических знаний, как неотъемлемое достояние своего научно-познавательного арсенала, тем самым она дала высшую объективную оценку научным трудам Якова Ильича. Многие введенные Я. И. Френкелем понятия и представления настолько прочно вошли в современную физику, что начали даже как бы обезличиваться и утрачивать видимую связь с именем их автора. Мы говорим, например, об экситонах как о заурядном, привычном физическом явлении, не задумываясь над тем, что в самом названии этого явления следовало бы как-то отразить авторство Я. И. Френкеля. Можно было бы привести ряд других подобных примеров, подтверждающих присущую Якову Ильичу высокую творческую активность и научную результативность практически во всем спектре современных ему ключевых физиче- ских проблем.
Яков Ильич был одарен поразительной способностью мыслить наглядными физическими образами, адекватно отображать в теоретически осмысленных моделях внутренние механизмы физических явлений, их динамику и внешние проявления. По-френ- кслевски «запрограммированная» физическая идея обычно уже сама по себе в целом правильно схватывала качественную суть рассматриваемого явления, давала его наглядную, незагримиро- ванную математикой, приближенную количественную оценку и в то же время содержала в себе постановку задачи па детальное теоретическое исследование явления с использованием строгого математического анализа. Такое исследование проводил либо он сам, либо предлагал своим ученикам. Научные интересы Якова Ильича были настолько широки, что он не ограничивался рамками кафедры теоретической физики Политехнического института и теоретического отдела ФТИ. Он активно и широко общался с сотрудниками из других институтов и городов, обращавшимися к нему за научной помощью и советом, всегда был ютов и искренне рад оказать такую помощь, предложить тему, проконсультировать. И знаменитые френкелевские теоретические семинары не были чисто физтеховскими (или физмеховскими), а имели большое союзное значение.
Френкеля нельзя пытаться подводить под какую-либо классификационную категорию физиков, ибо он является на редкость уникальной личностью в науке. Далекий от теоретика кабинетного типа, Яков Ильич обладал качествами неформального на-
учного лидера в комплексно-системных разработках фундаментальных физических проблем.
Вспоминается одна встреча с Яковом Ильичом па физмехе в перерыве между лекциями. Оказалось, что группе, которой я читал небольшой курс по электродинамике СВЧ, после моей двухчасовой лекции должен был читать Яков Ильич. Встретившись с ним в коридоре, я приветствовал его жестом выбеленной мелом руки, но он перехватил ее и, пожимая, сказал, что мел на руке — благородный атрибут педагогической профессии. Мне было приятно видеть Якова Ильича в таком полушутливом настрое, несмотря на статью во вчерашней газете о его «идеализме». В то же время я оказался перед выбором: либо сделать вид, что не читал эту статью, во что Яков Ильич, конечно, не поверит, либо высказать свое мнение о ней, рискуя при этом испортить ему настроение неприятным напоминанием. Я высказался в том смысле, что вся эта возмутительная история напоминает игру целой футбольной команды против одного вратаря. Но Яков Ильич, усмехнувшись, ответил мне: «Не надо расстраиваться, Гриша». И тут же перешел на деловой тон, интересуясь моими делами по возбуждению волноводов, вспомнил о моей статье по теории этого вопроса, которую он представил для опубликования в ЖТФ.
Наш разговор перемежался шутками. Я хорошо знал замечательное чувство юмора Якова Ильича, но в данном случае было не до юмора. Надо было обладать исключительным самообладанием, оптимизмом и гражданским мужеством, чтобы в этой ситуации сохранить веселость, чтобы при этом не только читать лекции студентам, работать с аспирантами, сотрудниками Физтеха, но и по собственному почину выступать перед широкой аудиторией с докладом по современным проблемам физики. Нет нужды доказывать, что Яков Ильич, будучи беспредельно честным и преданным тружеником науки, в то же время был не настолько наивным, не от мира сего, чтобы пе осознать, не понимать и пе ощущать создавшуюся вокруг него обстановку.
Автор этих строк не может поделиться своими студенческими воспоминаниями о Френкеле-лекторе и экзаменаторе, и все же из своей студенческой поры, прошедшей в Ворошиловграде, должен особо отметить неизгладимое впечатление от книг Я. И. Френкеля, издававшихся в ЗО-е годы. В них привлекало нечто чисто френкелевское в логической стройности, ясности и четкости изложения основных идей, в глубине и единстве их физической и математической трактовки. Очень впечатляло, например, изложение предельного перехода от волновой механики к ее классическому приближению. Впечатляло, может быть, потому, что в то время не только начинающие физики находились в стадии «привыкания» к квантовой механике и ощущалась мировоззренческая необходимость в освещении вопросов преемственности и научно-познавательной взаимосвязи этапов развития физики как единого целостного процесса. Но самое глав- 236
ное, по-видимому, заключалось в том, что книги Якова Ильича удивительным образом не только соответствовали новейшим на время их издания фундаментальным работам, но и нередко их опережали. Благодаря этому даже перед начинающим читателем словно бы развертывался в динамике процесс строительства здания теоретической физики, раскрывался подход к ее основным идеям и проблемам.
Поскольку некоторые книги Я. И. Френкеля издавались как переводы с иностранных языков, то я некоторое время считал, что их автор — иностранный ученый. Но когда я узнал, что си —ленинградский физик, то у меня возникло твердое решение продолжить свое образование именно в Ленинграде под наставничеством если не самого Френкеля, то хотя бы его учеников. Б 1938 г. я стал аспирантом кафедры теоретической физики Ленинградского государственного педагогического института им. А. И. Герцена. Мой научный руководитель проф. П. С. Тар- таковский был связан с Яковом Ильичом большой творческой дружбой и в теоретических вопросах считал себя его учеником. Более молодые сотрудники кафедры (Ф. Ф. Волькенштейн, С. В. Измайлов, Н. Л. Писаренко) были также учениками Я. И. Френкеля. Первое, что привлекло мое внимание на кафедре, были непроизвольно возникавшие оживленные обсуждения вопросов, рассматривавшихся на очередном теоретическом семинаре Я. И. Френкеля. Семинар как бы продолжался во многих местах с расширенным составом участников, но уже без прямого участия Якова Ильича. Мне тоже доводилось посещать семинары Я. И. Френкеля и семипары П. С. Тартаковского по технической электронике, где, к моему удивлению, оказывался и Яков Ильич. И хотя на семинарах я работал только «па прием», они мне дали очень много. Особенно интересными были непринужденные, часто даже не имевшие видимых признаков организованности, оживленные обсуждения и споры вокруг проблем, затрагивавшихся в докладах и сообщениях. Здесь не принимались во внимание ни ученые степени, ни звания, а ценились только мысли, независимо от того, кем они высказывались. Лишь один раз на моей памяти эта традиция оказалась нарушенной на семинаре Я. И. Френкеля приезжим докладчиком. Свои мысли он изрекал как оракул, убежденный в своем вундеркин- довском превосходстве над участниками семинара, а на вопросы и замечания присутствовавших и особенно Якова Ильича отвечал высокомерно и язвительно. Яков Ильич проявил исключительную выдержку, такт и терпимость к гостю, словно бы не замечая его «заносов», по это не помогло. Творческой дискуссии не получилось.
В октябре 1940 г. скоропостижно скончался И. С. Тартаков- ский, и я, набравшись храбрости, попросил Якова Ильича быть моим научным руководителем. Как аспирант я пришел к нему с готовой темой диссертации, намереваясь теоретически объяснить явления фотопроводимости и объемных зарядов в аддитивно
окрашенных щелочно-галоидных кристаллах, экспериментально исследованных рядом авторов в СССР, Германии и США. Яков Ильич оказался отлично осведомленным в этих экспериментах, одобрил и тему, и предложенную мною рабочую гипотезу, и наметки ее математической трактовки, и даже сказал: «У Вас все здесь на мази, зачем Вам научный руководитель?»
В дальнейшем он строго выдерживал установленную им периодичность наших встреч, несмотря на свою большую нагрузку. Каждый раз, после обсуждения вопросов, относящихся к диссер- тацпи, Яков Ильич переводил тему беседы на возможные направления моих последующих исследований и научных интересов после защиты диссертации. Это были очень полезные для меня обсуждения высказывавшихся им мыслей по наиболее актуальным проблемам физической пауки того времени и путей подхода к их решению. Он был озабочен не только и не столько тем, чтобы его аспирант защитил диссертацию, но в еще большей степени тем, чтобы помочь молодому ученому заранее, с заделом выбрать «направляющие косинусы» для своей работы на обозримую перспективу. Вместе с тем Яков Ильич, постоянно находясь в поиске такой перспективы для себя и своих учеников, по-видимому, сам испытывал необходимость в обсуждении этих вопросов.
Кандидатскую диссертацию я защитил 17 июня 1941 г., в последний предвоенный вторник, одновременно получив направление в Астраханский пединститут па заведование кафедрой теоретической физики. Примерно через месяц, уже будучи бойцом 01 ряда народного ополчения, мне удалось съездить к Якову Ильичу в Лесное, чтобы попрощаться и поблагодарить его за все. Прощаясь со мной, он с тревогой сказал: «А Сережа Ткаченко уже на фронте. Очень беспокоюсь, жив ли он». Сергей Николаевич Ткаченко был одним из очень талантливых и любимых учеников Якова Ильича, ставшим его ближайшим помощником по кафедре теоретической физики физико-механического факультета ЛПИ. Сразу же после начала войны он ушел на фронт, 28 декабря 1941 г. был тяжело ранен и в канун 1942 г. умер от ран.
Следующая моя встреча с Яковом Ильичом состоялась зимой 1944—1945 г., когда я в звании старшего лейтенанта был отозван с фронта в Ленинград на преподавательскую работу в военную академию. В то время я часто прогуливался по дороге в Сосновку, останавливался напротив словно бы вымершего ЛФТИ и первого профессорского дома, где до войны меня принимал Яков Ильич.
Однажды во дворе Физтеха я увидел человека, пытавшегося уложить на детские саночки довольно громоздкий и, по-видимому, тяжелый деревянный ящик. У саночек полозья были слабые, без поперечных распорок, поэтому под тяжестью ящика они подгибались, складываясь вовнутрь. Подойдя поближе, я с удивлением узнал в этом человеке Якова Ильича, поздоро- 238
вался, назвав его по имени-отчеству, но он не сразу узнал меня из-за военной формы при слабом освещении уличного фонаря. «Ваша механизация противоречит законам физики. Здесь нужна грубая мускульная сила», — сказал я. С этими словами я взвалил себе ящик на плечи и направился в сторону первого профессорского дома, но Яков Ильич категорически потребовал, чтобы я бросил ящик. Едва поспевая за мной, он говорил, что я надорвусь, что они живут теперь не в первом, а во втором профессорском доме, что это гораздо дальше. Ящик и в самом деле оказался не из легких: в нем была картошка, прибывшая из Казани с физтеховским эшелоном. Я попросил Якова Ильича идти вперед, по возможности быстрее, и показывать дорогу к своему новому дому. Пошатываясь, я кое-как добрел до нужного подъезда, но поднимать картошку на этаж Яков Ильич потребовал только по частям, т. е. вскрыв ящик. Сейчас уже не помню, на чем мы порешили, но после окончания такелажных работ пришел черед уже Якову Ильичу и Сарре Исааковне применять ко мне почти мускульную силу, чтобы я остался у них поужинать. Баталия между гостеприимством Френкелей и моим упрямством благополучно завершилась компромиссным чаепитием, во время которого Яков Ильич успел полистать хранившийся у него экземпляр моей диссертации и прикинуть, как из нее можно сделать две-три статьи для ЖТФ. Но обстоятельства военной службы повернули мои научные интересы в сторону электродинамики СВЧ, и у меня просто не было времени оформлять к печати свою довоенную работу. Зато между нами быстро установился контакт по моей новой тематике, и я еще раз убедился в удивительной универсальности и энциклопедичности знаний Якова Ильича. Новая для меня тематика оказалась для него совсем не новой. Уже в его «Электродинамике» 30-х годов мимоходом, в качестве иллюстративного примера, дано решение задачи о собственных колебаниях полых резонаторов, доказана ортогональность их собственных функций и т. д.
В октябре 1950 г. я был переведен по службе в Москву. Незадолго до этого мы случайно оказались попутчиками в трамвае. Мне показалось, что у Якова Ильича нездоровый вид, но на мой осторожный вопрос о здоровье он ответил шуткой, а па своей остановке довольно бойко соскочил с подножки трамвая. Таким и остался он в моей памяти: приветливо улыбающимся вслед удалявшемуся трамваю, с поднятой в прощальных взмахах рукой. Эта наша встреча оказалась последней.
Судьба наделила Якова Ильича ярким многогранным талантом, засверкавшим в блестящей плеяде физиков первой половины XX в. С его именем связаны слава и гордость советской физики. Нам, его ученикам, выпало счастье благодаря личному общению с этим великим тружеником науки запечатлеть его образ как пример подвижнического служения и безграничной преданности науке, кристальной человеческой порядочности и душевной доброты, испытать на себе щедрость и теплоту его подлинно оте-
ческой заботы, паставнически-дружеского внимания и участия. Он отдавал нам все, не требуя взамен ничего, хотя в его жизни было немало моментов, когда он особенно нуждался в обыкновенном человеческом участии со стороны своих учеников, единомышленников. К сожалению, беспечность молодости и увлеченность чисто научной стороной дела в ту пору заслоняли от нас то, что пришлось осознать только в зрелые годы и увидеть сквозь призму собственного жизненного опыта, осознать, как тяжело было порой Якову Ильичу противостоять тем обстоятельствам, которыми судьбе было угодно испытать его как Ученого, Человека и Гражданина.
Жизнь Якова Ильича Френкеля — это жизнь во славу советской науки, достойная самого глубокого уважения, восхищения и подражания.
Н. А. Габелоза
То, что Яков Ильич был выдающимся ученым, заведующим теоретическим отделом Физико-технического института, заведующим кафедрой теоретической физики Политехнического института и так далее, и так далее — все это вызывало у нас, его студентов, безграничное к нему уважение. Однако знаменитый профессор обладал не только разносторонними и для нас подчас неожиданными талантами, по проявлял такую удивительную доброту, простоту и юмор в общении с нами, что мы, гордые этой его дружбой, готовы были за него «в огонь и в воду». И Яков Ильич, как мне кажется, отличал и любил больше других именно нашу группу, сформировавшуюся к началу третьего курса, в 1936 г. Он читал нам всю физику 'и пестовал многих талантливых учеников, прежде всего, пожалуй, Филиппа Канера и Олега Бема. Я называю их по именам, потому что «мертвые остаются молодыми» — оба они погибли на фронтах Великой Отечественной войны. В нашу группу входили П. П. Феофилов и А. М. Бонч-Бруевич, ставшие членами-корреспондентами Академии наук СССР, Э. Я. Зандберг, В. Р. Регель, Ю. Л. Соколов, Л. С. Стильбанс — доктора физико-математических наук и многие другие. Всего нас было 30 человек.
Учиться у Якова Ильича было захватывающе интересно. Революция в физике не закончилась к концу 20-х годов построением квантовой механики и экспериментальным подтверждением ее парадоксальных принципов. Она продолжалась и в 30-е годы, когда на наших глазах рождалась ядерная физика, когда казалось, что рушится основа основ — пошатнулся сам закон сохранения. Едва мы успели привыкнуть к эквивалентности массы и энергии, как оказалось, что для «сохранения закона сохранения» понадобилось придумывать еще и нейтрино. Сейчас это стало тривиальным, азбучным, но тогда! ...
Яков Ильич вовлекал нас в вихрь стремительных открытий тех лет и ошеломляющих научных событий, в которых сам участвовал горячо и непосредственно, как активный творец и как страстный боец за новые идеи, не обязательно только им выдвинутые. Истина рождалась при нас и утверждалась воинственно, оурно, не в медлительных публикациях, а в часто устраивавшихся тогда публичных диспутах, в колких и острых дискуссиях, похожих на дуэли. Яков Ильич, в те годы быстрый, динамичный и весь как-то устремленный вперед, страстно выступал в таких дискуссиях-турнирах, мгновенно парируя удары противника беспощадно острой и неотразимой логикой. Нередко случалось так, что разбитый наголову оппонент «утешался» тем, что навешивал на Якова Ильича ярлык идеалиста или прикрывался иным щитом.
Учиться у Якова Ильича было интересно еще и потому, что даже лекции, которые он читал студентам, были творческими. Об этом уже писали многие, но я не могу удержаться, чтобы не вспомнить, как он, после долгого вывода той или иной формулы, обводил рамкой конечное выражение и, немного склонив голову набок, говорил нам: «Смотрите, какая красивая получилась зависимость!». Бывало, правда, и так, что в процессе рас- суждений вкрадывалась ошибка, из-за которой в конце появлялась, например, мнимая величина, и Яков Ильич предлагал нам самим тут же разобраться — откуда же она появилась? Как было приятно найти ее раньше других! Если же проверка затягивалась, то отыскание ошибки он задавал на дом. На следующую лекцию все приходили с правильным выводом, полученным, порой, ценой бессонной ночи. Это ли не школа творческой работоспособности? Звонок на перемену и лектором, и нами часто воспринимался как помеха, и занятия нередко проходили без перерыва или продолжались, невзирая на последний звонок. Пунктуальностью Яков Ильич не отличался, но и не требовал ее от других — опоздавших на лекцию никогда не укорял.
Наша группа — единственная на факультете — выпускала свою стенгазету. Как правило, она получалась веселой, и Яков Ильич любил ее. Мы старались во все статьи, даже самые серьезные, например о последних открытиях в физике, вносить элементы юмора, как мы тогда говорили «оживляж». Нередко корреспондентом пашей газеты был и Яков Ильич. В канун Пушкинского юбилея зимой 1937 г. именно для пашей газеты он написал ставшее потом известным стихотворение:
В те дни, когда слова поэта У всех п всюду на устах, Я обратиться к вам с приветом Могу, конечно, лишь в стихах. Привет вам, племя молодое, Советской физики отряд!Я с вами подытожить рад Трофеи доблестного боя, Куда я влек вас за собоюВ те дни, когда слова поэта У всех п всюду на устах, Я обратиться к вам с приветом Могу, конечно, лишь в стихах. Привет вам, племя молодое, Советской физики отряд!Я с вами подытожить рад Трофеи доблестного боя, Куда я влек вас за собоюПочти семь месяцев подряд. Семь месяцев я как кузнец Вас закалял — то речи жаром, То новой истины ударом, То хладом формул, наконец. Что ж получилось в результате? Словно стекло, мой тяжкий млат Разбил часть пестрой вашей рати, Зато другую, как булат,Почти семь месяцев подряд. Семь месяцев я как кузнец Вас закалял — то речи жаром, То новой истины ударом, То хладом формул, наконец. Что ж получилось в результате? Словно стекло, мой тяжкий млат Разбил часть пестрой вашей рати, Зато другую, как булат,
В те дни, когда слова поэта У всех п всюду на устах, Я обратиться к вам с приветом Могу, конечно, лишь в стихах. Привет вам, племя молодое, Советской физики отряд!
Я с вами подытожить рад Трофеи доблестного боя, Куда я влек вас за собою
В те дни, когда слова поэта У всех п всюду на устах, Я обратиться к вам с приветом Могу, конечно, лишь в стихах. Привет вам, племя молодое, Советской физики отряд!
Я с вами подытожить рад Трофеи доблестного боя, Куда я влек вас за собою
Почти семь месяцев подряд. Семь месяцев я как кузнец Вас закалял — то речи жаром, То новой истины ударом, То хладом формул, наконец. Что ж получилось в результате? Словно стекло, мой тяжкий млат Разбил часть пестрой вашей рати, Зато другую, как булат,
Почти семь месяцев подряд. Семь месяцев я как кузнец Вас закалял — то речи жаром, То новой истины ударом, То хладом формул, наконец. Что ж получилось в результате? Словно стекло, мой тяжкий млат Разбил часть пестрой вашей рати, Зато другую, как булат,
241241
241
241
16 Я. И. Френкель
Он закалил. И стройный ряд Ваш рвется к квантов благодати. Итак, товарищи, вперед, На штурм теории высотОн закалил. И стройный ряд Ваш рвется к квантов благодати. Итак, товарищи, вперед, На штурм теории высотДавайте устремимся вместе!И пусть никто не отстает, И пеуклоппо в высь идет, Не предаваясь мирной сиесте.Давайте устремимся вместе!И пусть никто не отстает, И пеуклоппо в высь идет, Не предаваясь мирной сиесте.
Он закалил. И стройный ряд Ваш рвется к квантов благодати. Итак, товарищи, вперед, На штурм теории высот
Он закалил. И стройный ряд Ваш рвется к квантов благодати. Итак, товарищи, вперед, На штурм теории высот
Давайте устремимся вместе!
И пусть никто не отстает, И пеуклоппо в высь идет, Не предаваясь мирной сиесте.
Давайте устремимся вместе!
И пусть никто не отстает, И пеуклоппо в высь идет, Не предаваясь мирной сиесте.
Яков Ильич не только написал эти стихи, но и снабдил их рисунками — автошаржами, которые я тогда тщательно перерисовала в газету.
Яков Ильич писал стихи, увлекался музыкой и живописью, и особенно, по-моему, любил портрет. А очаровательная Сарра Исааковна, его жена — миниатюрное создание с огромными серыми глазами — всемерно поощряла пейзаж и радовалась, когда «выпроваживала» своего мужа на этюды. Она считала, что Яков Ильич слишком мало бывает на свежем воздухе. Обычно занятия Якова Ильича строго оберегались от любых помех, но когда он долго засиживался за письменным столом, Сарра Исааковна тихо входила в кабинет и просительно говорила: «А не прогуляешь ли ты Амика? Вот и Нина у нас, она составит тебе компанию». Яков Ильич добродушно замечал: «Вернее, ты хочешь, чтобы Амик прогулял меня?». Амик (видимо, от французского «друг»), черно-белый спаниель со смешными пятнами на морде, был действительно другом и любимцем всей семьи.
Яков Ильич вдобавок ко всем своим талантам играл в группе первых скрипок симфонического оркестра Ленинградского Дома ученых на Дворцовой набережной. В его календаре были пометки: «Репетиция оркестра», «Выступление оркестра». Играл Яков Ильич и дома, но больше всего он любил, как я уже говорила, заниматься портретной живописью, любил, возможно, за то, что сеанс располагал к неторопливой беседе с моделью, а позировали ему обычно друзья — очень интересные люди. Хорошо удался Якову Ильичу портрет А. Г. Гурвича, а также Поля Дирака, С. Я. Маршака, Е. А. Корчагиной-Александровской. Однажды, когда я застала Якова Ильича за мольбертом, он попросил Сарру Исааковну дать мне его этюдник и усадил рядом: «У тебя неплохой рисунок — попробуй маслом». В числе его талантов был и талант развития способностей у своих учеников, причем не только в области физики. Этот единственный урок портретной живописи дал мне очень многое. Если бы можно было объять необъятное (к чему я всегда стремилась), я бы всерьез увлеклась живописью.
В довоенную квартиру супругов Френкелей в первом профессорском доме, отгороженном чугунной оградой от тихой тогда Дороги в Сосновку (ныне Политехническая улица) и расположенном в парке Политехнического института, в этот гостеприимный дом я приходила и к Якову Ильичу, и к Сарре Исааковне. Она увлекалась тогда общественной деятельностью в организованном ею детском саду Дома ученых в Лесном. Иногда ей требовалась моя помощь, например при оформлении ребячьих рисунков. Изредка она просила меня прийти в летной форме, причем обязательно в пилотке (по окончании школы летчиков-
Семь месяцев я, как кузнец.
вас закалял то речи жаром.
то новой истины ударом.то новой истины ударом.то хладом формул, наконец.то хладом формул, наконец.
то новой истины ударом.
то новой истины ударом.
то хладом формул, наконец.
то хладом формул, наконец.
Я. И. Френкель. Автошаржи к шуточному стихотворению, 1937 г.
инструкторов мне выдали парадную форму) и вела в свой детский сад, чтобы я рассказала детям «что-нибудь о полетах и прыжках с парашютом». И сама слушала с такими же широко раскрытыми глазами, как дети.
Как-то после лекций, когда снег уже оседал под лучами весеннего солнца, мы (Петя Феофилов, Степа Самсоненко и я — нас называли, и Яков Ильич тоже, «неразлучная троица») встретили Якова Ильича у ворот парка Политехнического института. В этом большом парке, отгороженном участке соснового леса, между деревьями «прятались» здания многих факультетов, два профессорских дома и другие строения. Яков Ильич прогуливал своего любимца — Амика, а мы в тот день решили поехать в Эрмитаж. Вот бы уговорить Якова Ильича присоединиться к нам, зародилась мысль. А он уже дружелюбно осведомлялся о нашей «траектории». «В Эрмитаж?—удивился он. — Не поздно ли?». — «Мы хотели, Яков Ильич, посмотреть сегодня только Рембрандта, но если бы Вы пошли с нами, то можно и не Рембрандта — кого хотите!». — «Зачем менять? Рембрандт хорош. ..», — и он задумчиво посмотрел на Амика. Мы несказанно обрадовались — Рембрандт и с Яковом Ильичом! — «А Амика Степа может отвести домой и предупредить Сарру Исааковну».— «Ну, соблазнили!» — сдался Яков Ильич и передал Амика Степе.
И вот мы уже у входа в Эрмитаж. Миновав могучих атлантов, поднимаемся по торжественной лестнице и проходим прямо в зал Рембрандта. Яков Ильич молча и с какой-то особенной сосредоточенностью всматривался в «Возвращение блудного сына», в знаменитые «Портрет старика» и «Портрет старой женщины», а потом тихо заговорил «Удивительно — мне это только сейчас пришло в голову: ведь не только в голубизне неба и красных тонах заката проявляется рэлеевское рассеяние света (закон 1/Х4). Его следы видны и здесь, в этих темных полотнах, в этих контрастах света и тени. У молодого Рембрандта яркие, светлые краски, а вот к концу жизни появилось много рассеивающих центров в стекловидном теле глаза —и голубые лучи просто перестали попадать на сетчатку... Да и хрусталик с годами превратился в „желтый фильтр11. Поэтому художник стал видеть все в коричневых, бурых, темно-красных тонах — так, как это воплотилось в его последних картинах...». Мы слушали, затаив дыхание. Яков Ильич умел увидеть то, что никто не замечал. Помолчав, он спросил, улыбаясь: «А сколько лет было Пикассо, когда закончился его голубой период?». К стыду нашему, мы не знали. Но мы узнали тогда, что не только творческий поиск или мода определяют колорит и оттенки красочной гаммы художников, но и просто физика!
Будучи учениками Якова Ильича, почти все мы хотели стать физиками-теоретиками. Но все же постепенно происходила дифференциация. Если б не война, то Филипп Канер наверняка стал бы выдающимся теоретиком, достойным учеником Якова Ильича. А Юра Соколов еще студентом проявил редкий талант
виртуозного экспериментатора. Меня же манила «физика жизни» — тогда еще не вошло в обиход современное слово «биофизика». Яков Ильич, который в 30-х годах опубликовал работу, посвященную механизму мышечного сокращения, поощрял мое стремление стать биофизиком, а может быть, и был вдохновителем. По счастливой случайности во время каникул в Москве я познакомилась с Г. М. Франком, который именно тогда создавал биофизическую лабораторию во Всесоюзном институте экспериментальной медицины им. А. М. Горького (ВИЭМ). Узнав, что я ученица Я. И. Френкеля, он сказал, что знает его еще со школьных лет в Крыму, где Яков Ильич общался с его отцом (известным математиком), и что рекомендации Френкеля вполне достаточно для моего зачисления в ВИЭМ. Конечно же, Яков Ильич охотно дал мне эту рекомендацию, и я без разрешения деканата выполнила в ВИЭМе дипломную работу, связанную с биологией, под руководством В. И. Векслера — будущего создателя синхрофазотрона и впоследствии известного академика. Только благодаря заступничеству Якова Ильича меня допустили к защите «самовольной, неплановой» дипломной работы. При моем переезде в Москву Яков Ильич настоял на том, чтобы я взяла у него взаимообразно «подъемные», а когда я с благодарностью возвращала ему свой долг, он заметил: «Определенно, существует общая закономерность: чем меньше человек получает, тем скорее он возвращает взятое взаймы».
Случилось так, что почти через полвека после выхода в свет статьи Якова Ильича о механизме мышечного сокращения, я — биофизик с уже солидным стажем — стала заниматься изучением именно этого, до сих пор до конца не решенного вопроса. Мне удалось вернуть Якову Ильичу только «подъемные». Во всем остальном я в неоплатном долгу перед его памятью.
Ю. Л. Соколов
Семинар окончился. Усталый, перепачканный мелом докладчик разбирал бумаги, укладывая их в потертый рыжий портфель. В аудитории — одной из комнат здания Двенадцати коллегий, построенного Доменико Трезини еще при Петре Первом, — было душно и сумрачно; слабый вечерний свет, проникавший сквозь запыленные стекла высоких стрельчатых окон, наполнял воздух синеватым туманом. Спустившись вниз по широкой лестнице с истертыми ступенями, я вышел на Менделеевскую линию и остановился посреди старых кленов, слегка одурманенный душистой свежестью тихого июньского вечера. В спокойном воздухе стоял запах молодой зелени, к которому примешивался едва уловимый влажный аромат моря.
За оградой послышались шаги, и в просвете между кустами возник силуэт прохожего.
— Яков Ильич! — окликнул я его. — Здравствуйте.
— А, Юра. Добрый вечер. Что Вы здесь делаете в уединении? Ждете кого-нибудь? — Френкель подозрительно посмотрел на меня из-под очков, слегка наклонив набок голову.
— Да нет, был па семинаре — слушал доклад о жидких кристаллах. Сидели три часа и так накурили, что я чуть не задохнулся. Вот и проветриваюсь здесь в зеленых кущах.
— В каком смысле проветриваетесь? — вкрадчиво спросил Френкель. — После табачного дыма или после доклада? Это иногда тоже бывает полезно.
— А знаете, пожалуй, именно после доклада. Тут сегодня о чем только не говорилось — и об экспериментах, и о разных теориях, но как-то совершенно без всякой системы. И обсуждались почему-то одни старые работы, хотя сейчас, в сороковом году, наверное, есть много нового. . . Вот Вы прочитали бы нам как-нибудь лекцию на эту тему.
— Скажите, а Вы действительно серьезно интересуетесь жидкими кристаллами? Я слышал, что, еще будучи студентом, Вы сделали в лаборатории у Репьевой специальный микроскоп с каким-то сверхминиатюрным нагревателем для одновременного наблюдения этих кристаллов в электрических и магнитных полях. Что привлекает Вас в этих опытах?
Я рассказал Якову Ильичу, что жидкие кристаллы имели самое непосредственное отношение к работе, которую я тогда вел. Мне казалось возможным использовать их в качестве смазки в подшипниках с минимальным трением, необходимых для гироскопических приборов. Если в подшипнике будет образована пленка жидкого кристалла с резко анизотропной вязкостью, то в принципе можно ориентировать его молекулы — или комплексы молекул — таким образом, что в направлении вращения вязкость будет мала, а в перпендикулярном направлении, т. е. в направлении оси подшипника, много больше. Тогда смазка будет удерживаться в зазоре, не выдавливаясь наружу.
Френкель слушал, настороженно подняв брови.
— А Вы уже сделали такой подшипник?
Я ответил, что пока сделал прибор, в котором жидкий кристалл заключен между плоскопараллельными пластинками. И, как мне казалось, получил обнадеживающие результаты — в некоторых случаях наблюдалась очень значительная анизотропия вязкости.
— И Вы измерили ее величину в разных направлениях?
— Измерил. У меня накопилось уже порядочно данных. Но некоторые вещи я сам понять не в состоянии. Очень хотелось бы обсудить все это с Вами. ..
Френкель, привыкший к тому, что множество людей постоянно обращалось к нему за советами и помощью, остановился и, вытащив записную книжку, начал водить по ней пальцем.
— Вот, например, если не возражаете, давайте встретимся во вторник утром. Часов в десять. Посмотрим, что Вы откопали в своих жидких кристаллах. Они, видно, очеиь нравятся Вам.
Я попытался объяснить, что жидкие кристаллы привлекали меня еще и потому, что в них была какая-то таинственность и удивительная, поражающая воображение красота. Иногда я целыми часами наблюдал их в поляризованном свете, любуясь бесконечными переливами красок и странными, загадочными фигурами, которые появлялись и исчезали в поле зрения. Некоторые из них были поистине великолепны.
— Возьмите, например, смектическую фазу эфира коричной кислоты. Там возникают такие фантастические картины, какие не придумает ни один самый изощренный художник. И если бы удалось зафиксировать это на бумаге или полотне, сохранив все богатство цветов, то можно было бы устроить интереснейшую выставку, выдав их за произведения некоего гениального модерниста. . .
Френкель задумчиво поглядывал на меня из-за стекол очков.
— Вы дайте мне как-нибудь посмотреть на них. Конечно, жидкие кристаллы должны быть очень красивы в поляризованном свете... Но мне кажется, чю Вы несколько упрощенно понимаете задачу об удержании смазки в зазоре подшипника. Ведь скорости вращения осей подвеса гироскопа чрезвычайно малы, и поэтому образование пленки смазывающего вешества будет сильно зависеть от характера смачивания им поверхностей трущихся элементов.
Яков Ильич оживился и с увлечением заговорил об опытах, которые, по его мнению, следовало бы поставить для того, чтобы подобрать жидкокристаллическую смазку с наилучшими свойствами.
Мы вышли на набережную. Здесь было безлюдно и тихо. Мягкий северный вечер медленно догорал, заливая багровым светом безоблачное небо и спокойную воду, по которой расходились пологие блестящие волны. Стало прохладно, и город неуловимо окутывался легкой сиреневой дымкой, предвестницей белой ночи.
— Куда Вы сейчас? — спросил Френкель.
— Не знаю... Домой, во всяком случае, ехать не хочется.
— Пойдемте к Горному институту. Я очень люблю это место. Там часто стоят корабли и пахнет морем... Поезда и корабли всегда волнуют меня. Наверное, потому, что каждый путь сулит нам что-то неизведанное, раскрытие какой-то тайны. А тайна всегда привлекает... Возьмите свои жидкие кристаллы — что скрыто за теми видениями, которые возникают в поляризованном свете при скрещенных николях? Наверное, тоже целый мир, никому еще не известный... Мне иногда очень жаль, что я не экспериментатор. Экспериментатор гораздо ближе к природе, ближе к жизни, к земле, со всеми ее красками и ароматами. А отношение к природе теоретика чем-то напоминает платоническую любовь к женщине.
Я заметил, что этим, наверное, и объясняется то обстоятельство, что многие теоретики являются ревностными дамскими угодниками, вероятно, стремясь таким образом быть поближе к живой природе. Мои слова не разрушили, однако, задумчивого и лирического настроения, в котором пребывал Френкель. Он улыбнулся и продолжал с мягкой настойчивостью:
— Я совершенно серьезно говорю это, Юра. Вы знаете, я часто придумываю различные эксперименты и пытаюсь мысленно разрешить их во всех деталях. Но я чувствую, что здесь я становлюсь похожим па итальянского художника Пиранези. Он был в душе архитектором и всю жизнь рисовал проекты удивительных зданий, но, кажется, ни одно из них не было построено. . .
Из-под моста вылетел длинный и узкий катер и стремительно понесся по спокойной воде, оставляя за собой острый треугольник расходящихся волн. Френкель остановился и с восхищением смотрел на него, положив руки на каменный парапет набережной.
— Смотрите, как хорошо! Скорость катера много больше скорости поверхностных волн на воде, и они расходятся двумя узкими усами, подобно V-образной ударной волне, известной в акустике. Это великолепная демонстрация к эффекту, открытому лет пять тому назад Черенковым. Вы знаете что-нибудь об этом явлении?
— Знаю, Вы же сами докладывали о нем на семинаре.
Френкель кивнул головой.
— Да, да. .. Я помню. Собственно, это явление следует отнести уже к совершенно новой области физики — к физике быстрых частиц.
Яков Ильич начал рассказывать о том, какие исключительно важные опыты можно было бы поставить, если бы в распоря- жении ученых были потоки элементарных частиц — например, протонов и электронов — с очень большой энергией, такой же, как энергия частиц, приходящих из космоса. Он считал изучение космических лучей (в то время единственного источника сверхбыстрых частиц) неотложной задачей физиков, полагая, что именно в этой, тогда еще совсем не исследованной области могли обнаружиться принципиально новые факты, способные привести к очередному изменению наших представлений о материи.
Я спросил, какие явления он имеет в виду.
— В первую очередь взаимные превращения элементарных частиц. Такие процессы в корне противоречат принципу их неизменности. Поэтому эксперименты в этой области могут дать чрезвычайно много для развития основных теорий, связанных с представлениями о материи и поле. . .
Яков Ильич, словно рассуждая с самим собой, заговорил о физике будущего. Я слушал его, не задавая никаких вопросов, хотя многое в его словах было для меня неясным и расплывчатым. Тогда я затруднился бы пересказать то, о чем говорил 248
Френкель. Но через много лет, когда я читал работы по физике элементарных частиц, в памяти нередко возникала, словно осво- бождаясь из тумана, импровизированная лекция Якова Ильича, услышанная мной во время прогулки по невской набережной.
Френкель был необычайно талантлив и разносторонен. Казалось, на свете не существовало вещей, которые не интересовали и не привлекали бы Якова Ильича и которые при его прикосновении к ним не начинали бы жить повой, неведомой ранее жизнью. Он обладал удивительной способностью проникать совершенно неожиданными путями в скрытую сущность вещей и явлений, обнаруживая их самые типичные и существенные черты. Эти особенности научного мышления Френкеля наиболее ярко проявились в его классических исследованиях сложных систем, например при рассмотрении деления тяжелых ядер медленными нейтронами и особенно в работах, посвященных строению твердых и жидких тел, изучением которых Яков Ильич занимался в течение многих лет своей жизни. Френкель применил к этим задачам статистический метод рассмотрения, увидев возможность упрощения задачи в самой ее сложности.
Широта интересов Якова Ильича была поразительна. Выдающийся ученый, он писал отличные стихи, был тонким художником и превосходным музыкантом. Я до сих пор помню его игру на скрипке — искрящийся блеск «Дьявольских трелей» Тартини и глубокую, обжигающую душу страстность «Цыганских напевов» Сарасате. Ему принадлежат фундаментальные работы по теории деления тяжелых ядер, объяснение природы земного магнетизма, исследования по теории металлов и строению твердых и жидких тел, работы по биофизике, например теория процесса сокращения мышц и объяснение природы фотокинеза насекомых, изучение поглощения света в твердых телах и открытие в связи с этим экситонов — подвижных возбужденных состояний атомов кристаллической решетки — и целый ряд работ, относящихся к основным проблемам квантовой механики: полевой теории материи и свойствам элементарных частиц. Столь обширный диапазон деятельности Френкеля, помимо склада его характера, объясняется, по-видимому, и тем, что в ту пору, особенно в 20-е годы, теоретическая физика, по существу, только еще зарождалась у пас, и ему пришлось стать основоположником многих ее направлений.
И в науке п в жизни Якову Ильичу была присуща особая, ярко выраженная индивидуальность, придававшая характерный стиль всей его деятельности. Обычно, высказав какую-нибудь оригинальную идею, он не подвергал ее дальнейшей разработке и проверке, оставляя это своим ученикам и последователям. И, мгновенно загораясь новым увлечением, он, торопясь и волнуясь, объяснял, почему жидкая капля ведет себя па данной поверхности так, а не иначе, почему автоматическое определение путевой скорости самолета выгодно производить по измере-
нию кориолисовой силы и почему крупные мухи любят сидеть на стене вниз головой.
Веселый, жизнерадостный Френкель непрерывно и жадно трудился — вел научные исследования, читал лекции, консультировал, писал книги, терпеливо учил многочисленную льнувшую к нему молодежь. Именно таким представлялся мне господь бог: беззлобным, трудолюбивым существом, великим фантазером, который, мурлыкая любимую песенку, старательно лепил верблюдов и скорпионов, удавов и воробьев, пышные орхидеи и колючие кактусы. И, окончив свой дневной труд, спокойно засыпал с приятной мыслью — а что бы такое сотворить завтра.
Около памятника Крузенштерну, пройдя по наклонному скату, вымощенному серыми булыжниками, мы спустились к самой воде, по которой неторопливо катились гладкие, чуть заметные волны. Возле черного железного кольца, вделанного в гранит набережной, сидел на корточках красивый рыбак, отвязывавший свою лодку. Мы подошли к нему.
— На промысел собрались? — спросил Яков Ильич.
— А как же. Самое время.
Яков Ильич оживился. Он с любопытством смотрел на черную смоленую лодку с аккуратно уложенными в ней снастями и на ее хозяина, похожего на рослого скандинавского викинга. Френкель, несомненно, увидел в нем специалиста незнакомой ему профессии, с которым можно поговорить о множестве интересных вещей.
— Какая же рыба здесь водится? Мне кажется, что вода в Неве сильно загрязнена и рыбы в ней мало.
— Не скажите. Нева ■— река многоводная. У берегов, конечно, всякая дрянь плывет, а по стрежню, на быстрине, вода чистая, как в Ладоге. Здесь разная рыба есть. В залив даже и крупная рыба из моря заходит. Там великолепные, я Вам скажу, угри попадаются. Если такого угря с умом закоптить, так чтобы у него все мясо собственным жиром пропиталось, — лучше ничего и не придумаешь.
Яков Ильич, обладавший живым воображением и не чуждавшийся житейских радостей, сощурился и вкусно причмокнул.
Рыбак улыбнулся.
— А сейчас Вы что ловите?
— Да все, что попадется. У меня одна сеть возле Троицкого стоит, ее посмотрю и еще другую за Литейным поставлю. Хотите, и Вас возьму? Покатаетесь.
Рыбак подтянул лодку к берегу.
— Так поедете? Я свои дела сделаю, а после с Вами могу по всей Неве пройти, хоть до самого залива и обратно — до Летнего сада или куда захотите.
— Поедемте, Яко^ Ильич, — сказал я. — Смотрите, как хорошо.
Френкель кивнул и подошел к лодке. Рыбак придержал ее коротким багром.
— Садитесь на корму. Скамейка там чистая, не испачкаетесь.
Он оттолкнулся от набережной и быстро погнал лодку бесшумными и сильными взмахами длинных весел. Вода, совсем близкая, заструилась, с легким журчанием побежала мимо бортов.
Солнце зашло. Стало темнее, и город все больше окутывался призрачным маревом белой ночи. Казалось, что ее пепельный свет исходит не от прозрачного неба, а весь воздух наполнен легким серебристо-синим сиянием.
— А знаете, — понизив голос, заговорил Френкель, — Ленинград — какая-то особая точка на Земле. И сколько бы вы ни старались проникнуть в его сущность, он никогда не раскроется до конца и всегда будет наполнен новым очарованием, точно обаятельная женщина, — как Танах в стихотворении Волошина. ..
Яков Ильич рассеянно провел рукой по лицу.
— Когда-то я встречался с Волошиным. Это был удивительнейший человек, поэт и художник, живший в каком-то совсем фантастическом мире... Вы знакомы с его стихами?
— Да. И мне кажется, что стихотворение, о котором Вы говорите, — лучшее из всего, что он написал.
— А Вы помните его наизусть? Прочтите.
Я прочитал. Яков Ильич слушал, задумчиво глядя на бегущую мимо воду.
— Сфинксы... — тихо сказал он, указывая на берег. — И Танах — египетская царевна. Удивительно. Все смешивается во времени и существует рядом. .. А стихотворение действительно очень хорошее. Чудесное стихотворение.
Он вздохнул и устроился удобнее, положив ноги на свернутые сети.
— Странный город, — снова заговорил Френкель. — Здесь, в самом деле, все существует рядом и во времени и в пространстве. Смотрите: судостроительная верфь вся в дыму и в башенных кранах — типичнейший урбанистический пейзаж наших дней, а рядом дремлющий Летний сад со статуями римских богинь. И подводные лодки плывут мимо фиванских сфинксов.
— По-моему, Яков Ильич, в этом и заключен дух Ленинграда. Здесь нераздельно смешалось реальное и призрачное. И прошлое иногда ощущается тут сильнее и ярче, чем настоящее. ..
Я вспомнил рассказ Мопассана о человеке, который купил па аукционе какой-то старинный сервант и нашел в нем, в потайном ящике, чудесную женскую косу. Он потом сошел с ума, неотступно думая об обладательнице этой косы, — она ожила в его воображении и существовала с ним рядом.
Мне казалось, что прошлое Ленинграда воспринимается так остро и отчетливо потому, что в этом городе на каждом шагу
мы встречаем нечто подобное. Здесь существует множество «ящиков», в которых жившие до нас люди оставили свои сувениры. И они глубоко волнуют нас, потому что время бежит мимо вещей, и не все лп равно, когда попала в ящик коса: вчера или сотню лет тому назад. Она не изменилась — время не коснулось ее. Она так же реальна, как и крашеные волосы какой-нибудь современной модницы.
Френкель покачал головой.
— Нет, дело не только в неизменяемости предметов, оставшихся от прошлого, хотя эта неизменяемость может сильно действовать на паше воображение. Дело не в них самих, а в их восприятии...
Яков Ильич заговорил о том, что сила впечатления целиком зависит от нашего отношения к событию, совершенно независимо от того, когда оно произошло, — если, конечно, мы имеем о нем достаточно подробную информацию. Полнота, вернее, качество информации — очень важное условно: столкновение трамваев, очевидцами которого мы были, потрясет нас несравненно больше, чем описание гибели Помпеи, вычитанное в скучном учебнике истории. И потом, мы устроены так, что в нашем сознании закрепляется то, что в силу тех или иных причин мы чувствуем и переживаем снова и снова. Отсюда и возникает кажущаяся близость во времени удаленных одно от другого событий — в нашем воображении они существуют на равных правах. В этом отношении в Ленинграде имеет место совершенно исключительная ситуация. Его короткая история чрезвычайно насыщена, и мы по- особому относимся к пей. Здесь во множестве жили люди, которые силой своего дарования — архитектора, художника, скульптора, писателя, ученого — сумели так рассказать о себе, о своих мыслях и чувствованиях, что мы воспринимаем их с поразительной отчетливостью и полнотой. Такой источник информации и смещает во времени события прошлого... Нам кажется, что дуэль Пушкина произошла совсем недавно, буквально вчера, — мы не можем отделаться от этой мысли, снова и снова переживая трагедию столетней давности.
— Или вот, — Френкель протянул руку, — взгляните на решетку Летнего сада, и Вы сразу же увидите создавшего ее художника — он тоже воскреснет, как и обладательница вашей косы. По-моему, это и есть настоящее бессмертие. .. А какая обширная и какая замечательная литература связана с этим городом...
— Да, из одних стихов соберется целая библиотека.
— А Вы тоже писали стихи о нем?
— Конечно, писал... Кто из нас не писал стихов о Ленинграде? Это как-то само собой получается. Наверное, и у Вас их тоже наберется немало? — сказал я, вопросительно посмотрев на Френкеля, в надежде, что он прочтет что-нибудь из своих стихотворений.
Яков Ильич улыбнулся:
— Я прочту Вам не своп стихи, а стихи Гнедича. Он удивительно хорошо написал о белой ночи. Вы знаете его идиллию «Рыбаки»?
— Нет. Со стихами Гнедича, кроме известных переводов, я совсем не знаком. Пробовал что-то читать, но отпугнул язык — старинный и тяжелый.
— Старинный — это правильно, по совсем не тяжелый. Послушайте:
Вот ночь. Но пе меркнут златистые полосы облак, Без звезд и без месяца вся озаряется дальность, На взморье далеком сребристые встали вегрила Чуть видных судов, как по синему небу плывущих...
Вполголоса, совсем тихо Яков Ильич хорошо и просто читал стихи, и в них, словно в фантастическом зеркале, отражался уснувший город и широкая, светлая Нева, на которую более ста лет тому назад, в такую же белую ночь, смотрел поэт Гнедич.
— Нравятся Вам?
— Очень... Это для меня настоящее открытие.
Мы приблизились к Кировскому мосту. Рыбак, ловко развернув лодку, подхватил буек, плававший на поверхности воды, и быстро пристегнул к нему карабин.
— Вот мы и на якоре. Я сеть вытаскавать не буду, только посмотрю, все ли в порядке.
Лодка медленно раскачивалась на еле заметных волнах, на которых отражались, искривляясь в такт их движению, темные своды моста.
— Волны материи... — сказал Френкель. — Я, наверное, становлюсь стариком, Юра. Несколько раз я ловил себя на том, что непроизвольно перебираю в памяти минувшее...
— Простите, Яков Ильич, но в моем представлении Френкель и старость — две вещи несовместные.
Френкель протирал очки, близоруко щурясь на темный поплавок, который, вздрагивая, то погружался в воду, то снова всплывал на поверхность.
— Да, я часто размышляю теперь о прошлом. — Это — возрастное явление, так утверждают медики... У Шекспира есть чудесный сонет, в котором он говорит, что свои седины мы замечаем только в зеркале... Это очень верно: мы смотрим на мир как бы изнутри своего собственного «я», и он кажется нам вечно юным. И поэтому многие из нас, если их не гнетут болезни, не чувствуют своего возраста... Кажется, Бальзак сказал, что старость приходит неожиданно, как зима: проснешься однажды утром и видишь, что все кругом бело...
Я заметил, что размышления о прошлом говорят только о том, что у человека есть предмет для подобных размышлений, есть что вспомнить. А материал для воспоминаний может накопиться и в самой ранней молодости — это уже зависит от того, кому как
повезет в жизни. Френкель, находившийся в задумчивом и несколько грустном настроении, покачал головой:
— Это, пожалуй, не совсем верно. Воспоминания воспоминаниям рознь. Выражаясь высоким штилем, одни и те же события окрашиваются в совершенно различные тона в зависимости от того, смотрите ли вы па них сквозь светлый воздух юности или сквозь дымку минувшего. Здесь также работают определенные психологические факторы, зависящие от возраста и от накопленного житейского опыта. И у меня сейчас появилась потребность рассказать о том, что я видел и пережил... Собственно, не рассказать, а пофилософствовать по этому поводу...
Яков Ильич хотел написать книгу о познании наук, задуманную им уже давно, в 1931 г., когда он был в Америке и читал лекции в Миннеаполисском университете. Книгу эту, по его словам, он, собственно, даже не задумывал, а как-то естественно пришел к идее ее написания. В то время он много работал над новым изданием «Волновой механики» и, как ему казалось, стал впервые серьезно размышлять над философскими проблемами физики.
■— Мне почему-то очень дорога эта ненаписанная книга. Но я никак не могу начать ее, хотя обычно пишу легко и с удовольствием. .. Я боюсь, как бы со мной не повторилась та же история, что и с художником Крамским. Он всю жизнь вынашивал идею какой-то замечательной, самой лучшей своей картины, но она так и осталась только замыслом....
Заговорив о книге, Яков Ильич стал доказывать, что нынешние студенты совершенно по-иному воспринимают квантовую механику, чем их учителя, — живые свидетели ее рождения. Он объяснял это тем, что мы познакомились с ее идеями в прозаической обстановке институтских будней, слушая лекции по теоретической физике, и приняли эти идеи как нечто готовое и неоспоримое, как некую давно известную истину.
— Наверное, мои слова о кризисе старой физики вызвали у Вас не больше эмоций, чем рассказ учителя истории о крушении какого-нибудь древнего царства. Но я видел сам, с каким грохотом столкнулась новая физика со старой. .. У меня было такое ощущение, что оболочка уютного мира, в котором мы жили так долго, разрушилась и упала под ударами новой науки. И я увидел за ней нечто такое, чего мой разум не в состоянии был охватить. . . Я испытал незабываемое ощущение — чувство восторга и, если хотите, какого-то страха...
Со свойственным ему увлечением, живо и образно Яков Ильич стал рассказывать о Геттингене, где в 1926 г. он работал у Макса Борна, одного из творцов квантовой механики, о необыкновенной, драматической и бурной обстановке тех лет, когда великие открытия следовали буквально одно за другим. Он вспомнил шумные, захватывающе интересные семипары у Борна, где выступали со своими работами все выдающиеся физики — Эйнштейн. Бор, Гейзенберг, Шредингер, Паули.
— Я часто размышлял, в силу каких обстоятельств возникла сразу целая плеяда крупнейших ученых, каждый из которых безусловно является тем, кого немцы называют Bahnbrecher, т. е. пролагатель новых путей.
Френкель замолчал, рассеянно барабаня пальцами по борту лодки. Рыбак, внимательно слушавший его, неподвижно лежал на свернутой сети с потухшей папиросой в руке.
И внезапно я постиг, что сидевший передо мной Яков Ильич, такой привычный и скромный, запросто общался, работал, спорил на семинарах с великими мира сего, чьи имена уже при жизни их носителей стали легендой.
— Эйнштейн... какой он, Яков Ильич?
Выведенный из задумчивости, Френкель внимательно посмотрел на меня.
— Эйнштейн? Очень обыкновенный. . . или, скорее, необыкновенный.
Тщательно подбирая слова, Яков Ильич объяснил, что с его точки зрения, Эйнштейн был своеобразным парадоксом, поскольку именно он в сильнейшей степени способствовал своими работами разрушению классических представлений, а вместе с тем в нем самом было много такого, что правильнее всего следовало назвать «классикой», — какая-то удивительная, ясная и светлая стройность и цельность во всем. Его отношение к людям, доброта, совершенно особая, — все это представляло целое мировоззрение, мировоззрение мудреца, непоколебимое, не подверженное никаким случайным впечатлениям и эмоциям.
— Меня совершенно покорила его мягкость с примесью какой-то грусти, которая — может быть, мне так показалось — никогда не покидала его, как это бывает у людей одиноких... И вместе с этим — великолепный юмор, утонченный и меткий. Эйнштейн очень хорошо отнесся ко мне, хвалил мои работы, что, честно говоря, было для меня неожиданностью, и защищал их на семинарах.
Яков Ильич рассказал о встречах с Эйнштейном в Берлине, о том, с каким волнением он в первый раз пришел к нему домой и как просто и доброжелательно встретил его великий ученый.
Пусть читатель не упрекает меня за то, что я написал свои воспоминания в форме диалога. Я, разумеется, не стенографировал разговоры с Френкелем и во многих случаях не помню их точного языка; хотя здесь приведены только те беседы, которые отчетливо удержались в моей памяти. Это отчасти облегчалось тем, что обычно я вспоминал их впоследствии, возвращаясь к ним в мыслях снова и снова. И сейчас, думая о прошедшем, я вижу перед собой живого Якова Ильича, мне слышится его характерный, с легким придыханием голос.
Я долго работал над этими записками, хотя, конечно, длиннейшие монологи Якова Ильича, которые здесь приводятся,
вряд ли заслужат одобрение ортодоксальных мемуаристов. Но когда я попытался придать этим воспоминаниям повествовательную форму, то из них — я это отчетливо почувствовал — непостижимым образом исчезли какие-то очень существенные черты Френкеля.
Вспоминая теперь рассказы Якова Ильича, я понимаю, какое большое впечатление должны были произвести на него исключительные личные качества Эйнштейна, ибо самому Френкелю в сильнейшей степени было присуще внимательное, исполненное глубокого такта отношение к людям.
Во Френкеле тоже было много парадоксального. И прежде всего, как мне казалось, возраст, который, строго говоря, невозможно было определить. Если придерживаться безусловно правильного принципа, высказанного, кажется, Оскаром Уайльдом, что человеку столько лет, сколько ему можно дать, то Якова Ильича, несомненно, следовало бы назвать молодым, хотя в ту пору, о которой рассказываю, ему было уже довольно далеко за сорок. Подвижный и жизнерадостный, вечно чем-то увлеченный, он, по-видимому, лучше всего чувствовал себя в компании молодежи и держался так просто и естественно, что в его присутствии никто не ощущал ни малейшего стеснения.
Веселый шутник, Френкель часто читал на вечеринках импровизированные «научные» доклады, наполненные несусветными нелепостями, заставляя до упаду хохотать своих слушателей. Но тогда, сидя с ним в лодке, я видел другого Якова Ильича, притихшего и серьезного, погруженного в задумчивое настроение, навеянное светлой северной ночью.
С противоположного берега донесся негромкий, но отчетливый ритмичный металлический лязг какой-то машины.
— Мост разводят, — сказал рыбак. — Значит, скоро буксиры суда потянут. Надо и нам двигаться, пора.
Оп перегнулся через борт и, быстро перебирая веревку, на которой висела сеть, повел лодку вдоль ряда буйков.
— Ну как, все в порядке? — спросил я.
— В порядке. Утром я ее вытащу... А знаете что? Не буду я вторую сеть ставить. Поздно уже. Давайте пойдем сейчас к Летнему саду. Если там пассажиры есть, так я вас на полчасика высажу, перевезу их и снова вернусь. А вы пока ноги разомнете.
— Хорошо, — покорно сказал Яков Ильич, — везите нас к Летнему саду. Но почему Вы думаете, что там будут пассажиры? Наверное, они еще не успели собраться, ведь мосты только что развели.
— Вот сейчас как раз пассажиры и будут — те, кто до развода мостов опоздал. Человек — он же всегда до последнего дотянет. И получается, что одни успеют Неву перейти, а других уже и не пустят.
Рыбак отстегнул карабин и взялся за весла.
Френкель наклонился над бортом, чертя рукой по воде.
— Жаль, что здесь не водятся светящиеся бактерии, такие же как в южных морях. Представьте себе, как это было бы красиво: белая ночь и светящаяся вода. ..
— Она и так светится. Посмотрите, все светится — и вода, и воздух, и небо.
— А воздух на самом деле наполнен светом. В нем, конечно, очень много влаги и частиц дыма, на которых сильно рассеивается свечение ночного неба. . .
Яков Ильич не удержался от искушения и, причудливо перескакивая с одного предмета на другой, начал рассуждать о засоренности воздуха больших городов, о размерах частиц аэрозолей, о красоте ленинградских закатов, о явлении рефракции, о цвете ночного неба и еще бог знает о чем...
Мы плыли посередине самого широкого Mecia реки. Рыбак усиленно греб, борясь с быстрым течением.
— Смотрите, сломаете весла, — сказал я ему. — Опи у Вас гнутся в три погибели.
— В том месте, где весла опираются на уключины, их, наверное, нужно было бы усиливать какими-нибудь металлическими полосками, — заметил Френкель. — Опи перетираются и действительно могут сломаться.
— На уключинах весла чаще всего самые негодные гребцы ломают, — ответил рыбак, — те, которые ими впустую по воде полощут. А у настоящего, сильного гребца чаще случается так, что от весла только лопасть отлетает, то есть ломается оно у самой воды.
— Не понимаю, как это может быть, — забеспокоился Яков Ильич и начал подробно расспрашивать рыбака о всех топкостях обращения с веслами.
Разговаривая, мы добрались до причала у Летнего сада.
— Может быть, останемся здесь? — несколько нерешительно предложил Френкель, посмотрев на часы. — Плыть по Малой Невке — это долго. Правда, у нас дома сейчас никого нет и торопиться некуда, по все же следовало бы немного поспать. Вы не возражаете, Юра?
— Нисколько. Мне все равно.
Условившись с рыбаком о встрече по поводу копченых угрей, мы поднялись па набережную и пошли к Михайловскому замку. Тихие аллеи Летнего сада были наполнены дрожащим серебряным сумраком, из которого выступали, словно концентрируясь из слабого ночного света, вереницы мраморных статуй. Ощущение реальности утрачивалось, и у меня было странное чувство, что мгновение тому назад они жили и двигались и застыли, почувствовав наше приближение.
— Удивительно. .. — тихо сказал Яков Ильич. — Точно заколдованный лес. .. И жасмином пахнет.
— Его тут много вдоль Лебяжьей канавки...
— Запах жасмина приятен, но кажется каким-то бесконечно обыкновенным и наивным. Он чем-то напоминает мне заигранную мелодию. А я люблю экзотику — ароматы каких-нибудь диковинных трав и цветов.
Френкель рассказал, что у североамериканских индейцев существовал своеобразный способ фиксации в памяти дорогих им событий и переживаний. Юноша-индеец носил на поясе в специальных герметических капсулях, сделанных из кости или рога, набор веществ, обладавших сильным и характерным ароматом. И в те минуты, воспоминание о которых ему хотелось удержать на всю жизнь, он открывал какую-нибудь капсулу и вдыхал се запах. Индейцы утверждали, что этот же запах мог потом, через много лет, пробудить необычайно яркие и живые воспоминания.
— Но прошлое воскрешают, по-видимому, не только запахи, — сказал, помолчав, Яков Ильич. — Я однажды как бы перенесся па мгновение на много лет назад, услышав после дол- юго перерыва голос Нильса Бора. У него совершенно особенная манера речи.
— В моем представлении Нильс Бор — это нечто почти мистическое. .. А знаете, Яков Ильич, мне кажется, что Вы все же во многом неправы в своих рассуждениях о нашем восприятии квантовой механики. Ведь то, что мы не были свидетелями и участниками событий, связанных с ее возникновением, вовсе не означает, что мы не можем почувствовать всю ее необычность и какую-то, я бы сказал, своеобразную романтику.
— Этого я не хотел сказать. Вы меня не совсем поняли — я, вероятно, недостаточно отчетливо выразил свои мысли...
Яков Ильич пояснил, что, в сущности, он говорил о двух совершенно различных вещах: об истории создания квантовой механики — о переживаниях и треволнениях первооткрывателей, ее творцов, и о последующем усвоении их идей более молодыми физиками. Френкель утверждал, что из его преподавательского опыта прямо следут, что философская сторона квантовой механики постигается с гораздо большим трудом и с некоторым сдвигом во времени по отношению к ее формальной физико-математической части.
— Это объясняется еще отчасти и тем, что в сравнительно кратком курсе лекций нельзя сколько-нибудь подробно остановиться на философских вопросах квантовой механики, очень непростых и во многом спорных...
— То, что Вы говорите, Яков Ильич, я, пожалуй, в полной мере испытал па собственной шкуре. Квантовой механикой я заинтересовался всерьез, вернее, как-то почувствовал ее, уже после института, начитавшись всяких статей п книжек. И некоторые из них, как раз те, в которых говорится о философских вопросах, произвели на меня сильнейшее впечатление.
А что именно? — заинтересовался Френкель.
— Пожалуй, работы Вора и Гейзенберга. По-моему, в них особенно отчетливо ощущается то самое, о чем говорили Вы: проникновение в совершенно новый, страшно интересный, но недоступный воображению мир... Я понимаю, что не следует искать зрительных представлений для явлений микромира, по не могу ничего с этим поделать — тут, вероятно, работает подсознание, какой-то старый и прочный инстинкт. И в результате ьозникает нечто похожее на бред...
— А по-моему, Ваш бред — очень полезная вещь. Это некоторые условные символы, аналогии, рабочие модели, которые облегчают оперирование сложными понятиями. Мы все в той или иной степени пользуемся ими. Такие образы, не оформившиеся, не осознанные до конца, и есть основа интуиции. Опи подсказывают иногда гораздо больше, чем ясные и конкретные формы... Мне кажется сейчас, что дуализм, о котором мы так много говорим, есть лишь следствие несовершенства наших представлений о материи, и прежде всего следствие корпускулярного облика, который мы ей придаем. Я все больше и больше склоняюсь к мысли, что от корпускулярных представлений следует решительно отказаться, поскольку они приводят к тому, что материя должна состоять из неизменных элементарных частиц, что, вообще говоря, неверно. Возьмите, например, возникновение и исчезновение электронов и позитронов при сохранении общей энергии. Это же прямо означает, что материя может существовать и в другой, некорпускулярной форме.
— Но что же тогда представляют собой различные частицы?
Яков Ильич объяснил, что частицы следует, по-видимому, понимать как кванты соответствующих полей. Он полагал, что в конце концов, несмотря на все неудачи, это позволит построить теорию материи, свободную от затруднений, связанных с ее дуалистической трактовкой. В частности, тогда очень просто и естественно решится вопрос о принципе причинности: теория, основанная на представлении о волпах, непрерывно распределенных в пространстве, позволит сформулировать принцип причинности, применимый к явлениям микромира.
— Значит, тогда все сведется к тому, что механический детерминизм или индетерминизм останется, так сказать, не у дел, станет ненужным.
— Конечно. Это же очень старая форма принципа причинности (понимаемого как определение последовательности связанных событий), предложенная Лапласом еще в те времена, когда никто и понятия не имел о волновой механике. Но, к сожалению, некоторые мыслители возвели этот принцип в абсолют. И носятся с ним, как с писаной торбой.
— Но ведь это, Яков Ильич, делается из самых добрых побуждений. Должен же кто-нибудь защищать идейную чистоту принципов.
— Побуждения тут, конечно, самые добрые, что и говорить... По Ленин как-то очень метко заметил, что наибольший вред, ко-
Торый можно причинить какой-нибудь идее, — это под видом защиты довести ее до абсурда.
Френкель, натерпевшийся от нападок философов, выпятил нижнюю губу и сердито засопел.
— А Лапласов детерминизм попросту следует отбросить, и ничего, кроме пользы, от этого не будет, поскольку процессы, протекающие в микромире, имеют гораздо более сложный характер, не сводимый к простому механическому движению. И потом, следует строго определить, что мы понимаем под причинной связью, — это весьма существенный момент. .. В квантовой механике сейчас пока очень много спорного и неясного. Поэтому нужно искать новые пути для выхода из создавшихся затруднений, а не держаться за старое и отжившее. Из него, кроме застилающей глаза пыли, ничего извлечь не удастся... Вопрос о причинности, пожалуй, один из самых сложных. Вы приходите ко мне, мы побеседуем, и я расскажу Вам, как представляется мне эта проблема. В последние годы я много думал над пей и собирался было написать статью.
Френкель нахмурился и умолк.
Я очень сожалею сейчас, что не записал в свое время рассказы Якова Ильича о многих встреченных им замечательных людях, в том числе об Эйнштейне и Боре, и о событиях, свидетелем которых он был. Это тем более досадно, что Френкель, сего живой и артистичной натурой, удивительно тонко и верно чувствовал других людей. Когда он, увлекаясь, рассказывал о ком- нибудь, то, вероятно, сам того по сознавая, нередко создавал великолепные по выразительности и психологизму словесные портреты. О знаменитой дискуссии по поводу интерпретации квантовой механики написано много, но ни одна прочитанная статья и ни одна книга не дали почувствовать то, что дал Яков Ильич. Он словно взял меня с собой, увел в те прошлые, полные захватывающего драматизма годы, показывая и объясняя смысл и значение происходивших событий.
В многолетнем споре между Эйнштейном и Бором, которые, несомненно, были величайшими учеными нашего века, отчетливо проявилось глубокое различие в характере их мышления. Для Эйнштейна с его «классическим» интеллектом было типично стремление к строгой последовательности любых логических построений, стремление к их предельной стройности и ясности и вместе с тем — убежденная вера во внутреннюю гармонию мира, в глубокую закономерность всего, что существует. Отсюда возникла основная черта критики, развитой Эйнштейном: обоснование необходимости создания иной теории, как ему казалось, более полной и точной, чем квантовая механика в том виде, который ей придали Бор, Гейзенберг и их соратники. Эйнштейн, по-види- мому, чисто подсознательно не мог принять статистическую интерпретацию квантовой механики.
Прямой противоположностью был его основной противник в дискуссии — Нильс Бор, глава знаменитой «копенгагенской
школы». Ио своей натуре это был глубочайший философ, ученый, наделенный невероятной силой интуиции. Однако, в отличие от Эйнштейна, он обитал в мире, лишенном строгих и ясных очертаний, удивительном, странном мире, где действуют статистические законы.
Яков Ильич рассказал, как он наблюдал спокойного, уравновешенного Бора рядом с его большим другом — Паулем Эренфе- стом, человеком порывистым, живым как ртуть.
— Это была очень занятная пара... Кстати, Вы знаете, что дискуссия, о которой мы говорили, была во многом стимулирована Эренфестом? Он обожал всевозможные научные споры и весьма умело подзадоривал к этому своих друзей.
— К стыду моему, я знаю об Эренфесте очень мало. Пожалуй, только то, что ему принадлежит «теорема о среднем».
— Это был человек редчайшего обаяния, исключительно остроумный и талантливый. Между прочим, Эренфест и его жена, Татьяна Алексеевна Афанасьева, как мне казалось, были самыми близкими, самыми сердечными друзьями Эйнштейна.
Яков Ильич снова вспомнил Геттинген, где Эренфест был частым и любимым гостем. На семинарах у Борна нередко разгорались ожесточенные споры — главным образом по поводу новых теорий. В пылу таких дискуссий противники сплошь и рядом старались доказать друг другу, что их измышления не имеют ничего общего с настоящей физикой. И вот Эренфест выдрессировал большого попугая, научив его отчетливо произносить популярную на семинаре фразу: Aber, meine Herren, dass ist keine Physik! Этого попугая он рекомендовал Борну в председатели семинара.
— А где Эренфест сейчас?
Френкель опустил голову.
— Он умер, Юра. Покончил самоубийством в тридцать третьем году.
Я часто вспоминаю Якова Ильича. И, странное дело, никогда не думаю о нем как о человеке, давно ушедшем из жизни. Просто, когда мучает непонятное, когда нужен совет, ободрение или критика дружески расположенного человека, я непроизвольно прихожу к мысли: «Хорошо бы обговорить это с Френкелем». И не потому, что в свое время привык пользоваться его консультациями. В сущности, я очень недолго общался с ним. Мы как-то неожиданно сблизились перед войной — в первые годы моей самостоятельной работы. Именно в этот период, наиболее сложный и трудный для пеонерившегося новичка, была чрезвычайно важна помощь опытного наставника, его постоянное руководство. Я с благодарностью вспоминаю многих своих учителей, но, пожалуй, никто из них не оставил в душе такого теплого чувства, как Яков Ильич. Помимо редкого обаяния и человечности, вызывавшей к нему глубокую симпатию, драгоценной чертой Френкеля была его неуемная жадность к познанию. Часто случалось так,
Цто на консультации он задавал бесчисленное множество вопросов, с неподдельным интересом докапываясь до мельчайших подробностей эксперимента. Именно это внимательное, бесконечно доброе отношение Якова Ильича ко всем моим тревогам и сомнениям запомнилось навсегда н не потускнело за долгие годы. Наверно, потому и возникает в подсознании ставшая когда-то привычной мысль: «Хорошо бы обговорить это с Френкелем».
Но время необратимо, и только в воспоминаниях мы можем совершать путешествия по бесконечной его дороге. И тогда снова и снова оживает минувшее, и мы снова беседуем с повстречавшимися когда-то спутциками...
Л. С. Стильбанс
Мне посчастливилось учиться и начать научную работу под непосредственным руководством Якова Ильича. Именно поэтому, хотя и не без чувства некоторой робости, — ведь о нем писали такие крупнейшие ученые, как Макс Бори, Леопольд Инфельд, А. Ф. Иоффе, И. Е. Тамм, — я пишу свои воспоминания.
В 1934 г. я поступил в Индустриальный (ныне Политехнический) институт на общетехнический факультет; после окончания второго курса нас распределяли по специальностям. Чтобы попасть на инженерно-физический факультет, в группу экспериментальной физики, необходимо было преодолеть весьма высокий потенциальный барьер — конкурс был очень жестокий; поэтому в группу попали в основном очень сильные студенты.
Может быть, поэтому Яков Ильич с первых дней привязался к нашей группе — уделял нам очень много времени и внимания; нечего и говорить о том, что «любовь была взаимной». Мы с первых же дней нашего знакомства буквально влюбились в него.
Первое, чем нас, студентов, поразил Яков Ильич, была его необычайная простота. Ведь мировая слава Я. И. Френкеля дошла до нас значительно раньше, чем состоялось непосредственное знакомство с ним, и мы с волнением ожидали увидеть ученого, куда более известного, чем все, кого нам приходилось видеть до сих пор.
Довольно часто особо одаренные люди держатся с некоторым высокомерием — создают искусственный барьер между собой и окружающими. Оберегая свое мнимое величие, такими яте «барьерами» окруятают себя и мелкие люди. Это огорчительно, по обычно не в нашей власти перевоспитать таких людей. Яков Ильич был самым простым, самым доступным, самым демократичным из всех, кого мы знали. Только много позже мы поняли, что в этом заключалось одно из проявлений его истинной культуры.
Говоря о Якове Ильиче, нельзя не вспомнить стихи Б. Пастернака:
В родстве со всем живым уверясь И знаясь с будущим в быту, Нельзя к концу не впасть, как в ересь, В немыслимую простоту.
Яков Ильич чрезвычайно ценил простоту, симметрию и красоту в науке. Ради такой простоты он очень часто жертвовал строгостью выводов и за это всю жизнь подвергался бесконечным нападкам. Поневоле приходит на память следующее четверостишие Б. Пастернака:
Но мы пощажены не будем, Когда ее не утаим.
Она — всего нужнее людям, Но сложное понятней им.
Вторая черта Якова Ильича, которая также составляла основу его обаяния, — это необычайная доброта, исключительная и активная доброжелательность к каждому порядочному человеку. На помощь Якова Ильича можно было рассчитывать всегда и во всем — для этого находилось время и силы, как бы Яков Ильич ни был занят. И наряду с этим он был непоколебимо принципиален — не мог терпеть лжи, ханжества, лицемерия, всегда открыто выступал против этих человеческих пороков, не считаясь ни с чем. Вообще, насколько я могу судить, Яков Ильич был не способен ни на какие компромиссы, если речь шла о чем-либо действительно важном, и эта особенность его характера как-то удивительно уживалась, с его необычайной доброжелательностью и желанием видеть в людях только хорошее. Впрочем, бывали случаи, когда доброта и принципиальность, вернее, требовательность, вступали в острый конфликт, и тогда все же доброта брала верх. Это бывало в тех случаях, когда кто-либо из сферы его окружения совершал поступкп, заслуживающие сурового осуждения. Яков Ильич никогда не таил зла и открыто высказывал свое мнение. Однако, как правило, очень скоро прощал провипив- шегося, когда тот приходил к нему с «покаянием». Яков Ильич помнил только добро и не отворачивался от людей, по слабости душевной или другим причинам совершавших дурной поступок, а если и помнил о прошедшем, то никогда этого не показывал — ни словом, ни делом.
Яков Ильич был исключительно веселым и остроумным человеком — его лекции, реплики, разговоры были насыщены блестящими и неожиданными шутками, метафорами, образами, сравнениями — все это очень оживляло обсуждение самых трудных вопросов. Яков Ильич, как никто, ценил юмор и у своих собеседников.
Начиная с третьего курса п до окончания института Яков Ильич читал нам лекции по основным разделам теоретической физики. Курсы теоретической физики Якова Ильича переведены на многие языки и широко известны во всем мире. Опи отлпча-
ются глубиной, оригинальностью изложения и полнотой. Ни один из них не являлся просто учебником — в каждом значительный объем занимают вопросы, впервые или по-новому решенные автором. Однако они все же не могут дать представления о лекциях Якова Ильича — ни до этого, ни после я не слышал таких лекций. Впоследствии я узнал, что Яков Ильич иногда немного готовился к ним, но у нас создалось впечатление, что яркая и образная картина мира создавалась им па наших глазах. Физические представления современной физики становились нам так близки и понятны, как будто мы сами участвовали в их создании.
Вопросов, достаточно устоявшихся и подробно изложенных в учебниках, Яков Ильич не затрагивал — мы их докладывали и обсуждали па семинарах и консультациях, отчитываясь в своих знаниях па экзаменах. Особое внимание он уделял глубокому пониманию фундаментальных вопросов квантовой механики, статистики и электродинамики.
Неизгладимое впечатление оставил у нас курс строения материи, который Яков Ильич читал нам как введение в теоретическую физику: каждой из этих лекций мы ждали с волнением и нетерпением, каждая лекция открывала для пас новую страницу физики. Мы проходили необычайную школу творчества — ставилась увлекательная физическая проблема и тут же решалась с нашим участием. Наш учитель не только не возражал, а очень радовался, когда мы вносили свой вклад в решение вопроса. Иногда мы с места «участвовали» в чтении лекций, иногда выходили к доске. Это обычно происходило тогда, когда Якову Ильичу по дороге па лекцию или во время лекции приходил в голову новый подход к объяснению явления или новый вывод какой-либо важной формулы, но он не успевал все продумать до конца. Иногда, впрочем, повод для коллективного творчества был более тривиален — Яков Ильич ошибался в ходе расчетов и сам замечал или кто-либо из нас ему подсказывал, что мы идем по ложному пути: в обоих случаях к обоюдному удовольствию мы выбирались па правильную дорогу общими усилиями. Удивительно, что авторитет любого другого лектора в таких случаях, несомненно, потерпел бы урон; лекции же Якова Ильича от этого становились еще более интересны — мы как бы чувствовали коллективную ответственность за благополучный исход путешествия и вслушивались в каждое слово особенно напряженно. Такие «коллективные лекции» запомнились особеппо надолго. Я и сейчас мог бы воспроизвести упрощенные выводы теоремы Лиувилля, канонического распределения, кинетического уравнения, придуманные Яковом Ильичом на ходу и доводившиеся до определенного класса точности во время лекции или консультации.
Многие, верно, забыли, а многие и не знают, что еще в конце 30-х годов далеко пе все ученые понимали квантовую механику, а не понимая, отвергали ее, пытаясь навязать всем механическую картину мира, основанную па ограниченных знаниях классической физики. Этп люди объявляли себя последовательными мате-
риалистами, а тех, кто защищал современные идеи физики, куда более полно отражавшие объективную реальность, причисляли к идеалистам.
Яков Ильич всегда был последовательным материалистом и вел ожесточенные споры с противниками квантовой механики, со сторонниками механического материализма, которые были среди электротехников, философов, физиков, биологов. Мы с волнением следили за ходом этих дискуссий.
Совершенно необычно Яков Ильич принимал экзамены. Для многих преподавателей целую проблему составляет борьба со шпаргалками; Яков Ильич, наоборот, требовал на экзамене «шпаргалку» — краткий (на 4—6 страницах) конспект лекций.
Обсуждая в течение 10—20 минут вместе с экзаменуемым этот конспект, Яков Ильич получал совершенно исчерпывающие сведения о его знаниях. Очень часто, впрочем, эта беседа превращалась в творческое обсуждение одного из разделов физики.
Благодаря методу обучения, выбранному Яковом Ильичом, современная физика была освоена нами настолько, что на последних курсах у многих студентов появились самостоятельные научные работы.
Четверо студентов группы стали непосредственными учениками нашего любимого преподавателя. Среди них были Олег Бем, Филипп Капер, Веня Кап и я. Нам, будущим теоретикам, Яков Ильич уже с третьего курса уделял особенно много внимания: мы встречались с ним и в неурочное время, и па консультациях, и на семипарах ФТИ, и у него дома. В результате этих встреч у нас уже на четвертом курсе появились самостоятельные работы — Яков Ильич давал нам темы, и под его чрезвычайно умелым и незаметным руководством мы их разрабатывали. Однако он наотрез отказывался быть соавтором в публикациях. Из-за необычайной щепетильности Якова Ильича несколько работ так и остались неопубликованными — наш учитель отказывался их подписать (несмотря на то что их очень хвалил), а мы пе чувствовали себя вправе публиковать их без пего. К великому сожалению, многие из самых одаренных довоенных учеников Якова Ильича погибли во время Великой Отечественной войны. Это незабываемые Олег Бем и Филипп Капер, писавшие дипломные работы под руководством Якова Ильича и оставшиеся у него в аспирантуре. Олег и Филипп, будучи совсем еще молодыми людьми, успели напечатать ряд блестящих работ, на которые до сих пор ссылаются в монографиях по физике твердого тела.
В то время мы уже могли оценить неизмеримое творческое наследие Якова Ильича. Нет смысла здесь перечислять фундаментальные работы, выполненные Яковом Ильичом почти во всех областях физики, — они широко известны во всем мире. Но нельзя не подчеркнуть лишний раз, что его творческое наследие во много раз больше того, что им написано — ведь идеи Якова Ильича питали несколько поколений физиков — и теоретиков, и
экспериментаторов. Некоторые из этих идей рождались в спорах, в беседах, на семинарах, а многие исходили прямо от Якова Ильича.
Нельзя забыть атмосферу теоретического семинара ФТИ, где Яков Ильич возглавлял «лабораторию теоретической физики». На первый взгляд это название кажется неудачным. Но в действительности семинары являлись настоящей лабораторией, в которой коллективно, под руководством очень мудрого и талантливого зодчего, в ожесточенных спорах создавались новые физические представления. Обстановка этих семинаров была необычайно демократичной. Одинаково внимательно выслушивалось и одинаково критиковалось, если того заслуживало, любое мнение — исходило ли оно от студента или маститого ученого. На семинарах царила самая благоприятная атмосфера для формирования людей и создания новых идей.
Хотелось бы остановиться еще па одной особенности Я. И. Френкеля и его школы. Яков Ильич в совершенстве владел всем современным математическим аппаратом, но для него и его учеников на первом месте всегда стояли новые качественные представления. Мне кажется, что в последние годы незаслуженно забыто, как много дало это направление в теоретической физике.
В 1939 г., после окончания ЛПИ, я был направлен в заводскую лабораторию инженером-исследователем и одновременно поступил в заочную аспирантуру к Якову Ильичу. Время было тревожное, работали мы очень много, но благодаря заботе Якова Ильича меня отпускали па семинары и консультации, которые были для меня весьма полезны. Однако аспирантская работа продвигалась медленно — слишком много времени и внимания отнимали основные обязанности на заводе. В результате через год я, бывший теоретик, руководил на заводе группой сотрудников, создававших конкретные приборы.
В июле 1941 г. я ушел в ополчение, откуда попал в регулярную армию и демобилизовался только в 1946 г. Но уже в 1944 г., когда я находился в Венгрии, Яков Ильич каким-то образом узнал мой адрес, и с этого момента началась наша переписка. Он присылал мне книги даже в действующую армию, писал письма о том, какие интересные и важные задачи для нашей страны решали в это время физики, и предлагал мне ходатайствовать о демобилизации. С просьбой о моей демобилизации Яков Ильич обращался и к моему командиру, генерал-лейтенанту Владимиру Ивановичу Жданову, которому было хорошо известно имя Я. И. Френкеля. Я, однако, отказался — хотелось вместе с товарищами дослужить до конца войны.
В 1946 г., когда я демобилизовался, прошло 7 лет после окончания института. Эти годы, несмотря на всю помощь моего учителя, я почти не занимался теоретической физикой. Я боялся возвращаться в институт, не надеясь догнать товарищей, все эти годы работавших в одной области. Во всех своих сомнениях я честно признался Якову Ильичу. Он был очень огорчен, однако
представил меня Абраму Федоровичу Иоффе и рекомендовал самым лучшим образом. Я был принят младшим научным сотрудником в ФТИ и с этого момента фактически стал экспериментатором, по с Яковом Ильичом не терял связи до последних дней его жизни.
Несмотря па страшную загруженность работой, Яков Ильич всегда находил время, чтобы поговорить со мной о моей научной работе, предложить помощь, и только благодаря этому в 1948 г. я все же сумел опубликовать вторую (и последнюю) свою чисто теоретическую работу. Как бы Якову Ильичу не было трудно в эти годы, он всячески старался поддержать своих учеников. До сих пор помню кабинет Якова Ильича в его квартире во втором профессорском доме: небольшая удлиненная комната, письменный стол справа от окна и два кресла около него, книжные шкафы и шкафчик с потами — Яков Ильич очень любил играть па скрипке. Вот и вся скромная обстановка этой комнаты, в которой было так много сделано для современной физики.
Я не ставил перед собой цели в этой короткой заметке создать образ Якова Ильича как ученого и лишь пытался обрисовать необыкновенное обаяние его как человека. Необычайные одаренность и щедрость, доброта и простота, честность, принципиальность и бескомпромиссность, мудрость и эмоциональность, прозорливость и наивность — вот далеко не полный перечень черт характера цельной натуры нашего любимого учителя. «С годами люди не становятся умнее, а становятся осторожнее». Эти слова Э. Хемингуэя — одного из любимых писателей Якова Ильича — ни в какой мере не относятся к нему самому.
Б. Г. Кузнецов
Уже давно понятие стиля, помимо прямого своего значения (стиль эпохи, стиль школы и т. д.). применяется к людям и обозначает их индивидуальные инвариантные черты при переходе от одной области творчества к другой и от творчества к повседневной жизни. У Я. И. Френкеля они были очень яркими, неповторимыми, его характеристика не может быть чисто типоло- гическоп, не может свестись к отнесению этого человека к тому или иному типу, она должна включать констатацию индивидуальных стилевых особенностей. Речь пойдет не о его литературном стиле и даже не о стиле его научного творчества, а о чем-то более общем, включающем и круг интересов, и черты характера, и моральные принципы, и эстетические идеалы. Особенности личности ученого запечатлены не только, а иногда не столько в литературном или эпистолярном наследии; именно поэтому для их обнаружения так важны воспоминания.
Я не сразу решился поделиться своими воспоминаниями о Я. И. Френкеле — уж очень они невелики по сравпеппто с тем,
что могут о нем рассказать родные, непосредственные ученики, сотрудники, участники совместных исследований, люди, которые были связаны долголетним и непрерывным общением с ним. У меня же было несколько случайных встреч в 30-е годы, короткий период частых и длительных бесед в 1941—1942 гг., еще одна серия уже, смею сказать, дружеских бесед во второй половине 40-х годов. Может быть, впечатление от этих встреч и бесед позволит внести некоторые детали в портрет Якова Ильича. Кроме тою, я беседовал о пем с двумя очень крупными мыслителями нашего времени — с хорошо знавшим Я. И. Френкеля Фредериком Жолио-Кюри (весной 1945 г. во время празднования 220-летия Академии наук СССР) и с одним из самых близких его друзей И. Е. Таммом (главным образом в последний год жизни Игоря Евгеньевича). Эти беседы и встречи с Яковом Ильичом сейчас как-то соединились в некоторое общее впечатление.
Основное в Якове Ильиче — яркая индивидуальность, невозможность отнесения его к типологическим определениям, неожиданность реплик, ассоциаций, поворотов беседы, сближений, разграничений, аналогий. И затем дальность этих ассоциаций, очень естественные переходы к другой, казалось бы, отдаленной проблеме, другой области, другому жанру, другой эпохе. В разговоре с Я. И. Френкелем можно было услышать что угодно, кроме предвидимого, стандартного, заранее угадываемого. В его репликах раскрывается личность, ее отличие, ее неповторимость. Но — и это, пожалуй, главное — в репликах Я. И. Френкеля раскрывались в очень адекватной форме его эпоха и его жизненное призвание — теоретическая физика XX в. На этом хотелось бы остановиться.
О Я. И. Френкеле часто говорили —■ и он сам чаще всех, что его идеи при появлении и публикации обгоняют однозначную и устойчивую форму, они высказываются в своем первоначальном, еще далеком от окончательного воплощения виде, становятся подчас исходным пунктом дальнейших исследований, придающих им строгую однозначность. Для Я. И. Френкеля действительно характерно, что в его сознании каждое возникающее понятие было окружено облаком эвентуальных ассоциаций, сближений, возможных экспериментов, математических методов, выводов. Стиль его научного мышления очень хорошо определяет фраза, принадлежащая Моцарту, о «мгповеньи, когда слышишь еще не написанную симфонию». Некоторые «симфонии» вошли в классическое содержание неклассической пауки, некоторые так и остались ненаписанными. В современной физике встречаешь идеи Я. И. Френкеля, которые только сейчас обретают свое продолжение и реализуются в новых теоретических конструкциях.
Все дело в том, однако, что богатство и «проникающая способность» ассоциаций характерны не только для стиля научного мышления Я. И. Френкеля (и в не меньшей степени для его реплик в беседах, для эволюции интересов, для мыслителя и человека
в целом), по и для современной науки. Опа — неклассическая не только по содержанию, не только потому, что релятивировала классические устои естествознания, но и по стилю, по отчетливому представлению о дальнейшей модификации новых понятий. Поэтому далеко идущие и далеко обгоняющие однозначную дедукцию ассоциации — необходимый компонент современной науки. Во второй половине столетия этот компонент стал очень явным. Возьмите теорию элементарных частиц, где эффективные рецептурные приемы избавления от бесконечностей выдвигаются в кредит, опираясь на совсем не однозначные конструкции, где гипотетические кварки оказываются отнюдь не чужеродным элементом в системе достаточно гипотетических общих представлений об элементарных частицах; возьмите астрофизику и космологию, которые оправдали не только астрофизические догадки Я. И. Френкеля, по и стиль его научного мышления.
Конечно, «написанные симфонии», идеи Я. И. Френкеля, воплотившиеся в однозначные теории, достаточны для бессмертия его имени, но нас должна пптересовать характеристика его творчества, где существенны «ненаписанные симфонии», прозвучавшие в сознании мыслителя.
И. Е. Тамм в разговоре с Я. И. Френкелем сказал, что с характером научного творчества гармонирует доброта п моральная чистота его друга. Его замечание совпадает с заключительной фразой написанной им биографической статьи о Я. И. Френкеле. П. Л. Капица говорил, что доброта — самый главный талант Якова Ильича. Но как связан этот талант с другими?
Анри Пуанкаре писал, что этика и паука отделены друг от друга: этика — вся в повелительном наклонении, наука — в изъявительном. Это не мешало Пуанкаре видеть моральный эффект напряжения интеллектуальных сил для решения научной задачи. У Я. И. Френкеля это было видно очень явственно. В мгновенье, «когда слышна еще не написанная симфония», мыслитель забывает о многом, прежде всего — о себе. Он реализует требование, о котором писал в «Первых воспоминаниях» Лев Толстой: чтобы обрести «зеленую палочку» — рычаг общечеловеческого счастья, нужно в течение часа не думать о неких безразличных вещах. Для науки достаточно не думать о себе. И это забвение себя, эта полная поглощенность создавали то глубокое эмоциональное и моральное удовлетворение, которое каждый выносил из общения с Яковом Ильичом, наряду с интеллектуальным наслаждением от потока блестящих и глубоких логических, логико-математических и собственно физических конструкций. Но ведь забвение себя и есть основа доброты, непосредственности, альтруизма, морали...
С характером научного мышления связан вопрос об отнесении Я. И. Френкеля к оствальдовским «классикам» или «романтикам». В апреле 1945 г., говоря со мной о Я. И. Френкеле, Фредерик Жолио в связи с такой антитезой сказал, что Яков Ильич «классик романтической науки». Это именно так. В статье, опублико-
ванной в УФН, В. Я. Френкель говорит, что спектр идей, изучаемых классиками, состоит из четких и резких линий, а у романтиков он непрерывный. Это очень точная формула. Но она применима не только к разграничению ученых, по и к разграничению научных теорий. Идейный спектр современной пекласси- ческой науки включает и дискретные линии и непрерывные переходы. И если под классикой данной научной теории или данного этапа развития науки понимать наиболее полное выражение ее содержания и стиля, то эпитет, присвоенный Я. И. Френкелю, должен сочетать классицизм отображения с романтизмом воображения.
Для работ Я. И. Френкеля, для его бесед, для его отношения к науке характерна связь объяснений отдельных экспериментов, отдельных явлений, отдельных процессов с фундаментальными принципами. В 1949 г. Эйнштейн назвал критерий естественной логической связи данной концепции с наиболее общими принципами «внутренним совершенством» концепции. У Я. И. Френкеля тяга к такому совершенству была очень интенсивной. Но она сочеталась с тем, что Эйнштейн назвал «внешним оправданием", т. е. с экспериментальным подтверждением концепции. И не только с экспериментом в собственном смысле, но и с приклад ной наукой. Я. И. Френкель был консультантом металлургов, электромашиностроителей, турбостроителей и даже мастеров, чинивших часы на башне Петропавловской крепости. Но он часто говорил, что в наше время наука преобразует производство по только отдельными, частными применениями отдельных и частных концепций и выводов, но и своими интегральными принципами, как целое. Наше время, по мнению Я. И. Френкеля, — время непосредственного применения фундаментальных обобще ний науки. Об этом он говорил как-то в Свердловске в первый год войны в связи с проводившимися работами по размещению промышленности на Востоке и поисками для нее новых сырьевых баз. Быстрота их освоения, по мнению Я. И. Френкеля, являлась результатом многих причин и среди них — многих особенностей развития науки и техники, в том числе фундаментальных геохимических идей, так тесно связанных с новой физикой, с принципами. характеризующими содержание и стиль современной пауки. Эта беседа мне вспомнилась позже, когда Я. И. Френкель считал ненужным выделение непосредственно применяемых исследований и самого их применения в рамки особого отделения Академии наук—«Отделения технических наук», впоследствии ликвидированного. Я. И. Френкель говорил: «Это Отделение техники есть отделение техники от науки». Средн замечаний Я. И. Френкеля о современной науке, о ее структуре, о ее применении, о ее месте в цивилизации, существующей и прогнозп-
руемой, было немало таких, которые сейчас получил!! определенный и очень актуальный характер.
Это относится и к собствеппо физическим идеям — разумеется, не ко всем. Здесь опять будет, кстати, сопоставление классики п романтики научного творчества с дискретным и непрерывным спектром и даже с более общим и уже неклассическим соотношением дискретности и непрерывности. Спектр идей Я. И. Френкеля был непрерывным; некоторые дискретные участки этого спектра — весьма многочисленные — уже воплотились в однозначные концепции, которые вошли в исторически инвариантное содержание науки, в ее классическое содержание (в том смысле, в каком это слово может характеризовать элементы науки, не классической по своему стилю, а не только по содержанию). Но такая «класси- зация» романтики происходит не сразу. Многое в романтическом наследии Я. И. Френкеля ожидает ее.
В частности, такая судьба ждет, как мне кажется, идею транс- мутационной природы непрерывного движения элементарной частицы: это движение представляет собой серию дискретных трансмутаций и регенераций частицы. В самом конце 40-х годов каждый раз, когда Я. И. Френкель бывал в Москве, мы беседовали об этом, и то, что я тогда слышал, теперь кажется мне все более точным определением если не физического мира, то направления, которое выбирает его познание исходя из современных апорий теории элементарных частиц.
Мпе кажется даже, что подобные, еще не выкристаллизовавшиеся научные идеи, приобретающие сейчас все большее значение, заставляют пересмотреть старое оствальдовское разграпиче- пие. Ученые не разделяются сейчас на классиков и романтиков. Каждый ученый — и классик и романтик, если стиль его мышления соответствует стилю современной пауки. Романтика становится прогнозным аккомпанементом классики. В этом смысле стиль научного мышления Я. И. Френкеля (неотделимый, как уже говорилось, от стиля человека) перерастает рамки личной характеристики, становится не только биографическим, но и историко-научным определением.
К. Э. Хачатурян
Когда мне предложили принять участие в сборнике воспоминаний о Якове Ильиче Френкеле, я прежде всего обратился к своим бумагам, среди которых сохранилось несколько его писем. И, прочитав их, решил, что самым лучшим будет взять за основу первое письмо Якова Ильича, отправленное из Казани весной 1944 г., и ограничиться краткими комментариями к нему. Письмо это, по-моему, красноречиво свидетельствует о целом спектре человеческих качеств Якова Ильича и раскрывает их лучше, чем если бы я просто их перечислил.
Вот это письмо.
Казань, 15 марта [1944 г.]
Уважаемый тов. Хачатурян!
Прошу извинить меня за задержку с ответом на Ваше письмо. Я получил его с большим запозданием, так как находился в Москве, куда собираюсь снова через неделю; вернусь в Казань около 10 апреля.
Я рекомендую Вам заняться вопросом о механических и тепловых свойствах твердых кристаллических тел в зависимости от температуры, а также от заданных внешних напряжений (в частности, давления). Вопросы эти рассмотрены наиболее полно в статье Борна (М. Born. «Journal of Chemical Physics», 1939, 7, p. 591). Там же Вы найдете ссылки на более ранние работы по этому вопросу. Несколько работ школы Борна по теории устойчивости кристаллических решеток напечатаны в журнале «Ргос. of the Cambridge Philosophical Society» за 1941 и 1942 гг.
Работы Борна не решают поставленного вопроса удовлетворительным образом ни в глубину, ни в ширину по следующим причинам.
Борн исходит из предположения о центральных силах между атомами, которое оправдывается только в случае инертных элементов; таким образом, его расчеты имеют лишь иллюстративный характер. С этой точки зрения они могли бы быть сильно упрощены путем отказа от якобы точных формул, описывающих взаимодействие двух атомов в зависимости от расстояния между ними и использования трехчленных выражений для разложения этой энергии в ряд Тэйлора около значений, отвечающих нормальным расстояниям.
Точный расчет энергии кристалла представляется возмож- иым провести в случае металлов (по схеме Jones’a; см. книгу Mott and Jones. Theory of Metals and Alloys или статьи Fuchs’a в «Ргос. Roy. Soc.» за 1938—1942 гг.). Было бы интересно рассмотреть этот случай.
Борн указывает на возможность рассмотреть вопрос о пределе устойчивости кристаллической решетки не только по отношению к всестороннему растяжению, но также по отношению к одностороннему или к скалывающему усилию в зависимости от температуры; сам он, однако, соответствующих вычислений не производит. Между тем они могли бы представить большой интерес, как подход к теории предела текучести и прочности кристаллов в зависимости от температуры.
Борн вычисляет коэф [фициент] расширения и температурную зависимость различных упругих модулей только для кубических кристаллов. Было бы интересно проделать аналогичные вычисления (с упрощениями, указанными в п. 1) для некубических кристаллов с целью выявить более полно анизотропию их механ [ических] свойств.
Ворн пытается определить температуру плавления как температуру, при которой модуль сдвига кристалла С44 обращается в нуль (или исчезает разность Сц—С12). Это определение бессмысленно, во-первых, потому, что оно не считается с термодинамическим определением температуры плавления по равенству термодинамических потенциалов твердой и жидкой фаз, и, во- вторых, потому, что оно игнорирует наличие конечного модуля сдвига (т. е. твердо' си) у жидкостей, где это обстоятельство оказывается обычно замаскированным текучестью.
Я полагаю, что при температуре плавления кристаллическая решетка является в большинстве случаев еще вполне устойчивой.
Так как вопрос о плавлении упирается в вопрос о природе жидкого состояния, о котором мы покамест имеем еще недостаточно ясное представление, то я рекомендовал бы Вам рассмотреть вместо него вопрос об аллотропических превращениях, т. е. переходах из одной кристаллической модификации в другую. В этом случае термодинамические потенциалы обеих фаз могут быть вычислены по тем же методам, которые намечены у Борна.
Охотно дополню эти разъяснения, если Вы обратитесь ко мне вторично и пожелаете заняться разработкой предложенной мной темы.
С приветом Я. Френкель
Как видно из текста, Яков Ильич в то время даже не знал моего имели. Тем замечательнее, что он с такой готовностью отозвался на просьбу неизвестного ему человека, каким я, по существу, для него был в то время, помочь в выборе темы исследований в области теоретической физики. И не только проявил эту готовность, но тут же предложил подробный план работы.
Обращению моему к Якову Ильичу предшествовали следующие обстоятельства. Со мной на кафедре физики в то время работал ленинградский ученик и сотрудник Я. И. Френкеля — С. Г. Рыжапов. Через него-то и состоялось наше заочное знакомство.
Письмо касается вопросов, непосредственно интересовавших Якова Ильича в то время: весной 1944 г. он закапчивал (или уже закончил) свою знаменитую книгу «Кинетическая теория жидкостей».
После моего переезда из Баку в Ленинград мне пришлось заниматься другой тематикой. Мы часто встречались с Яковом Ильичом в Ленинграде, и между нами установилась хорошая дружба. Он часто выступал с докладами у нас в Военно-морской академии им. А. Н. Крылова,* а я участвовал в работе его семинара.
Г. П. Вагер
В сентябре 1933 г. в Ленинграде состоялась Первая всесоюзная конференция по ядерной физике. Из газет и разговоров физиков было заранее известно о приезде известных иностранных ученых и многообещающей и интересной программе. Открытие первого форума физиков-ядерщиков состоялось в конференц-зале здания Академии паук па Университетской набережной. Там-то я впервые увидел Якова Ильича Френкеля, который произвел на меня сильное впечатление. Он одинаково свободно переводил доклады Дирака и Жолио с английского и французского языков. Мог ли я думать тогда, что окажусь соавтором Френкеля, буду вместе с ним работать?
Более близко мы познакомились позднее, в 1934 г., когда я работал в Городском педагогическом институте, находившемся на пр. Карла Маркса (ныне здание Выборгского райкома КПСС). Якова Ильича пригласили читать лекции по теоретической физике студентам третьего курса физического факультета. Этот институт, позднее получивший имя М. Н. Покровского, существовал параллельно с Педагогическим институтом им. А. И. Герцена и только в 50-е годы слился с ним в одно целое. После лекций Яков Ильич обычно заходил в преподавательскую и обменивался с преподавателями несколькими фразами, но особенно долго не задерживался. В середине 30-х годов в этом институте заведовал кафедрой теоретической физики Игорь Васильевич Курчатов, который на одном из своих субботних семинаров рассказывал нам работу Френкеля о природе шаровой молнии. Это было в 1940 г.
Уже после смерти Якова Ильича я узнал, что он еще в гимназические годы интересовался физикой Солнца и атмосферного электричества. Но в 1945 г., когда я после эвакуации вернулся в Ленинград и поступил работать в Главную геофизическую обсерваторию им. А. И. Воейкова (ГГО), меня поначалу удивило, что в числе консультантов там был, наряду с проф. П. Н. Тверским, Я. И. Френкель. Оказалось, что он с 1943 г. занимается проблемами геофизики: происхождением земного магнетизма и теорией явлений атмосферного электричества, физикой облаков и т. д. Когда встал вопрос о тематике моих исследований, то по предложению Я. И. Френкеля и сотрудника ГГО В. А. Соловьева мне была поручена тема: «Баллоэлектричество». Работа эта была экспериментальной, и для ее проведения я собрал две установки. На одной из них предстояло изучать электризацию водяной струи при ее распылении, а на другой — определять зависимость баллоэлектрических явлений от концентрации ионов в каплях жидкости.
Обе установки размещались в комнате, где, кроме меня, работали В. А. Соловьев и И. М. Имянитов, в то время аспирант ГГО. В этой же комнате Яков Ильич проводил консультации. Здесь с ним часто беседовал старший научный сотрудник ГГО
С. Шишкин, работавший по теме «Активные воздействия на облака», К. С. Шифрин и А. Ф. Чудновский. Обращались за помощью к Якову Ильичу и специалисты из Москвы и других городов. В иные дни их приезжало так много, что к Френкелю выстраивалась целая очередь. Несколько раз к нему приходили работники Ленинградского института санптарпп и гигиены, занимавшиеся проблемами борьбы с силикозом. Яков Ильич был членом Ученого совета ГГО и часто выступал оппонентом по диссертациям.
Яков Ильич был теоретиком, но вместе с тем очень любил наблюдать за экспериментами. Мы исследовали влияние электрического поля па свойства фонтанирующей жидкости. Приборы были очень простыми: маленькая электростатическая машина и сосуд с жидкостью (водой, подкисленной или подщелоченной, маслом п т. д.) с шлангом и соплом, из которого под напором бил фонтанчик. Этот фонтанчик вел себя как живой. В слабых полях струя периодически «приседала» — на конце ее образовывалась капля, размеры которой увеличивались, и под ее тяжестью струя опускалась. В больших полях струя дробилась, и установка превращалась в своеобразный пульверизатор. Вот эти-то метаморфозы струи особенно привлекали внимание Якова Ильича. Он даже как-то возбуждался, наблюдая за ее поведением — пульсациями и отклонениями. Однажды после нескольких минут таких наблюдений он, потирая лоб, начал быстро ходить по комнате. Внезапно остановившись, он сказал: «Вот какое объяснение можно дать этому явлению». В сохранившихся у меня рабочих тетрадях того времени имеются записи-задания, оставленные Яковом Ильичом после такого рода наблюдений. Вот, например, запись от 12 февраля 1949 г.: «1. Проверить влияние изменения влажности воздуха (путем введения воды или высушивания или понижения температуры) па спектр ионов. 2. Выяснить, не являются ли ионы в воздухе остатками испарившихся капель. 3. Выяснить скорость этого испарения». Интересно и вместе с тем характерно, что явление дробления струи в сильном электрическом поле Яков Ильич пояснял, прибегая к необычной аналогии. Он трактовал этот вопрос с позиций развитой им в 1939 г. элекг- рокапилляриой теории деления тяжелых ядер!
Работа со второй установкой была менее наглядной. Следовало проводить многократные отсчеты, выводить средние значения. Сводку результатов по этой работе Яков Ильич рассматривал в конце каждого месяца и после некоторого размышления давал указания о том, что делать дальше.
Здание ГГО расположено в Лесном, в трех трамвайных остановках от Политехнического института, напротив станции Куше- левка. Но Яков Ильич, живший возле Политехнического института, как правило, ходил к нам пешком, причем делал небольшой крюк, сворачивая в прекрасный парк Лесотехнической академии, который очень "любил. Возвращаясь с работы через парк, я иногда видел Якова Ильича лежащим на траве с книгой
в руках, что-то записывающим в тетрадь, а иногда — просто о чем-то размышлявшим. Любил он бывать и па базе пашей ГГО в поселке Воейково под Ленинградом. Когда о его приезде становилось известно заранее, сотрудники специально готовились к нему, «сооружали» вкусный обед. Как-то я ехал в Воейково на автобусе ГГО. Вдруг вдали показалась знакомая коренастая фигура Якова Ильича в необычном виде: он шел без пиджака, босиком, брюки были закатаны до колен. Я попросил шофера остановиться и предложил Якову Ильичу подвезти его, но он ответил: «Нет, я лучше пешочком!», — и помахал нам рукой.
В конце 40-х годов в ГГО много занимались вопросами активного воздействия па облака. Для проведения соответствующих работ в распоряжение обсерватории предоставили несколько самолетов. Однажды некоторых сотрудников пригласили принять участие в полетах. Яков Ильич выразил желание присоединиться к ним. Он всегда глубоко интересовался экспериментом, связанным с его теоретическими исследованиями.
В ГГО централизованным образом поступала информация относительно всякого рода метеорологических наблюдений и явлений, зафиксированных в разных местах страны, как правило, непрофессиональными наблюдателями. Так, в феврале 1948 г. к нам поступило письмо из Новосибирской области от корреспондента местной газеты с просьбой объяснить необычные атмосферные явления. Там стояла морозная погода — порядка 20— 30 °C. Но 8 января налетел сильный ветер, поднявший в воздух весь снег. Район оказался как бы в «огненной массе», появились «сполохи» — старинное русское название северного сияния. В письме рассказывалось, что все деревянные предметы (заборы, дома, деревья) и даже фарфоровые телефонные изоляторы обуглились. В этих местах, продолжал корреспондент, живет много староверов, которые в своих книгах нашли, что наступает «конец света». 13 января ветер прекратился, снег осел на землю, наступила нормальная зимняя морозная погода. Яков Ильич ответил на это письмо, дав происшедшему явлению подробное объяснение. Спустя год была получена еще одна запомнившаяся мне просьба объяснить следующий атмосферно-оптический эффект. Группа охотников расположилась на отдых где-то под Ленинградом. Вечером они увидели светящееся пятно, двигавшееся по направлению к ним. Сначала они подумали, что это автомобиль с одной горящей фарой. Но вскоре светящееся тело начало приближаться к ним, огибая деревья. Когда охотники подбегали к нему, оно увеличивало скорость и наконец скрылось в лесу. Примерно такой же случай в свое время описал В. К. Арсеньев в своей книге «Сквозь тайгу». Яков Ильич не счел все описанное «охотничьим рассказом» и в ответном письме дал подробное объяснение этому явлению. Для Френкеля вообще была характерна обязательность во всем, в частности в переписке даже с малознакомыми пли совсем незнакомыми людьми.
Яков Ильич обладал качеством, которое представляется мне самым прекрасным в людях, — добротой, причем был он активно добр. Раскрою одну его маленькую тайну, о которой я обещал молчать. В далеком 1949 г., уходя в отпуск, Френкель не успевал получить причитавшиеся ему в ГГО деньги. Оп оставил на мое имя доверенность и просил по получении денег подержать их у себя, причем определенную сумму незаметно для других передать одной сотруднице обсерватории — матери троих детей. Ее муж был убит на войне, и в первые послевоенные годы ей жилось очень трудно.
Да п по отношению ко мне Яков Ильич не раз проявлял трогательную заботу. Однако более всего я благодарен судьбе за то. что имел возможность работать под его руководством.
Г. Ф. Друкарев
Я был аспирантом Якова Ильича Френкеля в ЛФТИ в 1945— 1947 гг. Некоторые эпизоды, сохранившиеся в памяти с того времени, рисуют Якова Ильича как руководителя, по-отечески относившегося к своим аспирантам. Он был не просто доброжелателен к нам, а по-настоящему заботился о нас, стараясь помочь не только в научном плане, но и в преодолении бытовых трудностей. В этом я неоднократно убеждался. Приведу один пример: когда в 1945 г. я приехал в Ленинград, то мне не сразу удалось устроиться в общежитие, и некоторое время я жил на квартире у своего руководителя.
Довольно часто Яков Ильич приглашал своих аспирантов домой. Благодаря его обаянию, темпераменту, юмору, на таких встречах быстро устанавливалась атмосфера непринужденности. С ним всегда было необыкновенно интересно и весело.
Но в деловых отношениях Яков Ильич проявлял если и не жесткость, то твердость. Каждый понедельник мы собирались перед его кабинетом в ФТИ, чтобы по очереди рассказать о том, что сделано за прошедшую неделю. Это правило неукоснительно соблюдалось. Не прийти было невозможно, а прийти и ничего не принести — еще того хуже. Яков Ильич не признавал работу «по настроению». Сам оп, по-моему, непрерывно находился в рабочем состоянии и мог погрузиться в размышления и вычисления в самой, казалось бы, неподходящей обстановке.
Будучи широко образованным и интересуясь всей физикой в целом, Яков Ильич старался пробудить и в своих аспирантах интерес к различным проблемам физики, не относящимся непосредственно к темам их диссертаций. «Воспитательная работа» проводилась в духе, очень для него характерном. В очередной понедельник он мог спросить: «Ну, что интересного Вы прочитали в последнем выпуске „Успехов физических наук", ЖЭТФ или „Phys. Rev.“?» Если оказывалось, что человек не читал нп-
чего, то Яков Ильич с милой улыбкой и с упреком в голосе говорил: «Экий же Вы...». К следующему разу очередной выпуск журнала был, разумеется, прочитан или хотя бы просмотрен — от первой до последней страницы.
Запомнились интересные советы Якова Ильича, как нужно работать теоретику: «Писать нужно вечером, когда активно работает фантазия, а перечитывать — утром, когда активно работает критическое чутье»; «Написав статью, надо дать ей несколько дней вылежаться в столе»; «Напав па след идеи, надо двигаться вперед как гончая собака в лесу, вынюхивающая дичь».
Яков Ильич стремился развить в своих учениках способность критически относиться к теориям, в том числе и общепринятым, вошедшим в учебники. Хорошо помню его замечания в адрес зонной теории металлов, в том числе и замечание о том, что электропроводность ртути меняется всего на 30% при переходе из твердого состояния в жидкое, где никаких зон нет. Любую теорию Яков Ильич склонен был считать скорее карикатурой, чем портретом действительности. Вместе с тем он чувствовал и ценил математическое изящество, совершенство формы. Так, лучшей книгой по квантовой механике он считал книгу Дирака.
В моей памяти Яков Ильич остался прекрасным наставником, у которого мы многому научились — и не только в области физики.
Л. Л. Ривлин
Я не отваживаюсь назвать себя учеником Якова Ильича Френкеля — слишком ко многому обязывает его высокое имя. Но факт остается фактом. В 1950 г. я действительно работал над дипломом под его руководством.
Впервые я услышал о Я. И. Френкеле еще в далеком 1936 г., когда стал усердным участником трудов и забав физической лаборатории замечательного учреждения — Харьковского Дворца пионеров им. П. П. Постышева — первого из подобных учреждений в нашей стране. К тому времени, благодаря активной помощи специалистов из Ленинграда, в Харькове стали быстро развиваться физические науки: достаточно упомянуть Украинский физико-технический институт (УФТИ), расцвет которого приходится па эти годы. Физическая лаборатория Дворца пионеров в значительной мере была создана усилиями УФТИ, а его ученые стали в ней частыми гостями. У нас неоднократно бывали Л. И. Лейпунский, А. К. Вальтер, Я. С. Кан и др. Однажды приезжали даже Ирен и Фредерик Жолио-Кюри, оставшиеся в восхищении от необычайно высокого уровня «детской физики». Физической лабораторией самозабвеппо «командовал» Д. И. Копп — энтузиаст макаренковского типа (впоследствии погибший в блокадном Ленинграде). Он закончил в свое время
физико-механический факультет Ленинградского политехнического института, и в его устах имена Я. И. Френкеля и других физиков школы «папы Иоффе» звучали как имена учеников пророка для правоверных.
Ясно, что после окончания школы я не колебался в выборе профессии — только физмех ЛПИ, или, как он тогда назывался, инженерно-физический факультет Ленинградского индустриального института.
И вот в 1940 г. среди первокурсников мне показали очень воспитанного мальчика Сережу Френкеля и сказали, что он сын самого Я. И. Френкеля. Надо признаться, что в то время паше знакомство было не очень близким: слишком велико было различие в повседневном бытии коренного ленинградца и «студенческой вольницы» из общежития.
Когда же в 1946 г. после окончания войны я снова оказался на физмехе, меня догнал в учебе младший брат Сергея, Виктор. Теперь, быть может, потому, что круг довоенных первокурсников стал совсем узким — всего несколько человек, все мы очень сблизились, и я подружился с обоими сыновьями Якова Ильича, а через них познакомился и с ним самим.
Вместе с другими друзьями обоих братьев я периодически стал "бывать в их гостеприимном доме, душой которого была обаятельная жена Якова Ильича, Сарра Исааковна. Похоже на то, что какое-то время Яков Ильич придерживался принципа неразличимости в отношении большинства приятелей своих сыновей. Во всяком случае, когда спустя некоторое время я после долгих колебаний решил обратиться к нему с просьбой о выполнении у него дипломной работы, он не сразу идентифицировал своего нового дипломника с одним из друзей Сергея и Виктора.
В пору моей работы над дипломом Я. И. Френкель был уже не очень здоров, а иногда и не очень весел. Бывало, что при наших встречах Яков Ильич погружался в свои мысли. Чтобы привлечь его внимание, я стал прибегать к новой форме общения — к напечатанным на машинке кратким резюме всего сделанного мною после предыдущей встречи. Это помогало: после ознакомления с таким резюме, как правило, не содержавшем последовательного логического изложения, Яков Ильич «включался» и за несколько минут, «в уме» проводил ревизию всей моей работы за несколько недель. Ход его мысли почти всегда оставался мне неизвестным, но неизменно поражала быстрота и точность его суждений по таким узким и специальным вопросам, которые, безусловно, не могли быть известны Якову Ильичу заранее, несмотря на его колоссальную физическую эрудицию. Они требовали определенного логического рассмотрения и времени, которого, казалось мне, у Якова Ильича просто не могло хватить. Эти впечатления остаются для меня и сейчас очень яркими, даже если сделать скидку на тогдашнюю мою физическую наивность.
Эту особенность, очень характерную для Я. И. Френкеля, я бы определил не очень совместимыми словами как логическую интуицию замечательного физика.
Безнадежно, разумеется, было пытаться «с высоты студенческой скамьи» проникнуть в сущность физического мировоззрения такого крупного физика и такой могучей человеческой личности, как Я. И. Френкель. Но одна важнейшая сторона его мировоззрения, кажется, мне открылась. Я говорю о присущем Якову Ильичу каком-то античном ощущении диалектического единства всех явлений и законов природы, том самом ощущении единства, которое позволило ему увидеть общие черты в поведении возбужденного атомного ядра и в колебаниях капли жидкости и которое отчетливо видно в большинстве созданных им физических образов. Сегодня подобное чувство единства, к сожалению, в значительной мере утрачено многими узкоспециализированными физиками.
Однажды по поводу какого-то моего недоумения Яков Ильич полушутя заметил, что так называемое понимание порой является просто привыканием к физическому образу. Через много лет, уже сам читая лекции в МФТИ, я получил подтверждение этой его мысли, когда при изложении явления нарушения полного внутреннего отражения света услышал от студентов: «Это же просто туннельный эффект!». В пору моего ученичества аналогия проводилась в обратном направлении.
В те годы мне казалось, что Яков Ильич был не очень доволен плодами моей «научной деятельности», хотя у меня поныне хранится, как дорогая реликвия, исписанный его рукой листок с названиями нескольких статей по материалам диплома, которыми, по его мнению, мне следовало «осчастливить» ЖЭТФ.
Из студенческой поры помнится публичная дискуссия между Я. И. Френкелем и ленинградским журналистом В. Львовым. В Большой физической аудитории Политехнического института собралось много народу, главным образом студентов физмеха. Вечер начался с длинной речи журналиста. Не разобравшись в существе философских и физических проблем, он обвинял Я. И. Френкеля во всевозможных идеалистических прегрешениях, направив свои критические стрелы па некоторые образ- пые выражения, например «коллективизация электронов», «электронные духи» и др., когда-то использованные Яковом Ильичом для оживления изложения в давних, преимущественно популяризаторских выступлениях. Закончив свою филиппику, выступавший, сославшись на отсутствие свободного времени, даже не выслушал своего оппонента и удалился под громкое шиканье студентов: его надуманные обвинения и необъективная критика не встретили поддержки у большей части аудитории.
Моя память сохранила впечатление атмосферы всеобщей любви к Якову Ильичу. О его доброжелательности и благородстве давно уже складывались легенды. Мне запомнился, пожалуй, лишь один случай по-настоящему резко негативных и даже
гневных высказываний Якова Ильича. Они были направлены против сил милитаризма. Удивительно, что они принадлежали, по существу, еще мальчику, так как содержались в его гимназическом сочинении, прочитанном мне однажды сыновьями Якова Ильича.
В. Б. Фикс
Передо мною лежит книга Якова Ильича Френкеля, известная физикам всего мира, — «Кинетическая теория жидкостей». Она переиздана в серии «Классики науки» в 1975 г. Но мы, студенты первых послевоенных выпусков физико-механического факультета Ленинградского политехнического института, уже в 1945 г. понимали, что Яков Ильич — классик физической науки. К этому времени уже были признаны большинство его знаменитых работ по электронной теории твердых тел, ядерной физике, кинетической теории жидкостей и многие другие.
Мы с нетерпением ожидали лекций Я. И. Френкеля, которые начинались на четвертом курсе. Я же был тогда студентом третьего курса. Но мне посчастливилось встретиться и познакомиться с Яковом Ильичом задолго до того, как я услышал его первую лекцию.
Студенты физмеха избрали меня председателем профбюро факультета, а старшего сына Якова Ильича, Сергея, — секретарем комсомольского бюро. Мы встречались по общественной работе и вскоре стали друзьями. Надолго, на всю жизнь. Со своими товарищами, а иногда и один я стал часто бывать в доме Френкеля. От нашего студенческого общежития, в первые послевоенные годы размещавшегося во 2-м корпусе Политехнического института, до второго профессорского дома было пять минут ходьбы через великолепную сосновую рощу.
Обаяние дома, семьи Якова Ильича было необыкновенным. В большой степени это определялось личностью жены Якова Ильича, Сарры Исааковны. Она была женщиной топкого ума, удивительного обаяния и, по-моему, редкой красоты, сохранившейся и тогда, когда ей было уже более 40 лет. Помню, в одной из комнат квартиры висел портрет прекрасной женщины в коляске. Я долго был убежден, что это портрет Сарры Исааковны, таким очевидным казалось мне сходство. Лишь позднее с некоторым смущением я узнал, что это портрет «Незнакомки» И. Н. Крамского. Но сходство и сейчас кажется мне несомненным.
В семье Френкелей время пролетало для нас быстро и большей частью весело, хотя мы с Сергеем много времени проводили и за серьезными разговорами. Трудности послевоенного быта не ощущались. Ведь мы были молоды! К обеду или ужину выходила Сарра Исааковна, а иногда, и это было для нас праздником, Яков Ильич. Мне запомнились его рассказы о встречах с Эйнштейном. Кстати, именно тогда я впервые услышал, что
Эйнштейн с удовольствием занимался изобретательской деятельностью. По рассказу Якова Ильича, в 1925 г. в своей берлинской квартире Эйнштейн с особым увлечением демонстрировал ему какой-то необычный «кухонный агрегат»—кастрюлю, как сказал Яков Ильич. Из его рассказов о заграничных поездках становилось ясно, как любил он свою страну, в которой родился и которой отдал весь свой огромный талант и всю жизнь.
Многому учила нас сама атмосфера в семье Я. И. Френкеля. Как мы были смущены, когда известнейший физик в маленькой прихожей пытался помочь надеть пальто одевавшемуся студенту. Позднее это стали называть одним из «эффектов Френкеля».
Однажды в мороз я пришел к Френкелям без перчаток (у меня их просто не было). В тот вечер у них собралось много студентов из общежития и при уходе в маленькой прихожей их квартиры возникла толчея. Вернувшись домой, я обнаружил в карманах своего пальто прекрасные меховые варежки. «Унес варежки Якова Ильича», — в ужасе подумал я и бросился к телефону. В трубке раздался смех. «Да мы все видели, что ты без перчаток, ну и вот . . . Да ты не волнуйся, оставь у себя». Они до сих пор хранятся у меня как «сувенирные» варежки.
Мои научные контакты с Яковом Ильичом начались до первых лекций и носили не совсем обычный характер. Здесь я вынужден рассказать кое-что о себе. Дело в том, что я с юности был четко «запрограммированным» человеком. Я знал, что буду физиком, буду учиться и работать у знаменитого академика А. Ф. Иоффе и буду физиком-экспериментатором. Как всякий человек с каким-то призванием, я уже не принадлежал себе полностью, и чем дальше — тем больше. Мне было ясно, каким именно я буду экспериментатором. Мне казалось особенно интересным разрабатывать идейно новые методы измерений и исследований физических величин и явлений. Новые методы исследований должны были вести к открытиям новых явлений.
Первая идея с соответствующими расчетами, которую я принес Якову Ильичу, была идея динамического электронного умножителя, похожего на миниатюрный циклотрон. И тут я с радостью обнаружил, что Якову Ильичу интересна всякая физическая идея, необязательно из области теоретической физики. Динамическим умножителем он явно заинтересовался, проверил мои расчеты и, будучи в Москве, рассказал идею своему другу академику И. И. Семенову, директору Института химической физики. Однако оказалось, что разработка электростатических электронных умножителей it этому времени уже достигла больших успехов. Вторая идея, рассказанная мною Якову Ильичу и Борису Павловичу Константинову, оказалась более удачной и ей предстояла долгая жизнь. Предлагалось отказаться от измерения масс ионов так, как это делалось в традиционной масс-спектрометрии по отклонению в магнитном поле ионного пучка. Увеличение точности измерения масс требовало специального устрой-
ства двойной фокусировки и увеличения размеров масс-спектрометров до многих метров. И вот я рассказал Якову Ильичу и Борису Павловичу Константинову новую идею измерения масс иоиов, основанную на теореме Лармора. Как известно, в постоянном и однородном магнитном поле период обращения иона не зависит ни от его энергии, ни от направления скорости, а определяется только массой иона и величиной магнитного поля. Проделав полный оборот, ионы возвращаются в исходную точку вылета, т. е. по отношению к измерению времени существует идеальная двойная фокусировка по энергиям и направлениям. Яков Ильич энергично поддержал эту идею, его привлекало нетрадиционное решение задачи масс-спектрометрии и возможность в случае успеха с высокой точностью (порядка 10-6 и выше) измерить кривую дефектов масс. Он обсуждал эту идею с Борисом Павловичем, на кафедре которого я специализировался, и с А. Ф. Иоффе. И он не ошибся в своей поддержке. Идея легла в основу нового направления магнитной динамической масс-спектрометрии. Она была использована при создании в ЛФТИ по моей инициативе магнитного резонансного спектрометра с высокой разрешающей силой. Итак, мои научные контакты с Яковом Ильичом в 1946—1950 гг. были своеобразными контактами экспериментатора и теоретика.
Помню свой рассказ об идее магнитного динамического масс- спектрометра академику Петру Ивановичу Лукирскому. Уже через 2—3 мин. разговаривали не академик и студент, а два единомышленника. Он тут же предложил создать группу из нескольких студентов, попросил высококвалифицированного старшего сотрудника Физтеха постоянно консультировать нас и настаивал, чтобы мы сделали прибор в лаборатории. Но в то время наши лабораторные средства были очень скудны, и сделать работу мы не успели. Но какова была творческая атмосфера нашего физ- меха в то время!
Наступило время диплома, на который отводилось около года. Почти каждый месяц я приходил к Борису Павловичу и Якову Ильичу с идеей нового метода измерения времени жизни короткоживущих ядер — такова была общая тема диплома. Яков Ильич поддерживал и ободрял меня. Это же могу сказать и о моем научном руководителе Борисе Павловиче Константинове, которого также отличала страстная заинтересованность каждой новой идеей.
Вернусь к первой лекции Якова Ильича. Мы с нетерпением ожидали ее. Известно, что Яков Ильич читал лекции нестандартно и неровно. Первая лекция по курсу твердого тела, или общего конденсированного состояния вещества, прочитанная нам, была блистательной импровизацией. Яков Ильич по суще-
ству сделал краткий обзор всего курса, который нам предстояло прослушать, и мы узнали и почему расширяются твердые тела, и как распространяется звук в твердых телах и газах и многое другое. Мы были совершенно захвачены вдохновенным и мастерским изложением картины, которую нам предстояло в деталях изучать. Теперь мне ясно, что все усилия Якова Ильича были направлены на то, чтобы заинтересовать нас. Он явно следовал рецепту Леонардо да Винчи: «Так же как поглощение пищи без удовольствия превращается в скучное питание, так занятие наукой без страсти засоряет память, которая становится неспособной усваивать то, что она поглощает».
Лекции Якова Ильича в целом были трудными. Они явно были рассчитаны на дополнительную домашнюю работу с книгами, на размышления и консультации. В то же время Яков Ильич на простых моделях добивался максимального понимания физической сути явлений. Вдохновенный исследователь физического мира, Яков Ильич был одарен богатейшей интуицией и огромной фантазией. В связи с этим мне невольно вспоминаются прекрасные строки Антуана Сент-Экзюпери: «Теоретик верит в логику. Ему кажется, что оп презирает мечту, интуицию и поэзию. Он не замечает, что они, эти три феи, переоделись, чтобы обольстить его, влюбчивого мальчишку. Он не знает, что как раз этим феям обязан своим самым замечательным находкам. Они являются ему под именами „рабочих гипотез", „произвольных допущений11, „аналогий11, и может ли теоретик допустить, что, слушая их, он изменяет суровой логике и внемлет музам». Яков Ильич знал, что он «изменяет» логике и внемлет музам.
Помню, особое, незабываемое впечатление произвела на меня лекция Якова Ильича по теории броуновского движения. Правда, Яков Ильич старался придерживаться оригинала, поскольку сама работа Эйнштейна исполнена необычайной красоты. Меня она так захватила, что восемь лет спустя я решил теоретически одну прикладную задачу именно благодаря этой лекции.
Иногда Яков Ильич задерживался и приходил не точно к началу лекции. В других подобных случаях мы, выждав «пять минут вежливости», не без удовольствия расходились. Если опаздывал Яков Ильич, никто не уходил из аудитории. Наступало томительное и даже тревожное ожидание (не заболел ли?), которое разряжалось радостным: «Идет!» или сообщением старосты, почему Якова Ильича не будет.
Экзамены, как уже не раз отмечалось, также проходили необычно. Необходимо было принести конспект лекций, который Яков Ильич быстро просматривал и просил разъяснить отдельные места. Так он заставлял нас концентрированно прорабатывать лекционный материал и быстро выяснял степень понимания
курса. Это и определяло оценку. Он учил нас пониманию физики, а не запоминанию отдельных фактов.
Яков Ильич учил нас не только физике, но и жизни: доброжелательности, которую сам, казалось, просто «генерировал» постоянно и мощно, доверию к коллегам, умению радоваться чужому успеху, что пе мепее важно, чем умение сочувствовать чужому горю. Учил он самым лучшим из методов обучения - примером своей благородной и прекрасной жизни.
О доброте Якова Ильича вспоминают все, но я хотел бы отметить одну чисто «френкелевскую» особенность этой доброты — она всегда радовала и никогда не принижала, не создавала ощущения неполноценности.
На протяжении многих лет, встречая в литературе или в жизни глубокие высказывания, относящиеся к различным этическим, научным и общефилософским проблемам, я невольно «проецировал» их на личность Якова Ильича. Некоторые из этих высказываний приведены здесь.
Часто думая о доброте Якова Ильича, я вспоминаю высокие и торжественные слова Фрэнсиса Бэкона: «Добротой я называю деяние... Из всех добродетелей и достоинств доброта есть величайшее. .. излишества в ней невозможны, возможны лишь заблуждения. . . Признаки доброты многочисленны. Если человек приветлив и учтив... с чужестранцами, это значит, что он гражданин мира и что сердце его не остров, отрезанный от других земель, но континент, примыкающий к ним. Если сочувствует чужому страданию, это показывает, что сердце его как благородное дерево источает бальзам из собственных ран. Если легко прощает обиды, это значит, что дух его выше оскорблений и не может претерпеть от них урон.. .».
О стиле работ Якова Ильича, об их незавершенности, как бы зовущей учеников закончить работу, прекрасно заметил в своей статье, посвященной Френкелю, А. Ф. Иоффе.
В этом смысле научный стиль Якова Ильича напоминал мне приемы некоторых Мастеров Возрождения — и не потому, что он сам был художником и музыкантом, нет! — а именно «организацией» своих физических работ, стилем творческого процесса.
Он, мастер, иногда набрасывал лишь контуры сложной теории, оставляя своим подмастерьям возможность дописать теорию — полную картину явления. И подмастерья «дописывали», а некоторые и сами становились мастерами. Такой способ обучения исключительно эффективен, но зависит, конечно, от состава учеников. Многие из учеников Якова Ильича сейчас заведуют крупными лабораториями, лауреаты Ленинских и Государственных премий по физике, их имена вошли в науку. Этот стиль Якова Ильича не мешал ему создавать и строгие теории со сложным математическим аппаратом, подобно ученым классического склада, например работы по теории экситонов, по теории ферро-
магнетизма и Многие Другие. А в то же время «эскизы» теорий позволяли Якову Ильичу высказывать огромное число переполнявших его интереснейших идей в самых различных областях науки, от физики ядра до биологии, метеорологии, медицины. В этом стиле, видимо, проявлялся и коллективизм Якова Ильича. Как и большинство выдающихся ученых, он считал творческий процесс и высокоиндивидуальным и коллективным одновременно. Вспомните слова Ньютона: «Я видел дальше других, потому что стоял на плечах гигантов».
Яков Ильич никогда не держал запертой свою творческую лабораторию. Напротив, он постоянно учил нас творчески мыслить в той мере, в какой такое обучение вообще возможно. Ведь науки о творческом мышлении, о том, как делать открытия, — эвристики — еще не существует, но она постепенно создается, особенно в связи с проблемой искусственного интеллекта. Мастер простых и эффективных моделей, замечательных аналогий, Яков Ильич неоднократно повторял на лекциях и в книгах: «Учитесь видеть новое в старом и старое в новом», т. е. учитесь находить различия в явлениях сходных и подмечать сходство в явлениях, казалось бы, совершенно различных. В связи с этими вопросами психологии творчества мне вспоминаются размышления Константина Паустовского об искусстве: «...что такое по существу новелла? Я думаю, что новелла это рассказ о необыкновенном в обыкновенном и, наоборот, об обыкновенном в необыкновенном. В данном случае определение, которое Дидро дал литературе, искусству (искусство — это способность находить необыкновенное в обыкновенном и обыкновенное в необыкновенном), относится целиком к новелле». Я специально привел эти слова, включающие изложение мысли Дидро, так как механизмы научного и художественного творчества несомненно глубоко родственны.
Над этими механизмами творчества ученые задумывались давно, уже многие столетия. Джонатан Свифт не упустил возможности посмеяться над создателями машины, делающей открытия, в Академии острова Лапуту. Но сейчас мы знаем, что смеялся Свифт напрасно. Создание эвристики и искусственного интеллекта — одна из серьезных проблем нашего века, хотя решение ее, быть может, будет найдено лишь в будущем столетии.
В XX в. у истоков эвристики стоял великий французский математик и физик Анри Пуанкаре. Его знаменитый доклад в Психологическом обществе Парижа (1908 г.) произвел большое впечатление на ученых. Вслед за его именем обычно называют знаменитых математиков: Ж. Адамара (его книга «Исследование психологии процесса изобретательства в математике» написана по курсу лекций, прочитанных в 1943 г. в «Свободной школе высших исследований» в Нью-Йорке), известного венгерского математика Д. Пойя (его книга «Математические открытия >
написана по лекциям, прочитанным в университете Станфорда в 1962 г.) и Норберта Винера — «отца» кибернетики.
Складывается впечатление, что психологией творчества, лежащей в основе эвристики, в нашем столетии занимались в основном лишь выдающиеся математики. Оказывается, это не так. В книге «На заре новой физики» опубликована незавершенная работа Якова Ильича «О методе аналогий в физике». Она посвящена непосредственно проблеме эвристики в физике и написана в процессе подготовки к лекции, прочитанной Яковом Ильичом в Йельском университете в США в 1931 г.
Эта статья не окончена и обрывается на полуслове. Но и написанных 25 страниц текста совершенно достаточно, чтобы понять, что Яков Ильич бесспорно может быть поставлен в ряд зачинателей эвристики нашего века. Небезынтересно, что знаменитые «Правила для ума» Рене Декарта также были обнаружены и опубликованы после его смерти. Декарт собирался написать 36 параграфов, но написал в более или менее законченном виде менее половины.
Последние годы Якова Ильича были омрачены наступающей болезнью и несправедливой критикой. Его упрекали в том, что он «не так» читает лекции, опаздывает на них. Более серьезными были нападки в печати квазифилософов с обвинениями его заодно с Нильсом Бором и Эйнштейном в идеализме. Студенты- физпкп негодовали. Наиболее решительные предлагали применить к одному из критиков «непарламентские» методы воздействия. Их быстро угомонили, пригласив этого журналиста на дискуссию в Большую физическую аудиторию. Он высказался. Когда поднялись докладчики-физики, журналист взял свой увесистый портфель и провожаемый смехом удалился из аудитории, не выслушав ни одного слова в ответ.
Помню вечер, когда на заседании Ученого совета Политехнического института должны были обсуждать лекции и книги Якова Ильича. Я был в доме у Френкелей. Мы с нетерпением ожидали его возвращения. Он вернулся поздно, оживленный. Рассказал, что в Совет была внесена резолюция, осуждавшая методы обучения студентов профессором Френкелем. Но после выступлений декана электромеханического факультета М. П. Костенко (впоследствии академика), члена-корреспондента АН СССР П. П. Кобеко п некоторых других профессоров резолюция была' отклонена Ученым советом. Рассказывая, Яков Ильич шутил: «Смотрю, Пал Палыч Кобеко внимательно оглядывает Совет и шевелит губами. Спрашиваю: „Ты что, Павлуша?". — Отвечает: „Считаю лысых членов Совета. Если наберется более 20, значит, завтра будет хорошая погода! Примета у меня такая"». Незабвенный Павел Павлович Кобеко! Как помогал он нам дельными советами и веселыми шутками, когда регулярно обходил лаборатории ФТИ.
Яков Ильич проявлял достоинство, принципиальность и мужество. Он был мужественным человеком, и его доброта не мешала этому, а скорее помогала. Ведь для подлинной доброты порой необходимо немалое мужество. Опи ведь в близком родстве — мужество и доброта. Некоторые коллеги считали его наивным человеком. Они ошибались — душевное благородство часто походит на наивность. Должен признаться, что ни один человек не оказывал на меня столь мощного нравственного воздействия как Я. И. Френкель.
У А. Эйнштейна есть высказывание, ставшее столь знаменитым, что мои друзья-физики иногда называют его «теоремой Эйнштейна»: «Моральные качества выдающегося человека имеют, возможно, большее значение для данного поколения и всего хода истории, чем чисто интеллектуальные достижения. Последние зависят от величия характера в значительно большей степени, чем это принято считать». Слова были сказаны о Марии Кюри и они целиком могут быть отнесены к Якову Ильичу.
Изменение морального климата в Физтехе ощутилось почти сразу же после смерти Я. И. Френкеля и П. И. Лукирского, ухода в другие институты А. Ф. Иоффе, П. П. Кобеко, С. Е. Бреслера п других. Физтех менялся на глазах. Он начал оправляться от всех этих потерь, лишь когда директором стал Борис Павлович Константинов.
Яков Ильич был счастливым человеком. Он прожил прекрасную жизнь. Думаю, что на вопрос, в чем заключается самое плохое в жизни, он мог бы ответить словами Леонардо да Винчи: «В ее непродолжительности». Он умер, пе достигнув 58-летпего рубежа.
Смерть Якова Ильича была для меня, как и для многих, многих других, тяжелейшим потрясением. Ведь только в пятницу я зашел к нему в кабинет ЛФТИ и сказал: «Яков Ильич, у меня к Вам сложный разговор, сможете ли Вы уделить мне немного времени?». — «Приходите во вторник, Володя», — мгновенно ответил он.
У него вторника уже не было. Утром в понедельник мне сказали, что ночью Яков Ильич внезапно умер. Я пошел во второй профессорский.. . Помню, позволил себе сказать тогда: «Сарра Исааковна, в науке Яков Ильич только начинает жить!».
И вот прошли годы, и почти нет учебника и физической монографии, где не упоминалось бы имя Якова Ильича: «дефекты по Френкелю», «эффекты Фрепкеля», «экситоны Френкеля», «капельная модель ядра Бора—Уилера—Фрепкеля», «физические представления Френкеля»... Он жив в своих трудах — классик прекрасной науки — физики. Мне посчастливилось в том, что я был его учеником. Жаль, что не пришлось поработать у него в подмастерьях.
Мне повезло с учителями. Когда я стал теоретиком, то встретил еще одного выдающегося человека и физика-теоретика, у которого многому научился — Илью Михайловича Лифшица.
Мое сердце навсегда отдано моим учителям и первому среди них — Якову Ильичу Френкелю.
С. Я. Френкель
Строго говоря, я не заслужил права писать воспоминания об отце. Маленьким я, естественно, не понимал, чем занимается отец, и меня волновала лишь степень его знаменитости. Позже я был большим бездельником и интересовался в основном далекими от физики вещами. Хуже того: у меня было все, чтобы стать учеником отца; я прослушал в Ленинградском политехническом институте один из последних прочитанных им полных курсов теоретической физики, но лишь к сорока годам — через 11 лет после его кончины — я начал чувствовать физику в его понимании; сейчас, перевалив за шестьдесят, я считаю возможным отнести себя к числу его учеников, но в этом качестве я должен был бы писать не воспоминания, а что-нибудь под названием: «Читая Френкеля».
Кроме того, когда вспоминаешь, очень трудно «убрать» себя, чтобы вспоминать не о себе. Еще труднее, прожив больше половины жизни без отца, продираться сквозь джунгли чужих воспоминаний. С течением лет отец все более делался легендой, ему приписывали качества, которыми он не обладал, акценты в устных рассказах о нем не всегда были расставлены правильно, и я испытываю некоторую неловкость, когда должен противоречить устоявшимся стереотипам.
Я не буду стремиться к большой связности, а попытаюсь извлечь из собственной памяти то, о чем не могли вспомнить другие. Я еще раз хочу сказать, что при жизни отец был для меня прежде всего отцом; физиком же — для меня — он стал уже много лет спустя после смерти. Поэтому я и начну с самых ранних моих прямых воспоминаний.
Видимо, они относятся к 1926 г. Отец приезжал из Геттингена в Ниццу, где жили мы с матерью. Он любил гулять со мной и рассказывал мне сказки и истории, у которых не было конца, но всегда было продолжение. Мне было три с половиной года, а ему 32, по, поразительно, как он умел сделать для меня и без того удивительный мир еще удивительнее. Мы бродили по каким-то зеленым улочкам, очертания которых стерлись из памяти, но я хорошо помню, как вдруг появлялось море такой синевы, какую я никогда после этого не видел, и еще я помню белые заборы. Отец давал выход моей детской воинственности, населяя какие-то ниши в этих заборах смешными анчутками, и я дул в специально для этого подаренную мне дудочку, чтобы их напугать. Отец
казался мне неимоверно взрослым, но сейчас, трансформируя эти ранние всплески памяти, я вижу среднего роста лысеющего человека в пенсне с бесконечно добрым лицом.
Видимо, отец приезжал ненадолго, потому что я помню, с каким нетерпением я ждал его возвращений. Наши прогулки были бесконечными; он активно помогал мне пугать анчуток, поднимая меня, если ниша в заборе была слишком высока; а оканчивались прогулки неизменно тем, что я получал взбитые сливки в сахарном стапчике и после сливок съедал стаканчик.
Потом появился велосипед. Это началось еще в Ницце и продолжалось в Ленинграде. С 4 до 6 лет велосипедные прогулки с отцом были главной частью моей жизни. У него был полуго- ночный велосипед, к которому он приделал для меня маленькое седло и подставки для ног. Мы жили тогда в двухэтажном деревянном домике на Яшумовом переулке (сейчас на этом месте расположена теплоцентраль Физико-технического института), и Сосновка, казавшаяся мне тогда бесконечным лесом, начиналась почти сразу за домом. Иногда мы ездили по этому лесу, чаще уезжали в Озерки. С возрастом меняется масштаб расстояний: тогда это казалось мне огромным путешествием. А может быть, отец нарочно своими рассказами делал их огромными, чтобы передать мне свой неисчерпаемый интерес к миру. Вот еще одно прямое воспоминание, по-видимому, подтверждающее это. В 1927 и 1928 гг. в июне были удивительно яркие, во все небо закаты. Катая меня на велосипеде, отец рассказывал мне про вулканы, а потом рассказал, что закаты такие красные из-за пепла, рассеявшегося по небу после взрыва Кракатау (хотя на самом деле он произошел за 50 лет до этого). Конечно, после этого мне захотелось узнать подробности, и отец стал покупать мне популярные в то время книжки Лункевича. Речь в них шла не только о вулканах, но и о многих других вещах. Видимо, так, незаметно для меня, отец уже тогда пытался приобщить меня к естествознанию.
Когда я стал постарше, началось и приобщение к химии. Отец приносил в пробирках приятно пахнувшие жидкости (сейчас я знаю, что это были спиртовые растворы индикаторов), а потом я сливал их с бесцветной «водичкой» и происходило чудо — цвет становился розовым, а если я подливал что-то еще, он делался синим.
По вечерам обычно появлялись ученики отца. Они казались мне очень взрослыми, хотя было им, видимо, около 20 лет. Разумеется, я не понимал, о чем они говорили, но хорошо помню, что разговоры были долгими и обстоятельными. Обычно ученики оставались на ужин. Почему-то лучше всего я запомнил с тех пор двоих: Сережу (то, что у пего мое имя, приводило меня в недоумение) и Оскара — сегодня это маститые профессора С. В. Измайлов и О. М. Тодес.
А после ужина начиналось нечто странное. Все уходили. Отец обычно некоторое время играл на скрипке. Потом меня уклады- 290
вали спать, но я знал, что должна наступить тишина. Это был закон для всех. Отец уходил к себе в кабинет, а летом — на веранду и работал. Я не очень хорошо представлял себе, что это значит, но знал, что у отца на письменном столе много бумаги, он что-то пишет, а иногда встает из-за стола и долго ходит по комнате. Когда я просыпался среди ночи, я слышал все те же его шаги.
И тут я могу уже несколько домыслить те воспоминания. Я уверен, что уже тогда отец регулярными ночными бдениями положил начало гипертонии, которая спустя двадцать с лишним лет свела его в могилу. Но он не мог работать иначе. Ему нужна была абсолютная тишина и полное отсутствие помех. Позже — когда нас уже было двое, и мы с братом зачастую поднимали невообразимый шум, и вообще возникли пепрекращавшиеся шумы профессорского дома, отец стал гораздо больше времени проводить в своем уютном маленьком кабинетике в Физико-техническом институте. Особенно любил он уходить туда по выходным дням: уж тогда наверняка никто не мог ему помешать.
Многим известно, в каких необычных условиях отец писал «Кинетическую теорию жидкостей» — видимо, лучшую свою книгу. Это было в 1943—1944 гг., во время войны, в Казани. Мы жили на тихой и захолустной в ту пору улице Шмидта (весной 1974 г. наш тогдашний дом еще существовал, но на него уже надвигалась новая Казань). По утрам отец устраивался в сарайчике во дворе, света ему хватало, письменным столом служила фанерная доска. Казалось бы, условия для работы более чем тяжелые. По, с его точки зрения, условия были идеальными: несколько неудобное положение (доска на коленях) полностью компенсировалось тишиной и отсутствием помех. Ему не нужны были справочники или так называемая литература: все необходимое он попросту извлекал из памяти или вычислял. В связи с этим я хочу сказать несколько слов о будто бы встречающихся в книгах отца математических небрежностях.
Сам процесс научного творчества был для него радостью. Он умел (если ему не мешали) быстро привести себя в то состояние, которое именуется вдохновением, и тогда помехами становились паузы, прерывавшие поток мысли. Этими паузами были попутные вычисления (не главные! — принципиальных ошибок, возникших в результате расчетного ляпсуса, нет ни в одной работе отца) или, скажем, необходимость придумывать разные символы для разных величин. Возвращаться к уже написанному, если задача была решена, отец не любил. Особенно не любил он унылой работы над корректурами и зачастую кому-нибудь ее перепоручал. Поэтому в книгах отца можно найти неисправленные опечатки; они-то чаще всего и являются «математическими огрехами», которые ставили отцу в упрек. Но если обратиться к статьям, которые он писал в соавторстве с кем-либо из своих учеников, то там этих огрехов уже не будет. Иногда по характеру эти статьи сильно отличались от написанных им самим. Однако,
как правило, при окончательной редакции отцу удавалось вытравить из них дух ученичества. Роли в этих работах распределялись удивительно тактично.
Отец был тружеником и трудолюбцем, а в окончательном тексте нельзя было найти границы между абзацами или фразами, написанными конкретными соавторами; стиль выдерживался единый и все же несколько отличающийся от собственного стиля отца. При этом устранялась даже видимость неравенства, причем это было настоящее «выравнивание» соавтора, а не «литературное воспомоществование». Педагогический эффект этого «выравнивания» был огромен.
Но так или иначе, придя к окончательному физическому решению, отец обычно утрачивал интерес к проблеме. К тому же если она требовала громоздких расчетов, то он пускал ее по свету или передавал тем своим ученикам, которые, по его мнению, могли довести вычисления до конца.
Мне бы хотелось несколько слов сказать о первом томе «Электродинамики» отца. Этот курс совершенно не традиционен: отправной точкой является взаимодействие не единичных зарядов, а диполей. Соответственно, не тривиален и необычен математический формализм изложения, отличающийся удивительным изяществом и абсолютной строгостью. Вряд ли является случайностью, что по этому курсу такой классик физики первой половины нашего века, как Зоммерфельд, обучал электродинамике своих аспирантов.
К тому же при случае в противовес виртуозам в математике вместо изящно-громоздких решений, которыми они очень гордились, отец умел предложить мгновеннйе, на удивление простые и вполне строгие решения. Про таких математиков-виртуозов отеп уже в последние годы жизни как-то сказал с иронией: «Они пытаются заниматься приложениями физики к математике».
И здесь же уместно сказать, что отец был человеком редкостной доброты. Добротой его пользовались, и об этом ходит много рассказов — иногда даже анекдотического свойства. Однако доброта вовсе не ослепляла его, и никогда он не заблуждался подолгу, принимая бездарность за талант. Истинную цену человека как физика он распознавал гораздо быстрее, чем его цену как человека. Если оказывалось, что человек не отвечает должным моральным критериям, то отец отлучал его от ученичества, и подчас в довольно категоричной форме, ибо два качества он не прощал никому: жестокость и лживость. По отношению к носителям этих качеств отец не был эдаким всепрощающим Христом. Как-то он сказал (потом этот афоризм стал фольклорным): «Подлец не всякий, кто совершает подлость, а лишь тот, кто испытывает при этом удовольствие». Были в жизни отца люди, с которыми его связывали годы совместной работы и, как потом выяснялось, мнимой дружбы. По отношению к ним он старался руководствоваться тем принципом, что людям надо прощать дурное и ценить их за хорошее.
Я. И. Френкель. Майори, 1949 г.
Если же говорить о тех, кто питал к физике неразделенную любовь, то тут доброта отца не знала ограничений. Поскольку он был весьма деликатным, то сказать такому человеку, что лучше бы ему подыскать себе другое занятие, он не мог. И нередко, рассказывая своим домашним о таких людях, говорил: «Он не шибко умный, но славный парень, а потому надо ему помочь». Размер помощи варьировался в широких пределах, и чем ограниченнее были собственные возможности его подопечного, тем больше отец с ним возился: мало того, что он давал ему идею работы, но часто выполнял за него и большую часть рутинных расчетов.
В годы своей работы в Физико-техническом и Политехническом институтах в своей обширной консультационной деятельности отец встречал людей, которых характеризовал так: «Сам он вряд ли придумает что-нибудь очень хорошее, по если объяснить ему, что надо сделать, то можно быть совершенно спокойным, что он обязательно доведет задачу до конца». Такие качества он очень уважал и всячески подчеркивал это, особенно в разговорах с теми, кто был ими наделен.
Способным же людям он предоставлял полную волю. Вообще, главным педагогическим и этическим (а для него это были неразделимые понятия) принципом отца было предоставление сотруднику или ученику максимальной (с учетом его творческого потенциала) свободы, чтобы он возможно скорее мог не только проявить, но и осознать свое собственное «я» как физик. Такой бережный подход, как правило, быстро приносил плоды. У сотрудника развивалась собственная творческая манера, вовсе не обязательно совпадавшая с научным «почерком» отца, возникал собственный круг интересов — и человек становился вполне самостоятельным ученым. Вероятно, поэтому в конце концов отец не оставил после себя школу в обычном смысле слова, хотя многие его бывшие ученики и считают себя представителями «школы Френкеля».
При внимательном анализе, однако, обнаруживается, что к его школе причисляют себя и некоторые известные физики, вообще никогда не бывшие учениками или сотрудниками отца, а иногда даже и не знавшие его лично.
Видимо, здесь требуется некоторое уточнение терминологии. Как известно, в последние годы стало распространенным некое новое понятие, внимательно исследуемое социологами и так называемыми науковедами и именуемое «незримый колледж».
Под этим понимается формально никак не закрепленное сообщество ученых, работающих в разных институтах и даже в разных странах. Более того, члены этого сообщества часто не знакомы лично и знают друг друга лишь по работам. По объединяет их общность интересов и проблем и общность подходов к решению этих проблем, т. е. тот самый научный почерк. Если провести подобное исследование, я уверен, окажется, что и после смерти отец стоит во главе многих таких «незримых колледжей».
Отца часто относят к категории физиков-романтиков. Но его романтизм выходит за рамки физики; я бы сказал, что отец стал физиком-романтиком из-за того, что он был романтиком вообще.
Ему было удивительно присуще глубокое понимание красоты природы; особенно он любил горы. В обрывках смутных ранних воспоминаний я вижу его с альпенштоком на границе ледников на Монблане (позже эти воспоминания были подкреплены неоднократным просмотром любительского фильма, сделанного вместе с Н. Н. Семеновым и пропавшего во время войны). В 1929 г., когда мы жили в Кисловодске, отец больше всего любил в одиночестве бродить по горам. Он очень любил Домбайскую долину и Теберду. К сожалению, из-за тромбопении, которой страдала мать, мы не могли в 30-е годы ездить в горы и проводили лето обычно в районе Толмачева или Луги. Отец много гулял, но на какую-то часть дня выпроваживал нас из дому, чтобы позаниматься в тишине. А в конце лета он неизменно недели на две уезжал на Кавказ. Я не помню всех его путешествий, но знаю, что однажды он прошел пешком из Кисловодска до Теберды, ночуя с горцами- пастухами и, как правило, оставляя им на память их портреты.
С собой он из этого странствия принес лишь несколько небольших пейзажей. Последний раз он был на Кавказе уже после войны, но не в горах, а на побережье.
Может быть, именно из-за любви к горам его любимым поэтом был Максимилиан Волошин. А может быть, это было потому, что Волошин был еще и художником — и поэзия его сохранила образность, притягательную для живописца. Будучи сам художником (ни один отпуск не обходился без пейзажных «трофеев» или портретов), отец не мог не полюбить Волошина за красочность и зримость его стихов. Некоторые были у отца записаны. Он всегда носил их с собою и любил читать гостям, заглядывая в книжечку, если забывал строчку. Не все его слушатели были готовы к восприятию этой необычной, подчас стилизованной поэзии; случались и курьезы. Один почтенный, но не признающий никого, кроме Пушкина, физик, выслушав стихотворение Demetrius Imperatrix:
Убиенный много и восставый
Двадцать лет со славой правил я Отчею Московскою державой, — И годины более кровавой Не видала Русская земля.
решил, что отец захотел его позабавить, и долго нудно повторял: «Да, топорная работа», — чем немало раздосадовал отца.
Возможно, отец любил Волошина еще и за то, что в прекрасных своих стихах он часто описывал Крым, с которым у отца связаны были очень дорогие ему воспоминания. Будучи человеком музыкальным, отец наверняка любил его и за необычные, удивительно музыкальные ритмы.
Он очень хорошо играл на скрипке, писал маслом. Конечно, он не был профессионалом, но в музыке и живописи не было у пего упрощенного дилетантизма. Вообще, я думаю, что бы он ни делал, он делал это хорошо.
К собственным стихам отец никогда не относился серьезно (в отличие от музыки и живописи) и ограничивался, как правило, шуточными стихотворениями для «внутреннего пользования» в узком кругу друзей или сослуживцев. Ни в одном из них, однако, каноны русского стихосложения не были нарушены. Это были, конечно, любительские, но очень интеллигентные и хорошо сделанные стихи. Лучшим из них, по-моему, была довольно длинная дружеская эпиграмма на А. Ф. Иоффе, написанная в манере лермонтовского «Спора». Толчком к ее написанию была идея Абрама Федоровича использовать энергию тающих ледников, для чего необходимо было закоптить Эльбрус. К сожалению, я не помню этого стихотворения. Помню лишь строчки: «Берегись, — сказал Эльбрусу младший брат Казбек, — к белоснежному бурнусу рвется человек». Далее где-то было об Абраме Федоровиче: «.. . их ведет, блестя очками, сивый гене-
рал». А сакраментальные слова «Закоптить Эльбрус» органически входили в одну из строф.
С Кавказом связано у меня одно из ранних воспоминаний совсем другого характера, но имеющее отношение и к романтике и к творческой манере отца.
Когда мы жили в Кисловодске, там же отдыхал и гастролировал едва ли не наиболее популярный в ту пору советский шахматист, мастер Илья Леонтьевич Рабинович. Напомню, что это был 1929 г., Ботвинник только начинал свой взлет, а Рабинович был в ту пору единственным мастером с международным именем, призером Баден-Баденского турнира. Так как он был к тому же еще и математиком, отец был знаком с ним по Ленинградскому Дому ученых.
В шахматы отец играл хорошо. В юности одним из партнеров отца был его двоюродный брат, Леонид Григорьевич Френкель, сильный шахматист-перворазрядник. В письме 1962 г. он вспоминал о своем знакомстве с отцом, точно запомнив даже день их встречи — 8 сентября 1909 г. «Мы в тот вечер „схва- тились“ за шахматной доской и с удовольствием констатировали, что силы наши почти равные. Оба мы были самоучками, с теорией игры были знакомы поверхностно — по самоучителю Шиф- ферса. Однако я сразу почувствовал, что у Яши есть бесспорные комбинационные способности. Он довольно успешно пробовал играть, не глядя на доску («в слепую»), легко решал шахматные задачи.
В 1911 или 1912 гг. мы принимали участие в сеансе одновременной игры против чешского гроссмейстера Ольдриха Ду- раса. Я сыграл вничью, а Яков выиграл. В декабре 1913 г. мы оба играли в сеансе против самого Капабланки, приехавшего тогда в Петербург на гастроли. Капабланка играл против 30 противников. Я проиграл, а Яков сделал ничью».
О встрече отца с Капабланкой я помню из его же рассказа. Он волновался, играя с прославленным маэстро. И хотя он выиграл ферзя за что-то неравноценное, Капабланка все же свел игру вничью. Позже, играя со знакомыми и учениками, имевшими вторую или первую категорию, отец всегда имел хороший счет.
Итак, отдыхая в Кисловодске, на протяжении примерно двух недель отец по вечерам играл легкие партии с Рабиновичем. Если в первые дни маэстро выигрывал почти с сухим счетом, то к концу этого своеобразного состязания счет стал почти равным.
Интерес к шахматам отец сохранил до последних дней и очень переживал не слишком удачную игру Ботвинника в матче с Бронштейном. До войны Ботвинник часто бывал у нас дома: он интересовал отца как Ботвинник, а отец интересовал его как Френкель; у них получалась занятная смесь шахматных и научных разговоров. Но мне хочется рассказать, в какой манере отец играл. Тут получалось примерно то же, что с его работой: на- 296
Яков Ильич и Владимир Ильич Френкели. Ленинград, конец 40-х годов.
ходя общее решение, он утрачивал интерес к деталям. Стиль игры у отца был выражение комбинационный. Наверно, из современных шахматистов ему бы нравился Таль; тогда он был поклонником Алехина и старых мастеров — Андерсена и Морфи.
В той мере, в какой прав Ботвинник — не чемпион мира, а профессор кибернетики, анализируя проблемы эвристики, манера игры в шахматы является очень чувствительным мерилом манеры мышления. Вероятно, Ботвинник прав: и буйство фантазии, которое проявлялось, когда отец играл в шахматы, и часто сменяющее его раздражение и даже беспомощность, если ему попадался противник позиционного стиля, — все это довольно четко отражало игру его ума, когда он "был занят своим любимым делом — теоретической физикой. Здесь образность мышления и фантазия помогали ему — чаще всего методом аналогий, который невозможен без образности мышления и фантазии, — находить порою парадоксальные, но наиболее прямые и короткие пути к цели. Капельная модель атомного ядра — одна из вершин, достигнутых отцом при использовании метода аналогий.
Отец любил цитировать Гильберта по поводу того, что математику необходима фантазия. Между прочим, он любил и фантастику, в частности наиболее фантастические «Войну миров» и «Машину времени» Уэллса. Нынешние фантасты (за исключением Лема, Рея Бредбери и А. Азимова) вряд ли ему понравились бы — главным образом из-за недостатка фантазии. Фантазия ему сопутствовала в работе и органично была связана со всем его восприятием мира.
Но в своем методе аналогий и умении видеть отец шел гораздо дальше видимых (ядро—капля) или «образных» аналогий. Точнее, он как бы продолжал видеть образами там, где, строго говоря, видеть-то было невозможно. Та удивительная легкость, с которой он воспринял в свое время теорию относительности, в немалой мере объясняется тем, что для него многомерность не являлась абстракцией.
По поводу абстракций отец нередко говорил, что «понимание — это попросту привыкание». Но четырехмерность или многомерность, которые неминуемо возникают, когда надо пользоваться тензорами (многомерность в статистической механике имеет несколько иной характер), не были для отца категориями, которые сводились к «привыканию». Разумеется, видеть нечто, имеющее больше трех измерений, отец не мог, но мыслил он многомерными понятиями, как будто на самом деле мог видеть мир любого числа измерений. Я убежден, что с этим связана неповторимая приземленность — в хорошем смысле этого слова — его ранней небольшой книжки о теории относительности, первой в нашей стране книги, содержавшей не популярное изложение этой теории.
Один из довоенных выпускников физико-механического факультета Политехнического института рассказывал, каким необычным образом отец вывел распределение Максвелла. Поначалу все шло по стандарту: было выведено функциональное уравнение, при решении которого должен получиться закон распределения частиц по скоростям. Однако отец просто написал этот закон, сказав: «Вот решение, оно очевидно, вы можете легко проверить. Его можно получить и строго, я просто не хочу тратить на это времени. Нужно только прологарифмировать, продифференцировать и проинтегрировать — и у вас сразу все получится». При всей экстравагантности, фраза точно передает идею выкладок, содержащихся, например, в известном курсе К. Шефера. Далее он продолжал: «Чтобы представить себе максвелловское распределение более наглядно, рассмотрим рассеивание пуль при стрельбе в мишень». Разумеется, при этом получился двумерный вариант гауссова распределения. Отец пояснил: «Как видите, формула отличается от предыдущей. Это потому, что мы рассматривали двумерный случай. Л чтобы получить в точности распределение Максвелла—Больцмана, нужно представить себе стрелка, который стреляет в трехмерную мишень в четырехмерном пространстве».
Один из учеников отца (погибший во время войны), доцент С. Н. Ткаченко, впоследствии заметил, что при учете недолетов и перелетов хватило бы и трехмерного пространства. Но для отца четырехмерное пространство было, видимо, уже достаточно наглядным, и дальнейших упрощений изложения он не искал.
Я хорошо помню совершенно магический фокус, который сделал отец, чтобы «вколотить» нам в голову наглядное представление о тензорах. Он читал нам курс электродинамики и дошел 298
до поляризации. Параллельно один из его лучших учеников Г. И. Джанелидзе (умерший еще очень молодым) долго и мучительно пытался втолковать нам примерно те же материи, читая курс аналитической механики. С тензорами «заело», и лишь один из нашей небольшой группы преуспел в «привыкании» к ним. Увидев тщетность попыток Георгия Иустиновича, да поначалу и собственных, отец на ходу перестроился, что он совершенно бесподобпо умел делать на своих лекциях. Он начал «танцевать» от скаляра к вектору. Тут все было наглядно и понятно. Тогда он предложил нам вообразить себе плоскость, положение которой в декартовых координатах однозначно задается вектором, перпендикулярным к ней. Далее он предложил вообразить некий объем, уже не уточняя систему координат. С помощью касательных плоскостей или собственных граней (если это многогранник; кажется, он начал с многогранника), положение которых в свою очередь характеризуют нормальные к ним векторы, можно описать и расположение этого объема. Внезапно компоненты тензора материализовались! «Ну и продолжайте в этом же духе» (или что-то похожее), — добродушно посоветовал нам отец, почувствовав, что мы уразумели.
Между прочим, все это есть в его ставшей библиографической редкостью небольшой книге «Курс векторного исчисления с приложениями к механике» (1925 г.). Столь же блистательно отец управлялся со временем как физической реальностью. Я помню шок, который мы испытали, когда отец, все в том же курсе электродинамики, неожиданно ввел в рассмотрение опережающие потенциалы и показал, что они в смысле точности описания процессов совершенно эквивалентны запаздывающим.
Только взявшись за эти воспоминания, я подумал, что опережающие потенциалы были для отца самой повседневной и жизненной реальностью. Недаром же ему так нужны были для работы длительный покой или длительное уединение. Он мыслил бесконечностями, составленными из доз в 3—5 часов; если он знал, что через час ему могут помешать, то вообще не садился за работу. Отказ от работы в предвидении помех — чем это не реакция на «опережающий потенциал»?
Отец очень часто — чтобы не сказать всегда — опаздывал на лекции, которые читал нашей небольшой группе на физмехе. Почему это происходило? Мне и сейчас, спустя 40 лет, трудно это попять. Речь идет не о тех случаях, когда он приезжал из командировки и тут же должен был идти на лекцию. Здесь можно было бы придумать рациональное объяснение. Нет, оп за- держивался и тогда, когда был в Ленинграде и лекцией в Политехническом институте начинался его рабочий день. Правда, справедливости ради, надо отметить, что опаздывал он не только на лекции, но и на поезд, в концерт, когда отправлялся в гости, причем сборы у нас дома начинались обычно заблаговременно, и инициатором их был отец: он всех нас энергично поторапливал. Но вот, когда приходило время выезжать, его движения ста-
повились медленными и плавными. Он говорил, что есть еще много времени, которое можно и нужно рационально использовать, например выпить на дорогу стакан чаю и т. д. В микромасштабах, то же происходило и перед лекциями. Был ли это какой-то внутренний, возможно, неосознанный протест против любой регламентации, в частности регламентации творческого процесса? Но ведь, с другой стороны, такого протеста у отца, сколько я помню, не вызывал финальный звонок после лекции, который мог прозвучать не вовремя с точки зрения лектора — прервать на важном звене цепочку его рассуждений и т. д. А вот обязанность начинать лекцию в точно установленное время, видимо, чем-то ему мешала. Вряд ли надо тут искать формальнологических объяснений. Характерен и забавен сам факт, тем более что он резко контрастирует с присущей отцу обязательностью.
Меня всегда занимало, как ко всему этому относятся мои сокурсники. Относились же они к опозданиям отца с неизменным терпением и добродушием, никогда не пользовались открывающейся при этом возможностью уйти с занятий — поводом, энергично нами эксплуатировавшимся в отношении других преподавателей. Это имело уже простое объяснение — лекции отца очень любили.
Лекции были для отца тем же научным творчеством, в котором чисто педагогический элемент играл подчиненную роль, а доминировала импровизация. Может быть, поэтому-то педагогический эффект таких лекций был намного сильнее, чем от годами отшлифованных, безупречно последовательных лекционных курсов. Часто отцу приходилось из года в год читать лекции на одни и те же темы, но никогда одна не была копией другой. И в целом он никогда не повторял курс, прочитанный годом ранее. В предисловии к «Волновой механике» отец писал о том, как важно находить новое в старом и старое в новом. Он свято следовал этому правилу и в своих лекциях. О том, что открытия у него рождались прямо на лекциях, говорит одна из устных легенд времени моего студенчества, но это п не совсем легенда. Пытаясь лучше объяснить что-то студентам, он вдруг обнаруживал, что объяснение имеет побочную ветвь. Иногда эта ветвь уводила его совсем в сторону — и тогда в самом деле возникало что-то новое, а иногда она заводила его в тупик. В этом случае отец спокойно стирал все с доски и искал другой путь. А иногда предлагал его найти нам самим.
Поскольку лекции были одной из разновидностей творчества, т. е. родственны его основным занятиям, отец, естественно, и тут не терпел помех и вмешательств. Диспетчерская сетка была типичной комбинацией опережающих и запаздывающих «потенциалов помех», из-за нее возникала ситуация, примерно такая же, как если бы в точно назначенное время отец должен был прервать работу над теорией, безотносительно к тому, в каком состоянии она была в данный момент. Иными словами, это была
попытка чуждого вторжения в поток сознания — а это раз навсегда было запретом, таким же незыблемым, как запрет Паули. А в итоге — сначала анекдоты, а потом и совсем не смешные конфликты с администрацией Политехнического института.
О последних месяцах и неделях отца тяжело вспоминать. Болезнь прогрессировала быстро. Отец вынашивал большие планы: он хотел переделать «Кинетическую теорию жидкостей», он хотел написать совсем новый вариант «Волновой механики», но возникли новые и неустранимые помехи, прерывавшие поток сознания. Иногда целыми днями отец не мог работать. Это его безмерно угнетало. Потом вдруг наступала светлая полоса: он казался совсем прежним, но уже само чередование хороших и плохих дней отравляло ему жизнь.
Неиссякаемый оптимизм, всегда сопутствовавший ему, покинул его в эти последние недели.
Когда он умер, на столе осталось несколько начатых рукописей, которые уже никто не мог дописать за него.
В. Я. Френкель
Одним из любимых писателей отца был Анатоль Франс. «Боги жаждут» он относил к числу лучших книг о французской революции; читал и перечитывал «Суждения аббата Жерома Куаньяра». Моя мать собрала хорошую библиотеку, в частности мемуарной литературы. В нее вошло почти все изданное на русском языке о Франсе. Эти книжки — Марселя де Гоффа, Сегюра, Гзелля — отец читал уже на моей памяти, во второй половине 40-х годов. В числе книг о Франсе у нас были и двухтомные воспоминания его секретаря, Жан-Жака Бруссона. «Маленький Жан-Жак» был обижен на своего метра, — возможно, и не без оснований, — и намеревался писать о нем желчным пером. «Но вот, — отмечал отец, — обаяние гения: помимо воли Бруссона, Франс возникает со страниц его воспоминаний внушающим симпатии, хотя, казалось бы, более чем часто его слова и поступки грешили цинизмом».
Бруссон стремился показать Анатоля Франса не на многолюдных собраниях, а в домашней обстановке. Его первая книга так и называлась: «Анатоль Франс в туфлях и халате». Это название стало нарицательным, когда воспоминания ставят своей задачей рассказать о том или ином человеке в жизни, в кругу близких друзей и семьи.
Сколько себя помню, не видел отца ни в домашних туфлях, пи в халате. Вставал он рано и уже за завтраком выглядел так же, как и на работе: на нем был костюм, рубашка с неизменным крахмальным воротничком и тщательно подобранным галстуком.
За завтраком, обедом и ужином — всегда в одно и то же время — собиралась вся семья, и сейчас мне представляется, что
именно на этих неспешных трапезах мой старший брат и я получали естественное, без специальных нравоучений и занятий, воспитание, прислушиваясь к беседе, а повзрослев — принимая в ней участие.
Эти разговоры обычно направляла наша мать. Обладавшая живым чувством юмора, она умела растормошить отца, а именно это бывало ему так необходимо, чтобы вечером отвлечься от забот напряженного рабочего дня или же чтобы вступить в него с улыбкой. Да и сам он часто, увидев одного из сыновей задумчивым или даже мрачноватым, говорил: «Ну, что ты скуксился? Улыбнись-ка скорей, и тебе самому сразу станет смешно. А то вот как возьму тебя под микитки!». И то ли от воспоминаний о веселой возне, которая неизменно сопутствовала таким угрозам, то ли от одного взгляда на доброе лицо отца губы сами расплывались в улыбке.
Особенно запомнились мне «розыгрыши», на которые мать была великая мастерица. Правда, она не раз говорила отцу: «Уж очень просто тебя разыграть — ты всему веришь!». Мы рассаживались за столом в раз и навсегда заведенном порядке. Отец занимал место во главе стола, а мать — по левую руку от него, лицом к двум большим и светлым окнам, выходившим в парк Политехнического института. И вот, когда у матери не находилось какого-нибудь нового сюжета, она, поймав па себе взгляд отца, приветливо кланялась, здороваясь с кем-то, якобы стоявшим за окном. Отец неизменно попадался на эту нехитрую удочку, оборачиваясь в сторону окон, а было это тем более смешно, что жили мы в послевоенные годы на четвертом этаже. Недоуменное выражение Якова Ильича было поводом к всеобщему веселью, причем заразительнее всех смеялся он сам.
Отец был чрезвычайно чувствителен ко всяким запахам. Вдруг ему казалось, что ложка сохранила «аромат» воды, в которой мыли не только чайную посуду. Тут он мог и вспыхнуть и чертыхнуться. Но тогда в действие вступала мать: «Я уверена, что ты опять выдумываешь!». — «То есть как это выдумываю? Вот, убедись сама!».
Отец протягивал матери ложку — и повторялась хорошо нам знакомая, по от этого не потерявшая прелести процедура. Мать принюхивалась к бедной ложке и, если оказывалось, что отцовские претензии небезосновательны, незаметно для него подменяла ложку другой. Затем в качестве арбитров призывались мы — и уже относительно честно признавались в том, что никаких запахов не улавливаем. Отец все более и более распалялся, требуя ложку на вторичное освидетельствование. Он подносил ее к носу, и тут наступала кульминация. Мы видели, как на его лице отражалась целая гамма чувств. Сначала это было гневное: «Ну, что вы мне морочите голову, безобразие какое!»; затем следовало недоуменное выражение: «Черт побери, в чем же дело?» — сменявшееся на трогательно-виноватое, извиняющееся. Отец мог вспылить, по отходил он всегда, даже когда бывал
абсолютно прав, очень быстро. «Как спичка», — говорила о нем мать.
Чаще всего за столом обсуждались прочитанные книги; бывало и так, что родители в нашем присутствии разбирали тот пли иной поступок своих знакомых. Иногда отец рассказывал о заседаниях советов в Физико-техническом или Политехническом институтах. Мой брат, начавший работать в ФТИ в 1948 г., часто представлял рассказываемое в лицах, умело имитируя голоса Абрама Федоровича, отца и некоторых других физтеховцев.
Отец часто судил о людях по самым свежим впечатлениям, словно забывая (или на время действительно забывая) о предшествовавшем опыте. Это, конечно, не вызывало недоразумений, когда речь шла о давних друзьях, но приводило к сравнительно частой смене его мнений о людях, знакомых поверхностно, — тем более если их поведение бывало небезукоризненным.
«Вот вы говорите, что N — не очень хороший человек. А вчера на собрании он энергично выступил в защиту несправедливо обиженного. Нет, он совсем неплохой парень. Я его сегодня встретил и так ему и сказал».
В таких суждениях отца отражалась не столько его наивность, сколько желание увидеть в человеке что-то хорошее, надежда па то, что доброе начало как раз сейчас взяло верх — и взяло раз и навсегда. К сожалению, часто он оказывался неправым, и все это приводило к досадным издержкам. Мать всячески убеждала его не быть столь стремительным в выводах и, главное, в действиях (выступлениях), когда о том или ином человеке отец получал новую информацию из недостаточно проверенного источника. Отец заверял, что этого с ним никогда не бывает, что он никаким уговорам не поддается, а судит о людях па основании собственных своих наблюдений. Я хорошо помню, как однажды мать на протяжении получаса как-то незаметно заставила отца дважды поменять мнение об одном из его коллег. Он этого даже не заметил, но очень удивился и огорчился, когда был нами уличен.
Я рассказал здесь о нескольких экстремальных, а потому и запомнившихся случаях. Не следует думать, что отец плохо разбирался в людях и обычно проявлял в их оценках близорукость. Оп ошибался лишь относительно небезупречных людей.
Я приведу теперь два примера, рассказанных матерью и свидетельствующих, напротив, о проницательности отца.
В 1950 г., говоря о своих друзьях, он — неожиданно для матери — сказал ей: «Когда я умру, все тебе будут помогать. X примчится на похороны, У напишет проникновенный некролог, но самую твердую опору ты найдешь в Игоре», — отец имел в виду Игоря Евгеньевича Тамма. Здесь он оказался пророком. Я помню, как уже в середине 50-х годов мать рассказала об этом приехавшему к ней X, и он, задумавшись, согласился: «Яша, конечно, знал цену людям, с которыми близко сталкивался. Только он почти никогда не говорил об этом». И, по-моему, тогда
опи припомнили такой случай. Отец был оппонентом у одного молодого и способного физика. Защита прошла прекрасно. Но на вопрос о том, какое впечатление произвел на него этот человек, отец ответил пушкинскими словами: «Лукавый царедворец». Впечатление это оказалось удивительно верным, а характеристика меткой, хотя ее справедливость во всей полноте оказалось возможным оценить только через много лет после того, как она была высказана.
Недаром он так любил «Заповедь» Р. Киплинга. Многое из того, что поэтически сформулировано в этом глубоко нравственном стихотворении, отвечало тем принципам и идеалам, которые составляли основу мироощущения отца:
Владей собой среди толпы смятенной, Тебя клянущей за смятенье всех, Верь сам в себя, наперекор вселенной, И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая, Пусть лгут лжецы, не снисходи до них; Умей прощать и не кажись, прощая, Великодушней и мудрей других.
Отец часто цитировал заключительные строки из «Молитвы о городе» М. Волошина. Она заканчивалась словами: «Пойми... Прости...». Понять побудительные причины совершенного человеком проступка часто оказывалось, по словам отца, достаточным, чтобы простить его.
Я уже упоминал, что прямой, в лоб, воспитательной работой родители, особенно отец, с нами практически не занимались. По существу, только два раза отец разговаривал со мной, обсуждая и осуждая мои поступки. Потому-то я и помню все это так хорошо, хотя с тех пор и прошло более 40 лет. Однажды, 13-летним мальчишкой, встречая отца с работы, я в его присутствии не счел нужным скрывать своих антипатий к одному человеку, короче говоря, в лицо ему нагрубил. И вот по дороге домой он резко отчитал меня, но не остыл сразу, как это с ним бывало, если речь шла о пустяках. Он говорил: «Истинная интеллигентность должна проявляться в сдержанности. Мы живем в человеческом общежитии и должны проявлять взаимную уступчивость. Ты ошибаешься, если думаешь, что мне нравятся все люди, с которыми я сталкиваюсь, и что я одобряю любой поступок даже близких мне людей, в частности — и твои поступки, раз я редко о них высказываюсь. Если тебе что-то не понравилось, это еще не значит, что непонравившееся — плохо, ты и сам можешь ошибаться. Отвратительны жестокость и предательство — только с ними нужно быть нетерпимым».
Подобный же разговор произошел двумя годами раньше — весной 1942 г. Ежедневно, когда отец уходил на работу, мать давала ему с собой какую-нибудь еду. Рабочий день у него начинался ранним утром, а возвращался домой он поздно, часов в восемь; полагающийся ему «академический обед» мы брали из
столовой домой. По дороге с работы отец, как правило, заходил повидаться со своей матерью. Часто я поджидал его там. В тот вечер он, очевидно, забыв о моем присутствии, достал из портфеля сверток с едой и передал бабушке. Когда мы вышли, я, сдерживая слезы, сказал, что об этом думаю, обвиняя и его, и бабушку. На этот раз отец не рассердился. Он только грустно взглянул на меня и спросил: «А ты бы разве не сделал того же самого для мамы? — и, проследив за моей реакцией, добавил: — Вот видишь. ..».
Для определения некоторых человеческих микрослабостей у нас в семье имелись условные выражения, восходящие к разным забавным случаям.
Так, в конце 40-х годов, во время отдыха на Рижском взморье, родители часто общались с супругами Кравец. Торичан Павлович был очаровательным человеком и интересным собеседником. Всегда приятно было видеть его высокую, подтянутую фигуру с аккуратным ежиком седых волос, доброжелательное и умное лицо. Приходя в гости к родителям или встречаясь с ними во время вечерних прогулок вдоль залива, он, обменявшись рукопожатием с отцом и целуя руку матери, неизменно восклицал: «И с каких это пор хорошенькие женщины пудрят себе волосы?» ■— намекая на ее раннюю седину. Он был непревзойденным рассказчиком, слушать его было настоящее удовольствие. Нам хорошо запомнился также и рассказ его милой жены, Екатерины Михайловны. Речь в нем шла о некоем молодом человеке, который в дореволюционное время ухаживал за подругой Екатерины Михайловны. Однажды он пригласил эту девушку домой, чтобы познакомить со своей семьей. В ожидании торжественного обеда молодые люди прошли в его комнату. Гостья подсела к столу и обратила внимание на большую конторскую книгу. Раскрыв ее на заложенной странице, она прочла последнюю строчку, гласившую: «Булочка слону — 1 коп.». А как раз за день до этого молодые люди побывали в зоопарке, где и была произведена соответствующая затрата. Эта запись оказалась фатальной для молодого человека: его брак с подругой Екатерины Михайловны не состоялся.
С тех пор, встречаясь с проявлением прижимистости, родители комментировали это сакраментальными словами: «Булочка слону...».
Другой эпизод тоже связан с отдыхом в Прибалтике. Отец купил в Риге велосипед и приехал на нем в Майори; им свободно пользовались отдыхавшие в санатории. Как-то один из них вернулся с прогулки не на велосипеде, а пешком, прихрамывая. Повредил он и велосипед; его отремонтировали и обо всем забыли. Через несколько дней незадачливый велосипедист подошел к столику, за которым обедали родители, и, поздоровавшись, торжественно сказал: «Яков Ильич, я хочу Вас порадовать!» — приветливая улыбка отца выразила желание разделить эту радость.— У меня больше не болит нога!». Недоуменное выраже-
ние лица Якова Ильича потребовало разъяснений, в результате которых он вспомнил о приключении — и уже не забывал о нем. С тех пор, чтобы охарактеризовать человека, который слишком уж носится со своим здоровьем, отец, иронически-грустно поцокав языком, говорил: «Хочу Вас порадовать».
В конце 1929 г. родители из деревянного домика па Яшумо- вом переулке переехали в 1-й профессорский дом Политехнического института. Из окон нашей довоенной квартиры просматривалось двухэтажное здание Физтеха, а выйдя из парадной, можно было увидеть и строгую колоннаду фасада главного здания Политехнического института. Сколько себя помню, всегда связывал с ними отца. О принадлежности же его к ученым знал по названиям нашего дома и Дома ученых в Лесном. Поскольку в разговорах взрослых часто мелькало слово «физика», знал и о том, что отец — физик. Одно из самых ранних и более или менее содержательных воспоминаний: лет пяти или шести я выразил отцу сожаление, что он не доктор и не писатель, — две профессии, вызывавшие у меня наибольшее уважение. Отец возразил мне: «А ведь как раз и доктор, и писатель!». Это было бы слишком большим счастьем, чтобы в него поверить, и я каким-то образом высказал свое сомнение.
Разговор наш происходил утром в отцовском кабинете. Его обстановка и сейчас у меня перед глазами: в правом углу, у окна, стоял огромный-преогромный письменный стол и кресло, слева — три шведских книжных шкафа и кушетка. Ближе к двери, у печки (отопление до войны было дровяным), — пюпитр для нот из карельской березы с изящной инкрустацией.
Отец подошел к столу, выдвинул ящик и достал кожаную книжечку, раскрыв которую, я прочел, что Френкель Яков Ильич является доктором, правда (и это слегка меня смутило), каких-то физико-математических наук. Затем оп подвел меня к книжному шкафу, достал с одной из полок книгу, потом другую — и на обложке обеих я увидел столь знакомую по медной дощечке на пашей входной двери фамилию и инициалы. Если раньше я гордился отцом, потому что он был добрым и все позволял, — а такое мнение разделяли и мои однолетки, товарищи по дому, — то теперь это чувство еще более усилилось.
Много позднее отец рассказывал, что обстановку кабинета, которая мне так запомнилась, в том числе и огромный письменный стол, они с матерью купили па гонорар, полученный им за книгу «Теория относительности» в 1923 г. Покупку пришел посмотреть мой дед по материнской линии. Это был мудрый старик, обладавший феноменальной памятью: он знал наизусть весь талмуд. Дед считал, однако, профессию физика недостаточно престижной и в самые первые годы после замужества дочери полагал, что она могла бы сделать, как говорили в старину, лучшую партию. Покупка кабинета наносила первый серьезный удар по этой концепции. Не желая немедленно одобрить приобретение зятя, дед на прямой вопрос отца, как ему нравится обновка, отве-
тил: «Швецкий стол». По-русски он говорил правильно, но с сильным акцентом, который в данном случае не без лукавства утрировал. В результате оставалось неясным, что же он имел в виду — шведский, светский или советский стол, а также одобряет ли он покупку или относится к ней скептически. Рассказывая об этом, отец смеялся, как всегда при этом немного откидывая голову. Реплику своего тестя он считал одной из немногих «трехсмысленпостей», которые ему доводилось слышать.
Не знаю уж почему, по в моем детском сознании еще в 30-е годы сформировался стандартный образ ученого, особенно физика-теоретика. Это был некий нелепо одетый, смешной, ничего не умеющий чудак. То ли в основу был взят кузен Бенедикт или кто-либо из других жюль-верновских героев-естествоиспытателей, то ли это были некоторые из коллег отца, отвечавшие такому стандарту. Вместе с тем я отдавал себе отчет в том, что отец нисколько ему не соответствует. Прежде всего — чисто внешне: он всегда был безукоризнено одет. Затем — его почерк. Мне почему-то казалось, что неряшливый почерк — синоним таланта и обязателен для ученого. Почерк отца был образцовым. Он как-то рассказал об его происхождении. Мой дед по отцовской линии в начале 900-х годов был конторским служащим. Служебные бумаги, заполненные его аккуратными записями, просто зачаровывали отца и его младшего брата, Володю. Мальчиками они могли часами просиживать за столом, переписывая эти бумаги. В результате и почерк у обоих братьев выработался отменный.
Во втором классе я принес двойку по чистописанию. Меня за нее особенно не ругали (как и в более поздние времена). Но отец заметил, что он по этому предмету неизменно получал пятерки, и не только за то, что писал чисто, а за то, что успевал написать много, чем и покорял своего учителя. А достигалось это тем, что к ручке приделывались на должном расстоянии друг от друга два пера, и в тетради сразу же заполнялись две строчки: производительность труда возрастала вдвое.
Летом, на отдыхе, отец одаривал меня замечательными ружьями, саблями и кинжалами, которые выстругивал из досок. Из можжевельника он делал трости — крепкие и гибкие, украшая их затейливым узором. А как-то в городе, увидев у меня пога- ненький лук, сказал: «Эх ты, разве же это лук? Луки делают из дуба!» — и обещал мне соорудить такой лук. Я поймал отца на слове и в течение нескольких дней приставал к нему, пока он однажды не пришел с каким-то обручем то ли от пивной, то ли от винной бочки, который очень меня разочаровал. Оказалось, что отец подобрал его на улице, чуть ли не из лужи. В ближайший выходной день обруч был отмыт, укорочен и обструган; на его краях отец сделал аккуратные зарубки для тетивы, а посередине — ложбинку для стрелы, стрелы настоящей, с оперением на одном конце и с металлическим наконечником на другом. Лук замечательно стрелял — далеко и, в руках отца, очень метко.
Столь же искусно отец мастерил и воздушные змеи, которые он вместе с ватагой моих приятелей запускал в ветреную погоду. Особенно увлекательной была процедура посылки «телеграмм» — листочков бумаги, накалывавшихся па бечевку и устремлявшихся, повинуясь аэродинамическим законам, к парящему высоко в небе змею.
В еще большей степени вызывали мое преклонение отцовские занятия живописью и музыкой. Праздного ничегонеделания он не признавал, и отдыхающим я неизменно помню его или на прогулках, или за мольбертом, или, наконец, за пюпитром. Во время летних вылазок за грибами в прилужские леса отец, часто сопровождавший нас, не принимал участия в этой мирной охоте, а просто гулял по лесу, посвистывая и снисходительно радуясь тому энтузиазму, с которым мы наполняли лукошки. Вообще, насколько могу судить, он не был азартен; в частности, никогда не принимал участия в карточных играх типа «девятки» или рафинированного винта, которыми на отдыхе в санатории «Железо» (под Лугой) увлекались его друзья и семья в дождливые вечера. Он пристраивался в этих случаях в сторонке, раскрывал альбом л запечатлевал играющих, затрачивая минут двадцать-полчаса на каждый такой рисунок.
Существенно более длительной была работа, когда отец писал маслом. Портрет «испекался» (отцовское выражение) в три-четыре сеанса продолжительностью по полтора-два часа каждый: столько, сколько могла выдержать натура, которую отец развлекал разговором. Чаще всего он рисовал своих домашних. Со многими портретами был связан тот или иной эпизод.
Брата и меня он нарисовал пастелью примерно в 1936 г. В канун какого-то праздника в доме была предпринята генеральная уборка. Мать поручила нашей домработнице, Дарье Николаевне, протереть висевшие в столовой портреты. Потом она жаловалась матери: «Сарра Исааковна, уж как я с мальчиковыми портретами замучилась — вытирала-вытирала, а из них все пыль столбом».
В 1936 г. наша семья жила летом в Прохоровке, под Киевом. Среди подсобных работников дома отдыха был колоритный «дид Данила», сторож бахчи. Его многодневная щетина, спутанные волосы, видавшая виды майка и удивительно добродушное лицо привлекали внимание отца. Он уговорил деда позировать. В назначенный день и час в комнату родителей вплыло облако тройного одеколона, а вместе с ним — дед Данила. Он был гладко выбрит, причесан, в новой синей майке. Потеряв свой прежний и привычный колорит, он обрел новый — таким и запечатлел его отец в а фоне буйной зелени, которая обступала нашу террасу.
Очень выразительна серия портретов 1939 г., когда на лето мы выезжали в деревню Олешно Лужского района. Тут отец
развил художественную деятельность. Особенно удались ему трое стариков • их портреты заняли место на стенах нашей квартиры в обществе Дирака, Маршака, Гурвича и др. «Я помню, как рисовал меня Ваш отец, — улыбаясь, рассказывал в июле 1973 г. Дирак. — Мне ужасно хотелось спать, и он предпринимал героические усилия, рассказывая мне всякие истории».
Весной 1949 г. отец обратился ко мне с просьбой подобрать ему какую-нибудь колоритную модель. Я остановил свой выбор на маркере из биллиардной. Дома ученых в Лесном, Иване Ивановиче. Вечером состоялись смотрины: отец зашел за мною в биллиардную (Дом ученых располагался против нашей квартиры во 2-м профессорском корпусе Политехнического института), познакомился с Иваном Ивановичем и, как бы случайно, договорился о позировании. В течение месяца по воскресеньям Иван Иванович приходил к нам домой и усаживался в кресле посередине гостиной. Сеанс продолжался два-три часа. Портрет получился, по- моему, очень хороший. С холста на вас смотрит видавший виды человек. А профессия Ивана Ивановича действительно сделала его знатоком человеческих характеров, превосходно раскрывавшихся вокруг зеленого стола. Отец был очень доволен рассказами Ивана Ивановича, а тот проникся к нему чувством глубочайшего уважения, отблеск которого падал потом и на меня.
Последняя из запомнившихся мне историй. Отец написал маслом удачный портрет своего коллеги. Обычно он не дарил своих работ, а на этот раз уступил просьбам, поинтересовавшись, почему они столь настойчивы. «Уж очень я у Вас, Яков Ильич, на лакея получился похожим, — последовал ответ. — Не хочется в таком виде представляться на всеобщее обозрение».
По роду своей деятельности отец встречался с довольно однородным по образованию и культуре и не слишком обширным кругом людей. Как-то он написал проф. Э. Хиллу, что ему предстоит поехать в дом отдыха для ученых, но что он настолько устал от непрерывных дискуссий последних недель, что нуждается, скорее, в отдыхе от ученых. Он охотно вступал в разговоры с разными людьми, с которыми его сталкивали обстоятельства и случай. Недаром ему пришлось по вкусу высказывание Пушкина (переданное А. О. Смирновой-Россет): «Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого свой ум, мне не скучно ни с кем, начиная от будочника и до царя». Яков Ильич любил оказываться в необычной обстановке; обеды в кафе предпочитал торжественному сидению в ресторанах. Помню, весной 1951 г. он из окна машины заметил вход в пивную и попросил шофера остановиться. «Зачем?» — спросила мать. — «Очень хочется пить». — «Так мы же через четверть часа будем дома». — «Нет, я хочу сейчас выпить пива». Минут через пять, довольный и
улыбающийся, он вышел из подвальчика. «Ну, как?» — поинтересовалась мать. — «Замечательно!» — «И ты будешь меня уверять, что пиво тебе понравилось? Ведь ты же не любишь его!» — «Правильно, но это — такая дрянь, что прекрасно утоляет жажду: после него вообще не хочется пить!».
Мне хочется упомянуть здесь об одном устойчивом знакомстве и своеобразной дружбе между отцом и Иваном Петровичем Мироновым, милейшим и умнейшим человеком, парикмахером, работавшим в Лесном. В довоенные годы раз в две-три недели, по выходным дням, Иван Петрович появлялся в нашей квартире со своим неизменным черным чемоданчиком, наполненным притягательно красивыми инструментами, стриг всех членов семьи, а отцу еще и правил его опасную бритву. В течение часа в квартире щебетали ножницы и шла веселая беседа Ивана Петровича со всеми нами. «Обслуживание» Якова Ильича занимало наибольшее время, и оба хорошо понимали причину этого, хотя в ней и не признавались: им было интересно поговорить друг с другом. Однажды отец лукаво спросил: «Что ж это Вы, Иван Петрович, меня дольше всех стрижете? У меня ведь и стричь-то нечего?» — «Вот именно, Яков Ильич. Стригу-то я быстро, но сначала долго ищу что же подстригать».
Если отец работал, он не любил, чтобы в его кабинете кто-нибудь был; с раннего детства нас приучили к этому, и мы — брат ия, — несмотря на присущую этим годам резвость, никогда не мешали отцу. Из его комнаты уносили телефон, спрашивавших его просили перезвонить в более позднее время: все делалось для того, чтобы создать необходимую тишину. В противном случае, вечером ли, в воскресный ли день, отец уходил в свой кабинет в ФТИ.
Но, решив помузицировать, он не возражал против моего присутствия, а потом даже стал приглашать меня к себе. Отец отбирал большую стопку нот, устанавливал первую тетрадь на выдвижную дверцу полки шведского книжного шкафа и начинал играть. В трудных местах, которые приходилось специально разучивать и шлифовать, он играл, немного выпячивая губы и посапывая, иногда отбивая такт правой ногой. В отцовской нотной библиотеке были собраны скрипичные концерты Баха, Вивальди, Тартини, Моцарта, Бетховена, Мендельсона, Чайковского, Глазунова, сонаты для скрипки и фортепиано — сонаты Грига и Бетховена он часто пграл со своим братом, Владимиром Ильичом, а осенью 1950 г. — с Николаем Николаевичем Давиденковым. Было много пьес для скрипки соло (Дворжака, Сарасате, Веняв- ского, Крейслера, Альбениса, Прокофьева) и переложения для скрипки — от фортепианных произведений Шопена до опер русских и зарубежных композиторов. Отец особенно любил переложения опер Римского-Корсакова, в первую очередь «Золотого петушка». Одну из мелодий этой оперы братья Френкели использовали в качестве условного сигнала. Насвистывая ее, они давали знать о своем приближении к дому или вызывали друг друга.
У Якова Ильича было, что называется, железное здоровье. Ни разу я не видел его лежачим больным. Грипп, ангина и другие болезни, которые с должной периодичностью навещали наш дом, его не затрагивали — он ими не заболевал или, быть может, переносил на ногах. Однако он довольно часто мучился с голосом — от постоянного и длительного чтения лекций голос садился, иногда до шепота. Особенно его смущало, если такая напасть случалась перед каким-нибудь ответственным выступлением или перед лекционным турне в другой город. Отец доставал ингаляторы или пользовался народными средствами: дышал паром свежесваренной картошки.
Вскоре после войны отца вызвали в военкомат, для того чтобы снять его с учета. Он прошел медицинскую комиссию, которая определила у него гипертоническую болезнь. Врачи — и прежде всего брат отца, Владимир Ильич Френкель, врач-невропатолог — предложили ему снизить обычный темп работы. Но внешне поначалу ничего не изменилось: по-прежнему отец рано уходил на работу, после обеда и пятиминутного сна (тут у него срабатывали «биологические часы» — он говорил, что стоит ему хоть немного увеличить дозу послеобеденного отдыха, как он оказывается выбитым из колеи) снова отправлялся в институт, чтобы вернуться домой незадолго до ужина. А после ужина опять удалялся в свой кабинет и занимался полтора-два часа: ложились спать у нас поздно, после двенадцати.
Теперь, однако, отец стал использовать для отдыха оба полагавшихся ему месяца, проводя их па Рижском взморье, под Москвой, в Крыму или на Кавказе. Утренние часы, примерно до обеда, он все же продолжал работать. Каждое послевоенное лето завершалось написанием книги: 1946 г. — «Освобождение внутриатомной энергии», 1947 г. — «Введение в теорию металлов», 1948 г. — «Теория явлений атмосферного электричества» и т. д. С 1946 по 1951 г. вышло шесть книг. Отец работал по принципу: «пиши, покуда пишется», прекращая свои занятия из нежелания писать «вялым пером», как он заметил в одном из своих послевоенных писем.
Тогда наступала пора отдыха. Обычно мы шли на пляж, если тому благоприятствовала погода. По дороге или уже па пляже отец обрастал группой знакомых, так что в мелкие воды Рижского залива входили довольно многочисленной толпой. Сохранилась фотография, на которой отец запечатлен на скамейке, приготовляющимся к купанию. На оборотной стороне — шутливые стихи Николая Николаевича Мпролюбова, видного электротехника, одного из первых учеников отца:
Се вылезает из штанов Гроза физических основ, „ Решимости отважной полный В морские погрузиться волны.
Морские купания разнообразились речными — в Лиелупе. Отец очень любил грести, и на речные пляжи мы ездили на
Булдури, Рижское взморье Рисунок Я И Френкеля, 1949 г.
лодке. Ну, а в дождливую погоду, как об этом уже упоминалось, он брался за карандаш, кисгь или смычок.
Однако к концу 40-х годов летний отдых оказывался недостаточным — уже в ноябре-декабре давление, несмотря на прием лекарств, повышалось. Здоровье отца заметно ухудшалось, хотя это и не носило катастрофического характера. Реальная угроза возникла после лета 1951 г. Уже в октябре отец прервал чтение лекций и работу в ФТИ и первый раз в жизни взял бюллетень. Потом вместе с матерью они поехали в дом отдыха, располагавшийся на берегу Финского залива. Отец в течение полутора месяцев по предписанию врачей практически не брался за работу. Он много — как, пожалуй, никогда — читал; именно в это время
с наслаждением прочел «Сагу о Форсайтах». По нескольку часов он проводил на воздухе, но радиус его прогулок был очень ограничен, так как еще в сентябре, неудачно спрыгнув с автобуса, он сильно повредил себе ногу — после этого ходил прихрамывая, опираясь па палку.
Как-то мать сказала мне, что чтение не всегда отвлекает отца. Он принимается за работу, а она не ладится — и это его безмерно угнетает. Воспользовавшись подходящим моментом, я сказал ему: «Ты так много видел, с такими интересными людьми встречался. Почему бы тебе об этом не написать? Здесь тебе так спокойно, никто не мешает». — «Что же ты мне предлагаешь, — с неожиданным раздражением ответил он, — мемуары писать, что ли? Нет, уволь! Это все равно, что раздеваться в присутствии посторонних». Ответ отца меня очень удивил. Много позже в отцовском письме к матери я нашел такую строчку: «. .. я стесняюсь излагать свои чувства на бумаге», которая в чем-то прояснила его реакцию на мое предложение, хотя и сейчас я не до конца ее понимаю. Я не забывал об ответе отца, когда писал книгу о нем, да и сейчас это воспоминание заставляет меня с особенной тщательностью отбирать удержанные памятью события, сцены, реплики.
Как ни старались все мы отогнать мысль о неизбежном, опа закрадывалась в сознание. Думал ли об этом сам отец? С нами, своими детьми, он во всяком случае никогда об этом не заговаривал. Когда-то, восьмилетним мальчиком, я поделился с отцом одолевавшим меня в то время страхом смерти, столь сильным, по- моему, у маленьких детей. Я задал ему вопрос о том, как можно жить, особенно в старости, не думая об этом непрерывно. Отчетливо помню его ответ: «С мыслью о смерти с возрастом примиряются, а примирившись, перестают о ней много думать».
Родители вернулись в Ленинград в конце 1951 г. Николай Николаевич Давиденков попросил своего брата, известного невропатолога академика С. Н. Давиденкова, проконсультировать отца. Осмотрев его, акад. Давиденков, улучив минуту, сказал матери: «Пусть Яков Ильич немедленно возвращается к привычной обстановке, начинает работать, не удерживайте его, а наоборот — подталкивайте. В этом его спасение».
Отец возобновил работу в ФТИ. Помню, уже в январе 1952 г., придя домой, он рассказал, что зашел днем на семинар, на котором молодые сотрудники теоретического отдела разбирали новые работы по квантовой электродинамике. Он довольно критически отозвался о прослушанном реферативном докладе и добавил: «Надо мне, наконец, разобраться во всем этом». На следующий день он вернулся со свежим номером «Physical Review».
Мы все буквально на цыпочках ходили, когда он прошел в кабинет, сказав, что хочет позаниматься. Примерно часом позднее мать попросила меня взглянуть, не прилег ли он. Отец сидел за столом, облокотившись на него обеими руками; большой палец правой руки — под мочкой уха, ладонь подпирала щеку, а рас-
Я. И. Френкель со спаниелем Амиком. Ленинград, парк «Сосновка», 1948 г.
ставленные веером пальцы — высокий лоб. Лицо, как всегда, когда он работал, нахмуренное, нижняя губа чуть поджата. Я тихо притворил дверь, чтобы не мешать ему заниматься.
В пашей семье сохранилось письмо, которое оставил своим родным — жене, сыновьям, невесткам — отец Якова Ильича, Илья Абрамович. Он написал его в 1931 г., после перенесенного небольшого кровоизлияния в мозг. Уже после смерти деда, в июле 1938 г., письмо было передано сыновьям. Это глубоко человеческий документ, отразивший высокие душевные качества деда. На всю жизнь я запомнил последние фразы этого письма: «Если б оказалось, что есть некто, кого именуют богом, я был бы перед ним вашим адвокатом. Увы, его нет и блеснуть красноречием мне не придется...».
Может быть, именно из-за этого письма мать долгое время надеялась найти такое же прощальное письмо-напутствие от отца, но тщетно. Хочется думать, что он отгонял от себя мрачные мысли о смерти, следуя старому принципу, согласно которому мудрость заключается в думах о жизни.
Мать как-то потом припомнила один эпизод, относившийся ко времени ее поездки вместе с отцом в Париж весной 1926 г. Вместе с супругами Капица и Семеновыми они решили провести вечер в хорошем ресторане. Заняли там отдельный столик, красиво сервированный и освещенный свечами. Все были молоды: мужчинам было за тридцать, а женщинам — на 5—7 лет меньше. Кому-то пришла в голову шальная мысль: поставить свечи против приборов мужчин, а затем всем троим, отойдя на некоторое расстояние, попытаться общими усилиями задуть их. Чья первая
погаснет, тот умрет первым, — эксперимент, вполне простительный слегка захмелевшим молодым людям. Первой погасла свеча, стоявшая против отцовского прибора. «Ну, Яшка, значит, ты и будешь жить дольше всех нас»; об этом эпизоде больше не вспоминали. По случайному совпадению отец умер первым.
В 20—30-е годы отец читал лекции в Политехническом институте сравнительно небольшим группам, но в конце 40-х годов положение в корне изменилось. В 1949 г. на третий курс перешли студенты первого большого послевоенного набора (1946 г.). Поток насчитывал около полутора сот человек. Прямой контакт со слушателями был практически невозможен, и суждения о студентах отец мог получить только па экзаменах.
Я поступил па физико-механический факультет в 1947 г. и начал слушать лекции отца с осени 1949 г. Общий курс теоретической физики, читавшийся студентам физических специальностей, состоял из электродинамики, квантовой механики и статистической физики.
Для подавляющего числа студентов лекции Якова Ильича, особенно па первых порах и особенно по электродинамике, были трудными. Это были первые специальные предметы после сравнительно простых — по общему курсу физики, химии, математике, теоретической механике и сопротивлению материалов. Электродинамику отец начал с изложения векторного и тензорного анализа (составлявших введение к 1-му тому его книги), совершенно своеобразного и непохожего на то, что нам очень вскользь читали. Надо сказать, что в двухсеместровом курсе теоретической механики дальше векторной алгебры мы, вообще, пе продвинулись. Лекции, читавшиеся нам пожилым и усталым профессором, были утомительно скучными, и студенты не всегда удосуживались скрывать это. Однажды лектор обратился к аудитории с такой взявшей за сердце просьбой: «Я знаю, что вам все это скучно слушать. Но вы подумайте обо мне — как же скучно мне, если я читаю этот курс, наверное, уже двадцатый раз! Пожалуйста, можете пе ходить на лекции, это пе скажется на моем к вам отношении во время экзамена, по уж если вы здесь, то сидите тихо». Он говорил все это с такой болью, что мы присмирели и дослушали курс поредевшими, но молчаливыми рядами.
На этих лекциях профессор не пользовался никакими векторными дифференциальными операциями; кое-что, впрочем, мы знали о них из курса математики. Яков Ильич, получив от нас неуверенно-утвердительный ответ на вопрос, имеем ли мы понятие об этих операциях, кратко напомнил нам о них; затем оп быстро продемонстрировал символический метод вычисления двойных дифференциальных операций (вторых производных). Все эти по существу новые для нас вещи сразу же стали использоваться при непосредственном изложении предмета. Электродинамика излагалась необычно. В основу рассмотрения было вначале положено представление не об изолированном заряде, а о диполе (в соответствии с постулированным законом сохранения полного
Я. И. Френкель на лекции в Политехническом институте. Ленин-град, 1949 г.
электрического заряда). Яков Ильич даже не вводил представления о магнитных зарядах; последовательно проводил аналогию между полем диполя и полем элементарного контура с током, что он называл «принципом эквивалентности». Такой подход действительно был сопряжен с трудностями в усвоении. К этому следует добавить то поначалу не учтенное Яковом Ильичом обстоятельство, что по сравнению с довоенным временем существенно понизился средний уровень знаний студентов. Тому были объективные причины: плохая подготовка в школах в тяжелых условиях войны или большой перерыв в занятиях у фронтовиков.
Отец стал тщательнее готовиться к лекциям, чтобы избежать «издержек производства». Сохранились тетради, на которых он набрасывал и план, и узловые пункты каждой лекции. Я запомнил брошенную им в 1948 г. фразу: «Сегодня я совсем по-новому доказал теорему Лиувилля; все же жаль, что никто из студентов не сможет оценить изящность вывода».
Очевидно, большая работа по подготовке к лекциям, продумыванию курсов в целом, да и само повторное их чтение послужили стимулом для решения о переиздании «Электродинамики» и «Волновой механики», тем более что обе книги давно уже стали библиографической редкостью.
Несмотря на то что отец стремился сделать содержание своих лекций более понятным и доступным, многие студенты их не усваивали и жаловались на трудности. Отец болезненно воспринимал именно факт непонимания, а не жалобы, но полагал, что студентам следует больше работать над материалом. И еще он очень много, хотя и безрезультатно, хлопотал об организации упражнений по читавшимся предметам. Осуществить это было трудно из-за отсутствия в то время квалифицированных преподавательских кадров. Трудности усугублялись и тем, что библиотека Политехнического института не могла обеспечить книгами по электродинамике всех желавших.
Я помню, как ко мне после особенно трудных лекций несколько раз подходили мои однокурсники и спрашивали, неужели я их понимаю. Но я находился, естественно, в особом положении. Во-первых, у меня была «Электродинамика», а главное — я мог спросить о том, что оставалось непонятным, тем более что отец и сам всегда интересовался, как прошла лекция, не была ли она непонятна и что из рассказанного усваивалось наиболее трудно. Когда я говорил о том, в чем было трудно разобраться, отец обычно удивлялся: «Ну, да ведь это все очень просто. Пойдем, я тебе все объясню». Мы переходили в его кабинет, я устраивался рядом с ним у большого письменного стола, а он садился в вертящееся кресло с откидной спинкой и, взяв лист бумаги, пояснял мне непонятные места. Молчаливыми свидетелями этих объяснений были Эйнштейн и Ланжевен, фотографии которых, подаренные ими отцу, висели на стене над его письменным столом.
Здесь я должен заметить, что долготерпением во время этих объяснений отец не отличался, и если я плохо соображал и воспринимал рассказываемое, то он довольно быстро раздражался, отчего я начинал соображать еще хуже, — система шла, что называется, «в разнос». Отец всегда обращал мое внимание на основные положения и разъяснял их, а тратить время на вывод, на формальный переход от одного выражения к другому не хотел: «Алгебра меня не интересует, да и ты не трать на нее времени».
Однажды, когда я еще только начал заниматься на первом курсе, он, увидев меня за решением какой-то задачи по динамике точки, поинтересовался ее содержанием. Я рассказал. Ход решения ему очень не понравился: «Давай я тебе покажу, как это надо делать». К сожалению, я не помню ни саму задачу, ни то, как я ее решал. Но помню, что отец предложил воспользоваться законом сохранения момента количества движения — при таких условиях, по его словам, искомый результат получится мгновенно. На это я возразил, что поскольку на лекциях мы еще до этого закона не добрались, то, очевидно, и решать задачу следует иначе. «Ну, хорошо, — сказал отец, — а для меня ты сейчас ее реши с помощью этого закона». — «Но мы же еще его не проходили», — произнес я классическую фразу школяров.
«Так выведи его! Что же ты сидишь?! Давай, выводи!». Помолчав, совершенно подавленный, я сказал: «Не могу». — «Почему не можешь? Ньютон же мог!».
Это «Ньютон же мог!» служило потом источником многих шуток, фигурировало в домашних шарадах.
Однако сказать, что отец сильно на меня рассердился, — при всем его минутном раздражении, нельзя; он очень быстро отошел. Когда через полчаса, за ужином, отвечая на вопрос матери, по какому это поводу из кабинета доносились воинственные клики, я рассказывал и показывал все в лицах, он добродушно смеялся вместе со всеми.
Незадолго до наступления зимней сессии я начал подготавливать конспект по электродинамике, без которого, как и в предыдущие годы, отец экзамена не принимал. Он интересовался, как у меня идут дела, и снова в трудных местах я обращался к нему за разъяснениями. На консультации, которые он давал в институте, я не ходил. Спрашивал отец и о том, как идет подготовка у моих товарищей. Я как-то рассказал ходивший по курсу анекдот о том, что недавно к одному из наших студентов зашел приятель и полюбопытствовал, много ли он успел пройти. «А вон посмотри — в книге я заложил спичкой место, до которого добрался». Приятель взял «Электродинамику» — спичка выпала. «Ах, черт подери, — горестно воскликнул студент, — придется учить сначала!». Шутка не позабавила, а огорчила отца.
Меня беспокоила еще и внешняя сторона предстоявшей процедуры. Может быть, лучше сдавать кому-нибудь из сотрудников отца, которых он привлекал на помощь для приема экзаменов? Этот вариант отец отверг. Он сказал, что я должен сдать экзамен отлично, а получение такой отметки у ассистента может только усугубить мои опасения, раз я боюсь, что эту отметку сочтут завышенной. «Нет, — закончил он, — принимать экзамен у тебя буду я». — «А где?» — это был второй беспокоивший меня вопрос. «Как где? Дома, конечно. Не в институте же! Зачем тебе ломать комедию?».
И вот настал предъэкзаменационный вечер. Перед ужином я зашел в отцовский кабинет со своим конспектом. Он начал его перелистывать, поругал за то, что я воспроизвел некоторые из выкладок. «Что бы тебя спросить? Ну-ка, расскажи, что это за формула и откуда она получается?». Я ответил. Он задал довольно простой вопрос, потом другой. «Пожалуй, достаточно. Давай свою зачетку». — «Ты бы спросил меня что-нибудь потруднее», — попросил я. «А что тебе кажется самым трудным?». Не помню, что это было, но я назвал наиболее тяжело дававшийся мне раздел. «Так ведь мы же это с тобой третьего дня специально разбирали. Ты ведь все понял?» — «Все». — «Так зачем же я тебя буду спрашивать? Нет, достаточно».
Примерно так же было и на последующих экзаменах. Один раз он торопился и, посмотрев конспект, спросил, все ли я хо- 318
рошо усвоил. «По-моему, да», — ответил я. «Ну, тогда давай свою зачетку». При всем том, что я, конечно, знал об его доверчивости, такое ее проявление меня не только тронуло, но п смутило. «Но ведь я могу сказать тебе неправду!» — «Что за чепуха, не будешь же ты меня обманывать!».
И еще один эпизод. Вечером я начал сдавать экзамен по курсу статистической физики. Он мне нравился более всех его других. На этот раз отец довольно медленно, с частыми остановками, двигался по моему конспекту. И вдруг к родителям неожиданно нагрянули гости, наш экзамен был прерван. Мы договорились с отцом, что он «доспрашивает» меня утром. А когда утром я проснулся, то обнаружил его записку. Он написал, что не захотел меня будить, выразил уверенность, что «недоспро- шенную» часть курса я знаю «так же хорошо (отлично!), как и предыдущую», а потому оп выставил мне пятерку. «Можешь почивать на лаврах, — заканчивал отец, — но обязательно побрейся!». Эту записку я бережно храню.
Однокурсники мои тоже получали, как правило, хорошие отметки. Всякий раз, возвращаясь с экзамена, отец доставал записную книжку, в которую заносил фамилии наиболее хорошо отвечавших ему студентов и комментировал их ответ. Надо сказать, что это были, как правило, студенты с уже установившейся репутацией очень способных. Из их числа он предполагал выбрать себе дипломантов — как делал это прежде.
В отце мы, его домашние, всегда отмечали удивительно противоречивые черты. Казалось бы, у него — художника — должна была быть особо хорошая память на лица. В определенной степени так оно и было: он мог на память нарисовать кого-либо из знакомых. В альбоме середины 30-х годов сохранилась серия таких зарисовок, которыми он однажды развлекал нас. Но часто, когда мы вместе гуляли, он, встретившись с кем-либо, отвечал на поклон, иногда даже обменивался несколькими фразами, а потом спрашивал: «Ты не знаешь, кто это?». Такому случаю, правда, можно дать простое объяснение — отца в лицо знали очень многие, он же мог и не обратить внимание на внешность более или менее случайно встреченного им человека. Но вот другой пример.
В 1947—1949 гг. у нас дома регулярно бывали товарищи моего брата; часто они оставались ужинать — таким образом, были знакомы с родителями. Отец всех их знал по именам. Как-то он сказал мне: «У меня появился очень приятный и толковый дипломант. Он будет заниматься физикой скрытого фотографического изображения. Может быть, ты с ним знаком?». Он полез за записной книжкой, полистал ее и сказал: «Вот, нашел», — и назвал имя и фамилию одного из друзей брата. Конечно, я знал его; знал его и отец, о чем я ему и сообщил: «Это же Сережин товарищ, Леля. Ты часто встречаешься с ним у нас за ужином». — «Нет, — возразил отец, — вот же у меня написано: ,,Лев“». Когда мы встретились с Лелей, я спросил у него,
в чем дело. Оказалось, что из скромности он решил прийти к отцу официально, чтобы обеспечить к себе беспристрастное, не смягченное личным знакомством отношение. Для этого он даже устроил маленький маскарад: надел очки, которых обычно не носил. Этого оказалось достаточным, чтобы «провести» отца.
У отца была превосходная профессиональная память — коллеги говорили, что, раз прочитав статью, он ее, как правило, не забывал. Вместе с тем рассказывали и другое. Однажды он пришел на семинар, где студенты делали доклады по различным работам; доклады комментировались преподавателем. Яков Ильич несколько запоздал к началу одного из них, а после окончания выступления сказал: «Не знаю, чью это Вы работу рассказывали, но она вызывает у меня некоторые возражения». Он изложил их, а потом, к своему удивлению и всеобщему удовольствию, узнал, что реферировалась его собственная статья. И дело здесь было отнюдь не в том, что статью исказили до неузнаваемости: напротив, рассказана она была вполне правильно.
Случалось, что родители в нашем присутствии обсуждали финансовые дела. Обсуждение обычно сводилось к тому, что составлялся список лиц, нуждавшихся в экстраординарной помощи (на постоянном иждивении отца находилось довольно много его родственников, родственников матери, престарелых близких знакомых).
Летом 1947 г. отец получил Государственную премию 1-й степени, а в октябре этого же года была проведена реформа: старые деньги обменивались на новые в масштабе 10:1. Я припоминаю, как кто-то из знакомых заметил отцу, что лучше бы эту премию получить в 1948 г. Яков Ильич беспечно махнул рукой, сказав: «Это не имеет значения: мы успели почти все истратить и раздать». Действительно, усилиями отца и матери роздана была большая часть этой премии. Я помню только две покупки, сделанные для дома: превосходный рояль и ... очень хорошую паркеровскую ручку. Из мира вещей отец любил, пожалуй, только авторучки. Всю жизнь ему приходилось много писать, и он ценил хорошее перо. А так как он очень часто их терял, то предоставлял своим близким приятную возможность столь же часто делать по-настоящему нужные и нравившиеся ему подарки. Кстати, эту паркеровскую ручку он умудрился потерять почти сразу же.
Другой пример — тоже из послевоенной жизни. Однажды матери позвонила кассирша из института, хорошо ее знавшая. Она сообщила, что Якову Ильичу выписана большая премия, и просила мать зайти за ней, аргументировав это так: «А то ведь Яков Ильич не донесет ее до дома, а все раздаст по дороге». Я бы мог долго рассказывать, как легко и по-доброму мои родители помогали нуждавшимся.
Чем природа не наградила Якова Ильича — так это даром дипломата. В повседневной жизни он был на редкость непосред- 320
ственным, в разговорах никогда не обходил подводных камней, забывая об их существовании. Редко мы имеем возможность говорить, совершенно не учитывая существования для каждой конкретной ситуации разнообразных «принципов запрета». Яков Ильич, по-моему, никогда не обижался, если кто-нибудь из знакомых, друзей, близких высказывал мнение, противоречившее тому, что утверждал он, или попросту его критиковал. Поэтому и сам он говорил в лицо своим собеседникам все, что думал, порой даже не замечая их реакции. Он согласится, бывало, что действительно проявил некоторое легкомыслие, даже поцокает языком, досадуя на себя. Случалось, мать пыталась подправить дело в самый момент разговора. Увидев, что отец не замечает ее пристальных и красноречивых взоров, она наступала ему на ногу, если беседа происходила за столом. Иногда этот маневр не оставался незамеченным и достигал цели. Но дома нам приходилось наблюдать и такие сцены: отец начинал заглядывать под стол — не забрался ли туда наш спаниель Амик и не он ли там хозяйничает. Или же — еще того хуже — он говорил матери: «Ты не беспокойся и не наступай мне на ногу. Я знаю, с кем я разговариваю, и мне нечего опасаться».
Другое противоречие, которое всех нас удивляло, — это полное отсутствие хозяйственных способностей в сочетании с редкой энергией. Кто-то из друзей Якова Ильича называл его «наивно пробивным человеком». Когда 23 августа 1941 г. мы уезжали из Ленинграда, отец дал в Казань, где уже разместилась большая часть сотрудников ФТИ, телеграмму с просьбой подыскать для его семьи две квартиры: трехкомнатную для нас и двухкомнатную для бабушек — его матери, тетки и тещи, ехавших с нами. Эту телеграмму, как нам рассказывали потом, повесили на доску объявлений ФТИ, чтобы позабавить сотрудников очередным проявлением френкелевской наивности. В Казани, наводненной эвакуированными, царил ужасный жилищный кризис: проблемой было найти в этих условиях даже комнату. По приезде мы поселились в общежитии, разместившись в комнате с еще одной семьей. Но вот прошло не более двух недель, и отец сумел отыскать две комнаты для нас и по соседству с нами — комнату для бабушек. Все просто диву дивились.
В критические моменты он умел находить выход из тяжелых положений. Зима 1941/42 г. была в Казани лютой, температура доходила до —52°, а дров не было, ценились они на вес золота, да и за деньги достать их было просто невозможно. Температура в комнатах не поднималась выше 6—8°. В один из зимних дней отец с утра отправился в порт на поиски дров, вооружившись мало что стоившим ордером на них. Зимнего пальто у него не было, он ходил в легком осеннем пальто, в какой-то чудовищной, по счастливому случаю добытой ушанке; шарф повязывался в особо холодные дни поверх пальто и закрывал подбородок и рот. Через несколько часов он, замерзший, но очень до-
вольный, вернулся домой. «Все в порядке, — сказал отец, — сегодня вечером нам привезут машину березовых дров». В подтверждение обоснованности этой уверенности он добавил: «Я уже и деньги за них заплатил».
Когда мать узнала, что и деньги, и ордер отец передал какому-то пожилому человеку («симпатичному парню»), обещавшему за соответствующее вознаграждение взять на себя все хлопоты, она отнюдь не разделила отцовский энтузиазм. Я очень хорошо помню этот вечер, когда мы ждали, да так и не дождались машины. В ответ на упреки матери, обвинявшей его в доверчивости и легкомыслии, отец недоуменно пожимал плечами, апеллируя к тому впечатлению, которое произвел на него новый знакомый. Наибольшее значение он придавал его горестному рассказу о сыне, пропавшем без вести на фронте, и о семье, оставшейся на оккупированной немцами территории. Отец был очень подавлен: тут была, конечно, не только досада человека, обманувшегося в своей оценке, но и понимание тех трудностей, которые возникали от потери ордера и денег.
Зато какими же были его радость и торжество, когда рано утром мы увидели подъехавшую к нашему дому машину, из которой вылез вчерашний его знакомый. Общими усилиями дрова были выгружены, а потом отец силой затащил нашего благодетеля домой, к завтраку.
Многое из того, что когда-то казалось мне примерами проявления отцовской предприимчивости, в действительности было простым следствием его широкой известности, благодаря чему мы буквально за четверть часа до начала спектакля могли попасть на любую премьеру или в концерт; она же помогала ему прямо с вокзала уехать в Москву в первые послевоенные годы, когда так трудно было с покупкой билетов. Но как только дело касается конкретных воспоминаний, выясняется, что в памяти отложился почему-то случай, когда «всемогущество» Якова Ильича не сработало. Мне было 11 лет, когда началась война. В этом возрасте особенно много читают, а в условиях эвакуации в Казани достать книги было трудно — у знакомых, так же как и у нас, их просто не было. Однажды отец захватил меня с собой в университетскую библиотеку и предложил выбрать себе что-нибудь по вкусу. Он спросил, что бы мне хотелось почитать. «Дюма!» — ответил я. Отец достал в картотеке соответствующую полочку, нашел Дюма и показал мне, как надо заполнять требования, а сам занялся выпиской нужной ему физической литературы. Я, помнится, совершенно обалдел, увидев, как богато представлен Дюма в этой библиотеке, — много лучше, чем в той, куда я был записан в Ленинграде. С заполненными требованиями отец подошел к библиотекарше — суровой пожилой женщине с седыми волосами, в старомодном пенсне с дужкой. Она отобрала несколько требований, а все мои вернула отцу: «Эти книги не выдаются на дом», — сказала она. Отец спросил: «Ну, а, может быть, Вы все же сделаете исключение?» — «Нет, — от-
ветила библиотекарша, — таков закон». — «Но ведь известно, что законы существуют для того, чтобы их нарушать», — отец попытался воздействовать на библиотекаршу шуткой. В ответ на это она окинула его таким уничтожающе-холодным взглядом, от которого поежился и я. Отец даже растерялся и махнул рукой на дальнейшие уговоры.
Потом, увидев, что я очень расстроился, он сказал: «Не беда! Давай я тебе возьму книжки по русской истории. Знаешь, она гораздо более интересна, чем история Франции»; учитывая мои специфические запросы к истории, он добавил: «И войн, и заговоров, и переворотов у нас было куда больше!».
Когда я стал постарше, отец много рассказывал мне об эпохе Ивана Грозного. Хорошо мне запомнилась и такая деталь. В какой-то немецкой энциклопедии отцу попалась кратенькая статья о Грозном. Там была такая фраза: «Zar Iwan der Schrekliche we- gen seiner Grausamkeit Wasiljewitsch genannt», т. e. «Царь Иван Грозный, прозванный за свою кровожадность Васильевичем». Отец знал много таких исторических анекдотов и любил вспоминать их со своими домашними и гостями. Он рассказывал мне также о смутном времени, о России первой половины XVII в. — он хорошо знал Ключевского и Соловьева, любил исторические романы-хроники Валишевского, восторгался трилогией А. К. Толстого. С большим интересом читал Яков Ильич книги Крачковского, Струве, который подарил ему экземпляр своей «Истории Востока», увлекался историей древнего мира и христианской литературы Виппера.
Годы, проведенные в эвакуации, в Казани, я хорошо запомнил. Письма, которые отец присылал матери из своих поездок в Свердловск и в Москву, а с весны 1944 г. — ив Ленинград, делают эти воспоминания еще более рельефными. То же относится и к уцелевшим письмам друзьям и родным из Казани. В одном из таких писем Яков Ильич не то чтоб пожаловался, а с грустью отметил: «Я густо оброс бытом». Но все же почти в каждом из писем, среди тревог и радостей о положении на фронте, рядом с подробностями нелегкой жизни в тылу, бытовых неурядиц, нет-нет да и сверкнет улыбка. В них находишь также строчки, о которых, перефразируя Пушкина, можно говорить как об «ума печальных наблюдений и сердца горестных замет». Приведу две-три выдержки. Получив в 1942 г. известие о смерти в блокадном Ленинграде двоюродной сестры, он писал: «Как странно: в тяжелых условиях переживаемого времени сильные и приспособленные к борьбе за существование люди гибнут чаще, чем слабые и неприспособленные. Я знаю тому множество примеров. Быть может, это объясняется тем, что сильным приходится нести двойное бремя — за себя и за слабых». И еще — уже в конце войны: «Просматривая „Мысли" Паскаля, я постоянно думаю о тщете нашей земной суеты и возвращаюсь к сравнению людей с мыльными пузырями. Любопытно, что эти
мои мысли не покидают меня даже в самые, казалось бы, веселые минуты».
Несмотря на трудности жизни в эвакуации, мы несколько раз были в кино. Фильмы часто демонстрировались в большой лекционной аудитории, соседствовавшей с помещением, занятым лабораториями ЛФТИ на втором этаже главного здания университета. Запомнились документальные ленты «Разгром немецких войск под Москвой» и «Героическая оборона Ленинграда», а также несколько художественных фильмов. Особенно сильное впечатление произвела на отца игра Вивьен Ли и Лоуренса Оливье в известной в те годы картине «Леди Гамильтон». Однажды даже были в цирке, на гастролях некоего гипнотизера. Его выступление, кстати, всем нам очень не понравилось. Однако настоящий цирк отец любил — это я помню и по довоенным походам в нарядное здание на Фонтанке (я, конечно, не знал тогда, что за много лет до этого, в 1917 г., отец бывал в этом «цирке Чинизелли», как он в те годы назывался, чтобы слушать выступление политических ораторов), и по послевоенным рассказам. Яков Ильич восхищался точными движениями эквилибристов, канатоходцев, жонглеров. Он, между прочим, умел немного жонглировать, мастерски удерживал на вытянутом указательном пальце правой руки длинные шесты. С одной стороны, он забавлял меня этим, а с другой — не преминул рассказать о том, что существует такая теорема Ляпунова, которая объясняет, почему задача поддержания равновесия облегчается, если рука совершает быстрые колебательные движения по вертикальной линии. Яков Ильич говорил, что цирковое искусство, подобно , мастерству музыкантов-исполнителей, да и всякому иному виду искусства, в той же, если не в большей мере не терпит ошибок, неточных движений. Любил он наблюдать и проделки клоунов, причем ему особенно нравилось, что они обладали всем спектром цирковых талантов, т. е. были и прекрасными гимнастами, и дрессировщиками, и даже музыкантами. Он рассказывал как-то, что его однажды поразил клоун, умевший свистеть «на два голоса», т. е. в исполнении которого одновременно звучали две мелодии. Как это может быть — отец себе не представлял. Спустя много лет я прочел, что знаменитая перуанская певица Има Сумак, приезжавшая на гастроли в нашу страну, умела петь дуэтом — одна на два голоса!
Читать и считать научил меня отец. Я даже помню слово, на примере которого уразумел, как это буквы слагаются в единое звучание. Меня, как и моего старшего брата, он стремился заинтересовать физикой. Разговоры о физике обычно происходили во время прогулок. Как-то зимним вечером, еще в довоенные годы, гуляя по парку Политехнического института, отец рассказал мне, что не шуба греет человека, а напротив, человек греет шубу: парадокс, понимание которого помогло мне уяснить идею теплоизоляции и теплопередачи. Желая проверить, в какой степени я усвоил рассказанное, он подвел меня к дереву и показал 324
на небольшое воронкообразное углубление вокруг ствола. Почему оно образуется? Он был очень доволен, получив разумный (для 9—10-летнего мальчика) ответ. Уже тогда он любил, скорее, отвечать па вопросы, чем специально что-то рассказывать. И делал это так, что я, как правило, его понимал. Однажды он очень рассердился, когда я поддакнул, не разобравшись в существе его ответа. Обдумывание ответа, выбор «языка», на котором нужно было объяснить, занимали у него минимальное время. Задумался он лишь один раз, когда после его рассказа об Эдисоне (я как раз в то время прочел книгу Бориса Четверикова «Деловые люди») я спросил у него: «Что легче: придумать или сделать?» — т. е. реализовать идею. Почему-то этот вопрос ему понравился. А спустя 5 или 6 лет, уже после войны, мы снова гуляли с ним по тому же парку, и я обратился к нему с каким-то глупым и огорчившим его вопросом. Он, не скрывая своей досады, сказал: «Когда ты был маленьким, ты задавал мне вопросы поумнее!». Я, слегка обидевшись, спросил его, что же он имеет в виду, и был поражен, что он запомнил мой давнишний вопрос.
На этом примере я теперь с особой отчетливостью вижу, какое значение он придавал таким беседам, как близко к сердцу принимал успехи и неудачи своих сыновей.
Когда во время войны отец начал работать над «Кинетической теорией жидкости» и появились первые ее страницы, встал вопрос об их перепечатке. Моя мать работала в Издательстве Академии наук, занимаясь научно-техническими переводами на английский и немецкий языки. Из Ленинграда она вывезла «орудия своего труда» — пишущие машинки (с русским и латинским шрифтами). Они издавна обладали для меня притягательной силой. Я попросил разрешения перепечатывать отцовскую книгу и получил его. Почерк у отца был, как я уже писал, отменный, и я принялся за дело. Он разрешил мне еще и вставлять формулы в текст, показав, как пишутся буквы греческого алфавита. Особо удивляли меня большие сигмы. Они выстраивались по несколько штук в ряд, а сверху и снизу их висели еще какие-то значки. Удивляло меня также обилие восклицательных знаков в научном тексте; более того, во фразах, звучавших вполне буднично и спокойно, отец иногда ставил даже два таких знака. Обо всем этом я ему рассказал, он тут же пояснил мне значение знаков сумм и факториалов, а заодно и смысл, соответствующий зпаку интеграла: нарисовал кривую, ограничил ее прямыми линиями и показал, как замыкаемая площадь разбивается все большим числом все более узких вертикальных полосок. Много лет спустя, примерно в 1950 г., говоря о задуманном им курсе математики, отец заметил, что поскольку, по его мнению, понятие интеграла более наглядно, то и изложение будет построено им в обратной последовательности, т. е. с основ интегрального исчисления (такие «перевертыши» он вообще очень любил).
После окончания войны, уже в Ленинграде, отец возобновил «физическую опеку» надо мной. В школе мне нужно было сделать доклад об адсорбции — он достал книгу Эйкена. Вскоре, очень довольный, привез купленный у букиниста двухтомник Г. Лоренца «Элементы высшей математики» (в издании сытинской библиотеки для самообразования), по которому когда-то, еще в гимназии, учился сам. Тогда же, в школьные годы, я прочел некоторые главы из его книги «Строение материи» и совсем легкую книжечку «Электричество и материя». Как раз в то время мы проходили историю СССР и план ГОЭЛРО, и я с особенным удовольствием нашел в предисловии к этой маленькой книге место, в котором говорилось, что в последние годы наблюдается тенденция к «электрификации материи» — объяснению ее свойств исходя из представления о взаимодействующих электрических зарядах. Из других рекомендованных отцом книг я особенно запомнил «Мыльные пузыри» Чарльза Бойса и замечательные книги покойного сотрудника отца Матвея Петровича Бронштейна: сначала совсем простую — о гелии и истории его открытия — «Солнечное вещество», затем «Атомы, электроны, ядра» и, наконец, более сложную — «Строение вещества». Все эти книги, подаренные Бронштейном отцу, до сих пор сохранились в нашей домашней библиотеке.
Вскоре после смерти отца по инициативе его друзей, в первую очередь Н. Н. Семенова и И. Е. Тамма, был поставлен вопрос об издании избранных его трудов. К этой работе была привлечена и вся наша семья. Одна из первых задач сводилась к тому, чтобы составить по возможности полную библиографию работ отца. Списки этих работ, имевшиеся в его собственных бумагах, были очень неполными. Однако их можно было уточнить простым обращением к библиотечке оттисков, для которых мать в свое время заказала специальную полку, висевшую в кабинете. Потом из ФТИ нам привезли еще какое-то количество оттисков работ отца (вместе с несколькими тысячами оттисков, подаренных ему на протяжении длинного ряда лет). Перепечаткой библиографии трудов Якова Ильича, соответствующим образом разделенной по направлениям основных его исследований (электронная теория кристаллов, молекулярная физика, теория ядра, общие проблемы квантовой механики, механические свойства твердых тел, геофизика, научно-популярные статьи), занималась мать. Все эти материалы рассылались членам редколлегии по изданию трудов отца и лицам, принимавшим в зтом издании самое непосредственное участие (С. Е. Бреслеру, С. В. Вонсов- скому, Я. А. Смородинскому, К. С. Шифрину и др.), а также авторам первых некрологов (А. И. Ансельму, А. Ф. Иоффе, С. В. Измайлову). Предстояла большая работа по переводу отобранных для публикации статей, вышедших в свое время только в иностранных журналах, которую выполняли мать, брат и я; несколько статей, в том числе статьи об экситонах (1931 г.), перевела сотрудница отца Т. А. Конторова.
Большую статью биографического характера взял на себя труд написать профессор Я. Г. Дорфман, знавший отца еще по дореволюционному времени (оба были участниками семинара по новой физике, организованного в 1915 г. А. Ф. Иоффе при Петроградском политехническом институте). Я. Г. Дорфман обратился к матери с просьбой подобрать для этой статьи некоторый фактический материал.
Тогда-то, в конце 1952 г., я и начал заниматься биографией отца. Для этой цели мать прежде всего передала мне большую подшивку писем, полученных ею от отца, когда он находился в длительной командировке в США в 1930—1931 гг. Писем было около двухсот. Начав их читать вечером, я не мог от них оторваться и кончил чтение глубокой ночью. Я не отвык еще тогда от звуков его голоса, а внешний его облик еще не стал привязанным к любимым фотографиям. У Максимилиана Волошина в его «Отрывках из посланий» есть такие строки:
... При свете свечГлазами слышу Вашу речь.
Я иногда буквально слышал голос отца, словно бы он читал мне вслух. Со страниц писем вставала его знакомая фигура, но в новом окружении, в новых жизненных ситуациях. Многие имена, которые до тех пор ассоциировались у меня с книгами и статьями по физике, материализовывались, оживали.
Из писем к матери я узнал, что отец часто писал и своим родителям. В ближайший свободный день я поехал к Владимиру Ильичу Френкелю и, к своему великому счастью, узнал не только о том, что они действительно имеются, но что среди бумаг деда сохранились огромные подшивки писем к нему от сыновей — отца, Владимира Ильича и Сергея Ильича (погибшего 19-лет- пим юношей в Крыму; четвертый сын, Виктор, умер в начале 1917 г. шестилетним мальчиком). Дядя достал эти чудом уцелевшие в годы блокады сокровища. Это была семейная хроника, охватывавшая (если добавить сюда переписку самих родителей отца) 1890—1945 гг.; последние четыре года приходятся на письма военных лет из Казани. Позднее Владимир Ильич передал нам все письма отца. Большие выдержки из них были потом опубликованы; они составили костяк книги об отце, вышедшей в 1966 г. в научно-биографической серии, издаваемой Академией наук СССР.
Со времени моего первого знакомства с этими письмами отца прошло более 30 лет, и я по многу раз перечитывал его письма — и готовя их к публикации, и просто возвращаясь к ним, как вновь обращаются к любимым книгам. Примечательно, что эти письма кажутся мне написанными существенно более старшим по возрасту человеком, чем был отец к моменту их написания. Конечно, во многом это объясняется высоким интеллектом отца, его душевной тонкостью, но есть здесь и чисто психологический
эффект, своеобразная возрастная аберрация — ощущение, испытываемое, я уверен, очень многими.
Некоторые из когда-то прочитанных фраз прочно отпечатались в памяти, их не надо вспоминать, они всегда со мной. Не буду перечислять их, а ограничусь только одной — из письма отца моей матери (от 27 января 1931 г.): «Я ныне резче, чем когда-либо раньше, ощущаю движение времени, преходящий характер жизни. Я ощущаю эту мимолетность болезненным образом, и мне кажется единственное, чем можно ее компенсировать— это наполненностью...». Я уже упоминал, что отец не признавал пассивного отдыха. Он посвящал его занятиям музыкой, живописью, далеким прогулкам. Яков Ильич много путешествовал и не прекращал работать под стук колес или гул авиационного мотора. Федор Федорович Витман вспоминал, какое сильное впечатление произвел на него совместный с отцом перелет из Свердловска в Ленинград. Едва устроившись в кресле, отец достал тетрадь и принялся за работу.
Агнесса Николаевна Арсеньева-Гейлъ рассказывала, что как- то в Боржоми, прогуливаясь с мужем по городу, они неожиданно увидели Якова Ильича. Он сидел на пьедестале перед чистильщиком сапог и. .. работал! Вот уж, воистину, ни минуты без строчки! Незаметно для Якова Ильича О. Гейль сделал снимок. На оборотной стороне фотографии сохранилась лаконичная надпись: «Боржом, 1932 г. Уличная сценка».
С помощью писем Якова Ильича удалось разыскать целый ряд статей отца, о которых оп, видимо, совсем забыл. Самой, пожалуй, удивительной для меня находкой была его первая печатная работа, опубликованная в 1916 г. в журнале «Автомобиль». Отец упомянул в одном из писем, что только что получил гонорар за свою «автомобильную» статью. Отправляясь от даты этого письма, я, просмотрев журналы соответствующего профиля, действительно разыскал эту статью. Она поразила меня не только своей тематикой (движение колес автомобиля и расчет его дифференциала), но еще и подходом к решению задачи. Рассмотрение отец проводил на основе аналогии, выявленной им между найденными формулами, описывающими движение колес, и известными уравнениями теории электрических цепей.
Из писем, отправленных из Германии 1925—1926 гг., я узнал о статьях в английском журнале «Nature», в немецких «Natur- wissenschaften» и «Physikalische Zeitschrift»; из американских писем — о статье, посвященной социалистическому строительству в нашей стране и опубликованной в экзотическом студенческом журнале «Minnesota Technolog», и о статье об Эйнштейне в энциклопедическом словаре «Гранат».
Эти находки послужили стимулом для более основательных и систематических изысканий, неизменно приносивших «улов». Таким образом удалось найти более трех десятков печатных работ отца, в том числе важные (с точки зрения приоритета) работы по квантовой теории электронного спина и атомного ядра,
Уличная сценка в Боржоми, Лето 1932 г.
теории металлов (вариант его публикаций — в журнале Русского физико-химического общества и в «Philosophical Magazine», с существенными с методической точки зрения деталями), целый ряд обзорных и превосходных научно-популярных статей. «Легендарные» слухи о забывчивости Якова Ильича получили документальное подтверждение.
В одном из писем 20-х годов отец упомянул о появившейся рецензии на его книгу. Никаких следов рецензий на эту книгу, как и на другие книги (их было написано около 20, а издавались они при жизни отца 32 раза) в бумагах отца не нашлось. И вот тогда я начал собирать такие рецензии, публиковавшиеся как в нашей, так и в зарубежной печати. Собранный «урожай» оказался огромным. На монографии отца в разное время откликнулись Г. Бете, Л. Бриллюэн, Е. Вигнер, Ч. Дарвин, П. Иордан,
Э. Кондон, Ф. Лондон, Н. Мотт, Л. Онзагер, Д. Слэтер, Э. Теллер, Филипп Франк; в Советском Союзе — Ю. Б. Румер, О. Д. Хволь- сон (я назвал только наиболее известные имена). Вероятнее всего, отец о них даже и не знал, а если они и попадались ему на глаза, то быстро о них забывал. Не знал он, думаю, и о том, что среди его читателей был Андрей Белый, упомянувший об этом в своей книге «На рубеже двух столетий» (1930 г.), не знал и о том, что его «Электрическая теория твердых тел», увидевшая свет в 1924 г., была включена в число лучших книг, изданных на русском языке в том году, и по просьбе М. Горького послана ему в Сорренто (список таких книг публиковался Институтом библиопсихологии Н. А. Рубакина).
Отец, по-моему, был лишен какого бы то ни было авторского тщеславия. Более того, я вспоминаю, как он посмеивался над его проявлением. Один раз это было связано с рассказом о неком физике, тщательно собиравшем картотеку своих работ, содержавших ссылки иа его статьи: своеобразный эгоистический Gitation Index. О другом случае я узнал из американских писем отца. 3 апреля 1931 г. он писал, что встретился в Миннеаполисе с австрийским физиком Артуром Гаазом. Отец ценил его двухтомное «Введение в теоретическую физику», но в том письме заметил, что Гааз «...чрезвычайно чувствителен к похвале и наивно нескромен. Так, например, он выразил сожаление по поводу того, что ему не сообщили о переводе его книжки на русский язык, потому что этот факт мог быть отмечен в его биографии».
Мне приходилось слышать, как в присутствии отца его коллеги возмущались тем, что некоторые авторы не считают нужным, излагая его результаты, ссылаться на соответствующие его работы. Он такие разговоры не поддерживал и от комментариев уклонялся. Однако от этого правила он однажды отступил.
Как-то отец прочел статью, посвященную одномерной модели кристаллического тела, и раздраженно сказал: «Все-таки это свинство со стороны X. Мог бы для разнообразия хоть раз на меня сослаться. Черт знает что!». Я хорошо запомнил эту реплику, полагаю, именно потому, что она носила характер редкого исключения. Забавно, что в данном случае отец оказался неправ. Выяснилось это уже много позднее, когда при разборе его бумаг мы обнаружили в глубине одного из ящиков письменного стола готовую статью, посвященную одномерной модели кристалла, трактуемой с термодинамической точки зрения. Очевидно, закончив ее, отец забыл отдать ее в перепечатку, а потом считал, что она уже опубликована. Таким же образом он забыл отправить отпечатанную статью о гамма-спектрах тяжелых ядер.
Эта история характерна еще и тем, что может служить иллюстрацией особенности, подмеченной у отца и у его товарища и коллеги, Игоря Евгеньевича Тамма. Написав статью, они, если считали, что вопрос исчерпан, забывали о нем и о ней.
Подготавливая второе издание воспоминаний об отце, я не только еще раз внимательно перечитал их, но и снова погрузился в семейные архивы. Среди бумаг я обнаружил запись своего разговора с М. Ф. Дейгеном, происходившего в Киеве 15 апреля 1974 г. Мы говорили с ним об его участии в «Воспоминаниях», а затем он стал рассказывать о своих встречах с Яковом Ильичом и вспомнил изложенный ниже эпизод.
В 1938 г., студентом, он оказался в ЛФТИ и присутствовал на семинаре Якова Ильича. Собралось довольно много людей, среди которых Дейгену запомнились братья Алихановы и А. Б. Мигдал. Докладчик рассказывал свою работу о рассеянии нейтронов. Сообщение было насыщено математикой, и Михаил Федорович вскоре потерял нить рассуждений и за дальнейшим их ходом следить уже не смог. Тогда он переключил свое внимание на внешний «антураж» семинара: на вопросы, реакцию слушателей, докладчика и прежде всего на Якова Ильича. Дейгену показалось, что ему математика несколько надоела. И действительно, вскоре Яков Ильич обратился к докладчику: «Ну, хватит математики, давайте переходите к результату!».
Докладчик — ершистый и колючий (Яков Ильич называл его Ежиком) обиженно ответил: «А как без нее обойтись? Вы что, Яков Ильич, можете? Если можете, то вот Вам мел и начертите, пожалуйста, кривую сечения!» — «Ну что же, пожалуй, могу!» Яков Ильич подошел к доске и нарисовал кривую. Повернувшись к аудитории и докладчику, он спросил: «Правильно?». Докладчик, несколько смутившись, признался: «Правильно». — «Вот видите, можно и без математики!»
Тут с места подал реплику Мигдал: «Яков Ильич, дадим договорить человеку, ведь он столько работал!». Мигдала поддержал А. И. Алиханов: «Дайте ему еще 20 минут». Яков Ильич, конечно, согласился.
«Какая фантастическая интуиция была у Якова Ильича!» — закончил М. Ф. Дейген.
Этот рассказ произвел на меня сильное впечатление. «Михаил Федорович, а Вы еще сомневаетесь, хватит ли у Вас материала для статьи. Да одного этого эпизода было бы, по-моему, достаточно!» — «Нет, — ответил Дейген, — мне как-то неудобно об этом писать. Вы уж после моей смерти куда-нибудь его поместите!» — «Помилуйте, Михаил Федорович, о чем Вы говорите! Ну, конечно, не включайте, если Вам это почему-то кажется неудобным», — сказал я.
И вот Михаила Федоровича нет в живых, а тетрадка с записями лежит передо мной. Я практически слово в слове переписал соответствующие странички, опустив только фамилию докладчика — вероятно, именно она смущала Михаила Федоровича.
Сейчас, когда прошло больше тридцати лет со дня смерти отца, я прочел большую часть его работ и по мере сил и возможностей проследил не только за их генезисом, но и за развитием,
которое они получили в дальнейшем. Просматривая работы 30-х и 40-х годов, я часто с горечью отмечаю недостаточно полное отражение идей и полученных результатов отца. Так, И. Е. Тамм в биографическом очерке об отце отметил: «Он давал главное — давал новые идеи, создавал новые концепции. Эти идеи и концепции подхватывались другими учеными, которые детально их разрабатывали, подвергали тщательному математическому анализу и в результате доказывали их справедливость (а иногда и опровергали их). Имена этих ученых известны всем специалистам в соответствующей области науки, решающая же роль идей Я [нова] И[льича] (хотя имя его и упоминается в первых работах «основоположников» этих областей) слишком часто оставалась в тени». А сколько глубоких «попутных» идей разбросано в его статьях!
Иногда мне представляется, что, будь мне известно это при жизни отца, я бы, наверное, пытался побудить его к конкретным шагам и действиям (на современном жаргоне это называется «застолбить идею»). Но я прекрасно знаю, что вряд ли бы он последовал моим советам. Скорее всего он бы отмахнулся от них, посмеиваясь, а если б я проявлял настойчивость, вспыхнул и, чертыхнувшись, умерил бы мой пыл. Потому что такая линия поведения противоречила бы щедрой натуре Якова Ильича. Подобно тому как добро, которое он делал людям, уже само по себе служило ему наградой — и никакие внешние проявления признательности не были ему нужны, а только смущали его, так и в науке источником наслаждения для отца являлась разгаданная им «тайна природы», а все остальное представлялось вторичным и суетным.
Яков Ильич был для меня и для брата прежде всего отцом и только потом — физиком. Наши сыновние чувства, обаяние его характера, каждодневное общение с ним в кругу семьи заслоняли от нас то, что составляло главное содержание его жизни с точки зрения сотен людей, сталкивавшихся с ним как с ученым, делающим науку и преподававшим ее.
П. Л. Капица в статье, посвященной памяти Резерфорда, своего учителя, привел врезавшийся мне в память эпизод.
В Кавендишской лаборатории, директором которой когда-то был Максвелл, состоялось торжественное заседание, посвященное его памяти. С воспоминаниями о Максвелле выступили его ученики. Резерфорд поинтересовался у Капицы впечатлением, которое произвели на него эти воспоминания. П. Л. Капица ответил: «Доклады были очень интересны, но меня поразило, что все говорили о Максвелле только исключительно хорошее и представили его как бы в виде сахарного экстракта. А мне хотелось бы
видеть Максвелла настоящим, живым человеком, со всеми человеческими чертами и недостатками, которые, конечно, есть у ученого, как бы гениален он ни был.
Резерфорд рассмеялся и сказал, что поручает мне после его смерти рассказать будущему поколению о том, каким он сам был в действительности. Резерфорд говорил это полушутя, и я тоже смеялся.
И вот теперь, после его преждевременной кончины, я говорю о нем и мне хочется выполнить этот завет. Но когда я начинаю рисовать себе образ Резерфорда таким, как я бы его хотел представить перед вами, то я вижу, что его смерть и то время, которое прошло после разлуки с ним, поглотило все мелкие человеческие недостатки... Теперь я хорошо понимаю тех учеников, которые выступали тогда в Кембридже».
Пытаясь сейчас припомнить какие-то недостатки отца, чтобы рассказом о них убедить читателей в своей объективности при описании его достоинств, я испытываю те же чувства.
Вспыльчивость отца представляется мне трогательной черточкой его характера, с лихвой окупающейся отходчивостью. Доверчивость, иногда преподносившая ему печальные уроки, — насколько она привлекательнее и благороднее чрезмерной осторожности и подозрительности! Так ли наивна вера в победу доброго начала в оступившемся человеке? Мне кажется, что она заслуживает не снисходительной улыбки, а глубокого уважения.
В мае 1973 г. П. Л. Капица, знакомясь с собранием фоторепродукций картин отца, сказал: «Как много талантов было у Якова Ильича! Вот он ведь не только рисовал, но и играл на скрипке. Да, но главный талант его — это была удивительная доброта!... Я никогда не встречал таких добрых людей».
Доброта Якова Ильича так ярко раскрывалась в общении с друзьями, знакомыми и малознакомыми ему людьми, — легко представить себе, какой же она была по отношению к членам его семьи. Поэтому в моей памяти отец — не замечательный физик, а просто замечательный человек. Впрочем, так ли это просто?
ПИСЬМА
Я. И. Перельману
23 февраля 1926 г., Гамбург Многоуважаемый Яков Исидорович!
Скажите правду — не слишком ли много я стал Вам писать? 1 И не следует ли сократиться? Я, кажется, нашел добавочный выход для своей литературной энергии — в журнале Берлинского торгпредства, а посему смогу уменьшить частоту посылаемых Вам статей до двух раз в месяц. Покамест, впрочем, с Берлином дело еще не налажено, и полной уверенности в том, что оно наладится, у меня пет.
Посылаю Вам сегодня «самый свежий товар»2 и, по-моему, весьма интересный (если слишком длинно, то сократите немного начало). Как ни претит мне мысль о протяженном электроне, но гипотеза вращающегося (spinning) электрона так легко и непосредственно объясняет аномальный эффект Зеемана, аналогии между рентгеновскими и оптическими дублетами, немагнитность гелия и других благородных элементов, что я начинаю в нее верить. Для Вас прибавлю, что упоминаемая мной в тексте добавочная сила, действующая на электрон в поле ядра, получается проще всего, если считать электрон неподвижным, а ядро движущимся в противоположную сторону со скоростью — V. При этом ядро создавало бы магнитное поле
ц=_1хЕ=—^^1
(где Ze— заряд ядра; г — радиус-вектор электрона), что при наличии магнитного момента {1, зависящего от осевого вращения электрона, соответствует дополнительной энергии
-,H=^-(vvr) =
где M = mrXv — момент вращения электрона вокруг ядра. Всего хорошего!
Я. И. Перельман. Ленинград, 30-е годы.
Во время пребывания в годичной командировке в Германии и Франции Я. И. Френкель написал несколько научно-популярных статей для ленинградской «Красной газеты» (вечерний выпуск), где Я. И. Перельман заведовал отделом науки, и для журнала «В мастерской природы», в котором он был ответственным редактором.
Имеется в виду заметка «Новый взгляд на электроны» (Красная газета, вечерний выпуск, 1926, 23 марта).
16 апреля 1926 г., Ницца.
Дорогой Яков Исидорович!
Спасибо за Ваше письмо и простите за задержку с ответом. Вашим предложением писать для К [распой] Г[азеты] статьи не только научно-популярные, но и, так сказать, фельетонные, я
предполагаю воспользоваться.1 Однако об Эйнштейне мне писать неудобно. Я через неделю буду в Париже и оттуда отправлю Вам корреспонденцию.2
Здесь я вожусь с двумя [. ..] статьями. Был у Цингера3 в Берлине. Он просил Вам кланяться...
Преданный Вам Я. Френкель.
Статьи «фельетонного» характера Я. И. Френкель не писал.
Из Парижа Я. И. Френкель послал Я. И. Перельману статью о работах П. Ланжевена по ультразвуку (Ультразвуковые волны. — Красная газета, вечерний выпуск, 1926, 12 мая).
А. В. Цингер — автор ряда книг по физике и математике, а также ботанике. Последние годы жизни провел в Германии. Сохранилась его обширная переписка с Я. И. Перельманом.
19 мая <1926 г.>, Геттинген
[...] Геттингеном я во всех отношениях, кроме погоды, очень доволен. Мне удалось недавно выполнить две хорошие работы: о «вращающемся» электроне (объяснено происхождение аномалии зеемановского эффекта) и о пределе упругости кристаллов.1 Здесь сейчас злобой дня являются работы Schrodinger’a, где старая механика заменяется новой волновой (в духе de Broglie), причем результаты совпадают с результатами новой матричной, сиречь «геттингенской», механики.
Что у Вас хорошего? Я пробуду в Геттингене до середины июля, а затем отправлюсь на месяц в Англию.
Всего Вам хорошего! Жму руку. Ваш Я. Френкель.
Набросок первой работы: The spinning electron. — Nature, 1927, 117, N 2949, p. 653, 654; развернутая статья: Die Elektrodynamik des rotieren- den Elektron. — Z. Phys., 1926, Bd 37, H. 4/5, S. 243—262 (русск. пер. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 460—476). Вторая работа: Zur Theorie der Elasti- zitiitgrenze und der Festigkeit kristallinischer Korper. — Z. Phys., 1926, Bd 37, H. 7/8, S. 572—609.
29 июня 1926 г., Геттинген.
Дорогой Яков Исидорович!
Простите, что я не только ничего не посылал Вам последнее время, но даже не извинился за молчание. Я был по уши занят своей «Электродинамикой».1 Сегодня ее кончил. За полтора месяца написал (совершенно наново) 400 стр. плюс 150, написанных раньше = 550 (в русской рукописи было всего лишь 200) [...]. На днях сочиню что-нибудь для «Красной газеты». Сейчас в тео- р[етической] физике много нового и в высшей степени замечательного. К сожалению, это не подходит для широкой публики. Я пробуду в Геттингене до конца июля. Засим отправлюсь
в Англию на 3 или 4 недели. Буду, между прочим, на съезде Британской ассоциации [развития науки] в Оксфорде.
Всего хорошего! Жму Вашу руку.
Преданный Вам Я. Френкель
Речь идет о первом томе двухтомной «Электродинамики», написанном Я. И. Френкелем во время заграничной командировки (Lehrbuch der Elektrodynamik. Bd 1. Berlin: Springer Verlag, 1926).
28 сентября 1926 г., Геттинген
Дорогой Яков Исидорович!
Вы, вероятно, на меня совсем махнули рукой. Как видите, напрасно. Я намерен в ближайшее время дать Вам еще несколько статеек (о минувшем оксфордском съезде и др. вещах). Я был слишком занят — сначала своей «Электродинамикой», а затем путешествиями по Англии и Франции. Теперь, перед возвращением в Россию, я отправился на пару недель в Геттинген, чтобы «отдохнуть» от двухмесячного безделья и вообще подтянуться. Не буду распространяться. Через месяц я уже буду в Питере и дам Вам полную возможность меня выругать за мою неаккуратность.
Телеграмму Кугеля насчет статьи об опытах Миллера я получил в Париже (via Gottingen — Nizza). Писать о Миллере я больше не желаю.' Впрочем, напишу о том, как разбежались все почтенные физики, когда он завел свою волынку в Оксфорде. Передайте это Кугелю вместе с моими извинениями за то, что я не сразу ответил на его телеграмму [...].
Всего хорошего. Крепко жму Вашу руку.
Ваш Я. Френкель.
Я. И. Френкель написал статью об экспериментальной попытке американского физика Д. Миллера опровергнуть теорию относительности (Опровержение опровержения теории относительности. — Красная газета, вечерний выпуск, 1926, 23 февраля). Больше к этому вопросу он не возвращался.
А. Зоммерфелъду
8 марта 1928 г., Ленинград
Глубокоуважаемый и дорогой господин Зоммерфельд!
337337Одновременно с этим письмом я посылаю Вам реферат Вашей работы о металлах' вместе с корректурами заметок Хаустона и
337
337
А. Зоммерфельд.
Эккарта.2 Я позволил себе как референт в некоторых местах поместить свои замечания, а также ссылки на свои собственные результаты. Если Вы с ними не согласны, то просто вычеркните соответствующие абзацы. Я оставляю Вам полную свободу не только в отношении стиля, но также и в отношении замечаний и исправлений по существу.
Недавно я послал в «Zeitschrift f. Physik» заметку об электрических и магнитных свойствах металлов при абсолютном нуле температуры (магнетизм, фотоэффект, эффект Вольта и т. д.).3 Мне всегда доставляло удовольствие получать простые результаты наиболее простым и наглядным путем. По отношению к тем свойствам металлов, которые практически не зависят от температуры, целесообразно эти свойства с самого начала исключать из рассмотрения, причем статистика Ферми только в одном отношении нарушает статику (в том смысле, что стационарное распределение скоростей соответствует минимуму энергии, а не свободной энергии). [...].
В данный момент я (не очень усердно!) занимаюсь исследованием строения атомных ядер на основе представления о том, что действующие в них силы имеют в основном магнитное происхождение, привлекая для этой цели волновую механику.4
Я должен буду на этих днях перенести маленькую операцию, так что около двух недель проведу в больнице. Надо надеяться, 338
что я хорошо использую это время, чтобы обстоятельно продумать некоторые вопросы. Обычно я бываю сильно занят множеством всяких мелочей.
С сердечными приветами, искренне преданный Вам
Я. Френкель.
По двум частям работы А. Зоммерфельда «Электронная теория металлов на основе статистики Ферми» (Z. Phys., 1928, Bd 47, Н. 1/2, S. 1—32 и 43—60) Я. И. Френкель написал реферат (Phys. Berichte, 1929, Bd 9, S. 1051—1055; русск. пер. см. в кн.: Зоммерфельд А. Пути познания в физике. М.: Наука, 1973, с. 103—108).
В той же тетради журнала «Z. Phys.» помещены две небольшие статьи по электронной теории металлов американских физиков В. Хаустона и К. Эккарта, работавших в 1928 г. в Мюнхене у Зоммерфельда.
Статья Я. И. Френкеля была напечатана (Elementare Theorie magne- tischer und elektrischer Eigenschaften der Metalle beim absoluten Nullpunkt der Temperatur. — Z. Phys., 1928, Bd 49, H. 1/2, S. 31—45; русск. nep. cm. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, С. 96—108).
Результатом исследования явилась работа Я. И. Френкеля «Применение теории Паули—Ферми к вопросу о силах сцепления» (Z. Phys., 1928, Bd 49, Н. 1/2, S. 31—45; русск. пер. см. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 109—121). В § 3 этой работы («Внутреннее строение атомных ядер», с. 115—117) на основе релятивистской механики была предпринята попытка объяснить равновесие ядра исходя из существовавшей в то время его электроп-протонной модели.
13 марта 1928 г., Ленинград
Глубокоуважаемый и дорогой профессор Зоммерфельд!
Я только что получил Ваше дружеское письмо от 4 марта и хотел бы тотчас же сердечно поблагодарить Вас за обещанный оттиск Вашей работы по теории металлов, который я еще не получил. Я уже читал и дискутировал как Вашу работу, так и работу Хаустона и Эккарта, помещенные в том же номере «Z. fur Physik». Несмотря на красивый успех, я думаю, что электронная теория, даже с учетом статистики Ферми, все еще остается слишком схематичной, чтобы количественно объяснить различные магнитные явления. Для этого следует принимать во внимание взаимодействие электронов как с положительными ионами, так и друг с другом.1
Мне было бы, разумеется, очень приятно увидеть работу Хаустона о свободном пробеге электронов еще в корректуре. Я написал тем временем в «Zeitschrift fur Physik» работу на ту же тему, которая выходит из печати и корректуру которой Вам должны были послать. Я боюсь, однако, что Шеель2 забыл выполнить мою просьбу. Вряд ли нужно посылать Вам сейчас оставшийся у меня экземпляр корректуры, поскольку статья самое позднее через пару недель будет опубликована: [. . .].
Я очень сожалею, что во время нашего совместного путешествия по Италии я не мог дискутировать с Вами научных вопросов.3 Я находился тогда в состоянии полной неработоспособности из-за моей «Электродинамики».4 Я надеюсь, что Шприн-
rep, по моей просьбе, переслал Вам экземпляр второго тома моего «Учебника по электродинамике» и что он встретит с Вашей стороны дружественный прием!
Я сердечно поздравляю Вас с прекрасной перспективой кругосветного путешествия, о котором Вы мне пишете. Будет очень жаль, если Вы не сумеете из-за него побывать на предстоящем этим летом физическом съезде в России.5 Что до меня, то я предполагаю в этом году спокойно поработать дома. Мне необходимо много сделать в этом отношении, чтобы скомпенсировать малую продуктивность предыдущих лет. Я надеюсь, что теперь мне не помешают никакие новые книги (а это случится впервые за последние 7 лет!).
Господин Иоффе просил меня приветствовать Вас и передать, что официальное приглашение на съезд русских физиков (с соответствующей денежной компенсацией) будет послано Вам в ближайшее время. Вопрос о кредитах для иностранцев был как раз вчера в положительном смысле решен в Москве. Приглашено около 30 иностранных ученых. Съезд будет происходить в августе месяце, на пароходе (!), который совершит путешествие по Волге — крупнейшей русской реке. Публичные заседания запланированы в больших волжских городах: Нижнем Новгороде, Казани, Саратове.6
С наилучшими пожеланиями и приветами,
очень Вам преданный
Я. Френкель.
В упомянутой в прим. 4 к пред, письму статье Я. И. Френкель построил с учетом взаимодействия между электронами качественную квантовую теорию ферромагнетизма.
Карл Шеель — главный редактор журнала «Zeitschrift fiir Physik».
В сентябре 1927 г. Я. И. Френкель был делегирован на физический конгресс памяти А. Вольты в Комо (Италия), где и познакомился с А. Зом- мерфельдом. Френкель выступил на конгрессе с докладом о квантовой теории электропроводности. На этом же конгрессе с докладом на ту же тему выступил и А. Зоммерфельд. После окончания работы конгресса Зоммерфельд и Френкель совершили небольшое путешествие по Италии.
Имеется в виду 2-й том «Электродинамики», увидевший свет в Германии в 1928 г. (1-й том был опубликован двумя годами ранее). Русский перевод учебника вышел, соответственно, в 1934 и 1935 гг.
А. Зоммерфельд не смог принять участия в этом съезде. Он приехал в СССР двумя годами позднее — на 1-й Всесоюзный съезд физиков в Одессу (август 1930 г.).
22 ноября 1931 г., Ленинград
Глубокоуважаемый и дорогой господин Зоммерфельд!
Примите, пожалуйста, мою сердечную признательность за Вашу дружескую открытку из Италии (как бы мне хотелось повторить наше с Вами путешествие по этой стране!) и за оттиски Вашей последней работы о торможении и рассеянии электронов, а также Вашу совместную с Франком работу о теории металлов 340
(эту работу я прочитал еще в рукописи в Миннеаполисе). [...].
В середине января выйдет первый номер ежемесячного русского журнала на иностранных языках, в котором будет представлена советская продукция в области физики для сведения иностранцев. В этом номере, среди прочих, будет помещена и моя совместная с проф. Иоффе работа о теории выпрямления и фотоэлектрического эффекта на контакте между металлом и полупроводником.1 [...].
Как Вы поживаете? У меня все в порядке, жена и дети здоровы. После почти годового отсутствия так приятно снова оказаться дома! 2
С самыми сердечными приветами и — еще раз! — признательностью.
Искренне Вам преданный
Я. Френкель.
См. прим. 1 к письму П. Л. Капице от 25 ноября 1931 г.
В сентябре 1931 г. Я И. Френкель вернулся в Ленинград из годичной командировки в США.
Н. Бору
22 марта 1936 г., Ленинград
Дорогой профессор Бор!1
Позвольте выразить Вам мою сердечную признательность за Ваше любезное письмо и приглашение принять участие в работе конференции по атомной физике и конгресса Единства науки. Я с большой радостью принял это приглашение [...].
Мы здесь прочли и обсудили с живым интересом Вашу статью в «Nature».2 Я должен признаться Вам, что немедленно попытался приложить к ней общие принципы теории твердых тел и, введя идею о температуре для описания состояния ядра, возбужденного за счет «адсорбции» присоединившегося к нему нейтрона, оценить вероятность дезынтеграции с использованием хорошо известных соотношений для вероятности процессов испарения.3
Законность такого описания опирается на предположение о том, что частоты собственных колебаний ядер, соответствующие энергии квантов, достаточно малы по сравнению с энергией (теплотой) адсорбции. Первые составляют 0.5 МэВ, в то время как последняя по порядку величина равна 10 МэВ. Я еще не уверен, корректно ли это предположение или нет. Результат, во всяком случае, ободряющий, поскольку он ведет к оценке сред
Н. Бор и И. Е. Тамм.
него времени жизни возбужденного ядра, и это время оказывается достаточно малым, чтобы не быть замеченным непосредственно, и достаточно большим, чтобы обеспечить резкость линий у-кваптов.
Считаете ли Вы эту идею правильной? Очень забавно приложить к тяжелым ядрам ряд механических и тепловых представлений, принятых для описания поведения небольших твердых или жидких тел. [. . J.
Как Вы поживаете, дорогой профессор Бор? На конгрессе в Копенгагене, помимо научных докладов, меня в еще большей степени привлекает Ваше в нем участие, и я буду очень огорчен, если моя поездка в Данию окажется невозможной.
С сердечными приветами г-же Бор и Вам от моей жены и меня.
Ваш Я. Френкель.
Это письмо представляет собой ответ на письмо Н. Бора от 12 марта 1936 г. (Френкель В. Я. Яков Ильич Френкель. М.; Л.: Наука, 1966, с. 331). Ответное письмо Бора опубликовано там же (с. 333). Ксерокопии писем Бора и Френкеля были получены из Архива Института Нильса Бора (Копенгаген) при любезном содействии проф. О. Бора и д-ра Э. Рюдингера.
Имеется в виду статья Н. Бора «Захват нейтрона и строение ядра», (Nature. 1936. 137, № 3461, р. 344—348; русск. пер. в кн.: Бор Н. Избранные научные труды. Т. 2. М.: Наука, 1971, с. 192—201).
Первый вариант этих соображений Я. И. Френкеля содержится в дискуссии по докладу И. Е. Тамма на мартовской сессии ЛИ СССР (Изв. АН СССР. Сер. физ., 1936, № 1/2, с. 228—230; см. также: Френкель Я. И. О статистическом подходе к описанию сложных ядер — В кн : Нейтрон. М.: Наука, 1983, с. 283, 284). Более подробная публикация Я. И. Френкеля появилась в том же 1936 г. (On the solid body model of heavy nuclei. — Phys. Z. Sow. Union, 1936, Bd 9, H. 5, S. 533—536; русск. пер. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 477—479).
13 мая 1936 г., Ленинград
Мой дорогой профессор Бор!
Спасибо за Ваше любезное письмо и повторное приглашение. Я еще не знаю, окажется ли для меня (как и для других русских физиков, которых Вы пригласили) возможным воспользоваться этим и приехать в Копенгаген.1 Между прочим, Тамм не получил Вашего письма, хотя Вы и упомянули, что писали ему. Быть может, Ваше письмо просто затерялось, и я думаю, что если бы Вы написали ему еще раз это упростило бы дело.
Я предпринял шаги к тому, чтобы подыскать подходящее место г-ну Штраусу в Ленинграде или в Москве. Я дам Вам знать об этом, как только здесь появится для него какая-то определенность.
Большое Вам спасибо за Ваши комментарии относительно идеи приложения понятий температуры и испарения к возбужденному ядру. Я очень хотел бы знать о дальнейшем развитии Ваших с Калькаром соображений в этом направлении.2
С сердечнейшим приветами г-же Бор и Вам, искренне Вас уважающий
Я. Френкель.
Р. S. Моя жена присутствует сейчас на очень необычном съезде в Москве — на Всесоюзном совещании жен инженерно- технических работников предприятий тяжелой индустрии (инженеров, техников, профессоров и т. д.). Эти женщины недавно начали кампанию по улучшению условий жизни — организации детских садов для своих детей и детей других работников, занятых на соответствующих предприятиях, совершенствованию работ заводских столовых, ликвидации безграмотности среди людей старшего поколения, повышению культурного уровня народа. Это движение, в которое уже влились многие тысячи женщин (3000 из их числа принимают участие в работе совещания), поддерживается правительством и обещает быть очень эффективным
в отношении улучшения условий жизни в нашей стране; в течение последнего года в этом направлении уже достигнуты большие успехи.
Н. Бор пригласил в Копенгаген Л. Д. Ландау, И. Е. Тамма, В. А. Фока и Я. И. Френкеля. Поездка советских физиков-теоретиков в Данию но состоялась.
Статья Н. Бора и Ф. Калькара «О превращениях атомных ядер/вызванных столкновениями с нейтральными частицами», была опубликована в 1937 г. в Дании (см. русск. пер. в кн.: Вор Н. Избранные научные труды. Т. 2. М.: Наука, 1971, с. 213—238). В статье содержится краткое изложение идей Я. И. Френкеля о статистическом подходе к описанию поведения тяжелых ядер.
3 июля 1936 г., Киев
Дорогой профессор Бор!
Я глубоко сожалею, что не смогу приехать в Копенгаген. Если нужно, я могу послать текст доклада, который я собирался сделать на конгрессе.
Я предпринял все от меня зависящее, чтобы организовать что-либо для г-на Штрауса, но не думаю, чтобы мои усилия материализовались до сентября—октября. Вам следовало бы написать об этом акад. Деборину (Москва, Академия наук СССР), который обещал помочь г-ну Штраусу.
Я был очень рад узнать, что Вайскопф выразил согласие приехать в Киев. Ситуация здесь сейчас очень напряженная. В университете некому читать лекции по теоретической физике и возглавить теоретический отдел Физического института Украинской Академии наук. При таких условиях будет чрезвычайно желательно, чтобы Вайскопф оказался здесь не в марте, а с начала академического года, т. е. с сентября. Могли бы Вы устроить так, чтобы он прибыл сюда в сентябре, по крайней мере на осенний семестр? Немного позднее он смог бы вернуться на какое-то время обратно в Копенгаген. На весенний семестр у меня появится возможность послать в Киев одного из моих молодых сотрудников; кроме того, и я сам приеду туда на месяц. Но на осенний семинар там, в самом деле, никого нет. Я говорил об этом с проф. Гольдманом — директором Физического института Академии наук и Хайтом — заместителем Наркома народного просвещения Украины. Оба они обещают обеспечить визу д-ру Вайскопфу в сентябре — даже если он приедет с коротким визитом. Но лучше будет, если он приедет навсегда или хотя бы на осенний семестр. Киев — прекрасный город, и Вайскопфу придутся по вкусу очень благоприятные условия, в которых он здесь окажется.1
Я со своей семьей все лето проведу в доме отдыха Украинской Академии наук в Прохоровке, неподалеку от Киева. Пожа- 344
луйста, дайте мне знать (через Украинскую Академию), как обстоят дела с Вайскопфом.
С сердечными приветами Вам и г-же Бор.
Искренне уважающий Вас Я. Френкель.
В. Вайскопф приехал в 1936 г. в СССР и читал лекции в Киевском университете.
П. Л. Капице
4 мая 1931 г., Нью-Йорк
Дорогой Петя!
Я собираюсь отчалить отсюда 3 июля и, если ты добудешь мне английскую визу, с удовольствием высажусь в Саутгемтоне и проведу в Англии несколько дней. Визу я хотел бы получить в Нью-Йорке перед отъездом.
На днях в Мэдисоне имел удовольствие встретиться с Фаулером, а третьего дня в Вашингтоне на очередном съезде Физического о-ва и с Дарвином, а кроме того, с несколькими немцами. Вообще, Америка ныне место свидания европейских теоретиков.
Своим пребыванием здесь я доволен. В научном отношении сделал не очень много, но все же кое-что сделал; наиболее существенным считаю выяснение вопроса о расщеплении спектров поглощения твердых тел из сплошных в линейчатые при очень низких температурах (эта работа ныне печатается1). В настоящее время страшно занят писанием своей Wave Mechanics.2 Предполагалось, что я ограничусь исправлением перевода с немецкого издания,3 выполненного Urquart’oM в Бристоле. Однако, взявшись за дело (к сожалению, поздновато), я убедился, что «о переребатывать не может быть речи», как говорится в одном анекдоте, и принялся писать заново. Это несколько удлинит книгу и задержит ее окончание. Зато она будет несравненно лучше немецкого издания. Около половины работы я уже сделал. Соответствующая часть рукописи, вероятно, уже переправлена Sisann’y (через Urquart’a) [...].
Я здесь много путешествую в связи с гастролями в разных университетах (ныне нахожусь в Нью-Йорке в пятый раз). В конце мая отправлюсь на пару недель в Калифорнию. Предполагаю вернуться домой во второй половине июля.
Что у тебя хорошего? Черкни мне в Миннеаполис. Привет твоей жене.
Твой Яша.
П. Л. Капица. Москва, 1945 г.
Имеется в виду статья об экситонах (On the transformation of light into heat in solids. P. 1. — Phys. Rev., 1931, 37, N 1, p. 17—44; русск. nep. см. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 126—156).
Речь идет о «Волновой механике» Я. И. Френкеля, которая вышла в Англии в двух томах, соответственно, в 1932 и 1934 гг. (первый том был переиздан в 1936 г.) в издательстве Оксфордского университета в рамках «Международной серии монографий по физике». Редакторами серии были Р. Фаулер и П. Л. Капица.
Первый вариант книги (Einfuhrung in die Wellenmechanik. Berlin: Springer Verlag, 1929) вышел в Германии тремя годами ранее.
26 сентября 1931 г., Ленинград Дорогой Петя! ,
Я не писал тебе до сих пор, потому что все собирался навестить твою маму;1 но у меня дома в течение месяца было такое столпотворение, что я собрался наконец всего лишь не-
дели полторы тому назад. Твоя мать — молодец; несмотря на свои годы и трудности современной жизни она сохранила необычайную бодрость духа и ясность суждений в оценке наших политических и экономических условий. У большинства людей ее возраста эти суждения насквозь проникнуты личными моментами.
С большим интересом мы с Саррочкой прослушали выдержки из твоего письма о Бернарде Шоу.
Я сейчас занят организацией работы в Колькином химикофизическом институте.2 За время моего отсутствия в институт понабрали разного люда, от которого, к сожалению, нельзя сразу освободиться; приходится поэтому его подучивать. В институте Иоффе у меня более спокойная научная работа; но последнее время мне некогда ей по-настоящему заниматься. Я забыл тебе сообщить, что наш Физ.-техн, инст-т разбит на три сектора — общей физики (Иоффе), хим. физики (Семенов) и электрофизики (Чернышев).3 Я возглавляю теорию в первых двух; а третий в ней не нуждается.
Как обстоит дело с печатанием моей книги? Первый том, вероятно, уже давно готов к печати. Что касается второго, то он еще не совсем готов (мне остается дописать последнюю главу); но я с этим не торопился, не получив никакого уведомления ни от тебя, ни от Fowler’a. При первом же требовании могу выслать предпоследнюю главу и в кратчайший срок закончить последнюю. Что касается третьего тома, то писание его я хочу отложить до весны.4
Мы тут с интересом следим за развитием событий в Англии. Атмосфера становится весьма напряженной; капитализм трещит по всем швам. Тем лучше! Надеюсь, впрочем, что на твоих делах и, в частности, на создании твоей новой лаборатории, этот кризис не отразится. Надеюсь также, что он не отразится и на печатании моей книги. Кстати, разве у Sisann’a не принято заключать договоры с авторами? Со мной никакого договора заключено не было.
Ну, всего хорошего. Желаю всяческого преуспевания тебе и твоему семейству. Сердечный привет Ане5 и вам обоим от Саррочки. Кланяйся Фаулеру.
Твой Яша.
Мап. П. Л. Капицы — Ольга Иеронимовна Капица (урожденная Стеб- ницкая) специалпст по русскому фольклору. В 20-х годах вокруг нее начали группироваться писатели, положившие начало советской детской литературе.
Имеется в виду Институт химической физики, выделившийся из Ленинградского физико-техпического института в 1930 г. в самостоятельное научное учреждение. Его директором стал Николай Николаевич Семенов.
Это самостоятельные институты: Физико-технический институт (А. Ф. Иоффе), Институт химической физики (Н. Н. Семенов) и Электрофизический (А. А. Чернышев).
Третий том «Волновой механики» так и не был написан.
Анна Алексеевна — жена П. Л. Капицы.
Дорогой Петя!
Спасибо за твое письмо. Я задержался с ответом, так как ожидал обещанного тобой письма Фаулера, которое, однако, до сих пор не получено. Посылаю тебе предпоследнюю главу второго тома моей книги.1 Она очень разрослась против плана, но зато, как мне кажется, удобочитаема. Что касается последней главы, то я ее еще не кончил. Я вообще не торопился с этим делом, потому что полагал, что рукопись второго тома понадобится лишь после того, как начнется печатание первого. Я постараюсь принажать на работу, чтобы возможно скорее ее «ликвидировать». К сожалению, я сейчас очень занят работой по Физикотехническому институту, а также преподаванием и т. п. Таким образом, мне понадобится еще, по крайней мере, недели две на окончание книги.
Ты пишешь, что Фаулер is very complimentary насчет моего английского языка (кстати, по-видимому, Urquhart очень придирчив, если он так усердно переделывал мой первый том; или, быть может, он мстил мне за неиспользование его перевода?). Ну, а как насчет содержания книги? Пусть Фаулер не поленится и напишет сам.
Между прочим, я обещал перевести оба тома на русский язык к 1 марта. От первого тома и примерно трети второго у меня имеется копия; от дальнейшего не имеется. Если, скажем, к январю корректуры лишнего экземпляра не хватающих двух третей не будет, то мне придется просить тебя заказать (за мой счет) копию и прислать таковую мне. В противном случае я могу попасть в очень неприятное положение.
Что касается третьего тома, то я смогу взяться за него лишь весной, с тем чтобы закончить работу до летних каникул. Думаю, что против этого с твоей и Фаулера стороны возражений не будет. Надеюсь, что вы оба не будете возражать против русского издания (так же как не возражал и Шпрингер).
Дома у меня все в порядке. Тотчас же по приезде я, по обыкновению, попал в финансовые затруднения, из которых лишь теперь начинаю выпутываться. У Кольки сын заболел скарлатиной в легкой форме: они боятся, как бы не захворала и девочка.
О наших научных новостях я напишу тебе в другой раз. А пока крепко жму руку и желаю всех благ тебе и Ане с потомством. Кланяйся Фаулеру.
Твой Яша.
1. Восьмая глава называлась «Сведение задачи о системе тождественных частиц к задаче об одной частице» и содержала 48 страниц печатного текста.
Дорогой Петя!
Спасибо тебе за письмо, а равным образом за содействие, оказываемое и обещаемое. К сожалению, я до сих пор еще не закончил последнюю главу. На меня навалилась такая масса срочной работы, что я не успеваю заняться ею. Собираюсь, впрочем, перевести ее на первоочередность, так как с другими более срочными делами наконец справился. Одним из них было написание работы совместно с Абрамом Федоровичем (впервые за наше 20-летнее знакомство) о выпрямляющем действии и фотоэффекте контактов между металлом и полупроводником.1 Эта работа будет напечатана в первом выпуске нового советского журнала,2 который будет экспортировать за границу на иностранных языках всю (стоющую) продукцию русской физики. Он издается в Харькове (отв. ред. Лейпунский); будет выходить ежемесячно: первый номер должен выйти к 15 января. Надеемся, что журнал получит хорошее распространение.
Сейчас мы с Иоффе занимаемся очень интересным вопросом о влиянии поверхностных условий (среды и т. п.) на упругие и мех[анические] свойства очень тонких стерженьков и пластинок.3 Кажется, нащупали правильное истолкование. Я вообще очень загружен консультациями по обоим институтам, Иоффе и Семенова, которые обслуживаю в качестве теоретического руководителя. Дела Кольки идут хорошо; Институт химической физики (первый в мире, как анонсируется в стенгазете) развивается успешно, что не мешает его директору ходить в порванных ботниках. Вероятно, он скоро попадет в Академию на кафедру химической физики. Мне с Академией, по-видимому, придется обождать еще год из-за моих разногласий с нашими философами: надеюсь, что они за год поумнеют.
Ребенок Кольки (болевший скарлатиной) почти выздоровел; зато мои оба больны коклюшем. Тоже небольшое удовольствие как для них, бедняжек, так и для нас — родителей, в особенности для Саррочки, которая уже свыше трех недель не высыпается и прикована к дому.
Работа у нас в обоих институтах спорится. Мы несомненно находимся на подъеме — после некоторого снижения, которым был отмечен прошлый год. Меня особенно радует то обстоятельство, что сам Абрам Федорович вновь начал усердно заниматься. У меня с ним последнее время установился очень тесный контакт.
Мне недавно предложили переехать в Харьков в качестве директора УФТИ вместо Ивана Васильевича [Обреимова], который совсем скис. Вероятно, мне следовало принять это предложение. Но я все-таки отказался. Как раз сейчас условия для работы здесь сложились у меня лучше, чем в предыдущие годы, и я не решился на то, чтобы оставить Питер.
Как твои дела, милый Peter? Как подвигается работа, постройка лаборатории, как жена и дети?
Всего наилучшего! Привет жене и от жены.
Крепко жму твою руку.
Твой Яша.
Имеется в виду работа Я. И. Френкеля и А. Ф. Иоффе «Об электрических свойствах контактов между металлом и полупроводником» (Phys. Z. Sowjetunion, 1932, Bd 1, Н. 1, S. 60—87; русск. пер. в кн.: Иоффе А. Ф., т. 2, с. 133—155). Незадолго до выхода этой работы появилось краткое ее резюме под тем же названием (Phys. Rev., 1932, 39, № 3, р. 530—531).
Речь идет о советском физическом журнале на иностранных (в основном немецком и английском) языках, выходившем в 1932—1937 гг. в Харькове и названном «Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion». Я. И. Френкель состоял членом редколлегии этого журнала.
Эта работа была приостановлена и получила свое завершение много позднее, в статье, совместной с Т. А. Конторовой (Статистическая теория хрупкой прочности реальных кристаллов. — ЖТФ, 1941, И, вып. 3, с. 173-183).
15 июня 1932 г., Ленинград
Дорогой Петя!
Спасибо тебе за письмо. Я очень рад, что ты собираешься приехать вместе с Аней. Я завтра же напишу в Москву о том, что вы приедете вместе. Насчет формальностей (в отношении выезда) и денег можешь не беспокоиться: все это будет устроено наилучшим образом. Ты не откажешься, надеюсь, принять участие в конференции о теории твердых тел. Помимо докладов, мы предполагаем устроить две или три дискуссии по вопросам, совершенно еще не разрешенным, как, например, о «супра-структуре» в реальных кристаллах, о тепловых колебаниях твердых тел и о свойствах аморфных тел.
Вначале предполагалось устроить конференцию в Харькове, но сейчас я склоняюсь к тому, чтобы она проходила в Ленинграде; после этого ты с Фаулером и Дираком сможешь проехать в Харьков и, если захочешь, даже на Кавказ. Мы с Колькой предполагали в середине августа отправиться вместе с женами и потомками на Кавказ и пробыть там до середины октября, причем я отлучился бы на неделю для того, чтобы присутствовать на конференции.
Возможно, однако, что эти планы расстроятся и мне, в частности, придется вернуться в Ленинград к середине сентября.
Я был отчаянно занят эту зиму: работа в двух институтах (не являющаяся синекурой), преподавание в третьем+книги. Я все еще не могу разделаться с курсом статистической механики, который, по обыкновению, все пухнет и пухнет, превращаясь из однотомного в двухтомный.1 Нечто вроде расщепления атомов лития потоком протонов,2 причем роль последнего играет поток мыслей, а отнюдь не жадность.
Дома у меня все в порядке. Детишки — что надо. Саррочка сделалась квалифицированной переводчицей и обслуживает Колькин институт, труды которого (№ 4/5 «Sov. Phys.») 3 тобой уже, вероятно, получены.
Рад, что у тебя все благополучно. Когда закончится постройка твоей лаборатории?
Коля сейчас разъезжает с Академией в местах, слывших во время оно не столь отдаленными (Свердловск, Новосибирск). Я тоже изрядно разъезжал с января — Харьков, Днепропетровск, Киев — не говоря, конечно, о Москве, так что ощущаю теперь потребность посидеть на одном месте. [...].
Ну, всего хорошего, лобызаю тебя. Сердечный привет Ане п вам обоим от Саррочки. Кланяйся Дираку и поблагодари его от меня за оттиски.
Твой Яша.
Речь идет о «Статистической физике». Ч. 1: Классическая теория статистического равновесия. Л.; М.: ГТТИ, 1933. Вторая часть была подготовлена к печати перед самой войной, но во время блокады набранные матрицы погибли. Книга была издана в 1948 г. в двух частях.
Ко времени написания этого письма Кокрофтом и Уолтоном была осуществлена реакция расщепления ядер лития с помощью искусственно разогнанных протонов. Эта работа была выполнена в лаборатории Резерфорда, в которой в то время работал П. Л. Капица.
См. прим. 1 к письму от 25 ноября 1931 г.
16 июля 1932 г., Ленинград
Дорогой Петя!
Спешите всей компанией забронировать места на пароходе, отходящем 3 сентября, дабы быть в Ленинграде 10, когда я также вернусь с юга. Визы вам всем, вернее, Дираку и Фаулеру, ибо ты в визе не нуждаешься, к тому времени поспеют. На всякий случай я вышлю каждому в отдельности официальное приглашение на конференцию.1
Я буду очень рад пригласить Mott’a. Нам хотелось, однако, заполучить его на конференцию о радиоактивности и строении ядра, которая состоится в декабре.2 Боюсь, что приглашать его два раза в году было бы неудобно. Снесись с ним, не теряя времени, и спроси его — пока неофициально: 1) сможет ли он приехать в декабре (во время рождественского] перерыва); 2) если ему непременно хочется приехать в сентябре, то не сможет ли он остаться здесь (один или с женой) на весь семестр,3 т. е. до января. Мы могли бы предоставить ему квартиру (в стандартном доме, который будет готов в сентябре), приличное вознаграждение (в советских рублях) и инспецовую карточку, позволяющую пользоваться хорошо снабженным кооперативом для иностранных специалистов.
Так как я уезжаю 21-го, то о результате сообщи по телеграфу либо мне (если письмо это получишь своевременно),
либо же (в противном случае) Иваненко по адресу: «Физ.-техн. ин-т. Пундровскому.4 Иваненко». Я напишу на всякий случай в Москву насчет визы Мотту и его жене в сентябре и попрошу Иваненко проследить за своевременным выполнением этого задания. Повторяю, однако, что присутствие Mott’а на «ядерной» конференции в декабре было бы для нас более существенным, нежели на сентябрьской конференции о твердом теле. Но, с другой стороны, я вполне понимаю, что ему будет приятнее приехать сюда в сентябре вместе с вами, и готов в этом отношении всячески пойти ему навстречу. Жаль, что ты так поздно сообщил мне об этом.
Ну всех благ и до скорого свидания! Лобызаю тебя. Сердечный привет Ане.
Твой Яша.
Р. S. Я не включил тебя и Дирака в число докладчиков, так как предполагал, что вы на этом отнюдь не будете настаивать. Но само собой разумеется, что мы будем очень рады, если вы оба выступите — ты по вопросу о ферромагнетизме или аномальном диамагнетизме (висмут), а Дирак вне программы по вопросу о своей новой, чрезвычайно интересной теории взаимодействия электронов.
Р. Р. S. Буду рад, если ты мне напишешь; письмо мне перешлют по летнему адресу. Я еду с Саррочкой, детишками и няней в Тифлис, а оттуда — в горы, куда именно — сам еще не знаю; вблизи Тифлиса, Эривани или Боржома. Здесь считают, что я поступаю очень рискованно, отправляясь с семьей в неизвестном направлении. Но, по-моему, кто не рискует, тот не выигрывает.
Р. Р. Р. S. Срочно авиапочтой вышли в Москву сведения о возрасте и чине Фаулера, Дирака, Мотта (и его жены) [...]. Эти формальности требуются для предоставления визы.
Речь идет о намечавшейся конференции по физике твердого тела, состоявшейся осенью 1932 г. В работе конференции приняли участие многие зарубежные физики (И. Эррера, Р. Пайерлс, Н. Мотт, Д. Бернал и др.).
Ядерная конференция, о которой пишет Я. И. Френкель, состоялась годом позднее, в 1933 г. На нее приехали из Англии П. А. М. Дирак и Л. Г. Грей. Н. Мотт не смог принять в ней участия. О конференции см.: Френкель В. Я. Первая всесоюзная ядерная конференция. — В кн.: Чтения памяти А. Ф. Иоффе: 1983. Л.: Наука, 1985, с. 74—95.
Н. Мотт приехал на сентябрьскую конференцию по физике твердого тела, но пребывание его было кратковременным. См. статью Н. Мотта в наст. сб.
Н. Н. Пундровский в 1932 г. был заместителем директора ЛФТИ.
22 июня 1933 г., Ленинград Дорогой Петя!
Уже давно собираюсь написать тебе по поводу твоего приезда в сентябре. Ты знаешь, что с 15 сентября у нас предположено организовать ряд конференций в связи с 15-летним юбилеем ин-
ститута (по ядру, полупроводникам, металлам, колебаниям и взрывам).1 Мы будем, разумеется, чрезвычайно рады твоему присутствию и участию. Однако взять па себя расходы по оплате твоего проезда в Ленинград и обратно мы не можем ввиду отсутствия инвалюты. Таким образом, мы сможем оплатить лишь твои расходы по пребыванию в России. Надеюсь, что у тебя хватит средств для проезда с Аней на пароходе и что мы будем иметь удовольствие повидаться в сентябре. Напиши, пожалуйста, поскорее — приедешь ли ты. Мы будем очень рады, если с тобой приедут Фаулер, Дирак и Бернал на тех же условиях.
Как твои дела? Я до отчаяния истрепался, в особенности от своей литературной деятельности, и мечтаю об отдыхе. У меня все в порядке. 1 июля Саррочка с детьми отправляется в санаторий около Луги. Я последую за ними через 10—15 дней.
Целую тебя. Привет от меня и от Саррочки.
Твой Яша.
Из числа конференций, намеченных на осень 1933 г., состоялась лишь Всесоюзная конференция по физике ядра — первая в ряду пяти предвоенных конференций по ядерной физике (см. прим. 2 к следующему письму).
П. А. М. Дираку
[весна 1933 г.,] Ленинград
[.. .] Я все еще нахожусь под впечатлением открытия положительного электрона как экспериментального факта. Оно действительно блестяще подтверждает Вашу дырочную теорию. Но, с другой стороны, представляется неудовлетворительным с философской точки зрения заселять мир объектами, которые могут наблюдаться лишь постольку, поскольку они отсутствуют. Эта трудность, вероятно, связана с неадэкватностью наших обычных представлений о материи, основанных на чисто корпускулярной точке зрения. [...].
Что Вы думаете о протонах? Если их следует трактовать как элементарные частицы, то тогда мы должны предположить также и существование отрицательных протонов. Если же они представляют собой комбинацию нейтрона и положительного электрона, возникает вопрос: почему нейтроны комбинируются лишь с положительными электронами, а не с отрицательными? И если, далее, нейтроны должны трактоваться как элементарные частицы, удовлетворяющие принципу Паули, должны быть также и «антинейтроны», которые соответствуют дыркам в почти заполненном распределении нейтронов в состояних с отрицательной энергией.
П. А. М Дирак. Портрет работы Я. И. Френкеля. Масло. Ленинград, 1936 г.
Э. Хиллу
5 августа 1931 г., Рига Moil дорогой Хилл!
Я нахожусь па пути домой. Завтра вечером я уже буду в Ленинграде. Я напишу Вам оттуда более подробное письмо [...]• Как Вы поживаете? Я думаю, что это письмо застанет Вас в Миннеаполисе, поскольку Вы, вероятно, не сможете долго выдержать калифорнийской жары.
Я провел 5 дней в Англии и затем самолетом полетел в Париж (это был самый удачный полет в моей жизни), посмотрел Колониальную выставку и съездил на несколько дней в Ниццу. После этого вернулся в Париж, где встретился с Иоффе, Лапже- вепом, Бриллюэном и другими физиками. 31 июля приехал в Берлин и принял участие в семинаре Шредингера, па котором Пайерлс докладывал свою совместную с Ландау работу о релятивистской форме принципа неопределенности. Некоторое время я хранил молчание, а после этого предпринял довольно энергичную атаку на то, что я назвал theoretische Experimentalphysik 1 в связи с преувеличением важности соотношения Гейзенберга п предложил наконец свой собственный (а точнее, ньютоновский) альтернативный принцип (прохождение—отражение), который был принят Шредингером с большим интересом и симпатией.2 Я имел также дискуссию с Пайерлсом по поводу моей теории поглощения света в твердых телах. Пайерлс полагает, что моя теория ошибочна, и выдвигает более строгую динамическую теорию, которая, однако, судя по результатам, как мне кажется, качественно эквивалентна моей.3
Я видел в Кембридже Дирака, который сказал, что развил свою теорию протонов и ознакомил меня с повой неудачной попыткой объяснить атомарность электричества (соответствующая статья скоро появится в «Proceedings of Royal Society»).
Ну что же, дорогой друг, я должен теперь заканчивать. Сердечные рукопожатия и теплые приветы Вам и миссис Хилл.
Искрение Ваш Я. Френкель.
Р. S. Передавайте мои наилучшие пожелания Эриксону, Гейру, Бухте и моим бывшим студентам.
Эдвард Ли Хилл (1904—1974 гг.) — профессор Миппеаполисского университета. В 1930 г. руководство физического факультета в лице проф. Г. Эриксона выделило его в помощь Я. И. Френкелю, приехавшему в годичную командировку в США для чтения курса лекций по квантовой механике для студентов, аспирантов и преподавателей университета. В 1934— 1935 гг. Хилл работал в ЛФТИ. Опубликованные в советских журналах работы Хилла тех лет касаются проблем квантовой механики и квантовой статистики. Он занимался также вопросами теории о гпосптелыюстп, впоследствии выполнил ряд работ по физической химии и астрофизике. Наибольшей известностью пользуются работы Э. Хилла последних лет его жизни — по теории атмосферного электричества и физике молний.
После отъезда Френкеля из США его отношения с Хпллом не прервались; между ними установилась довольно регулярная переписка, продолжавшаяся почти 16 лет.
Во второй половине 60-х годов проф. Э Хилл любезно переслал В. Я. Френкелю оригиналы около 40 писем Якова Ильича и предоставил право использовать их по его усмотрению. Выдержки из ппх были опубликованы в журнале «Вопросы истории естествознания и техники» (1980, № 1. с. 136-143).
Письма живо передают обстановку, в которой работали ученые ЛФТИ, рассказывают о широком международном сотрудничестве физиков-теоретиков, а также глубоком интересе ученых разных стран к работам советских физиков.
Э. Хилл. Фото Я. И Френкеля. Миннеаполис, США, 1931 г.
«Теоретическая экспериментальная физика», или «экспериментирование в теоретической физике», что, хотя и менее точно текстуально, но лучше передает вложенный в это замечание смысл.
При движении частицы и «столкновении» ее с энергетическим барьером при квантово-механическом описании процесса возникает неопределенность относительно направления распространения соответствующей волны: частица может отразиться от потенциальной стенки даже при условии, если ее кинетическая энергия больше высоты барьера. Отличие от принципа неопределенности Гейзенберга состоит, в частности, и в том, что в этот «ньютоновский принцип» не входит время (см.: Френкель Я. И. Волновая механика. Ч. 2. Л.; М., 1934 (гл. 1)).
Подробное обсуждение этого вопроса дано Я. И. Френкелем позднее (О поглощении света и прилипании электронов и положительных дырок в диэлектриках. — ЖЭТФ, 1936, 6, вып. 9, с. 902—910; см. также: Френкель Я И., т. 2, с. 182—200).
5 октября 1931 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был очень обрадован, получив Ваше письмо от 11 сентября.
Я просто не мог объяснить Вашего длительного молчания, пока не обнаружил, что сам в нем виноват. Ваше письмо последовало с интервалом в несколько дней по получении мною двух посылок, содержавших мои книги, оттиски, записки и т. д. Все это я благополучно получил. Большое Вам спасибо за сердечные заботы о моих денежных делах. Вы действительно, что называется, превосходный человек («peach of fellow»). Я надеюсь, что мне в ближайшем будущем представится случай выразить Вам, а также и миссис Хилл свою признательность в более красноречивой форме, чем я могу это сделать простыми словами.
Я как раз сейчас прочел последний номер «Physical Review» с Вашим письмом в редакцию, а также с письмом Зоммерфельда, в котором опровергаются некоторые из выдвинутых мной соображений. То же самое имеет место со стороны Венцеля и Тамма, которому я приписал идеи, ему и не снившиеся: представление о двух типах электронов, в то время как в действительности он в своей работе рассмотрел два механизма фотоэффекта. Один из них (поверхностный) зависит от поверхностного электрического поля, а второй (объемный) — от периодического поля внутри металла.1
Ну, ну, я несколько поспешил с публикацией по этому вопросу. Но я всегда спешу публиковать мелочи, словно они тяжелым грузом давят мне на плечи, и вместе с тем обыкновенно слишком медлителен, когда дело касается напечатания хороших вещей. Как раз сейчас у меня есть две такие хорошие вещи, более или менее готовые к печати. Первая из них — это дальнейшее развитие теории эффекта выпрямления на контакте между металлом и полупроводником, а также фотоэффект на этом контакте, а вторая — приложение представлений о волнах возбуждения в твердых телах (в случае сложного возбуждения)
к объяснению ряда тепловых аномалий, которые обсуждались Симоном.2
Я не собираюсь излагать здесь все детали, так как надеюсь написать вскоре две работы (одну из них совместно с Иоффе) и послать их в Миннеаполис с просьбой к Вам прочесть их в машинописи, а вслед за этим — в корректуре (не считаете ли Вы, что я Вас зксплоатирую? Мне кажется, что да!). [...].
Я ужасно занят здесь — не столько лекциями, сколько организационной деятельностью и консультациями в Физико-техническом институте. Но я должен признаться, что получаю удовольствие от этого.
Пожалуйста, передавайте мои сердечные приветы миссис Хилл и кланяйтесь сотрудникам физического факультета.
Наилучшие пожелания шлют Вам миссис Френкель и Сережа, который просит поблагодарить Вас за вечное перо.
Сердечно Ваш Я. Френкель.
Указанный эпизод связан со статьей Я. И. Френкеля «Некоторые замечания к теории фотоэлектрического эффекта» (Phys. Rev., 1931, 38, р. 309—320). И. Е. Тамм ответил на эту критику и разъяснил недоразумение, лежавшее в ее основе, в том же журнале (1932, 39, № 1, р. 170—172).
Первая работа комментируется в прим, к следующему письму; вторая — так и не была опубликована.
10 ноября 1931 г., Ленинград Мой дорогой Хилл!
Я только что получил Ваше письмо от 19 октября и принимаюсь отвечать одновременно па него и на предыдущее: мне очень неловко, что это последнее до сих пор оставалось без ответа.
Я получил все мои книги и журналы, а также подтверждения от тех лиц, которым Вы по моей просьбе выслали деньги. Пожалуйста, примите мою признательность за столь аккуратное выполнение моих поручений.
Я очень рад узнать, что Вы процветаете, ц шлю мои сердечные пожелания дальнейших успехов.
В Вашем письме в редакцию «Phys. Rev.» от 15 сентября есть один момент, который представляется мне неудовлетворительным. В случае изменяющегося параметра а произведение аж должно быть заменено на интеграл ja^ (что представляет собой классическое действие, поделенное на /г), так что выражение (2) для ф следует заменить на следующее:
ф = сг(ж)е J +с2(ж)е J .
Это же замечание приложимо к случаю движения в трех измерениях. Я не останавливаюсь здесь на определении щ и с^ 358
но ограничусь указанием на то, что с написанным выше выражением для ф можно получить тот же результат для тока, как и Ваш, а именно:
/ = (/га/m) (| Cj (я) | 2 — | с2 (ж) | 2) = const.
Я предоставляю Вам завершить эти теоретические соображения.
Пожалуйста, извините меня за то, что не сразу ответил на Ваше предыдущее письмо. Оправданием может служить моя крайняя загруженность работой (в основном консультации, руководство работами, семинарами, ну и лекции, конечно — их раза в 4 больше, чем в Миннеаполисе), а также огромные толпы гостей. Среди них, кстати, есть и несколько американцев, которым я помогаю здесь устроиться. Один из них Подольский из Паза- дины, который устраивается работать в Харьковском физико-техническом институте. Между прочим, я получил недавно приглашение стать директором этого института на очень хороших условиях. Однако я чувствую себя гораздо лучше здесь — несмотря па большую загруженность работой. Довольно трудно принять определенное решение. Я, пожалуй, подожду до января, когда собираюсь поехать в Харьков па некоторое время.
Я сейчас закончил. (совместно с Иоффе) работу о выпрямлении и фотоэлектрических свойствах контактов между металлом и полупроводником (например, между Си и СигО). Я собираюсь послать эту работу в «Physical Review».1 Однако у нас скоро начнет выходить новый физический журнал на иностранных языках («Физика в СССР»), и эта работа будет опубликована в первом выпуске этого журнала, который должен выйти примерно 15 января. Я надеюсь, что этот журнал, который будет представлять весь фронт русской физики, до этого известной в основном по статьям, публиковавшимся в немецких журналах, найдет себе дружественный прием за границей, в частности, в Америке. Я собираюсь написать о нем Тэйту2 (когда буду иметь несколько экземпляров журнала) п просить его помочь в деле распространения нового журнала.
У меня масса тем для исследований, но очень мало времени, чтобы работать над всеми ними, так что я передаю их моим многочисленным сотрудникам. Поскольку Вы пишете о том, что немного неуверены в выборе задач как раз сейчас, могу ли я предложить Вам пару тем? Одна из них состоит в том, чтобы развить теорию металлов Блоха и Пайерлса, принимая во внимание поверхностные условия, и исследовать различные эффекты, связанные с существованием свободной поверхности, в частности, теорию диффузии катодных волн и величину скачка потенциала, т. е. граничную частоту фотоэффекта. Другая задача заключается в развитии (нерелятивистской) теории трансляционного движения сложных частиц в данном внешнем поле, причем эти частицы рассматриваются как материальные точки, а их
внутреннее движение (и ориентация) описывается с помощью внутренних координат и квантовых чисел, подобных одинаковым координатам и числам теории Паули. Понимаете, о чем я говорю? Я не могу, однако, гарантировать, что работа над этой темой не начнется и у нас.
Я был рад узнать, что, быть может, Вы поедете в Италию в следующем году. Я полностью одобряю Ваш выбор (Ферми). Между прочим, у нас около месяца гостил Лондон, который сейчас работает у Ферми в качестве рокфеллеровского стипендиата.
Большое спасибо, дорогой друг, за просмотр и исправление моей лекции по теории относительности. Когда она будет опубликована?
Как идут дела с Лангером? Как Ваши музыкальные занятия? Я не имею возможности пока что уделять внимания ни скрипке, ни рисованию. Боюсь, что мне не удастся возобновить эти приятные занятия раньше января, поскольку я должен подготовить русский перевод первого тома моей «Волновой механики» и новую книгу (частично написанную моими студентами) по статистической механике.
Здесь, в России, надо работать здорово! Но я чувствую себя счастливым, когда думаю о том огромном движении вперед, которое мы здесь осуществляем.
Ну, пришло время заканчивать письмо (уже около 2-х часов ночи).
Итак, до свидания п сердечные приветы Вам и миссис Хилл. Мне было очень приятно получить Ваши фотографии, сделанные на острове Каталины, как раз перед моим отъездом. Надеюсь, что мне еще придется увидеть это замечательное место.
С наилучшими приветами Я. Френкель.
Р. S. Приветы всем добрым друзьям из физического отделения. Пожалуйста, заплатите мои взносы в Физическом обществе, включая подписку на «Physical Review» и «Review of Modern Physics» на следующий год.
Эта работа А. Ф. Иоффе и Я. И. Френкеля была опубликована в виде письма в редакцию журнала (Phys. Rev., 1932, 39, р. 530—531) и представляла собой развитие идей, высказанных в работе Я. И. Френкеля «Об электрическом сопротивлении контактов между твердыми проводниками» (Phys. Rev., 1931, 37, р. 102), в приложении к контакту между полупроводником и металлом. Более подробно теория выпрямляющего действия контакта между полупроводником и металлом изложена в работе А. Ф. Иоффе и Я. И. Френкеля, опубликованной в советском журнале (Phys. Z. SU, 1932, 1, р. 60—87; русск. пер. см. в кн.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 2. Л., 1975, с. 133—155). В работе развивается представление о том, что прохождение потенциального барьера на контакте осуществляется электронами путем туннельного (подбарьерного) перехода. Указанная теория с успехом прилагается для описания действия туннельных диодов Л. Эсаки. В нобелевской лекции Эсаки содержатся прямые ссылки на все вышеприведенные работы.
Д. Тэйт — редактор американского физического журнала «Physical Review».
Мой дорогой Хилл!
Поскольку я совсем недавно писал Вам, на этот раз буду краток. Основная причина, по которой я пишу это письмо, сводится к тому, что хочется передать Вам и миссис Хилл мои самые лучшие и теплые пожелания к наступающему Новому году — успехов, процветания, интересных приключений и т. д. Если Вы поедете в Италию в 1932 г., то, может быть, у Вас появится возможность посетить Россию на обратном пути в США.
Как Вы поживаете? Успешно ли выступили на заседании в Чикаго? Собираетесь ли сделать новый бросок на ежегодное собрание физиков в Новый Орлеан?
Я чувствую себя несколько усталым от большого числа людей, с которыми должен общаться, и от большого числа вопросов, которые должен обсуждать или обдумывать. Я полагаю, что мог бы с большой пользой отдохнуть один или даже два месяца, чтобы приняться за разработку идей, особенно меня интересующих. В вихре моих ежедневных занятий мне с трудом удается сосредоточиться на них.
Я послал Тэйту (в качестве писем в «Physical Review») краткое резюме двух статей, предназначенных для публикации в новом русском физическом журнале, который мы начинаем выпускать с января 1932 г. (на иностранных языках). Если они Вас заинтересуют, попросите Тэйта, чтобы он дал их Вам прочесть, прежде чем посылать в печать.
Что Вы поделываете, мой дорогой друг? Не бросили ли Вы заниматься русским? Продолжаете ли вечера камерной музыки у Тэйля (пожалуйста, когда увидите его, передайте от меня приветы) . К сожалению, у меня нет времени для занятия моими хобби.
Завтра я на несколько дней еду в Москву, чтобы принять участие в конференции по планированию работ в области физики в масштабах всего Советского Союза для обеспечения взаимодействия между различными исследовательскими институтами (частично путем разделения работ, а частично за счет взаимного консультирования и [организации] совещаний, когда работа ведется в одинаковых направлениях), а также для связи в одно целое науки и советской промышленности — сегодняшней и завтрашней. Я живу в очень интересной стране!
В начале января я собираюсь съездить на пару недель в Харьков. Возможно, что я приму предложение стать директором Украинского физико-технического института в Харькове. В этом случае мне нужно будет переехать туда уже следующей осенью [...].
Вы писали мне прошлый раз, что миссис Хилл больше не преподает в университете. Чем же она занимается? Миссис Френкель очень много времени уделяет переводам на немецкий язык статей сотрудников нашего института для нашего нового журнала.
Ну, пора заканчивать письмо! У нас 4 часа утра, но я опять страдаю от бессонницы и «лечусь» от нее писанием писем.
Всего хорошего и не ленитесь писать мне. С самыми сердечными приветами Вам и Вашей жене.
Дружески Ваш Я. Френкель.
Р. S. Вчера я получил первую порцию корректуры своей английской книги.
18 февраля 1932 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был очень обрадован, обнаружив (по возвращении из Харькова около месяца тому назад) два Ваших милых письма, и я, в самом деле, чувствую себя пристыженным, только сейчас собравшись Вам ответить на них.
Но я надеюсь, что Вы извините меня! Я действительно очень здесь занят, если не физикой, так всякой мелочью, мешающей даже моим занятиям музыкой и живописью. Все же мне удалось немного помузицировать последние несколько дней — поскольку у меня оказалось несколько аккомиапиаторов-пиапистов.
Итак, мой дорогой друг, как Ваши дела? Что слышно с Вашей гуггенгеймовской стипендией и поездкой в Италию? Я надеюсь, что с этим все будет благополучно! Я буду чрезвычайно рад видеть Вас и миссис Хилл в России — уверен, что, оказавшись в Европе, Вы не упустите случая побывать у нас.
Здесь сейчас находятся пять американцев, которых я побудил приехать работать в Россию; четверо из них из Миннеаполиса. Трое работают в Физико-техническом институте, двое даже питаются вместе с моим семейством и, наконец, один из них (Ньюман) живет у меня — пока не удалось найти для него комнату по соседству (я ведь должен чем-то «расплачиваться» за свой патриотизм, не так ли?).
Пятым американцем является Подольский из Пазадены. Он работает сейчас в Харькове. Только он один немного ворчит, тогда как остальные чувствуют себя превосходно и удовлетворены пребыванием здесь и не сожалеют о комфорте, который оставлен ими в Америке.
Между прочим, после долгих колебаний я решил остаться в Ленинграде и не переезжать в Харьков. Я п в самом деле очень хорошо устроен здесь, чтобы помышлять о каких-либо переменах. Помимо этого, должность директора сопряжена со многими хлопотами и обязанностями, которые вряд ли приятны для человека с моим характером. Харьков — не самое лучшее место, хотя Физико-технический институт там и очень хорош. Так или иначе, я решил отклонить это харьковское предложение. С нашей развивающейся индустрией и исследовательской работой найдется еще много возможностей подобного рода в будущем.
Только что появился первый номер нашего нового журнала «Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion», хотя и в довольно неважном виде и с большим количеством опечаток, весьма бедным немецким языком некоторых статей и другими недостатками. Я надеюсь, они будут исправлены в ближайшем будущем. Вы получите несколько экземпляров. Первые несколько выпусков будут распространяться бесплатно — с целью рекламы.
У меня целый ряд интересных вопросов для обдумывания и разработки. Но беда как раз в том, что их слишком много и что я не склонен целиком концентрироваться на одном из них, а это, пожалуй, наилучший способ не получить вообще никаких результатов.
Сейчас я, в частности, интересуюсь вопросами квантовой теории поверхностных свойств твердых тел и работаю в этом направлении с моим другом Таммом, который в течение месяца находился здесь (не подумайте, что мы поссорились из-за моей необоснованной критики его работы о фотоэффекте, которой я в действительности не читал, и его резкого ответа, который полностью обоснован).
Чем Вы заняты — исследовательской работой или преподаванием? Я слышал, что моя статья по теории относительности опубликована в «Science», но я ее еще не видел. Не могут ли они (издатели) прислать мне хотя бы один экземпляр соответствующего номера? Пожалуйста, напишите им об этом (я бы сделал это и сам, если бы знал адрес) [...].
Ну что ж, пора и кончать. Пожалуйста, передавайте мои приветы Ирэн, если мне можно называть миссис Хилл по имени, и примите наилучшие пожелания и крепкие рукопожатия.
Ваш сердечно Я. Френкель.
Миссис Френкель кланяется Вам.
Р. S. Если Вы получите оттиски моей статьи в «Physical Review», пожалуйства, пошлите их мне. Оттиски последующих работ в «Phys. Rev.» (в частности, два письма в редакцию, которые скоро появятся), пожалуйста, тоже попросите переслать мне, оставив несколько экземпляров для себя и других лиц, а именно: Эриксона, Валашека, Ветцеля (Тэйт и Бухта не нуждаются в оттисках из «Phys. Rev.»!), Брейта, Раби, Саланта, Пеграма (Нью- Йорк), Слэтера, Кембела, Бриджмена (Кембридж), Лангмюра, Стюарта, Эллиса, Элдриджа (Айова), Ван Влека, Менденхолла, Леба (Калифорния).
Мой дорогой Хилл!
Я совершил большую ошибку, не сразу ответив на Ваше последнее письмо из Миннеаполиса. Я скоро сообразил, что мой ответ уже не застанет Вас в Америке и что мне следовало бы лучше подождать, пока Вы прибудете в Европу. Только вчера я получил открытку с Вашим адресом.
Моя цель состояла и состоит в том, чтобы сделать возможным Ваш приезд в Россию. Это легко может быть организовано, потому что в Ленинграде между 1 и 18 сентября состоится конференция по теории твердых тел, и в моем распоряжении достаточно много денег, чтобы покрыть Ваши расходы в Ленинграде и оплатить стоимость обратной дороги до Англии. На этих условиях были приглашены все иностранные участники конференции — я не направил Вам приглашения ранее, потому что не знал, где Вы находитесь.
Ну что ж, теперь лучше поздно, чем никогда! Я вижу только одну трудность, связанную с получением визы для Вас и Вашей жены. С этой целью я сегодня связался с Москвой, но, бог его знает, когда произойдет это оформление, хотя я и очень настаивал на том, чтобы оно было проведено срочно.
Однако имеется и другая возможность выйти из этого затруднительного положения — к тому же еще и очень простая. Вы можете приехать в Россию в качестве туристов. Визы для иностранных туристов могут быть очень легко получены через агентство «Интурист», одно из отделений которого находится в Лондоне [...].
Что ж, дорогой друг, я искренне надеюсь скоро увидеть Вас и Ирэн в Ленинграде. Пожалуйста, телеграфируйте, согласны ли Вы приехать на указанных условиях. [...]. Я хорошо отдыхаю от физики на Кавказских горах вместе с моей семьей — компенсирую ей мое отсутствие в прошлом году.
Как раз перед моим отъездом из Ленинграда я написал письмо Фаулеру с просьбой помочь мне отыскать Вас. Очень вероятно, что Вы уже встретились с Фаулером в Кембридже, и он ознакомил Вас с той частью моего письма, в которой я высказал свое желание видеть Вас в России на конференции вместе с самим Фаулером, Капицей и Дираком. Для Вас все еще не исключена возможность присоединиться к ним и приехать этим же пароходом, отправляющимся 3 сентября.
Я собираюсь вернуться в Ленинград 10 сентября — как раз вовремя, чтобы встретить их.
Я здорово обленился за этот месяц и мало интересовался наукой. Поэтому отложим обсуждения ее вопросов до нашей встречи в Ленинграде — через месяц.
Я пишу эти строчки на моем ящике для красок, которыми я только что нарисовал своего старшего сына, лежащего на траве под деревьями.
Я надеюсь, что Вы оба с удовольствием совершаете свою поездку по Англии и в равной степени получите удовольствие от ее продолжения в России.
С самыми сердечными приветами Вам и Вашей жене.
Ваш Я. Френкель.
26 сентября 1932 г., Москва
Мой дорогой Хилл!
Очень жалко, что Вы не сможете приехать сюда. Я не могу себе простить, что не сразу ответил на Ваше последнее письмо из Миннеаполиса и предупредил Вас о моих намерениях. Я думал, что лучше написать Вам в Англию. Да, правы французы, утверждающие, что «лучшее — злейший враг хорошего».
Фаулер, который только что уехал из России, говорил, что видел Вас сразу же после Вашего приезда в Кембридж — до получения письма от меня с запросом о Вас. Что ж, сейчас уже поздно говорить обо всем этом.
Ленинградская конференция была исключительно успешной и доставила много удовольствия нашим иностранным гостям, среди которых были Фаулер, Дирак, Герни и Бернал из Кембриджа.1 В самый последний момент мы несколько изменили программу, так как некоторые иностранные докладчики не смшли прибыть, а некоторые, например Бернал, приехали по собственной инициативе как туристы. Это привело к более общему — я имею в виду не чисто теоретическому — характеру всей конференции. Обсуждались следующие проблемы: новый приближенный метод Гайтлера для вычисления гомополярных сил, борновская новая теория ионных кристаллов, развитая Мейером из Геттингена и названная именем Борна. Что касается экспериментальных работ по пластичности металлов, то дискутировалась моя точка зрения на реальные кристаллы и аморфные тела (включая дискуссию о «виртуальной» твердости жидкостей по отношению к механическим колебаниям высокой частоты). Далее — жидко-кристаллическое состояние (Фредерикс), вращение молекул и атомных групп в кристаллах (Бернал), электрические свойства сегнетовой соли (Курчатов), диэлектрическая поляризация дипольных веществ (Эррера), новые взгляды на ферромагнетики и пх магнитомеханические свойства (Акулов), магнитострикция не ферромагнитных веществ (Капица), теория полупроводников (Фаулер и Бронштейн) и, наконец, две работы Тамма о поверхностных уровнях связанных электронов в кристаллических диэлектриках и о вычислении работы выхода из металлов (ее величину Тамм определяет как работу против сил электрического изображения, что дает численный результат, соответствующий кинетической энергии электрона).
Я не буду писать Вам о докладах детально, так как они должны быть опубликованы позднее в «Советской физике». Между прочим, как по-вашему, достаточно ли широко известен этот журнал в Америке? Боюсь, что недостаточно и что статьи, опубликованные в нем, остаются неизвестными для многих иностранных читателей. Имея это в виду, я недавно послал статью о «нитевидных» электронных пучках Тэйту — с просьбой передать Вам потом ее корректуру. Я надеюсь, дорогой друг, что Вы не откажетесь проверить ее, а также написать краткое резюме работы, если оно понадобится (я забыл это сделать сам).
После того, как закончилась конференция в Ленинграде, открылась конференция в Москве, посвященная физической химии поверхности. Я, так же как и несколько ленинградских физиков, а равно и наши иностранные гости (Поланьи, Фольмер и др.) принял участие и в этой конференции. Эти конференции, конечно, занимают много времени, но они имеют и хороший эффект с точки зрения пробуждения от летней праздности и приведения себя в рабочее состояние. Я возвращаюсь в Ленинград и надеюсь прилежно работать преимущественно по старым вопросам, большое значение которых выявилось на конференции, а также и по новым, выдвинутым там (например, во время кулуарных бесед) [. ..].
Как Вы себя чувствуете после возвращения из путешествия в Европу? Как, в общем и целом, идут дела в Миннеаполисе? Я хотел бы думать, что промышленный кризис не затронул Мин- несоттский университет. Между прочим, профессор Эриксон любезно написал, что он готов организовать мне новое лекционное турне в Америку. Я начинаю об этом с удовольствием думать. Я мог бы принять это предложение будущим летом, если все будет благополучно здесь и у вас. Но пока что я об этом ему не писал.
Фаулер сказал мне, что первый том моей книги выйдет очень скоро (через несколько месяцев), в то время как второй сейчас пошел в печать. Я не принялся еще за третий том, так как я должен закончить мою (русскую) книгу по «Статистической физике», — учебник, который я недавно написал, точнее, написал его первый том (классическая теория статистического равновесия). Второй том будет посвящен классической кинетике и квантовой теории как равновесия, так и кинетики.2
Если Вы хорошо читаете по-русски, я буду рад послать Вам экземпляр книги (часть 1), когда опа выйдет из печати. Это произойдет пе раньше января.
Мне очень приятно узнать, что Вы подумываете о переводе моей «Электродинамики». По-Вашему, имеются шансы для издания ее в Америке 3 в эти тяжелые времена? Ситуация у нас в Рос- сип как раз противоположна, в частности и в отношении издания книг. Огромный поток учебников и монографий, как специальных, так и более популярных, но по преимуществу технических, выходит в различных наших издательствах, но все они, однако, немед- 366
Г. Эриксон. Портрет работы Я. И. Френкеля. Миннеаполис (США), 1931 г.
ленно раскупаются. Мы не знаем, что такое неходкие книги среди учебников. Опи выпускаются иногда во многих десятках и даже сотнях тысяч экземпляров (например, учебники по высшей математике) и раскупаются в течение нескольких дней.
В частности, и моя «Электродинамика» и английская «Волно- пая механика» скоро выйдут на русском языке. Это связано с большой и очень неприятной работой. Одновременно у нас вышел перевод книги Дирака, а также «Принципов квантовой механики»
В. Фока. Если дело пойдет так и дальше, то мы действительно перегоним Америку и по части высшего образования и по науке (так, число наших студентов достигло Р/г миллионов человек) [...].
Быть может, Вам будет интересно узнать, что мы собираемся организовать Всекавказский физико-технический институт в Тифлисе и что я, вероятно, буду во главе соответствующей организационной работы. Это, кстати, даст мне приятную возможность побывать в этой солнечной (и винной!) части моей страны.
Вы все еще надеетесь поехать за границу на стипендию какого-либо фонда? Если Вы сотласпы, я мог бы организовать Вам место научного сотрудника в Ленинграде или в Москве на довольно длительный период — скажем, на год. Пожалуйста, напишите мне, сумеете ли Вы и когда получить такую возможность в Миннесоттском университете, т. е. уехать на указанное время, и согласны ли Вы принять мое предложение. Я должен, однако, предупредить Вас, что условия жизни у нас все еще существенно худшие, чем в Америке, так что для Вас, может быть, лучше сначала приехать сюда с более коротким визитом и посмотреть на все самому.
Ну, пора кончать. Я уже написал сегодня утром много писем — устала рука. Передавайте мои сердечные приветы Ирэн и примите самые наилучшие пожелания.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Привет от меня Эриксону. Скажите ему, что я вскоре ему напишу.
В сентябре 1932 г. в Физико-техническом институте в Ленинграде состоялась конференция по теоретической физике. Д. Бернал опубликовал краткие воспоминания о ней и, в частности, о Я. И. Френкеле (Юность, 1973, № 10, с. 62—73).
См. прим. 1 к письму П. Л. Капице от 15 июля 1932 г. В 1957 г. вышло немецкое издание «Статистической физики» — перевод с издания 1948 г.
«Электродинамика» Я. И. Френкеля не была переведена па английский язык.
8 ноября 1932 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Пожалуйста, извините меня за опоздание с ответом на Ваше короткое сообщение. Я с благодарностью принимаю Ваше предложение и, в соответствии с ним, уже послал в Харьков 30 руб., чтобы оплатить подписку на «Phys. Zs. der Sow. Union» на 1933 г.
Я подписался на «Physical Review» и «Rev. of Modern Physics» (в качестве члена Американского физического общества) на сумму 15 долларов через ленинградскую организацию научных работников, которая принимает оплату, связанную с расходами членов иностранных обществ, в русских деньгах. Я надеюсь, что 368
эти деньги в должное время будут получены Пеграмом, который, вероятно, останется казначеем общества на 1933 г. В противном случае я буду просить Вас использовать 15 долларов, которые Вы сохраняли по моей просьбе, для этой цели.
Мы празднуем здесь 15-ю годовщину нашей революции и имеем поэтому три дня отдыха. Я использовал одни из них (позавчера) для игры на скрипке — случай совершенно исключительный — и собираюсь повторить это как раз сейчас. Кроме того, я побывал в Кронштадте в порядке укрепления связей между учеными и моряками Балтийского флота.
Теперь я должен возобновить работу и дописать несколько заключительных параграфов второго тома моей «Волновой механики» (я уже начал получать корректуры начальных его частей). Я надеюсь, что Вы получили первый том, который я просил направить Вам непосредственно из Оксфорда, и сочтете эту книгу полезной для начинающих.
Названия двух последующих томов будут соответственно: «Развитие общей теории» и «Развитие специальной теории».
Я не знаю, когда выберу время для написания третьей части «Волновой механики», — очень занят текущей работой в трех своих институтах.
Ну что ж, дорогой мой, мне надо заканчивать. Надеюсь, что я вскоре получу Ваше письмо и напишу Вам снова. С сердечнейшими приветами Вам и Ирэн.
Ваш любяший Я. Френкель.
Мои приветы Эриксону; я напишу ему в ближайшие дни.
21 февраля 1933 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был очень огорчен, узнав, что Ирэн чувствовала себя такой ослабевшей и что потребуется столь длительное время для ее выздоровления. Необходимость отказа от поездки в Россию или переноса ее времени — это, конечно, не так существенно. Во-первых, я смогу организовать этот приезд позднее, а во-вторых, и для Вас может оказаться более приятным приехать в нашу страну после того, как трудности, связанные в переходом к новым коллективным формам работы в сельском хозяйстве, будут преодолены.
Я не отвечал на Ваше письмо до сих пор, поскольку совершал южное лекционное турне, между прочим, хотел также закончить второй том моей «Волновой механики»; эту программу я практически выполнил.
По возвращении домой я был удивлен, обнаружив мою статью по сверхпроводимости возвращенной Тэйтом с припиской, которая представляется мне слабо обоснованной. Поскольку я думаю, что с Вами, мой дорогой друг, проконсультировались по этому поводу,
я хочу призвать Вас пересмотреть Вашу точку зрения, ибо основная идея работы, как представляется мне, вполне правильная.1 Я надеюсь разработать количественную теорию вопроса позднее; сейчас это вряд ли мне удастся из-за очень большой моей занятости текущими делами.
Пожалуйста, простите краткость этого письма. Я напишу Вам позднее подробно. С сердечными приветами Ирэн и наилучшими пожеланиями скорейшего ее выздоровления.
Ваш любящий Я. Френкель.
Передавайте, пожалуйста, мои сердечные приветы Эриксону и поблагодарите его за письмо. Я скоро напишу ему.
1. Тэйт и Хилл пересмотрели свою позицию, и статья Я. II. Френкеля о сверхпроводимости была опубликована (Phys. Rev., 1933, 43, № И, р. 907—912).
20 июня 1933 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был чрезвычайно рад прочесть в Вашем письме добрые вести о выздоровлении Ирэн. Давайте надеяться, что все теперь будет благополучно с вами обоими. Хочется думать, что мы с Вами скоро снова увидимся — здесь или в Америке. Я был бы рад организовать Ваш визит в нашу страну при условии, что у Вас найдутся средства для оплаты проезда. Поскольку, однако, Вы ничего не написали об этом в Вашем письме, в настоящее время Вам, вероятно, трудно это устроить.
В то самое время, когда я пишу эти строки, Вы, возможно, находитесь на всемирной выставке в Чикаго. Наверное, невзирая на кризис, это должно быть очень интересно.
Каковы Ваши планы на лето? Я собираюсь провести его или хотя бы его часть (полтора месяца) со своим семейством в санатории под Ленинградом. Если удастся, то завершу свой отпуск путешествием на юг и запад. В чем я сейчас нуждаюсь, так это в отдыхе. Я чувствую себя страшно усталым, проработав практически без отдыха в течение целого года и занимаясь разными вещами — преподаванием, консультациями, писанием книг, чтением корректур и т. д. и т. д. Мне приходится иметь дело со слишком большим числом людей, да и обязанностей у меня очень уж много для одного человека. Несмотря на мою еще хорошую работоспособность, я чувствую себя совершенно вымотавшимся. Отчасти все это объясняется моим неумением рациональным образом организовать свою жизнь и работу. А поэтому много энергии теряется без особой пользы как для меня, так и для других.
Спосибо, дорогой друг, за правку стиля моей статьи о сверхпроводимости. У меня не было времени для дальнейшего развития теории. В порядке лучшего ее обоснования я хотел рассмотреть
возможность обобщить метод Томаса—Ферми для случая, когда движение электронного газа происходит без исчезновения момента количества движения, что может иметь место, когда в добавление к электрическому полю за счет движения электронов возникает магнитное поле. Эта задача осложняется тем, что распределение скоростей в таком случае перестает быть сферически симметричным.
Имеется еще целый ряд задач, которые мне хотелось бы рассмотреть. Двумя из них я сейчас занимаюсь. Одна касается теории аллотропных превращений в твердом состоянии — переход от колебательного состояния к вращательному на примере НС1 или от неполярного колебательного состояния к полярному с отличный от нуля электрическим моментом и большой диэлектрической проницаемостью. Эту работу я провожу совместно с двумя моими сотрудниками. Я собираюсь послать предварительное сообщение о ней в журнал «Sow. Phys.»
Другая статья, уже более или менее готовая, относится к теории полупроводников и фотопроводимости диэлектриков. Основная отличительная черта соответствующих процессов — важная роль в них «положительных дырок», т. е. положительных ионов, оставленных электронами; подвижность этих ионов сравнима с таковой свободных электронов. Когда моя работа была уже наполовину закончена, мы получили номер «Ргос. Roy. Soc.» со статьей Фаулера, трактующей тот же вопрос. Но подход Фаулера во многом разнится с моим, потому что он исходит из бло- ховской теории уровней энергии кристаллической решетки, в то время как я рассматриваю положительные дырки как локализуемые подвижные частицы. Таким образом, среди прочих, удается объяснить и тот замечательный факт, что освещение небольшого участка полупроводника приводит к повышению электропроводности всего образца, что связано с диффузией как электронов, так и дырок.
Я был несколько удивлен отсутствием отклика Тэйта на мою большую статью по теории нитеподобных пучков катодных лучей, которую я послал в пересмотренной форме в начале февраля. Знаете ли Вы что-либо об этом?
Второй том моей «Волновой механики» наполовину отпечатан. Но теперь будет некоторая пауза в продолжении набора корректур, связанная с тем, что я до сих пор не закончил заключительные параграфы. Я боюсь, что книга разбухнет до 500 стр. (я имею в виду только вторую часть!) и что Фаулер уже подумывает о ее сокращении.
Чтобы закончить повествование о моей литературной деятельности, надо сказать, что первый том моей русской «Статистической физики» через несколько дней выходит из печати (если Вы сумеете ее прочитать, я буду рад послать Вам экземпляр) и что моя английская «Волновая механика» и немецкая «Электродинамика» переводятся моими сотрудниками на русский язык и тоже скоро появятся в продаже. Этим и обьясня-
ется ужасающее количество корректур, которыми я буквально завален.
Вы, вероятно, встретите вскоре Ньюмана 1 — молодого электроинженера из Миннеаполисского университета, которому я помог здесь устроиться на работу. Он расскажет Вам все о России сегодняшнего дня. У меня заняло бы очень много времени и энергии говорить об этом предмете. В двух словах: мы делаем огромные шаги вперед на пути индустриализации, но условия жизни все еще далеки от идеала, хотя я надеюсь, что они вскоре улучшатся. Я недавно прочел вырезку из минпеаполисской газеты, в которой утверждалось, что я провожу свое свободное время в качестве фермера-любителя. Это страшная чепуха — и мне хотелось бы знать, кто ее выдумал. [...].
Ну что ж, пожалуй, этого достаточно для одного раза! Наилучшие пожелания всему отделу, особенно Эриксону и Ва- лашеку.
Морис Ньюман работал в Ленинградском электрофизическом институте в течение трех лет. В послевоенные годы он получил известность работами по физике и технике высоких напряжений (и, в частности, физике молний), которые проводились в возглавляемом им институте. Дважды бывал в СССР в 70-е годы.
21 октября 1933 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был очень рад получить Ваше и Ирэн письмо. Я знал от ■ Ньюмана, что Вы собираетесь провести следующий академический год в России (между прочим, Ньюман не приехал сюда до сих пор по какой-то непонятной причине, хотя об оплате его проезда была достигнута договоренность еще месяц тому назад). Нечего говорить о том, что я буду чрезвычайно рад видеть Вас у нас в течение целого года! Я обсуждал этот вопрос с пашей администрацией и надеюсь предоставить Вам и Ирэн наше самое сердечное гостеприимство. У Вас будет достаточно средств, чтобы обеспечить вполне удовлетворительные условия жизни,— около 600 руб. и, вдобавок к ним, некоторые льготы, которые с охотой принимаются живущими здесь иностранцами. Кроме того, Вы сможете заработать переводами русских статей на английский язык (это оплачивается очень щедро). Таким образом, Вы вполне сможете вернуться в Америку через Японию, не экономя своей зарплаты. Единственная трудность связана с жильем, как Вы, вероятно, знаете от Ньюмана. Но мы надеемся в ближайшем будущем получить несколько квартир для наших сотрудников в строящихся сейчас жилых домах.
Я написал Эриксону и попросил его разрешить Вам отсутствовать в течение 1934—1935 академического года и, если это нужно, могу выслать Вам официальное приглашение. Но вряд ли в этом будет необходимость, так как в ближайшем будущем мы собираемся установить дружественные отношения с США.
Послание Рузвельта Калинину и ответ последнего опубликованы как раз в сегодняшних утренних газетах и, я уверен, будут сердечно встречены всеми советскими людьми. Этот счастливый поворот в наших взаимоотношениях с Америкой наступил именно тогда, когда так необходимо обеспечить мир между Востоком и Западом. Это большой удар по Японии и Германии, которые сейчас помышляют о новой мировой войне. Но, я надеюсь, что теперь они не посмеют напасть на СССР.
Между прочим, какое отвратительное зрелище являет собой современная Германия. Мне трудно представить себе эту страну, па которую раньше я всегда смотрел как на центр буржуазной цивилизации (и научный центр, в частности), скатывающейся по пути к маниакальному варварству [...].
Я был совершенно измотан к началу летнего отпуска, но двух месяцев отдыха оказалось вполне достаточно, чтобы восстановить мои силы. Теперь я хочу устроить свою жизнь так, чтобы основное время уделять моей собственной работе, хотелось бы также оставить немного времени и для досуга, для моих хобби — ценой ограничения круга людей, которые обращаются ко мне за помощью и советом как в теоретической, так и экспериментальной работе — их слишком уж много. Кроме этого, я попытаюсь приостановить мою литературную активность. Второй том моей «Волновой механики» закончен и вскоре выйдет как на русском, так и на английском языках (его перевели па русский язык мои сотрудники), и я не хочу приниматься за третий том до тех пор, пока не отдохну от писания книг хотя бы пару лет. Однако я должен поработать с русским изданием моей «Электродинамики» (а ее перевод я еще не просматривал) и сделать к ней некоторые добавления. Далее мне надо написать второй том «Статистической физики», а это очень неприятная обязанность. Но я как раз получил разрешение от издательства отложить представление ее на следующую половину года. Все это сделает меня относительно свободным от писания книг до мая, когда я практически закончу чтение лекций.
В связи с 15-летием со дня основания Физико-технического института мы недавно организовали конференцию по атомному ядру,1 в которой приняли участие иностранные физики, среди них — Дирак, Жолио, Перрен, Бек. Было очень интересно — особенно доклад Дирака о влиянии электронов с отрицательной энергией на образование электрического поля.
Я не буду вступать в дискуссию об этих или иных вопросах, отложив это до другого раза. Я только хочу обратить Ваше внимание на идею, которая пришла мне в голову. Вы, вероятно, слышали о митогенетических лучах, открытых Гурвичем и испускаемых живыми тканями; эти лучи стимулируют процессы деления клеток. Обнаружено, что они представляют собой обычные ультрафиолетовые лучи, испускаемые при определенных химических реакциях, основной из которых является образование молекулы Оз из О + О. Мне кажется, что эти лучи могут быть
интерпретированы как квадрупольное излучение, связанное с такими реакциями в противоположность дипольному излучению, характеризующему обычные фотохимические реакции. Этим объясняется их исключительно малая интенсивность (вероятность квадрупольного перехода примерно в 106 раз меньше вероятности перехода дипольного в случае пеисчезающего матричного элемента дипольного момента). Такая интерпретация указывает в то же время на тот факт, что все химические реакции (соединения) могут проходить по пути «фотохимическому», хотя и в общем случае с очень малой вероятностью, соответствующей малости излученной радиации. Сейчас я вместе со своим сотрудником провожу некоторые вычисления вероятности «излучательного соединения» двух атомов Н в молекулу Нг. Мы надеемся также проверить эти расчеты на опыте.2
Ну, что ж, дорогой друг, я должен заканчивать письмо и отправляться на работу в институт. С сердечными приветами Вам и Ирэп (а также с извинениями за скромный подарок).
Сердечно Ваш Я. Френкель.
Речь идет о ныне ставшей широко известной 1-й конференции по атомному ядру, организованной при Физико-техническом институте в сентябре 1933 г. Были изданы труды этой конференции, содержащие, в частности, перевод выступления П. Дирака и др. упомянутых в письме лиц (см. сб.: Атомное ядро. Л.; М.: ГТТИ, 1934).
Соображения Я. И. Френкеля о физико-химической природе митогенетического излучения были опубликованы позднее в его совместной с А. Г. Гурвичем статье (Trans. Far. Soc., 1943, 39, р. 201—204). О митогенетических лучах Гурвича см. в кн.: Белоусов Л. В., Гурвич А. А., Зал- кинЭ С. Я., Канегиссер Н. Н. Александр Гаврилович Гурвич. М.: Наука, 1970.
21 ноября 1933 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я был чрезвычайно рад получить приветы от Вас через Ньюмана и очень тронут милыми подарками, которые Вы мне через него передали [...].
Как видите, я пишу это письмо на бумаге, присланной Вами. Будем надеяться, что к концу второй пятилетки у нас в России появятся канцелярские магазины, которые смогут соперничать с американскими!
Кстати, примите мои самые сердечные поздравления в связи с успешным окончанием советско-американских переговоров. Мы все здесь следили с глубоким интересом и энтузиазмом за последней стадией переговоров в Вашингтоне, которые закончились сердечным соглашением между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Я искренне думаю, что в скором времени мы будем свидетелями дальнейшего развития дружественных отно-
шепий и кооперации между нашими двумя странами. Кризис расшатал ряд предрассудков в капиталистическом мире, особенно в Америке, относительно экономической свободы человека и прав государства вмешиваться в нее во имя всеобщего благосостояния. Социализм, конечно, приблизился ко всем странам, согласны они с этим или пе согласны. [...].
Я уверен, что большинство сотрудников факультета в Миннеаполисе с удовлетворением и одобрением встретит признание Советского Союза Соединенными Штатами, а некоторые из них, возможно, вспомнят мои беседы с ними по этому поводу, которые я вел почти три года тому назад.
Как Ваши дела? Происходит ли дальнейшее сокращение бюджета университета и соответственно числа преподавателей и их зарплаты? Я надеюсь, что нет.
Я стараюсь пристроить в России безработных немецких ученых и инженеров, что в связи с жилищными условиями оказывается сложной задачей. Я надеюсь, что вскоре они будут улучшены правительством — и притом в большом масштабе [...].
Второй том моей «Волновой механики» должен выйти в декабре. Я недавно послал Фаулеру последние корректуры (ужасно «изувеченные») и испустил вздох облегчения, поскольку я должен вскоре пересмотреть русский перевод моей «Электродинамики».
К стыду своему, я должен признаться, что ничего не сделал по линии научной работы с того времени, как вернулся в Ленинград, т. е. за последние два с половиной месяца, посвящая свое время в основном всяким пустякам или, в лучшем случае, наблюдению за работой моих многочисленных помощников и студентов.
Позвольте мне не останавливаться на этот раз на вопросах физики. Уже довольно поздно (час ночи), и это не благоприятствует обсуждению разного рода идей, которые приходят мне в голову или приходили в течение последних двух месяцев. Я напишу об этом, когда они созреют или когда работа, начатая сейчас, существенно продвинется вперед.
Ограничусь тем, что просто упомяну различные задачи, которые решаются здесь под моим руководством: 1) неупругое рассеяние электронов кристаллами; 2) обобщение модели атома по Томасу—Ферми на случай магнитных сил (из этой работы, впрочем, вряд ли получится что-либо интересное); 3) вероятность соединения двух певозбужденных атомов в гомополярную молекулу (такую, как Н2) с испусканием излучения (за счет эффекта спина) — это в порядке объяснения причин гурвичевского «митогенетического излучения»; 4) ротационное трение молекул дипольного газа в теории сил сцепления в кристаллах — и еще несколько вопросов. Сам я сейчас продолжаю более всего интересоваться полупроводниками. Я боюсь, что допускаю большую ошибку, пытаясь заниматься одновременно слишком многими вопросами.
Ну да ладно, сейчас слишком поздно, чтобы начать философствовать на эту тему. С самыми теплыми приветами Вам и Ирэн и еще раз с признательностью за Ваше доброе внимание.
Ваш Я. Френкель.
20 декабря 1933 г., Ленинград
Мои дорогие Хилл и Ирэн!
Шлю Вам свои самые наилучшие новогодние поздравления и пожелания здоровья и процветания, которое еще не утрачено отдельными гражданами Америки.
Я очень надеюсь снова увидеться с Вамп в будущем году — наиболее вероятно, в Ленинграде.
Моя жена последнее время чувствует себя лучше, и я надеюсь, что она будет продолжать поправляться. Сейчас я менее, чем обычно, загружен — я свободен от литературных обязательств вплоть до мая и снова начал работать.
Писал ли я Вам, что играю в симфоническом оркестре, который был организован в Ленинградском Доме ученых для любителей музыки? Вы, без сомнения, присоединитесь к нам в будущем году.1
Между прочим, один мой знакомый потерял несколько нот, которые были одолжены нам Ленинградской филармонией, а именно:
Элегия для оркестра памяти Самарипа П. Чайковского —• два экземпляра партии первой скрипки и два экземпляра — второй.
Бах, «Страсти по Матфею» — ария «Ет barine dich, mein Gott» — для рояля, скрипки и голоса.
Было бы очень хорошо, если б Вы смогли достать их и выслать сюда. Я оплачу их стоимость, когда получу несколько больше денег за мою «Волновую механику» (следующая выплата состоится в апреле).
Второй ее том выйдет в январе. Я боюсь, что он получился не очень оригинальным и может разочаровать читателей. Я бы написал его иначе и, прежде всего, более коротко, если бы сейчас начал его писать. К счастью, до мая я свободен от писания книг!
Я недавно возобновил работу и начал с того, что улучшил и обобщил мою теорию диффузии электронов и положительных дырок в полупроводнике при учете влияния магнитного поля и других эффектов.2
Жаль, что наш журнал «Sow. Phys.» так медленно издает посланные в пего материалы. Эта медлительность, по крайней мере частично, связана с ограниченностью его объема. Мы сейчас собираемся издавать новый журнал (также на иностранных языках) «Acta Physicochimica» — подобный американскому
«Journ. of Chern. Physics». Этот журнал будет печатать основную часть нашей продукции и поможет справиться «Sow. Phys.» (кстати, Вы подписаны на него на 1934 г.?). Что касается изменения его названия, которое Вы предложили, то я полностью с Вами согласен, но не уверен, что другие члены редколлегии разделят Вашу точку зрения.
Ну, дорогие друзья, я должен заканчивать. Еще раз — с пожеланиями счастья и с самыми сердечными приветами.
Ваш Я. Френкель.
Передайте мои наилучшие пожелания Эриксону (я напишу ему отдельно) и другим сотрудникам отдела.
Э. Хилл играл па скрипке п альте; в частности, во время пребывания в США Я. И. Френкель вместе с пим исполнял камерную музыку (трио и квартеты). В СССР Хилл приехал в 1934 г.
См. работу Я. И. Френкеля «К объяснепию фотомагнитного эффекта в полупроводниках» (Phys. Z. SU, 1934, 5, S. 597—598); в ней развита качественная теория эффекта Кикоина—Носкова.
16 марта 1934 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я уже написал в Москву с просьбой предоставить Вам и Ирэн визы для въезда в СССР. Я надеюсь, что они будут поджидать вас в нашем консульстве в Нью-Йорке перед вашим отплытием в Европу. Мне представляется, что ваш план приехать сюда через Скандинавию очень хорош. Германия в настоящее время мало привлекательна! Я отправил Вам одновременно с этим письмом Советский календарь, который Вам дарит Ньюман. Правда, это книга трехлетней давности, но нового никак не удается достать. Я тщетно искал его во всех наших лучших книжных магазинах.
Я хотел бы посоветовать Вам приехать в Ленинград к началу сентября, потому что в августе Вы можете никого здесь не застать. Я собираюсь поместить свою семью (на июль-август) в тот же самый санаторий, что и в прошлом году. Проведу с нею один месяц, а потом поеду на юг — в Крым и на Кавказ, правда, без определенного маршрута. Вам же лучше совершить это путешествие в будущем году, когда Вы ознакомитесь с нашей страной и языком.
Кстати, пожалуйста, сообщите мне точные сведения о себе и Ирэн — возраст и т. д., поскольку это может потребоваться для получения визы.
марта. Я получил письмо из Москвы, в котором меня просят сообщить сведения о Вас в связи с получением визы. Итак, дорогой друг, я начинаю думать, что наш план осуществляется. Возможно, удастся оплатить Вашу обратную дорогу в советских деньгах — а это даст Вам большую экономию. Поэтому не при-
обретайте обратные билеты, когда будете отплывать из Америки.
Сейчас около 4 часов ночи. У меня вошло в привычку работать до поздней ночи, когда никто и ничто меня не отвлекает. Благодаря этому работа моя идет лучше и продуктивнее, чем в прошлом году. Вчера почыо я написал работу о движении электронов, ответственных за центры окраски в щелочно-галопд- ных кристаллах 1 (ср. с работой Поля в «Phys. Rev.», февраль 1934 г.), в электрическом поле [...] Мне предстоит написать еще две статьи об электронных и ионных проводниках, в которых будут изложены новые и интересные результаты. Но это довольно тривиальные вещи, если сравнивать их с исследованиями позитронов и нейтронов. Я склоняюсь к тому, что электроны и позитроны следует трактовать как частицы, соответствующие (в той же мере, в какой фотоны соответствуют световым волнам) определенным волнам или полям сил, представляющим взаимодействие нейтронов. Это, однако, пока что очень смутная идея, и я не буду развивать ее дальше 2 [...].
Я не буду больше писать Вам сегодня — я очень усталый и сонный, а также потому, что не хочу откладывать посылку этой бандероли. С лучшими пожеланиями Вам и Ирэн.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Кланяйтесь Эриксону. Мне просто стыдно, что я до сих пор не написал ему.
Имеется в виду статья «О скорости перемещения центров окраски в кристаллах» (Phys. Z. SU, 1934, 5, S. 911—918).
Соответствующие идеи получили развитие в позднейших исследованиях Я. И. Френкеля (Замечания к квантово-полевой теории материи. — УФИ, 1950, 42, вып. 1, с. 69—75; Корпускулярный аспект материи. — Там же, 1951, 44, вып. 1, с. 110—116).
6 апреля 1934 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
[. ..] Как Ваши дела?
Я занят большим, чем когда-либо, рядом дел, которые, однако, имеют довольно малое отношение к исследовательской работе: например, постановкой и обсуждением фильма о структуре материи, устройством на работу изгнанных из Германии ученых (я уже устроил в СССР около 20 из них) и многими другими делами, которые делают жизнь интересной, но в то же время и утомительной.
Я только что написал статью о понятии движения электронных центров окраски в кристаллах, изученных Полем и его сотрудниками (в частности, Стасивом); эта работа будет опубликована в «Sow. Phys.»; она дает очень простую и полную количественную теорию рассматриваемых эффектов. Между прочим,
почему Вы не систематически включаете «Sow. Phys.» в список периодических изданий, реферируемых в «Rev. of Sci Instr.?»
Что слышно нового в Минпесоттском университете? Я продолжаю пытаться написать Эриксону, но откладываю это со дня на день вот уже несколько месяцев!
С сердечными приветами Ирэн, Вам и Эриксону.
Ваш очень искренне Я. Френкель.
18 мая 1934 г., Харьков
Мой дорогой Хилл!
Я приехал сюда на конференцию по теоретической физике, в которой примет участие и ряд иностранных ученых. Среди них Бор, который был нашим гостем в Ленинграде в течение 10 дней. Он очаровательный человек, и я очень сожалею, что он не присутствовал на наших предыдущих съездах.
Программа конференции охватывает различные вопросы — от проблем атомного ядра до твердого тела. Я предполагаю выступить с докладом о своей последней работе по сверхпроводимости, которая все еще не опубликована и имеет скорее качественный характер, и о некоторых успехах в направлении модифицированной Борном классической электродинамики.1 Интересно отметить, что, исходя из теории, покоящаяся масса точечного электрона оказывается в точности равной U/c2 (где U — электростатическая энергия) без множителя 4/3, являющегося неприятной особенностью классической теории.
По дороге сюда я сделал остановку в Москве, чтобы ускорить оформление. Я надеюсь, что Вы получите их в должное время в Нью-Йорке. Чтобы я был в этом уверен, пожалуйста, напишите в Советское консульство в Нью-Йорк или, по крайней мере, письмо м-ру Брайлю, представителю Комиссариата тяжелой промышленности в Америке, и спросите его, все ли обстоит благополучно. Если нет — телеграфируйте мне.
Я вернусь в Ленинград в середине июня. После закрытия харьковской конференции отправлюсь в Одессу для участия в другой конференции по полупроводникам и твердым выпрямителям. Затем останусь в Одессе на пару недель для чтения лекций в университете и для того, чтобы поработать немного в свободной атмосфере (в Ленинграде опа далека от такого спокойствия).
Я недавно получил приглашение из Института Анри Пуанкаре в Париже прочесть там 6 лекций на темы, которые мне предоставляется право выбрать самому. Я принял это приглашение и думаю поехать во Францию в конце сентября (через Англию, где в начале октября созывается конференция по атомному ядру) с тем, чтобы приехать домой в самом начале ноября.
Таким образом, Вам придется некоторое время (около месяца) провести в Ленинграде без меня. Если Вы приедете в начале
сентября, у Вас будет достаточно времени, чтобы устроиться, познакомиться с людьми и почувствовать себя к моменту моего приезда как дома.
Ну, дорогой друг, я собирался написать Вам немного больше. Но, во-первых, у меня кончаются чернила, а во-вторых, у меня очень сильно болит голова, что делает писание письма довольно трудной проблемой.
Я надеюсь, что Вы с Ирэн благополучны и желаю Вам счастья.
Ваш любящий Я. Френкель.
Р. S. Я сейчас сообразил, что занятия в школах Франции начинаются 1 ноября. Поэтому, возможно, я отложу мою поездку в Париж до ноября, а в Англию не поеду.
См. статьи Я. И. Френкеля «Объяснение сверхпроводимости» (Nature, 1934, 133, р. 730—731) и «О борновской теории электрона» (Proc. Roy. Soc., 1934, 146, р. 930—935). Л. Инфельд в некрологе Френкелю (Postepy Fiz., 1953, 4, № 1, S. Ill—112) специально отмечал, что последняя статья Френкеля была первым откликом на нелинейную электродинамику Борна—Инфельда (см. также: Френкель Я. И. Электродинамика. Т. 1. М.; Л.: ГТТИ, 1934, с. 407).
23 июня 1934 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Я только что вернулся из месячной поездки па юг (Харьков и Одесса) и хочу сообщить Вам, что теперь все подготовлено к Вашему приезду в Ленинград [...]. Квартира тоже готова для Вас и Ирэн — в здании самого института. В пей три комнаты, но Вам придется отдать одну комнату для молодого физика-теоретика Фрелиха, который приезжает сюда, чтобы поработать со мной ближайшие пару лет. Из оставшихся двух комнат одна очень большая, а другая — маленькая; кроме того, имеется кухня и прочие помещения. Могут возникнуть некоторые трудности с меблировкой. Итак, я надеюсь приветствовать Вас в Ленинграде в самом начале сентября.
Дней через десять я собираюсь со своим маленьким семейством в то же самое место (около 70 миль от Ленинграда), где мы провели прошлое лето. Возможно, в середине августа я повторю свою поездку на юг, однако на более короткий срок.
Сейчас я очень занят с моими сотрудниками и книгами. Моя «Электродинамика» (т. 1) скоро выходит на русском языке, и мне нужно будет сделать несколько исправлений (второй том тоже уже в печати); то же самое относится ко второму тому «Волновой механики». Я сожалею, что писал в спешке: я мог бы сделать каждую книгу более краткой и понятной, если бы больше потрудился над ними. Беда в том, что сразу берешься за слишком много дел.
Так, кроме двух названных книг, я должен приготовить новое и сильно расширенное издание моей старой книги о векторном
и тензорном анализе с приложениями к механике. И еще написать несколько статей — я задержался с ними на несколько месяцев. Но я не буду обсуждать их здесь. Мы это сделаем, когда Вы приедете в Ленинград.
С сердечными приветами Ирэн и Вам.
Ваш любящий Я. Френкель.
9 июля 1934 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
[...] С позавчерашнего дня я вместе с семьей отдыхаю в санатории для ученых вблизи Ленинграда. Однако в настоящее время я чувствую себя хорошо и едва ли вообще нуждаюсь в отдыхе. И в самом деле, я собираюсь работать по несколько часов в день, в основном подготавливая к изданию новое, очень существенно измененное издание моей старой книги «О векторном и тензорном анализе с приложениями к механике» 1 и проверяя корректуры второго тома «Волновой механики» и «Электродинамики», а также готовиться к лекциям во Франции.
Между прочим, русское издание «Волновой механики» представляется мне много более удачным, чем английское. Я добавил два новых параграфа о явлениях, связанных с состоянием с отрицательной энергией (в частности, с «дрожанием» Шредингера), и включил в книгу еще целый ряд добавлений...
В первых неделях октября я поеду в Лондон па международную физическую конференцию, а затем для чтения лекций в Париж (в ноябре).2 В мое отсутствие Вы сможете в Ленинграде поработать и побеседовать с моими молодыми сотрудниками — Бронштейном и Фрелихом 3 [...].
Имеется в виду, очевидно, «Курс теоретической механики на основе векторного и тензорного анализа», увидевший свет, однако, только в 1940 г.
Поездка во Францию и Англию не состоялась; сохранился план 6 лекции, которые Я. И. Френкель намеревался прочесть в Париже.
М. П. Бронштейн (1906—1938) — советский физик-теоретик, сотрудник теоретического отдела ФТИ; Г. Фрелих — английский теоретик, работавший в ФТИ в течение двух лет.
8 октября 1935 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Пожалуйста, извините меня за долгое молчание. У меня просто нет реальных для него оправданий, поскольку, слава богу, все у нас в этом году идет хорошо. Моя жена полностью поправилась и много работает с переводами (больше, чем ей это даже нужно). Что касается меня, то пока что я все еще стараюсь включиться в работу.
Мы провели лето или, точнее, большую часть лета в доме отдыха ученых под Ленинградом — в том же месте, где отды-
хали в прошлом году. Я написал там около 250 страниц моей новой книги «Теоретическая механика, основанная на векторном и тензорном анализе» (она должна была быть готова годом раньше) и в течение первой половины августа — большую статью по теории плавления (предварительное сообщение об этой работе появилось 7 августа в «Nature»). Теория еще далека до завершения, но я уверен, что поставил проблему в правильной плоскости. Я рассчитываю в скором времени внести в нее некоторые дополнения, которые приведут к ее дальнейшему развитию.
Между прочим, я еще не получил корректур Вашей статьи па эту же тему для «Sow. Phys.» Послали ли их непосредственно Вам? Получили ли Вы оттиски Вашей предыдущей статьи (о теории Вигнера—Зейтца)? Регулярно ли приходит журнал «Phys. Z. der Sowjetunion»? Можете ли Вы по-прежнему немного говорить по-русски или начинаете забывать то, чему здесь научились?
Положение здесь существенно улучшилось со времени Вашего отъезда. Я сожалею, что Вы не видите этих перемен.
17 августа я отправился на Кавказ и провел там две недели, а потом в течение двух педель читал лекции по физике и химии студентам Ростова. Что касается лекций, то сейчас я пе слишком загружен и занимаюсь научными, а иногда и не научными беседами с моими сотрудниками и студентами. Все же в этом году я надеюсь работать более продуктивно, чем в прошлом, который прошел под знаком болезни моей жены.
Как Вы поживаете на старом месте? Как себя чувствует Ирэп? Она, наверное, счастлива, очутившись снова у себя дома? Вы должны были вернуться как раз к открытию миннеаполис- ского съезда Американского физического общества, краткий отчет о котором я прочитал недавно в «Physical Review». Как поживают мои знакомые? Пожалуйста, передайте мои приветы сотрудникам физического отдела.
С наилучшими пожеланиями и сердечнейшими приветами вам обоим.
Искренне Ваш Я. Френкель.
12 марта 1936 г., Ленинград
[...] Я был удивлен, прочитав в Вашей последней статье, что Вы пришли к той же концепции процесса плавления, что и я, хотя Вы и не упоминаете об этом в связи с моей статьей в «Nature». Ну что ж, действительно досадно, что мы не обсудили этот вопрос с должной подробностью, когда Вы были здесь, п не объединили усилия для построения последовательной теории плавления.
Основные пункты проблемы, которые следует разъяснить, имея в виду развитие количественной теории, связаны с выбо- 382
ром способа оценки степени упорядоченности жидкости и определения этой величины в функции температуры и давления.
Что касается первого пункта, то, мне кажется, ответ на вопрос дает работа Кратки («Phys. Z.», 1933) по рентгенограммам расплавленных металлов. Он описывает различие между кристаллом и жидкостью с помощью введенного среднеквадратичного отклонения С2 некоторого атома па расстояние н от некоторого заданного, который может быть выбран искусственным образом и находится в узле идеальной решетки.
По мере перехода от одного атома к другому это отклонение изменяется случайным образом, так что его среднее значение накапливается, как это имеет место в процессе диффузионного движения броуновской частицы в следующие друг за другом интервалы времени. Следовательно, величина £2 должна быть пропорциональна т — результат, который предположил и проверил Кратки, в то время как распределение значений ^ для данного г вокруг его среднего значения должно иметь гауссовский характер — результат, который был выдвинут и подтвержден нашим физиком Лашкаревым.
Таким образом, оказывается возможным характеризовать степень порядка (или, скорее, беспорядка) в простой одноатомной жидкости величиной £2/2г, которую я предложил назвать «структурным коэффициентом диффузии»; возникает вопрос того же плана, что и теоретическое определение D в функции от температуры и давления. Эта зависимость может быть определена опытным путем из рентгенограмм жидкостей и использована для вычисления удельной их теплоемкости, которая при низких температурах должна превышать значения, соответствующие твердым телам (вследствие возрастающей аморфизации с ростом температуры), до тех пор пока жидкость пе станет в действительности «газоподобпой» вместо «твердоподобной». Я недавно получил общие формулы, ио еще пе провел с ними численных расчетов.
Другой вопрос, который может быть разрешен с помощью функции D(T, у), связан с определением теплового давления р^ в функции Т и у, имея в виду учет разрушения регулярности (этот вопрос не принимался во внимание в расчетах Герцфельда).
Таким образом, я сейчас пытаюсь определить форму функции D для моноатомных веществ; обобщение же для более сложных веществ представляется очень простым.
В объединении жидкого состояния, характеризующегося условиями у>0, с твердым, для которого D представляется равным практически пулю, имеется одна сложность, связанная с нарушением регулярного строения за счет диссоциированных атомов и вакантных мест (узлов). Задача сводится к определению D в терминах теории диссоциации. Но это бы одновременно разрешило сложном ь. связанную с непрерывным переходом от иде-
ального порядка атомов с большим «расстоянием» корреляции в монокристалле к частично упорядочному, в котором такого рода дальняя корреляция отсутствует, что типично для жидкого состояния.
В последних экспериментах, выполненных в нашем институте, обнаружено интересное явление: коэффициент теплового расширения кристаллов вблизи температуры плавления сильно возрастает. В солях типа AgCl это возрастание начинается при Т~-^-Ти,. Максимальное значение коэффициента теплового расширения оказывается в 18 раз больше значения, соответствующего нормальным температурам. В случае металлов это различие достигает 100 в области нескольких градусов ниже температуры плавления. Вроде бы и удельная теплоемкость ведет себя подобным же образом.
Первоначально представлялось, что эти «аномалии» связаны с примесями, но от такой точки зрения сейчас отказались. Мне представляется, что эти аномалии должны быть объяснены за счет частичного плавления, начинающегося ниже стандартного значения температуры плавления. Я не знаю точно, в чем здесь заключается дело. Возможно, все это соответствует образованию газовых пузырьков в жидкости вблизи температуры кипения — идея, которую я ранее отвергал.
Недавно я написал Кришнапу (сотруднику Рамана) и попросил его проверить эти соображения на основе его метода деполяризации рассеянного света, который легко обнаруживает присутствие нерегулярностей структуры, если их размеры равны по порядку длине волны. Он обещал мне рассмотреть этот вопрос немедленно. Поэтому нужно подождать и посмотреть.
Тем временем давайте возьмемся за решение проблем плавления и структуры жидкости более пли менее независимо друг от друга с взаимной информацией о результатах (трудно осуществлять тесное взаимодействие, когда мы разделены «расстоянием» в 20 + 20 дней).
Как поживаете Вы и Ирэн? Не скучно ли Вам из-за недостатка событий в вашей мирной американской жизни? Хорошо, что и наша жизнь становится все более спокойной. Темные тучи военной угрозы все еще не рассеялись на горизонте — как па востоке, так и па западе. Будем надеяться, что войны не будет!
С сердечными приветами Ирэн и Вам от Саррочки и от меня, а также и Эриксонам.
Искренне Ваш Я. Френкель.
25 апреля 1936 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Самым сердечным образом благодарю Вас за быстрый ответ на мое предыдущее письмо [...]. Я сожалею, что- Вы не смогли собственными глазами увидеть, как экстраординарно улучшились
у нас условия жизни, общее спокойствие и благосостояние за год, прошедший со времени Вашего отъезда.
Я довольно мало работал последнее время и не могу похвастаться какими-либо новыми достижениями. Мои попытки развить количественный метод описания степени беспорядка в жидкостях не привели к удовлетворительным результатам. Сейчас я очень заинтересовался проблемой поглощения звука и теплопроводности твердых тел, и мой студент успешно развил количественную теорию, которая, я думаю, более основательна, чем теория Пайерлса. Я собираюсь написать статью, содержащую критику этой последней теории и злоупотреблений только «Un- klapprocesse», природу которых, как мне кажется, он представил недостаточно корректно.
Ну, дорогие друзья, Ирэн и Эдвард, я рад был узнать, что оба вы хорошо себя чувствуете и процветаете во всех отношениях. С самыми сердечными приветами Вам, а также Эриксону и Ньюману.
Ваш Я. Френкель.
Р. S. Пожалуйста, вложите в конверт с Вашим ответным письмом несколько скрипичных струн А («ля»). Я недавно возобновил игру на скрипке — после большого перерыва. Наши «ля»- струны не очень хороши.
25 июня 1935 г., Ленинград
Дорогой Хилл!
Я отсутствовал в Ленинграде около месяца, совершая лекционное турне на юге... За это время я написал три статьи; одна из них посвящена теории плавления.1 Когда после моего возвращения в Ленинград я получил конверт с письмом и вложенную в него статью, посвященную этому же предмету, я подумал, что Вы опередили меня. Но, прочитав ее, я пришел к выводу, что Вы исходили из неправильных представлений (тем не менее, я отдал перепечатать Вашу статью, чтобы направить ее в «Sow. Phys.»).
Моя новая теория основывается на идее о существовании принципиальной непрерывности между твердым и жидким состояниями, обеспечиваемой нестабильностью ряда промежуточных состояний — подобно тому, как в теории Ван-дер-Ваальса имеется непрерывность между жидким и газообразным состояниями. Единственное усложнение связано с возрастающей «амор- физацией» тела, которая развивается по мере возрастания его объема или температуры, в то время как в переходе жидкость— газ играет роль только объем, а аморфизация практически полная.
Можно легко показать, что (р, У) — изотерма кристалла, слегка видоизмененная процессом аморфизации, должна быть
сходна с кривой Ван-дер-Ваальса. Герцфельд и Гепперт-Мейер с успехом исследовали существование минимума р (по отношению к определенному V), по они не обратили внимание на то обстоятельство, что за этим минимумом следует максимум, точно так же, как и в случае теории Ван-дер-Ваальса. Более того, они не заметили, что между обоими состояниями (жидким и твердым) имеется большое сходство и фундаментальная непрерывность. Я послал предварительпое сообщение об этой работе в «Nature»,2 а сейчас пишу большую работу на ату же тему?
Через 6 дней я на два летних месяца уезжаю из Ленинграда со всей моей маленькой семьей. Мы будем жить в доме отдыха для ученых неподалеку от Ленинграда, в том же месте, что и два предыдущих года.
Моя жена чувствует себя теперь гораздо лучше. Опа может ходить, хотя и быстро утомляется, много печатает на машинке, короче говоря, возвращается к обычному образу жизни, который так несчастливо был прерван ее болезнью. Л надо сказать, что было время, когда возможность ее выздоровления находилась под большим вопросом. Вы можете представить, как я счастлив теперь, когда она полностью поправилась.
Что Вы делаете в Мюнхене? Работаете ли у Зоммерфельда? Пожалуйста, не забудьте передать ему мои сердечные приветы. Не сожалеете ли Вы о том, что слишком рано уехали отсюда? У нас в Ленинграде с начала июня стоит прекрасная погода. Вы могли бы побывать в целом ряде красивых окрестных мест. Я сожалею, что в связи с болезнью жены и из-за обычной перегрузки моими разнообразными обязанностями не мог сделать Ваше пребывание здесь более приятным.
С момента моего возвращения я был буквально завален этими делами, особенно в связи с отъездом Фрелпха [...].
Ну. нужно закапчивать. Пожалуйста, передайте сердечные приветы Ирэн от меня и от моей жены. Когда Вы возвращаетесь в Миннесотту?
С наилучшими пожеланиями.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Статья Я. И. Френкеля «Жидкое состояние п теория плавления». Ч. 1 и 2 (Acta physicochimica URSS, 1935, 3, р. 633—648 и 913—938; русск. пер. см. в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 269—298).
См. статью Я. И. Френкеля «Непрерывность твердого п жидкою состояний» (Nature, 1935, 136, р. 167—168).
Статья Я. И. Френкеля «Тепловое движение в твердых и жидких: телах и теория плавления» была опубликована в журналах (УФН, 1936. 16, вып. 7, с. 955-976; Изв. АН СССР. Сер. физ., 1936, № 1/2, с. 371-393), а также вышла отдельной брошюрой в том же 1936 г.
Мой дорогой Хилл!
Пожалуйста, извините меня за долгое молчание. Мы (я имею в виду все семейство) только что вернулись из дома отдыха под Киевом, где провели полтора месяца. Жара там стояла страшная, как, впрочем, повсюду в России и, как я узнал из Вашего письма, в Америке. Я от этой жары особенно не страдал, но Саррочка проклинала раскаленные небеса! Тем не менее ее здоровье улучшилось, и я не перестаю радоваться, что мы отложили операцию. Дети тоже здоровы [...].
Я не размышлял па физические темы и предавался рисованию — привез в Ленинград шесть полотен. Пожалуй, самое большое достижение в этой области за последние 8 лет.
Я еще не решил, какой области физики я посвящу свои усилия в наступающем академическом году. Вероятно, для начала, это будут жидкости. Мне предстоит много прочесть, поскольку я пренебрегал этим ранее. Кроме того, в течение всего первого семестра я буду загружен очень большим числом лекций и другими делами. Зато это позволит мне иметь много свободного времени во время второго семестра.
Я получил приглашение Фарадеевского общества принять участие в конференции по жидкостям в Эдинбурге (24- 26 сентября). К сожалению, я не смогу на пей присутствовать п ограничусь тем, что пошлю туда статью, представляющую собой модификацию моей работы в «Acta».1 [...].
Я рад узнать, что у вас достигли большого прогресса как в области физики ядра, так и в теории деления ядер.
Поигрываете ли Вы на скрипке? Я — да. Я снова включился в работу симфонического оркестра Дома ученых. Как поживает Ирэн?
С самыми сердечными приветами от моей жены и меня.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Р. S. Кланяйтесь, пожалуйста, Эриксону.
Имеется в виду статья Я. И. Френкеля «Жидкое состояние п теория плавления» (Acta phys.-chim., 1935, 3, № 5, р. 633—648; № 6, р. 913—938). Статья этого же названия, представленная на конференцию в Эдинбурге, была опубликована (см.: Trans. Far. Soc., 1937, 33, pt. 1, N 189, p. 58—65).
26 декабря 1936 г., Ленинград
[...] Я был очень занят в течение последних четырех месяцев — очень много лекций и других обязанностей. К счастью, это сейчас закончилось, п я могу дышать более свободно и посвятить больше времени работе (правда, после того, как выполню некоторые обязательства, связанные с книгами).
Сейчас я работаю над довольно широким вопросом — общая теория агрегатных состояний, включая сюда твердые тела, жидкости, газы, электронные системы в металлах и атомах (обычно трактуемые как газообразные) и даже ядра. Основная идея состоит в описании подобных систем в терминах синтеза, или. скорее, компромисса между (идеальным) газом и (идеально упругим) твердым телом с непрерывно меняющейся «долей» каждого из этих предельных состояний. В самом деле, реальный газ имеет много свойств, типичных для твердых тел, например, способность к колебаниям и переносу звуковых волн с тем внешним ограничением, что длина волны должна быть больше, чем средняя длина свободного пробега (или период колебаний должен быть больше соответствующего времени, поскольку скорость звука примерно равна скорости теплового возбуждения). Следовательно, тепловое движение в газе должно быть описано — частично, конечно, — как суперпозиция звуковых волн, как это имеет место в дебаевской теории твердых тел.
Ситуация становится еще более интересной в случае так называемого электронного газа в металлах или сложных атомах. Такой «газ» способен колебаться с частотой, примерно пропорциональной его концентрации. В случае металлов эта частота лежит вблизи ультрафиолетовой области. Таким образом, система «свободных электронов» в металле в определенном смысле ведет себя как газ, а в другом отношении — как твердая решетка, которую можно наглядно представить себе в рамках старой теории Д. Д. Томсона и Габера. Эта концепция имеет важные дополнения в отношении целого ряда свойств металлических тел (например, теплоемкости, сверхпроводимости) и атомов.
Боровская новая концепция структуры сложных ядер также описывается этой общей теорией.
Я подготавливаю статью по этому вопросу, которую в виде машинописной копии пошлю Вам прежде, чем статья цойдет в печать.
Мы с острым вниманием следим за политическими новостями нз Испании. Если правительственные силы одержат победу (на что я надеюсь), тогда опасность повой мировой войны уменьшится. В противном случае мы должны быть готовы к тому, что эта война разразится уже в следующем году. Грустно думать об этом в канун Нового года. Спасибо Вам за добрые пожелания. Мы, жена и я, желаем Вам также здоровья, успехов, процветания.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Р. S. Я забыл сказать Вам, что недавно я получил (в третий раз!) приглашение из Института Анри Пуанкаре из Парижа. Если война пе начнется, я надеюсь поехать туда следующей весной.
[...] Как поживаете Вы и Ирэн? Что за лекции читаете и чем занимаетесь по линии исследовательской работы? Как поживает профессор Эриксон и его семейство? Пожалуйста, передайте ему мои сердечные приветы, а также и другим лицам, с которыми я встречался в Миннеаполисе, в частности, Тэйту, Бухте, Валашеку, Зелени.
Я был подавлен состоянием здоровья жены и за это время не сильно продвинулся с работой. В частности, я все еще не написал статьи о газотвердой теории агрегатных состояний.
Сейчас я занимаюсь теорией нелинейных колебаний и предполагаю приложить ее к ряду задач молекулярной физики. Мой сотрудник, Ткаченко, развил очень интересное приложение этой теории к интерпретации резкого перехода от одного фазового состояния к другому (в частности, к теории плавления). Правда, работа находится сейчас на самом начальном этапе.
Мой другой сотрудник под моим руководством провел очень интересные расчеты по неупругому рассеянию нейтронов при столкновении с атомными ядрами, причем потери энергии связаны с излучением нейтронов (нечто вроде лучистой рекомбинации в фермиевской теории дейтрона, образованного слиянием нейтрона и протона). Поперечное сечение неупругого рассеяния, если принять во внимание квадрупольное магнитное излучение, оказывается довольно заметным и значительным (порядка 10-28 см). В моем отделе молодыми сотрудниками проводится и еще целый ряд исследований, представляющих, однако, меньший интерес. Число участников нашего семинара приближается к 20!
Ну что ж, на этот раз достаточно!
С сердечнейшими приветами и наилучшими пожеланиями Вам и Ирэн.
Ваш Я. Френкель.
после моего короткого путешествия по Карелии (чудесная озерная область, напоминающая Минпесотту), которым я завершил летний отпуск. Сейчас я чувствую себя хорошо и собираюсь продолжить свою работу — чтение лекций (начавшихся сегодня) и исследовательскую деятельность.
Я был рад узнать о больших успехах в развитии исследований по атомному ядру в Миннеаполисе. Мы также ведем большую работу в этом направлении в Физико-техническом институте, как Вы несомненно знаете из публикаций Алиханова, Курчатова и др. К сожалению, у нас довольно бедное оборудование: в нашем распоряжении нет собственного радия и высоковольтной аппаратуры. Однако мы надеемся иметь и то, и другое в ближайшем будущем.
Сам я постепенно вхожу в область исследований по ядру и надеюсь «переварить» вскоре большое количество сведений, собранных Бете в его обзоре. Исследовательская работа в этом направлении также ведется под моим руководством несколькими сотрудниками (радиационное рассеяние быстрых нейтронов тяжелыми ядрами, статистическая теория альфа-распада, природа ядерных сил). Но твердые и жидкие тела остаются по-прежнему моим излюбленным полем деятельности. Я послал в «Phys. Z. d. SU» статью о тепловых явлениях в кристаллах (совместно с Ткаченко) и еще одну — о диамагнетизме кольцеобразных молекул (совместно с Савельевым). Помимо этого, еще две статьи находятся в работе: о теории диффракцпи катодных лучей (теория физическая, а не формальная, в противоположность слэтеровской) и о механизме пластической деформации.1
У меня есть и ряд идей о жидкостях, над которыми я также надеюсь поработать в ближайшем будущем, если не буду так утомлен, как в прошлом году.
Я не знал, что Вы стремитесь сохранить и даже улучшить Ваши знания русского языка. Я буду рад послать Вам две мои новые книги — о теоретической (классической) механике и о статистической физике (я закончил эту последнюю книгу прошлой весной, но не знаю, как долго мне придется ждать ее выхода из печати). К счастью, в этом году мне не придется заниматься какими-либо новыми книгами.
В течение минувшего лета я очень много играл па скрипке и рисовал. Это для меня лучший вид отдыха. Постараюсь не забросить эти занятия и в течение всего года.
Как поживают физики в Миннеаполисе, в частности Эриксон? Пожалуйста, передавайте ему мои приветы.
Желаю Вам счастья во всех Ваших делах, шлю мои сердечные приветы Ирэн и Вам.
Остаюсь Ваш Я. Френкель.
Р. S. Я только что получил короткое письмо от Ветцеля, сообщившего мне о своей женитьбе. Пожалуйста, передавайте ему мои наилучшие пожелания и поздравления.
Френкель Я. И, Савельев В. Я. О магнитной анизотропии кольцеобразных молекул. — ЖЭТФ, 1938, 8, вып. 1, с. 52—66; Френкель Я. И., Рыжанов С. — Теория диффракции электронов от монокристаллов. — ЖЭТФ, 1938, 8, вып. 12, с. 1255—1266; Френкель Я. И., Конторова Т. А. К теории пластической деформации и двойникования. Ч. 1, 2 и 3. — ЖЭТФ, 1938, 8, вып. 1, с. 89—95, вып. 12, с. 1340—1348, с. 1349—1358; Ткаченко С. Н„ Френкель Я. И. К теории теплопроводности диэлектрических кристаллов. — ЖЭТФ, 1939, 9, вып. 5, с. 570-577.
18 декабря 1937 г., Ленинград
Дорогой Хилл!
Я своевременно получил Ваше последнее письмо, но, как видите, оказался не очень быстрым с ответом на него. Я бы и еще немного отложил написание письма, если б не приближение Нового года — хороший повод, чтобы послать Вам п Ирэн наши наилучшие пожелания здоровья, успехов и всяческого процветания.
Мы все в порядке, если пе говорить о простудах и т. д. Моя жена чувствует себя хорошо, хотя иногда хандрит [...]. Сейчас она очень занята в двух детских садах, и как раз сейчас начинает работу по переводу па английский язык русских научных статей (с моей помощью, в которой она будет нуждаться, вероятно, недолго)-.
Я здорово перегружен: лекциями (7—И часов каждые шесть дней) и особенно консультационной деятельностью, поскольку сейчас около 15 молодых людей работают или непосредственно под моим руководством в Физико-техническом (частично в Индустриальном) институте, пли же в тесном контакте со мной. Причем намечается тенденция к дальнейшему возрастанию численности этой группы.
Что касается исследовательской работы, то моя продуктивность в этом плане не слишком значительна, особенно с качественной стороны, — несколько мелочей много хуже одной действительно хорошей работы.
Я взялся со своими учениками п сотрудниками за несколько различных задач, относящихся ко многим областям физики, начиная от рассмотрения вращательного движения тяжелых ядер, трактуемых как твердые тела,1 и до теории пластичности настоящих твердых тел. Несколько значительных успехов достигнуты в теории дифракции катодных лучей от кристаллической решетки металлов и теории смешиваемости бинарных жидких систем. Но я что-то медлю с оформлением полученных результатов, так что лишь часть из них в настоящее время подготовлена к печати.
Как Ваши дела, дорогой друг? Развиваются ли работы по физике ядра в Миннесоттском университете и принимаете ли Вы в них участие?
Как раз сейчас я, к своему удивлению, обнаружил, что вопрос об определении поперечного сечения захвата ядер в функ-
ции от энергии налетающей частицы представляется довольно трудным. Обычная формула для вероятности захвата относится к случаю, когда энергия частицы не задана точно, а характеризуется некоторым средним значением. Поскольку результирующее состояние «компаунд-системы» лишь относительно стабильно, не следует, мне кажется, рассматривать процесс законченным образованием такой системы. Коль скоро, в конечном счете, она распадается тем или иным способом (за счет испускания обычной частицы или фотона), представляется более целесообразным определять сечение захвата для точно заданной энергии налетающей частицы как сумму «сечений рассеяния», отвечающих всем возможным типам последовательных превращений (включая испускание фотонов). Такое описание, помимо прочего, обладает тем преимуществом, что с его помощью можно унифицировать реакции рассеяния и поглощения, которые, в самом деле, представляют собой предельные случаи одного и того же процесса. Теория рассеяния света дает всему этому простую и очевидную иллюстрацию. Для свободного электрона мы имеем, в соответствии с классической теорий, поперечное сечение рассеяния равным по порядку величины а2, где а= —г—радиус электрона. Для связанного электрона амплитуда вынужденных колебаний должна увеличиться на множитель:
11
1
1
где ,е2ш2аш2
,UЗс3шЗс
— классический коэффициент затухания. Поперечное сечение для резонансного рассеяния оказывается, таким образом, равным:
а2а2
а2
а2
Его максимальное значение, соответствующее условию ы = ыо и имеющее место при поглощении резонансного излучения, имеет
— —— л2А х2— 4ТС2 Л — 4— —— л2А х2— 4ТС2 Л — 4вид:
— —— л2А х2
— 4ТС2 Л — 4
— —— л2А х2
— 4ТС2 Л — 4
где Л — длина световой волны. В точности такой же результат получается и в случае процессов ядерного рассеяния и поглощения, правда, гораздо более сложным образом. Я уверен, что он может быть получен более просто с использованием представления частиц — квантованными волнами. Важная особенность приведенного выше рассмотрения состоит в том, что оно дает не только «пространственное поперечное сечение», но одновременно
и «временное поперечное сочение» для соударении, т. е. среднее время жизни компаунд-системы. В случае рассеяния фотонов это время дается обратной величиной |ы2— ®о2 + 1(ош,Г/2. Поперечное сечение поглощения (или захвата) может быть определено как функция энергии независимо от процесса рассеяния; в последнем случае — тогда, когда отсутствует резонанс, т. е. когда уровни энергии расширяются в континуум.
Что Вы думаете о таком рассмотрении? ,
Как вообще Ваши дела? Играете ли на скрипке? Я не прикасался к своей уже два месяца. Выезжали ли Вы за пределы Миннеаполиса?
Еще раз — с сердечными приветами Ирэн и Вам.
Ваш Я. Френкель.
Р. S. Пожалуйста, кланяйтесь от меня всем сотрудникам физического отдела.
Я. И. Френкель вернулся к этой проблематике в начале 50-х годов; первая его посмертная публикация (О у-спектрах тяжелых ядер. — ЖЭТФ, 1952, 23, с. 626—631) была посвящена вращательным спектрам тяжелых ядер.
10 августа 1938 г., Ленинград
Дорогой Хилл!
Уже давно я не имею от Вас вестей. В чем дело? Я надеюсь, чю у Вас с Ирэн все благополучно. Правда, я должен был написать вам первый, чтобы поблагодарить за устройство для микрофильмов, которое я получил своевременно (и которое пока пе использовал!).
Наше последнее и печальнейшее событие — это смерть моего отца, последовавшая 30 июля [...].
Я начинаю оправляться от перенесенного шока; довольно длительная велосипедная прогулка и купание в расположенном неподалеку озере — хорошее средство преодолеть депрессию.
Кроме того, передо мной стоит важная задача — закончить, а точнее, написать книгу «Кинетическую теорию жидкостей» для издательства Оксфордского университета. Я как раз сейчас завершил вторую ее главу, но остается еще очень много работы.1 Возможно, что в ноябре я поеду в Париж по приглашению Института Анри Пуанкаре, которое я получаю ежегодно. На этот раз такая поездка, по-видимому, состоится. У меня есть основания думать, что вскоре я получу заграничный паспорт при условии, если политическая ситуация на Дальнем Востоке или на наших западных границах не осложнится.
Несколько месяцев тому назад, к сожалению, перестал выходить наш физический журнал «Sow. Phys.». Вместо него в ближайшем будущем, вероятно, появится другой — «Physics of the Sovietunion», который будет издаваться в Ленинграде под эгидой
Академии наук в двух частях: «Техническая физика» (выходящая уже с 1934 г.) и «Общая физика». Пока же публикация статей на иностранных языках составляет целую проблему.
Между прочим, я вкладываю в конверт с этим письмом короткую заметку о явлении пробоя диэлектриков, представляющую собой резюме моей статьи на эту тему, недавно отосланной в ЖЭТФ. Нельзя ли сделать так, чтобы эта заметка была опубликована в качестве письма в «Phys. Rev.»?
Я удивлен отсутствием известий от проф. Эриксона и проф. Зелени, которым в связи с их уходом в отставку от активной работы в университете я послал письма, фотографии п телеграмму. Что с ними обоими?
Как поживаете Вы? Где провели это лето? Не собпратесь ли в Европу? Это все равно, что посетить вулкан. Как Ньюман? Он тоже хранит молчание. [...].
Пожалуйста, напишите мне поскорее и со всеми подробностями. Мои самые сердечные приветы Ирэн; жена кланяется вам обоим.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Из этого письма следует, что еще в 1938 г. Я. И. Френкель начал писать свою книгу «Кинетическая теория жидкостей», многократно издававшуюся у нас в СССР и за рубежом (последнее советское издание — в серии «Классики науки», 1975 г.). Поводом для ее написания послужило упомпнавшееся в предыдущих письмах приглашение Института Анри Пуанкаре о прочтении курса лекций, в плап которых Я. И. Френкель включил лекции по теории жидкого состояния.
6 декабря 1938 г., Ленинград
Мой дорогой Хилл!
Спасибо Вам за письмо. Мы были рады узнать, что у Вас и Ирэн все благополучно. Вы активно работаете и радуетесь жизни. То же самое можно сказать и о моем семействе. Жена только что уехала в Москву, где проведет две недели с друзьями, отдыхая от детско-садовских дел и работы по переводам. Опа чувствует себя удовлетворительно, хотя много еще остается желать. Я все еще поджидаю разрешения на поездку в Париж. Сказать Вам правду, я бы как раз сейчас предпочел остаться дома и возобновить работу над моей новой книгой «Кинетическая теория жидкостей», которую я полностью приостановил за последпие два месяца. Ситуация в Центральной и особенно в Западной Европе весьма непривлекательна. Что будет с французской п английской демократией, если ход событий не изменится радикально?
Я вложил в конверт с этим письмом статью, которую я хотел бы опубликовать в «Phys. Rev.» или в «J. Chern. Phys.».1 Она, быть может, слишком велика в качестве «письма в редакцию». Пожалуйста, не сокращайте ее (это и так сильно сокращенный вариант работы, которая будет здесь опубликована па
русском языке), но соответствующим образом переставьте порядок изложения в зависимости от того, пойдет ли она к Тэйту или, если в «Phys. Rev.» возникнут какие-либо трудности, в частности финансового характера, — к Юри (Колумбийский университет). Я хочу просить Вас также просмотреть ее корректуру — просто ради экономии времени.
Спасибо Вам за хлопоты о моей предыдущей статье.2 Я перестану посылать их, как только у нас станет выходить свой физический журнал на иностранных языках. Я надеюсь, что это произойдет очень скоро.
Тем временем я собираюсь послать еще две очень короткие заметки: одну о пластической деформации в кристаллах, а другую о локальном порядке в жидкостях. Я не был очень активен в исследовательской рабрте в течение нескольких месяцев, но надеюсь наверстать упущенное в ближайшем будущем.
Дети вполне благополучны. Сережа стал первоклассным шахматистом. Я стараюсь помочь ему в выборе специальности, но не оказываю на него какого-либо давления.
Встречайте ли Вы Ньюмана? Приветствуйте его от моего имени.
С самыми наилучшими пожеланиями Ирэн и Вам.
Ваш Я. Френкель.
1. Видимо, речь идет о статье «Статистическая теория явлений конденсации» (J. Chern. Phys., 1939, 7, р. 200—201; русский (полный) вариант: ЖЭТФ, 1939, 9, вып. 2, с. 199—207).
«Предпробивные явления в изоляторах и электронных полупроводниках» (Phys. Rev., 1938, 54, р. 647—648; русск. пер.: ЖЭТФ, 1938, 8, вып. 12, с. 1292—1301; см. также в кн.: Френкель Я. И., т. 2, с. 217—227).
12 марта 1939 г., Ленинград
Дорогой Хилл!
Наша переписка начинает замирать («fade out»), если воспользоваться этим радиотехническим термином. Я не знаю, кто в этом виноват [...]. Мы собираемся выпускать новый физический журнал на иностранных языках вместо старых («Phys. Z. d. Sowjetunion» и «Technical Physics») с довольно длинным латинским названием, начинающимся словами «Annalen Physi- сае». Я послал в этот журнал мою работу о новом типе расщепления урана и тория.1 Я направил копию этой статьи Вам с просьбой опубликовать небольшую выдержку из нее в «Physical Review» в качестве письма к редактору2 (я был бы рад увидеть там и полный текст статьи, но это, я думаю, было бы несколько неудобно). Еще один экземпляр статьи я послал проф. Бору, который находится сейчас в Принстоне. Полагаю, что он продвинул эту теорию далее, чем кто-либо в другом месте. К сожалению, мы вперврге узнали о новом открытии только две
недели тому назад из статьи в «Science News Letters». Я незамедлительно развил теорию, которую несколько позднее нашел совпадающей в ее основных положениях с предложенной Бором (насколько об этом можно судить по его письму, опубликованному в только что полученном номере «Phys. Rev.» от 15 февраля). Между прочим, мне перестали высылать номера «Phys. Rev.», потому что банк на этот раз, как и прежде, запоздал с оплатой моих задолженностей.
Как Баши дела? Бомбардируете ли Вы ядра урана и других атомов в Миннеаполисе? Что поделывает Эриксон? Я ничего от него не имел с момента его ухода на пенсию. Что Ирэн?
Если увидите Ньюмана, сердечно поблагодарите его за присланные мне радиолампы и передайте ему мои самые теплые приветы. Теперь радиоприемник работает превосходно несмотря на то, что я имел несчастье опрокинуть его со стола на пол. Я собираюсь написать Ньюману в ближайшие несколько дней и постараюсь достать книги, которые его интересуют. Сейчас я просматриваю корректуры моей книги по теоретической механике, основанной на векторном и тензорном анализе. Хотели бы Вы иметь ее экземпляр на русском языке?
С самыми сердечными приветами и Вам и Ирэн от жены п от меня.
Ваш Я. Френкель.
Речь идет о статье Я. И. Френкеля «Электрокапиллярная теория расщепления тяжелых ядер медленными нейтронами» (ЖЭТФ, 1939, 9, вып. 6, с. 641—653; J. Phys. USSR, 1939, 1, р. 125—136; см. также Френкель Я. И., т. 2, с. 496—511).
Такое письмо было опубликовано в «Phys. Rev.» (1939, 55, № 10, р. 987). О получении манускрипта статьи Я. И. Френкеля упоминается в известной статье Бора и Уилера о делении урана (см. Бор Н. Избранные научные труды. Т. 2, М., 1971, с. 308).
6 июня 1939 г., Ленинград
Дорогой Эдвард!
Я был очень рад получить Ваше письмо (я уже думал, что Вы никогда не напишете!) и хочу сердечно поблагодарить Вас за составление краткого резюме моей статьи о делении урана,1 а также за, по-видимому, интересную книгу, которую я только что от Вас получил.
Я подпишу Вас на новый физический журнал, который заменит «Sow. Phys.» и имеет короткое название «Journal of Physics» вместо планируемого латинского (я всегда был против этого, кстати). Первые два номера появятся в июне; следующий выйдет вскоре после них, так что 12-й должен быть издан до конца 1939 г.
Я постараюсь также достать для Вас русское издание книги Франка—Мизеса. Я был очень рад узнать, что Вы не забыли 396
русский язык, а напротив, имеете в этом отношении успехи. Быть может, Вы хотели бы получить еще какие-либо книги на русском языке, написанные советскими учеными? Между прочим, мой курс «Теоретической механики», написанный уже давно, выйдет из печати в сентябре.
Я был очень занят весь этот год — к счастью, летний отпуск уже недалек! Мы всей семьей думаем провести его в деревне, в 200 км от Ленинграда, под покровительством Маши и Даши (наших сестер-домработниц), уроженок этой деревни, в которой они часто бывают. Для нас это будет отступление от правила: обычно мы проводили отпуск в доме отдыха ученых (сейчас я предпочел бы «дом отдыха от ученых», которые терзали меня целый год!).
Я был слишком загружен работой, чтобы заниматься рисованием или игрой на скрипке, но собираюсь возобновить свои художественные занятия, как только мы уедем из Ленинграда, а может быть, даже еще и до отъезда, поскольку я закапчиваю чтение лекций, да и другие дела в преддверии окончания академического года начинают уже сворачиваться.
Удалось ли Вам побывать на нью-йоркской выставке? К сожалению, я мог только читать о ней! Я вполне достаточно путешествую, но только в пределах своей страны, а больше всего между Москвой и Ленинградом. Наступит ли время, когда будет возможно посещать другие страны? Будем надеяться, что дело обойдется без второй мировой войны.
Как поживают знакомые в Миннеаполисе и как там идут дела? Как проф. Эриксон? Передайте ему, что я буду очень рад узнать о нем.
Какими задачами Вы сейчас знимаетесь? Много ли заняты преподаванием?
Все мы здоровы, но недавно похоронили моего тестя, неожиданно скончавшегося 30 мая. Так грустно, что уходит старое поколение. Невольно и сам задумываешься о приближении старости. Я надеюсь наилучшим образом использовать несколько остающихся мне лет, соответствующих «среднему возрасту».
Передавайте мои самые сердечные приветы Ирэн и нашим общим друзьям в Миннеаполисе, в частности Ньюману.
Ваш очень искренне Я. Френкель.
См. прим. 2 к письму от 12 марта 1939 г.
16 августа 1940 г., Луга
Мой дорогой Эдвард!
Прошел уже почти год, как я не имею от Вас вестей, да и сам не писал Вам. Для меня нет реальных извинений за столь длительное молчание, как, впрочем, думаю, и для Вас. На нашу
частную жизнь европейская катастрофа никак не повлияла. . .
Мы проводим летний отпуск в Луге — место отдыха вблизи Ленинграда, откуда собираемся вернуться домой в конце августа [...]. Я страдал от сильных головных болей в течение всего года — органическое следствие перегрузок на работе и усталости. Теперь эти боли уменьшились, по я еще не чувствую себя отдохнувшим.
Несколько месяцев тому назад я получил телеграмму из Нью-Йорка, подписанную Юри и Милликеном, с приглашением принять участие в Международном конгрессе чистой и прикладной науки, который должен был собраться в Нью-Йорке в сентябре (с оплатой всех расходов на поездку). К сожалению, как Вы знаете, конгресс откладывается до лучших времен. Когда же они наступят? Я надеюсь, что наши дети их увидят.
Как поживаете Вы с Ирэн? Что нового слышно у Вас в университете? Мне кажется, что ядерные исследования развиваются успешно. Мы строим большой циклотрон в Физико-техническом институте, его сооружение будет закончено через несколько месяцев.1 Другой, еще больший циклотрон планируется построить в Московском физическом институте.
Я надеюсь, что Вы получили 12 экземпляров «Журнала экспериментальной и теоретической физики» за 1939 г., которые я послал Вам в марте. Они помогут Вам получить представление о работах по физике, которые проводятся здесь. Ничего особенно замечательного, но имеется ряд интересных исследований, как экспериментальных, так и теоретических.
С января этого года я принял приглашение запять должность консультанта в Харьковском физико-техническом институте и Харьковском университете и с этих пор часто туда езжу, не говоря об ежемесячных поездках в Москву, где я принимаю участие в собраниях Академии наук. Вы же знаете, что я всегда любил путешествовать.
Здесь в Луге я стараюсь получить полный отдых и вообще не работать (вот уже месяц, как мне это удается), удовлетворяясь рисованием и игрой на скрипке, а также чтением научнофантастической литературы, купанием (тут имеется чудесное озеро) и другими сельскими развлечениями. И, несмотря па это, по утрам продолжаю страдать от сильных головных болей.
Что Вы поделываете? Напишите поскорее, авиапочтой через срочную морскую атлантическую: письмо Юри, отправленное таким образом, пришло ко мне через 11 дней.
В заключение хочу обратиться к Вам с просьбой. Не могли бы Вы послать продуктовую посылку старой женщине во Франции? Это моя бывшая воспитательница, которая жила в нашей семье четверть века, с того времени, как мне было 7 лет. Позднее я бывал несколько раз у нее в гостях, а время от времени помогал ей. У меня все еще есть какое-то количество денег в счет гонорара издательства в Оксфорде, но они, конечно, не могут быть посланы во Францию. Да деньги вряд ли ей помогут.
Я был бы Вам очень обязан, если бы Вы послали ей непортящиеся продукты на сумму порядка 25 долларов. [.. ,].2
Ну хорошо, дорогой друг, я надеюсь услышать о Вас в скором времени. Передавайте мои сердечные приветы Ирэн, жена просит кланяться вам обоим.
Ваш Я. Френкель.
Строительство циклотрона было прервано войной. Сообщение о физтеховском циклотроне было опубликовано в «Правде» 22 июня 1941 г., т. е. в последнем предвоенном выпуске газеты. Отдельные узлы ускорителя были использованы для циклотрона Лаборатории № 2, которой руководил И. В. Курчатов. Пуск циклотрона ФТИ был осуществлен в 1946 г.
Речь идет о Ж. Робаглиа.
12 октября 1947 г., Ленинград
Мой дорогой Эдвард!
Я только что получил Вашу открытку, отправленную из Канады, где Вы с Ирэн проводили свой отпуск, и датированную 9 января 1947 г. (!). Ну, лучше поздно, чем никогда!
Получен ли Вамп экземпляр моей книги о жидкостях, которую я просил своих издателей (Оксфордский ун-т) направить на Ваше имя? Вы не упоминаете о ней ни в открытке, ни в письме, которое я получил три месяца тому назад.
Как вы все поживаете в Миннеаполисе? Я видел Вашу статью о теории относительности в приложении к вращающимся телам (спасибо за оттиск!), но должен признаться, что я не очень сейчас интересуюсь этими вопросами.
Все мы здоровы — дети и жена. «Дети» — уже взрослые люди. Сережа оканчивает Политехнический институт, а Витя как раз сейчас поступил в него. Я думаю, что он станет теоретиком, в то время как его старший брат интересуется скорее экспериментальном физикой, в частности биофизикой.
Мы поменяли нашу квартиру после окончания войны и живем теперь на четвертом этаже, в очень красивом месте, расположенном далеко от улицы (в парке Политехнического института) .
Я довольно сильно занят, как преподавательской работой, так и исследовательской деятельностью. Недавно я сделал работу по теории атмосферного электричества, которую Вы, может быть, читали в майском номере «Journ. of the Franklin Society» (к сожалению, я не получил оттисков статьи). Но это лишь незначительная часть моей многосторонней деятельности, распространяющейся на разные области физики.
Мы все здесь очень сожалеем о существующей неприязненности между нашими двумя странами и надеемся на лучшее будущее и взаимопонимание. Жаль, что теперешние отношения с США, вероятно, исключают возможность встреч с нашими американскими друзьями. Но пока что остается возможность
обмена в форме писем, которой, мой дорогой, Вы не злоупотребляете. Пожалуйста, пишите мне чаще и подробно о себе, Ирэн п наших общих друзьях в Миннесотте.
Передавайте всем им мои наилучшие пожелания и примите с Ирэн мои и моей жены сердечные приветы.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Примечание на письме, сделанное рукою Э. Хилла: «Это было последнее письмо, полученное от Я. Ф. Э. X.».
П. С. Эренфесту
21 мая 1932 г., Ленинград
Дорогой Павел Сигизмундович!
Мы собираемся организовать в начале сентября конференцию по применению квантовой механики к твердым телам.
Мы рассчитываем на Ваше участие в этом деле, если не в форме доклада, то, по крайней мере, в дискуссии. Программа конференции еще не вполне выяснена. Однако предполагаются следующие темы: 1) полупроводники (доклад Fowler); 2) ферромагнетизм (Heisenberg?); 3) квантовая оптика кристаллов (Пейерлс?); 4) тепловые аномалии твердых тел; 5) аморфное состояние; 6) силы сцепления (Born); 7) поверхностные эффекты (Тамм); 8) отражение атомных пучков от кристаллов.
Расходы по Вашему пребыванию в России будут оплачены харьковским отделением института. Среди участников будут Фаулер и Дирак.1 Я очень хотел бы также пригласить Крамерса, о чем ему сам напишу.
На днях видел в Москве Таню.2 Она очень довольна своим пребыванием в России, несмотря на бытовые неудобства.
Я очень рад мысли о встрече с Вами и надеюсь, что Вам также будет приятно побывать у нас.
Всего хорошего! Привет Татьяне Алексеевне.3
Ваш Я. Френкель.
Об этой конференции см. прим. 1 к письму П. Л. Капице от 16 июля 1932 г. П. Эренфест, М. Борн и В. Гейзенберг на конференцию приехать не смогли.
Имеется в виду дочь П. С. Эренфеста Т. П. ван Аарденне-Эренфест (1905—1984), известный голландский математик. В 1932 г. опа жила, в Москве и работала в МГУ.
Татьяна Алексеевна Афапасьева-Эренфест (1876—1964) — жена: П. С. Эренфеста, физик и математик, соавтор ряда работ П. С. Эренфеста по статистической физике, а также ряда книг и работ по физике и методике ее преподавания.
П. Эренфест. Середина 20-х годов.
Р. Пайерлсу
Июнь 1946 г. Ленинград
Мой дорогой Пайерлс! 1
401401[...] Из-за трудных условий жизни и других неприятностей военного времени я заболел гипертонией (повышенным артериальным давлением), о которой мне теперь нельзя забывать. В прошлом году, когда это обнаружилось, я успешно с нею справился после месячного отдыха в подмосковном санатории. Боюсь, однако, что на сей раз это займет больше времени. За исклю-
401
401
Супруги Евгения и Рудольф Пайерлс. США, 1943 г.
ченпем детских лет, я никогда в жизни не болел, и меня очень беспокоит перспектива следовать предписаниям врачей и их требованиям к режиму и т. и. Пока что я еще не начал этого делать, но собираюсь стать «послушным мальчиком» в санатории под Ригой, куда через несколько дней мы всей семьей отправимся на 4 недели. [...].
Я очень много работал как в Казани, так и по возвращении оттуда в Ленинград. К сожалению, из-за гипертонии и сопровождающих ее головных болей я должен сейчас ограничить свою активность. Как только мое здоровье восстановится, снова примусь за работу. Как всегда, я интересуюсь целым рядом различных вопросов, что препятствует углубленному рассмотрению какой-либо одной проблемы. Конечно, меня очень занимает проблема фундаментальных частиц и теория поля. Я думаю, однако, что теперешний дуалистический подход, в рамках которого частицы и поля рассматриваются как два независимых компонента материи, является принципиально ошибочным и что ча- ■стицы должны трактоваться как вторичные сущности — квантовые эффекты поля. Последнее является носителем всех механических свойств (энергии, импульса и т. д., что касается кинетической энергии или энергии их взаимодействия с полем, то их просто гге существует). Реализация этой монистической программы, которая была инициирована лоренцевской теорией элек-
тронов, конечно, представляет большие трудности. Модификация теории Лоренца за счет введения некой длины в уравнения поля поможет решить эту проблему.
Что Вы думаете о моем подходе к проблеме релятивистской квантовой теории сложных частиц, которые я предлагаю рассматривать как элементарные частицы с внутренними степенями свободы? По-моему, я послал Вам оттиск соответствующей статьи. Недавно я закончил еще одну работу, которая может Вас заинтересовать, — об асимметричном делении тяжелых ядер. Как только я получу оттиски, пошлю один из них Вам.
Я считаю, что моим самым существенным достижением за последние два года является, вероятно, теория атмосферного электричества, которую мне совсем недавно удалось значительно усовершенствовать.
Как п у Вас, у меня сейчас есть группа примерно из 10 молодых людей, которые будут работать со мной в течение наступающего семестра. Большинство из них демобилизовались из армии, так что потребуется некоторый «индукционный период», прежде чем они смогут включиться в исследовательскую работу.
Все наши общие друзья в Москве (Тамм, Ландау и др.) находятся в добром здравии и, вероятно, напишут Вам сами. Я регулярно бываю в Москве — раз в месяц, работая там в двух институтах (в одном я занимаюсь геофизикой, а в другом — молекулярной физикой).
Очень жаль, что нынешнее состояние международных отношений не позволяет установить прямые контакты с нашими коллегами и друзьями за рубежом. Будем надеяться, что скоро ситуация изменится к лучшему и мы сможем обсудить как научные, так и другие вопросы более прямым путем, чем при помощи переписки.
Передавайте наилучшие пожелания Жене от меня и от жены и примите сами приветы от нас обоих.
Сердечно Ваш Я. Френкель.
27 июня 1947 г., Ленинград
Дорогой Пайерлс!
Большое спасибо за любезное приглашение на конференцию. Я буду рад принять в ней участие, если это окажется возможным. Среди прочих вещей я хотел бы обсудить вопрос о релятивистской квантовой теории сложных частиц, который я рассмотрел, хотя и в грубых чертах, пару лет тому назад.1
Я передал Ваше письмо с приглашением в Академию наук и сообщу телеграфно, если получу положительный ответ на мою просьбу.
Надеюсь, что все вы здоровы. Передавайте мои сердечные приветы Жене и нашим общим друзьям.
Искренне Ваш Я. Френкель.
1. См. прим. 2 к пред, письму.
12 октября 1947 г., Ленинград
Мой дорогой Пайерлс!
Я очень огорчен, что не смогу принять участия в вашей конференции. Я надеюсь, что у меня еще будет другая возможность встретиться с Вами в недалеком будущем или здесь, у нас, или в Англин.
Отрицательные выводы теории, связанные с результатами пересмотра современной квантовой теории, и математические трудности, к которым ведут попытки эти трудности преодолеть, указывают, как мне представляется, что эти попытки недостаточно радикальны и что следует отвергнуть некоторые понятия, существующие в современных теориях и рассматриваемые как фундаментальные.
Одним из этих понятий является объединение концепций частицы и поля. В случае излучения это объединение ведет к идее «продольных фотонов», которые рассматриваются как частицы, отвечающие электростатическому полю. В случае мезонной теории ту же роль играют нейтральные мезоны. Я думаю, обе эти частицы не существенны, тогда как реальностью является поле, с которым они связаны.
Далее, материя обычно описывается дуалистически, как система, состоящая из поля и частиц, взаимодействующих друг с другом, причем поле является переносчиком взаимодействия между частицами. Я думаю, что эта дуалистическая концепция материи должна быть заменена монистической полевой концепцией, в которой частицы проявляют себя как квантовые эффекты, обязанные полю своим существованием.
Такая программа была намечена в классической теории Лоренца, но ее развитие, однако, тормозилось из-за трудностей, свя- 404
занных с проблемой структуры электрона. Но с точки зрения квантовой теории эта проблема должна считаться фиктивной — подобно аналогичной проблеме структуры фотона (эта структура, по-моему, никогда не дискутировалась).
Я не думаю, что необходимо вводить в фундаментальные уравнения величины, соответствующие классическому радиусу электрона. Я полагаю, что в них скорее должна быть учтена величина, отвечающая энергии образования электрон-позитронной пары. В самом деле, эта величина, наряду с массой электрона, появляется в уравнении Дирака. Но уравнение Дирака — это уравнение движения, тогда как фундаментальное уравнение должно быть уравнением электромагнитного поля; уравнение же, определяющее поведение («движение») электронов и позитронов следует, как и в теории Лоренца, из законов сохранения тензора электромагнитного поля.
В этом заключается программа, которая должна быть, по моему мнению, реализована.
В случае нуклонов мы имеет ту же ситуацию — с дополнительными усложнениями, относящимися к взаимодействию между двумя нолями (нуклонным и электромагнитным). Главное состоит в том, чтобы устранить частицы из уравнения поля, введя их в качестве квантовых его эффектов.
Публикация работ советских авторов на иностранных языках сейчас полностью прекратилась. Я боюсь, что это может привести к полной потере контактов между нами и нашими иностранными коллегами, если они не постараются изучить хотя бы элементы русского языка, необходимые для чтения статей по-русски. Но можно надеяться, что мы получим возможность публиковать на английском языке ежегодные отчеты о нашей научной работе.
Я буду рад помочь Вам в получении для библиотек английских университетов наших русских журналов, особенно «Журнала экспериментальной и теоретической физики», «Журнала физической химии», «Коллоидного журнала» и «Докладов АН СССР».
У нас и у наших друзей в Москве все обстоит благополучно. Мои самые сердечные приветы Жепе. Саррочка шлет своп приветы вам обоим. С самыми лучшими пожеланиями.
Искренне Ваш Я. Френкель.
Т. А. Конторовой
5 апреля 1944 г., Ленинград
[. . .] Не без некоторого удивления я начертал во главе этого письма имя нашего родного города, казавшееся в течение двух с половиной лет столь далеким и недоступным. Сегодня в 4 часа дня я вновь его увидел [...]. Домов, разбитых бомбами, я видел всего два пли три (один рядом с почтамтом, другой — на набережной вблизи Дома ученых). Возможно, что в ряде случаев внутренние разрушения скрыты от взора поверхностного наблюдателя фанерой, закрывающей пустые глазницы-окна. Несмотря на эти фанерные окна город все же очень красив. Особенно красивы набережные каналов. Я сегодня же, в частности, прошел по каналу Грибоедова. Дом Ваш цел, но большинство окон выбито.
Поражает пестрота окопных повреждений. В одном и том же доме сплошь и рядом одни окна целы, другие — разрушены. В некоторых домах отлично сохранились зеркальные стекла, другие, рядом — сплошь закрыты фанерой, напоминая слепых, прикрывающих незрячие глаза черными повязками. И тем не менее город остается удивительно красивым. Во всяком случае, он радует взор своей архитектурой, своей планировкой, своими решетчатыми каналами, своей Невой, своим закатным небом, на фоне которого вырисовываются незабываемые силуэты Петропавловской крепости, Биржи, Ростральных колонн.
Огорчает малолюдство. Совершенно отсутствуют старики и подростки. Детворы до 12 лет много. Ребята катаются по асфальту на самокатах, девочки прыгают по разрисованным мелом тротуарам под ласковыми лучами весеннего солнца — как будто и не было войны, блокады и голода! [...].
Телеграмма А. Эйнштейну
Профессору Эйнштейну, Институт перспективных исследований, Принстон, Нью-Джерси, США, 14 марта 1949 г.
Примите мои сердечнейшие поздравления, глубочайшее восхищение, самые добрые пожелания. Собираюсь послать Вам свою статью на русском языке и английский ее перевод в июне. Френкель.1
1. Телеграмма Френкеля направлена Эйнштейну в день его семидесятилетия. К этому времени Я. И. Френкель и Л. Д. Ландау получили предложение принять участие в готовившемся к изданию под редакцией
А. Эйнштейн.
П. Шилппа сборнике «Альбер! Эйнштейн — ученыц-философ». Я. И. Френкель подготовил для этого сборника большую статью «О полевой теории материи», однако не отправил ее. Небольшая часть ее в несколько переработанном виде была опубликована под названием «Корпускулярный аспект материи» (УФН, 1951, 44, вып. 1, с. 110—116; см. также сборник статей, посвященных памяти С. И. Вавилова: «Проблемы физической оптики и другие вопросы физики» / Под ред. Э. В. Шпольского. М.; Л.: ГИТТЛ, 1951, с. 332—336).
А. Л. Любищеву
8 октября 1947 г., Ленинград
Дорогой Александр Александрович!1
Я на днях вернулся из Кисловодска, где отдыхал с Саррой Исааковной в течение сентября (и где, кстати, написал еще одну книжку — о физике металлов2). Ваше милое письмо уже давно поджидало меня в Ленинграде.
Я рад, что Вы довольны своей судьбой, имеете контакт, хотя преимущественно эпистолярный, с интересными для Вас людьми, по-прежнему захвачены Вашими идеями и, наконец, являетесь патриархом большого семейства с детьми и внуками. Я до внуков еще не дорос, однако при помощи старшего сына, оканчивающего через пару месяцев Политехнический институт и нашедшего свою избранницу, надеюсь им скоро стать.
Младший сын только что постунил в Политехнический институт (на тот же самый физико-механический факультет, где я веду преподавание теоретической физики с 1921 г.). Таким образом, я могу с гордостью сказать, что создал здесь династию Френкелей.
О себе могу сообщить лишь немного. Я изрядно занят — имею двух «законных жен» в лице Физико-технического института и Политехнического института, каждый из которых считает меня «основным» сотрудником, и много «любовниц» в Ленип- граде и Москве в виде разных других институтов, например Главной геофизической обсерватории, Всесоюзного института авиационных материалов (в этих двух учреждениях заведую лабораториями) и др. Работаю на самых разнообразных фронтах (по обыкновению!), в чем, впрочем, помогают мои многочисленные ученики.
Спасибо Вам еще раз за поздравление по случаю получения мной Сталинской премии.3 Если ситуация будет благоприятной, я, возможно, напишу еще одну монографию — философского характера (у меня всегда была слабость к философским вопросам).4
Вот Вам мое прошлое, настоящее и, возможно, будущее. Впрочем, кто знает, что готовит нам судьба?
Желаю Вам удачи в осуществлении Ваших замыслов и вообще во всех делах Ваших.
Обнимаю и целую Вас.
Ваш Я. Френкель.
Профессор Александр Александрович Любищев, известный советский биолог, познакомился с Я. И. Френкелем в Крыму в 1918 г. и в течение всего времени пребывания Френкеля в Симферопольском университете тесно с ним взаимодействовал. О Любищеве имеется обширная литература, приведенная в его биографии, изданной в «Наутно-биографической серии» АН СССР (Александр Алоксапдровч Любищев / Отв. ред. С. В. Мейен. Л.. Наука, 1982).
Имеется в виду книга: Френкель Я И Введение в теорию металлов. Л.; М.: ГТТИ, 1948. Книга выдержала четыре издания в СССР (1948, 1950, 1958, 1972 гг.) и семь — за рубежом.
В 1947 г. Я. И. Френкелю была присуждена Государственная премия 1-й степени за работы по теории жидкого состояния, обобщенные в монографии «Кинетическая теория жидкостей» (М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1945). Книга трижды выходила в СССР (1945, 1959, 1975 гг.), а также издавалась в Англии (1940), США (1955, 1968 гг.) и ФРГ (1957 г.).
Эту книгу Я. И. Френкель предполагал назвать «Теория познания физических наук». Сохранился подробный план ее (см. кн.: Френкель В. Я. Яков Ильич Френкель. Л.; М.: Наука, 1966), но книга не была наппсапа.
11 июля 1948 г., Ленинград
Дорогой Александр Александрович!
Большое Вам спасибо за дружеское письмо с фотокарточкой Вашей и Вашей милой жены, а также за копию Вашего отклика на статью (мою и Конюс) в «Литгазете».1 Сердечно поздравляю Вас с новым счастливым браком. Буду очень рад свидеться с Вамп и ближе познакомиться с Вашей женой. Свое первое знакомство с нею я не могу вспомнить.
У меня все обстоит по-прежнему. Мы с Саррой Исааковной переживаем вторую молодость: дети стали взрослыми и отдыхают без нас [...]. В июле-августе я буду относительно свободен и приналягу на свои книги. Сейчас заканчиваю книгу об атомных ядрах; в августе-сентябре буду трудиться над книгой о теории явлений атмосферного электричества, а после ноября — готовить новое издание своей волновой механики.2 Как видите, изрядно закабалился.
Чувствую себя средне: по-видимому, мешает гипертония. Поэтому буду рад работать, не переутомляясь. В этом мне поможет живопись п музыка [...].
Кажется я писал Вам, что у меня были (в апреле) неприятности на почве обвинения в идеализме. Надеюсь, что эти обвинения повернутся против моих обвинителей. Иных неприятностей у меня не было и не предвидится.
Последние года два я, наряду с теоретической физикой, начал заниматься физикой экспериментальной в качестве начальника лаборатории молекулярной физики одного московского института, где мне приходится ежемесячно проводить дней 5—6. Удалось получить ряд интересных результатов в области физики коллоидных систем (в частности, в области поведения жидких капель на твердых подкладках, дилектрического пробоя жидких суспензий, поведения капель суспензий в чистой дисперсионной среде).3 Увидимся — поболтаем подробнее обо всех этих делах. Когда Вы собираетесь приехать в Ленинград? Желаю Вам счастья и успехов в Вашей научной работе. Искренне Вас обнимаю и целую. Сердечный привет Вашей милой жене и дочке от меня и Сарры Исааковны.
Ваш Я. Френкель.
Статья под названием «О конвейере диссертаций» была .опубликована в «Литературной газете» (1948, 23 июня) в соавторстве с Э. Конюс.
Я. И. Френкель работал над двумя книгами (Теория явлений атмосферного электричества. Л.; М.: ГИТТЛ, 1949; Принципы теории атомных ядер. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1950). Последняя книга перепздавалась в СССР в 1955 г. и была переведена на немецкий язык (ГДР, 1957 г.). Завершить работу над новым изданием «Волновой механики» Я. И. Френкель не успел, написав для 1-го тома около 100 с. нового текста.
В течение ряда лет Я. И. Френкель заведовал лабораторией во Всесоюзном институте авиационных материалов в Москве. По указанным в письме вопросам им в соавторстве с сотрудниками лаборатории в 1948— 1951 гг. было опубликовано около 20 статей.
14 января 1951 г., Ленинград
Дорогой Александр Александрович!
Я очень рад, что Вы перебрались поближе к нам, надеюсь иметь возможность скоро повидаться с Вами н Вашей женой.1 Век наш, увы, близится к окончанию, и надо воспользоваться возможностью полюбоваться нашим закатом, пока он еще тлеет па небе. Желаю Вам от всей души, чтобы он тлел подольше!
Ребята процветают. Мы ждем к весне внука пли внучку.
Сам я в последнее время чувствую себя получше. Итак, буду ждать Вас с нетерпением.
Привет Вам с супругой от пас обоих «со чады и домочадцы».
Обнимаю Вас.
Ваш Я. Френкель.
В 1950 г. А. А. Любищев переехал из Фрунзе в Ульяновск, где возглавил кафедру зоологии Ульяновского педагогического института. Его встреча с Я. И. Френкелем не состоялась.
Родным
1 января 1906 г., Швейцария (отцу)
Поздравляю тебя с Новым годом, более счастливым, как я думаю, чем 1905 г. Желаю, чтобы в России настала тишь да благодать и чтобы правительство было подавлено и уничтожено революционными силами! Дай бог, чтобы все наши были счастливы и здоровы.
12 июля 1911 г,, Цоппот
В настоящее время я ничего не делаю — более чем когда-либо то ни было, но несмотря на то, что доставляю этим маме совершенно непонятное удовольствие, я намерен вернуться к источникам мудрости и огорчений — Лоренцу, Поссе и К0. Вообще прими заранее мои уверения, что в будущем году я ни на какие уступки не пойду, ибо свобода распоряжаться своим временем для меня дороже всяких Цоппотов, а как раз этой свободы я совершенно лишен. Я с грустью вспоминаю териокскую голубятню, в которой так мало было сделано, как мне казалось, и так много — как мне кажется теперь.
1910—1911 г. у Я. И. Френкеля началась болезнь сердца. Родители считали, что причина болезни — в переутомлении, и настояли, чтобы в Цоппоте он не работал. Териокская голубятня — чердак на даче в Териоках (ныне Зеленогорск), в котором летом 1910 г. Я. Френкель устроил себе кабинет.
Начало августа 1911 г., Цоппот
Купаюсь я ежедневно и плаваю довольно много, несмотря на это, сердце никаких нехороших штук не выкидывает. Одним словом, в этом отношении все обстоит благополучно. Точно так же все обстоит благополучно в области английского п немецкого языков. Зато там, где я надеялся наиболее преуспеть, я преуспел наименее. Особенно меня огорчает, что мое сочинение1 так и не будет закончено. Я буду рад, если закончу первую часть (самую трудную из предполагаемых трех), и я постараюсь во что бы то ни стало справиться с ней до отъезда. Подобная медлительность там, где, казалось бы, ее следовало всего менее ожидать, объясняется моим неумением, более того, моей неспособностью формулировать и в особенности систематизировать полученные результаты. Короче, я не люблю и не умею переписывать набело, а этим мне как раз и приходится заниматься. И в то же время я чувствую, что пока это пе будет сделано, я ничему другому не смогу вполне отдаться, заниматься же серьезно «между прочим» я не могу.
воедино. Поэтому и разразилась она с молниеносной быстротой, могучим и дружным дыханием, рассеявшим грозный призрак старой власти. И народ, так долго стопавший под игом этой власти, с невыразимым изумлением увидел, что он боялся призрака, вся сила которого заключалась в его (народа) разъединенности; объединившись, он мощной рукою отстранил тех жалких и подлых людишек, которые, запугивая его старым призраком, пытались подчинить его новому; и призраки исчезают во мгле, в которой они копошились, предоставляя народу собственными силами ковать себе свободу.
Насколько ты был прав в своей оценке русского народа, настолько я был прав в оценке представителей этого народа в Государственной думе с Милюковым во главе. Не отрицая положительных заслуг думского блока вообще и Милюкова, в частности, приходится признать, что если бы народ дал им волю, то не было бы у нас ни свободы, ни республики, а было бы ответственное министерство Его Величества. Только организованный народ в лице Совета рабочих и солдатских депутатов спас нас, т. е. себя, от восстановления низвергнутого трона.
Ты не был в Петрограде в эти великие дни и потому перипетии борьбы внутри новой власти вряд ли тебе известны. Эта борьба обозначилась в первый же день, когда на помощь, а вернее, в противовес Думскому комитету сформировался СР и СД. 11 если Николай отрекся от престола за себя и за Алексея, и если Михаил последовал его примеру, и если Временное правительство дает нам амнистию и свободу слова, союзов, стачек, собраний и, что всего важнее, приступает к созыву Учредительного собрания на основе всеобщего прямого, равного и тайного избирательного нрава, то этим русский народ обязан не Милюкову и его «друзьям справа», а его «врагам слева», т. е. своим представителям в Совете рабочих и солдатских депутатов...
Между Временным правительством и Советом рабочих и солдатских депутатов произошла борьба, в результате которой Михаил на следующий день отрекся от престола, следуя примеру своего брата. Характерно выражение Милюкова, брошенное в совете журналистов: «Давление слева так велико, что ничего сделать невозможно» (печатники по предписанию Совета рабочих и солдатских депутатов отказывались печатать объявления Временного правительства, пока оно не будет признано Советом рабочих и солдатских депутатов).
В радиотелеграмме за границу Милюков пишет, что «положение сильно осложнилось волнением народа и энергичной деятельностью левых организаций». Как тебе это нравится? От текста милюковской радиодепеши и не пахнет революцией [...].
Наконец, Милюков и его друзья справа (в особенности Родзянко) сразу же пытались подвести революцию под зпамя борьбы с «внешним врагом». Выходило, что эта революция вызвана не стремлением к внутреннему обновлению, а желанием лучше вести войну, чем это делала старая власть. Такова, между прочим,
точка зрения английских и итальянских газет, которые ровно ничего не говорят относительно открывшихся перед Россией перспектив внутренней свободы. За все это Милюков ноплатился.
К счастью, благодаря огромной власти Совета рабочих и солдатских депутатов он теперь парализован и принужден подчиняться народу, под контролем которого и действует. Но в грядущем республиканском правительстве Милюков, как и другие антиреспубликанцы и монархисты, портфеля не получат. Своим реакционным поведением в борьбе с Советом рабочих и солдатских депутатов, своим полным непониманием алканий парода Милюков и его друзья справа скомпрометировали себя навсегда. Теперь, когда амнистия привлечет в Россию из мест не столь отдаленных и из-за границы талантливых демократических общественных деятелей, в них недостатка не будет ощущаться, и места Милюкова и К0 займут более достойные и дальновидные люди.
Ты, вероятно, удивлен, что вместо ликования и прославления я занимаюсь поруганием Милюкова и некоторых других членов Временного правительства. Это объясняется тем, что борьба между ними и народом, т. е. Советом рабочих и солдатских депутатов, явилась самым острым и опасным моментом в настоящей революции, миновавшим благополучно лишь благодаря политическому такту и дальновидности Совета и благодаря его огромному авторитету среди солдат и рабочих, перед которым должны склониться представители умеренных течений. Дальнейший шаг, который должно предпринять Временное правительство, это задержание Николая и смещение его дядюшки с поста верховного главнокомандующего.
Итак, да здравствует свобода и грядущая демократическая Республика! И да здравствует и просвещается русский народ!
1 мая 1917 г., Петроград
Володя тебе подробно описал то, что обыкновенно называлось «первомайскими беспорядками», но что ныне превратилось у нас в праздник порядка, свободы и международной солидарности. Прибавлю лишь несколько слов о своих собственных переживаниях и похождениях.
В 10 часов утра я удрал из дома и отправился на Александровскую площадь — сборный пункт Рождественского района. Долго слушал ораторов. Были хорошие и плохие. Характерно отношение к ним публики. Отдельные возгласы, выражавшие неодобрение, тотчас же подавлялись, и недовольному предлагалось высказать свои возражения с трибуны, а не прерывать оратора. Пароль «Свобода слова» действовал магически. Я не выдержал ерунды, которую нес один из ораторов (конечно, интеллигент), п в первый раз в жизни выступил в качестве оратора-агитатора. Убеждал публику в том, что не следует смешивать народ с пра-
вящими классами, что германский народ так же мало хотел войны, как и русский, что его обманули, убедив, что «на него напали», что для скорейшего заключения мира необходимо убедить его в отсутствии не только у русского народа, но и у русского правительства завоевательских сгремлепиеп; что для этого последнее должно немедленно обратиться к неприятельским и союзным державам с официальной программой мира и т. д.
Сначала кое-кто начал кричать: «Долой!», по его угомонили, а потом стали кричать: «Правильно». Один офицер, социал-демократ, рассказывал о том, что на Карпатах в течение уже нескольких месяцев между немцами и русскими не произошло пи одного выстрела. Немцы расположились па вершинах, а в 50— 100 шагах внизу оказались русские. Немцы при желании могли немедленно перестрелять русских «как куропаток». Вместо этого они играли па гармонике и дружески переговаривались с русскими. А когда (после революции) немцы получили приказ о наступлении, они предупредили об этом русских, прося их отойти.
В два часа я пошел в цирк Чипизелли на митинг социал-ре- волюционеров; что я там видел и слышал — ты уже знаешь из письма Володи. Из цирка Чинпзелли я отправился в цирк Модерн, но па Марсовом поле соблазнился видом большой толпы п пожелал поделиться с ней своими новостями и мыслями, что и сделал после ряда ораторов. Возмутительную речь произнес один студент (универсант, конечно), заявивший, что эту войну ведет германский народ против славян, что нужно разгромить германский народ и т. д. После моей речи (привлекшей, по-ви- димому, большой интерес публики) меня обступил кружок человек в 20, с которыми я беседовал в течение 1.5 часов на текущие политические темы.
14 ноября 1917 г. (матери)
Пишу сие в пять часов утра на парадной лестнице дома № 4 по Мытпинской улице, который своей особой призван охранять от 3 до 6 часов утра неизвестно от кого. Послезавтра эти дежурства на парадных лестницах собираются отменить. Однако я был рад этому случаю пободрствовать, так как я воспользовался им для написания целого ряда писем, тогда как днем у меня будет мало времени. Итак, вчера я сдал свой первый магистерский экзамен. Происходило дело па квартире у Хвольсона, который слегка заболел. Туда явились Рождественский и Булгаков. Мы вчетвером уселись за ломберным столиком, запаслись бумагой, словно собрались играть в преферанс, по я успел лишь слегка приоткрыть свои карты, так как они, испугавшись неизбежного поражения, поспешили отпустить меня, продержав пе более 1.5 часов. Конечно, за полчаса я успел рассказать каждому из них сущие пустяки. Вообще этот экзамен — глупая формальность или, если хочешь, как и все экзамены — предлог для
занятий. Я мог бы свободно сдать его через неделю после приезда.1 Хотя в смысле приобретенных или закрепленных знаний эти две недели не прошли для меня даром, однако мне жаль утерянного времени. До рождества остается всего лишь месяц, а мне надо сдать еще 3 экзамена.
Имеется в виду приезд Я. И. Френкеля пз Крыма.
10 февраля 1919 г., Симферополь (родителям)
Дорогие мои!
Придя сегодня с лекции в канцелярию университета (откуда пишу эти строки), застал вашу телеграмму [...].
В сущности говоря, по поводу столь высокоторжественного случая, как 25-летний юбилей, следовало бы пофилософствовать, бросить ретроспективный взгляд на пройденный путь, подвести итоги, сделать оценки. Затем после переоценки всех ценностей попытаться приоткрыть завесу будущего, начертать свой путь и т. д.
Но, во-первых, у меня сейчас пет философского настроения. Кроме того, мне нечего переоценивать; быть может, это консерватизм, но я верен старым привязанностям, интересам и идеалам и переоценивать их неспособен. Что же касается моего пути, то он достаточно определенно обозначился, а о деталях в наше время гадать не приходится [...].
Студенческая издательская комиссия истратила весь свой порох и временно прекратила печатание моих лекций. Между тем я узнал, что книжный магазин Синаии издал лекции проф. Пал- ладина. Я зашел к Синани, который заявил, что с удовольствием издал бы мой курс, если бы он был уже написан или близок к окончанию, но что коммерческие соображения не дают ему возможности ждать хотя бы 2 месяца. Если бы я не ленился [...]. Но прошлого не исправишь. Буду теперь аккуратно, но без чрезмерной поспешности составлять свой курс. Если бы мне пришлось в течение двух месяцев написать хотя бы половину своего курса, я был бы вынужден забросить все остальное. А между тем в немецких журналах, недавно нами полученных, я нашел много интересных статей, дающих импульс к самостоятельной работе. Кроме того, я начал довольно аккуратно заниматься скрипкой.
Одним словом, у меня счастливая натура, унаследованная от моего любезного папаши: я никогда не отчаиваюсь и во всем умею находить хорошие стороны.
Я не предполагал чем-либо ознаменовать сегодняшний день, но Сергейка жаждал праздника, и мы решили его устроить. Купили фунт великолепного сала и фунт творогу. Купили также орехов и бутылку вина, которую предполагаем распить с Николаем Митрофановичем. Вина я не стал бы покупать при обыч-
пых условиях. Но вино это продается у нас в физиологическом кабинете университета одцим из его ассистентов, который, таким образом, превратился в кабатчика. Надо было его уважить! Очень сожалею, мои милые, что не могу его распить вместе с вами!
23 февраля 1919 г., Ялта (родственникам в Ростове-на-Дону)
Шлю вам всем многочисленные лобызания и паилучише пожелания. Жив, здоров. Не процветаю, по и не прозябаю. Занят я, в сущности, мало. Имею возможность играть на скрипке, каковой возможностью последнее время довольно усердно пользуюсь.
В университете в политическом отношении пользуюсь дурной славой — самый молодой и самый красный. Отношения с коллегами у меня в общем хорошие. Со студентами — тоже. Студенты немножко побаиваются меня, так как я слыву строгим экзаменатором. Считаю, однако, подобное мнение безусловно несправедливым.
В Ялте — чудесная погода. Тепло. Яркое солнце и голубое небо. В Симферополе холод п грязь. Вообще, Симферополь — препротивный городишко, и я с удовольствием думаю о предстоящем переезде университета в Севастополь. Севастополь мне очень нравится — во всех отношениях. Впрочем, останусь ли я в Таврическом университете, даже в случае его переезда в Севастополь, не знаю. Но о будущем в паше время лучше не писать. Когда придут мои друзья, тогда у нас будет будущее, а пока что его у пас нот. Впрочем, не буду сворачивать на политику. А кроме политических тем у меня, кажется, ничего не осталось.
Август 1919 г., Симферополь (матери)
Несмотря на успокоительные известия от тебя, я не верю в скорое свое освобождение. Я хотел бы только, чтобы ты — и вы все — поменьше огорчались и хлопотали из-за меня. Я чувствую себя превосходно и не могу ни па что жаловаться. Я совершенно не скучаю; довольно много занимаюсь чтением Друде и Граве. Начал писать свою статью; теперь выжидаю получения своих лекций, которые мне до сих пор не передали. Поигрываю в шахматы собственного изготовления с Рабиновичем п Красноперовым.1 Это занятие в степах тюрьмы воспрещается, и позавчера вечером помощник начальника, в пьяном виде ревизовавший камору, отобрал у пас «доску», вместо которой мы сделали другую. Беседуем, по обыкновению, на политические и личные темы. Итак, повторяю, мне совершенно не скучно. От тоски же меня избавляет оптимизм и философское настроение, о чем я уже писал. Если не предаваться мыслям о том, что было бы, если бы
и т. д., чего я стараюсь не делать, то можно жить припеваючи, как в санатории. Вся разница в том, что в санатории комнаты закрываются изнутри, а в тюрьме камеры — снаружи.
Заключенные, сидевшие в той же камере, что и Я. И. Френкель.
24 апреля 1920 г., Симферополь (родителям)
С Николаем Митрофановичем говорил еще вчера вечером, в разультате наш новый товарищ — Смирнов,1 очень способный математик и необыкновенно милый человек, только что перебрался к нам в комнату Главкомата.2
Сегодня пришлось читать лекцию па втором курсе всего-навсего 5 слушателям. Оказывается, что Бунге и другие профессора второго курса уже давно довольствуются еще мен юней аудиторией. Все-такп свинство!
Выборы мои в Совете назначены на среду. Чем они кончатся — гадать трудно. Все-такп я думаю, что меня выберут, хотя, быть может, п незначительным числом голосов.
Сегодня в 7 часов отправился вместе с Михаилом Людвиговичем3 па доклад проф. Вернадского «О роли жизненных процессов в химии земной коры». Его лекция была интересной по основным идеям, изящна по форме, по слишком растянута. К тому же мне вообще было трудно внимательно слушать, так как мысли, не захватываемые в должной мере лектором, отвлекались в сторону. Думал о Сереньком, думал о тех восьми несчастных юношах, которых сегодня повесили па вокзальной площади за принадлежность к Союзу коммунистической молодежи.4 Ну и времена! Воистину — «о tempera, о mores!».5
Владимир Иванович Смирнов (1887—1971), выдающийся советский математик, академик АН СССР.
По аналогии с распространенными в те годы сокращениями (Верховный главнокомандующий назывался Главковерхом, Главнокомандующий войсками Северного фронта — Главкосевом и т. д.) Яков Ильич в шутку называл Николая Митрофановича Крылова Главкоматом.
Михаил Людвигович Франк (1878—1942), известный советский математик, профессор ЛИИ им. М. И. Калинина.
Эти юноши были выданы врангелевским провокатором, пробравшимся в ряды Крымского революционного подполья.
«О времена, о правы!» ^лат.у
6 мая 1920 г., Симферополь
Дорогие мои!
Сегодня вечером на заседании Совета меня «прокатили на вороных», т. е. провалили 23 голосами против 16. Очевидно, мои враги вели столь же усиленную агитацию, как и мои друзья. Несмотря на прочувствованную и даже, по-видимому, патетическую речь, произнесенную Николаем Митрофановичем, который был
поддержан Вишневским и Буиге, нагни мракобесы, не возражая по существу, а лишь ссылаясь на отсутствие стажа и на мою обеспеченность в смысле чтения обязательного курса и вытекающие отсюда права и преимущества, а также памятуя о моих прошлых злодеяниях,1 весьма единодушно меня забаллотировали.
Я боюсь, дорогие, что вы будете этим гораздо более огорчены, нежели я. Уверяю вас, что меня лично этот результат очетгьмало тревожит. К тому же избранием в Совете университета вопрос еще не был бы исчерпан; окончательное утверждение производится в Севастополе «начальником народною просвещения». Весьма возможно, что в этой высшей инстанции меня ле только пе утвердили бы в доцентуре, по предложили бы отказаться от приват-доцентуры.
Имеется в виду работа Якова Ильича в Крымском народном комиссариате образования в качестве заведующего отделом высшей школы.
8 декабря 1920 г., Симферополь (матери)
В Отделе народного образования я бываю от 10-11 до 4; впрочем, 3 раза в педелю выкраиваю пару часов с лишним па лекции. Если бы не масса мелких дел (прием опоздавших студентов, выдача охранных грамот, пропусков и т. д.), то я был бы доволен своей работой. Я уже провел и продолжаю проводить предварительные реформы университетской жизни, и, насколько мне известно, мои коллеги не только пе в претензии ко мне, по, наоборот, были бы огорчены моим уходом. Что касается сущности реформ, то они пока что сводятся к следующему. Во-первых, несколько реорганизованы факультеты и Совет университета (уравнены в правах все преподаватели, самостоятельно ведущие занятия со студентами, и допущены представители от остальных преподавателей и студентов — по одному от каждого курса, каждого факультета или отделения). Засим, преобразованы, весьма, впрочем, незначительно покамест, гуманитарные факультеты, причем образован факультет общественных паук с юридическим, экономическим и историческим отделениями. Далее, вводится учебная повинность и в связи с пей — для контроля и помощи студентам — репетиционная система, т. е. специальные занятия с небольшими группами по каждому предмету, причем репетиторами могут быть наиболее успевающие студенты старших курсов. Наконец, насколько возможно, осуществляется социальное обеспечение студенчества, т. е. покамест организация столовой и выдача хлеба. Дезорганизованпость студенчества очень тормозит осуществление этих мероприятий, и я, созвав общее собрание студентов, па котором, между прочим, осветил все вопросы, связанные с реформой университета, предложил им сорганизоваться заново, на новых, более деловых началах.
Помимо этою, принимаю меры к открытию с января рабочего факультета при университете, предназначенного исключительно для рабочих, разумеется, получивших так или иначе достаточное образование. Заметки обо всем этом ты можешь найти в номерах газеты, при сом высылаемых.
Помимо работы в университете, я заведую также профессионально-техническим образованием, па которое, впрочем, пока что мне не приходится тратить слишком много времени. Наконец, что касается моего участия в газете, то оно давно уже свелось к пулю. Я подавал официальное заявление о выходе из редакционного комитета, ио не знаю до сих пор, было ли мне что- нибудь отвечено на этот счет.
Естественно, что научным занятиям я в настоящее время не могу предаваться; для них не хватает времени; к тому яге мы живом очень стесненно, фактически вчетвером в одной комнате.1 Отныне будем обедать все вчетвером у некоего зубного врача, который положил зубы па полку и отпускает домашние обеды по 300 р. с обыкновенного смертного и по 200 — с учащихся.
Я начал поход, направленный к возвращению хотя бы части университета в Ялту, и написал об этом в Москву Покровскому и Луначарскому, а завтра буду говорить об этом с Наркомздравом РСФСР Семашко. Подробности сообщит тебе нроф. Дидерике, который доставит это письмо. Написал я также Иоффе в Петроград. Просил его на всякий случай сообщить, могу ли я в настоящее время устроиться там в Рентгеновском институте или в Политехникуме. Все-таки здесь я не занимаюсь наукой, а между тем проходят лучшие годы.
Яков Ильич с женой, Саррой Исааковной, и своим и ее отцом.
20 ноября 1925 г., Берлин (родителям)
Сегодня от 12 до 2 я был у Эйнштейна. Я поднимался по лестнице в доме, где живет Эйнштейн, с некоторым волпепием. Впрочем, это волнение тотчас же исчезло, как только я увидел «самого». Он оказался необыкновенно милым человеком, соединяющим в себе мягкость Абрама Федоровича с прямотой и искренностью Эрепфеста. Говорил я с ним исключительно о физике, преимущественно излагая свои собственные соображения. Соображения эти он весьма одобрил, в особенности относящиеся к моей теории металлов, которая будет докладываться на семинаре здешнего университета в среду вечером. Затрагивали в беседе и другие вопросы, связанные с теорией квантов, причем Эйнштейн резюмировал свое отношение к последней следующим образом: положение отчаянное, ничего понять невозможно!
Свидание происходило в кабинете Эйнштейна: последний имел довольно пролетарский вид — в вязаном жилете без пиджака, довольно-таки потертых брюках и в сандалиях, которые столь
распространены у нас в Яенинграде. Впрочем, обстановка квартиры, кажется, богатая.
Вчера вечером я был у одного молодого немецкого физика (Беккера) — того самого, который будет реферировать мою статью. Он и его жена меня чрезвычайно гостеприимно приняли и накормили ужином, после чего мы удалились в его кабинет и занялись физикой. При этом выяснилось, что он не согласен со мной и что окончательное слово в нашем споре будет принадлежать Эйнштейну. Это слово последний уже сказал сегодня (в мою пользу).
Объяснялся я по-немецки без особого красноречия, по достаточно удобопонятно. Надеюсь в скором времени овладеть разговорной речью, так как придется иметь дело почти исключительно с немцами. Вот, кажется, и все. Я мог бы дополнить эпическую часть своего письма лирической. Но я стесняюсь выражать свои чувства на бумаю; вы это знаете и, наверно, не нуждаетесь в этом словесном выражении. Вы поменьше о пас скучайте. Не сюит покамест считать дни, оставшиеся до пашей встречи. Мы еще успеем это сделать. Со своей стороны я буду писать вам часто, хотя, быть может, и не всегда длинно.
17 декабря 1925 г., Гамбург
Сегодня я получил письмо от Эрепфеста и Эйнштейна, который у пего в настоящее время гостит. Они, оказывается, устроили совещание по вопросу о том, где мне лучше всего работать, и пришли к заключению, что лучше всего в Гамбурге (до приезда Борна). Эйнштейн отнюдь не отказывается вести со мной беседы по интересующим меня вопросам, но полагает, что с этими вопросами я смогу наезжать к нему в Берлин, оставаясь работать в Гамбурге. Я нахожу это решение правильным, ибо в Берлине у меня никого, кроме Эйнштейна, не было, а здесь отношения с Паули, Штерном и Венцелем начали налаживаться, и я думаю, что дальнейшим своим пребыванием в Гамбурге я буду очень доволен. Пока что, стимулируемый Паули,9 сделал одну, кажется, довольно хорошую работу, из которой в Ницце собираюсь написать новую статью.
1 февраля 1926 г., Гамбург
Всю неделю, даже немного больше, я просидел над своей статьей: «роды» были тяжелые, зато и «ребенок» оказался феноменального веса (45 страниц!); впрочем, в качественном отношении он ничего экстраординарного собой не представляет.1 Для меня существенно уже то обстоятельство, что этой работой я до некоторой степени оправдал свое пребывание в Гамбурге. До отъезда отсюда, т. е. в течение предстоящих полутора месяцев, я надеюсь произвести па свет еще, по крайней мере, одну статью и
засим подвинуть возможно дальше перевод (с переделкой) своей «Электродинамики».
Сегодня утром у меня в кармане оставалось равно 3 пфеннига, с каковою суммой я просуществовал до 3 часов в ожидании рокфеллеровских денег. Но они не пришли, вопреки обещанию Троубриджа, что они будут высылаться без запоздания. Л между тем мой желудок начал кричать «караул» настолько громко, что я оказался неспособным к восприятию духовной иищи. Тогда я отправился к одному своему коллеге и призанял у него 50 марок, причем, па радостях, а также для того чтобы компенсировать себя за огорчение, которое испытывает голодный человек, когда у него в кармане всего лишь 3 пфеннинга, пошел в хороший ресторан и основательно пообедал. Ограниченность моих средств ни в коей мере не препятствует моим занятиям; наоборот, опа является благоприятствующим фактором, так как ничто меня не отвлекает от работы. Единственно, о чем жалею, — это о невозможности при означенных условиях ближе познакомиться со своими товарищами по пауке. Все они — Штерн, Паули, Венцель, Минковский — холостяки (очень славные парни) и встречаются друг с другом, помимо института, лишь в ресторанах, кафе, кино и тому подобных местах, которые я пе посещаю. Вот иапшпу «Электродинамику», тогда закучу так, что тошно станет (кому?).
Гамбург, как вольный город, имеет — наряду с общегосударственными учреждениями и соответствующим черно-красио- желтым республиканским флагом — еще своп муниципальные учреждения, над коими красуется [. ..] красный флаг, но не с серпом и молотом, а с зданием, символизирующим гамбургскую гавань. Кстати, хочу съездить туда еще раз (па пароходике); она представляет собой величественное и крайне соблазнительное зрелище для человека с бродяжническими наклонностями (а таковые у меня имеются — рядом с наклонностями противоположного характера: всякий из пас, впрочем, является в своем роде Тартарепом из Тараскопа).
Ежедневно часа l’/г—2 «бахаю» па скрипке, т. е. играю сонаты Баха, а также и некоторые другие вещи, не исключая и этюды [...]. Благодаря хорошей прежней школе в руководстве никакой надобности пе испытываю.
Статья Я. И. Френкеля «Об эффекте Фарадея» (Z. Phys., 1926. Bd 35, Н. 3. S. 215-250).
7 февраля 192В г., Гамбург
Помимо ожидания денег (тоже занятие!), па прошлой неделе я занимался выяснением некоторых затруднительных вопросов, связанных с моей работой, ковырялся в литературе и закладывал первые камни следующей статьи, ио все это в сильно пониженном темпе. Надеюсь в течение предстоящей недели наверстать упущенное.
Здесь в Гамбурге, благодаря крайнему однообразию моего образа жизни, время летит незаметно. Не успел я оглянуться, как уже целый месяц пошел со времени моего возвращения сюда. Этот месяц я использовал не худо, но можно было бы использовать его значительно лучше. Впрочем, много временя и сил поглотила моя левиафаповская статья.1 Кстати, в литературном отношении она оказалась почти безупречной. Значит, я все-таки делаю успехи в немецком языке, хотя it мало приходится разговаривать.
На днях во время обеда в ресторане после обычного четвергового коллоквиума я спросил Штерна, почему все пли почти все гамбургские физики холостяки. На это он мне ответил, что не только гамбургские физики, ио и представители других специальностей в Гамбургском университете не знают радостей семейной жизни. Причина же заключается в большом количестве и высоком качестве гамбургских ресторанов. Ибо существует теорема, установленная Эрепфестом, которая гласит: «Всякий человек обедает в ресторанах до тех пор, пока это ему не надоест; тогда он женится». А так как в ресторанах меню в Гамбурге не надоедает, то и т. д. Принимая во внимание, что я в ресторанах обедаю редко, надо полагать, что, проживая в Гамбурге при своем теперешнем образе жизни, я остался бы холостяком до скончания века.
Третьего дня я узнал, что среди разных научных специальностей в Гамбурге существует также п астрология. А именно, проходя по своей Grindellallee (это пе аллея, а самая обыкновенная и притом весьма шумная улица), заметил па соседнем доме мраморную доску с надписью: «А Dauhrer. Astrologisch-wissenschaft- liche Beralnng».
См. прим. 1 к пред, письму.
17 апреля 192(5 г., Пицца
Отъезд мой из Пиццы намечен па среду. Дальше оставаться здесь я не имею возможности. В Париже предполагаю повидаться с Лапжевепом и побеседовать с ним по поводу одной из своих последних работ более подробно, чем я это сделал в прошлый раз.1 Я как раз сегодня получил корректуру предварительного сообщения об этой работе, а третьего дня обнаружил, что излагаемая в ней теория, вопреки мнению Паули и моему первоначальному представлению, не исчерпывает соответствующего вопроса.2 Впрочем, не буду в это вдаваться. В прошлый раз я видел Ланжевепа очень недолго. Он как раз вернулся из небольшого турне по Франции, посвященного пацифистской пропаганде. Он необычайно милый человек и один из самых просвещенных представителей современной французской интеллигенций.
В открытке из Парижа, датированной 20 марта 1926 г., Я. И. Френкель пишет: «Сегодня утром сподобился очутиться в обществе Эйнштейна, Ланжевена и m-me Кюри в институте последней, причем сделал им краткое сообщение о своей последней работе».
Речь идет о работах по вращающемуся электрону. Первое краткое сообщение на эту тему было опубликовано в конце 1925 г. в «.Nature*. Здесь имеется в виду подробная статья (Die Elektrodvnamik des rotieren- den Elektrons. — Z. Phys., 1926, 37, H. 4/5, S. 243—262; русск. пер.: Френкель Я. И., т. 2, с. 460—476).
23 апреля 1926 г., Париж
Я снова в Париже, в четвертый раз. Сегодня я познакомился с одним доселе мне неизвестным французским физиком Коттоном и провел часа два у Бриллюэна в лаборатории College de France, где мы беседовали на научные темы и пили чай.
26 аиреля 1926 г., Париж
Позавчера я завтракал у Ланжевена, а вчера снова был у пего для собеседования по поводу одной из моих работ, которую он весьма одобряет. Ланжевен и его домашние меня очень мило принимают. Сегодня я отправляюсь на завод, где выделывается изобретенный Ланжевепом прибор для подводной сигнализации. Вечером буду в Сорбонне на очередном собрании парижских физиков у Перрена. Одним словом, как видите, времени зря не теряю и использую его для того, чтобы «людей посмотреть и себя показать».
ном, так и в количественном отношениях. На коллоквиуме было прения, причем вопросы задавал сам Herr Geheimrat Nernst,1 которого я, к ужасу присутствовавших, позволил себе назвать профессором; я давал объяснения на немецком языке, который, по мнению Абрама Федоровича, вряд ли был доступен многим. Постараюсь овладеть немецкой словесностью возможно скорее. Мне кажется, что я уже сделал кое-какие успехи в этой области, несмотря на то что к сколько-нибудь систематическим занятиям до спх пор еще не приступал.
1. Господин тайный советник Нернст (нел<.).
28 апреля 1926 г., Геттишен
Итак, я в Геттингене. Городок этот мне чрезвычайно поправился. В пяти минутах от моего дома начинается чудесный, громадный парк, или, вернее, лес, карабкающийся по пологому склону одного из окружающих Геттинген холмов. Центральная часть города окружена валом, где когда-то возвышались городские стены, а ныне произрастают великолепные деревья, превращающие этот вал в сплошную аллею.
Сегодня я не виделся с Борном, так как он болен. Но все же заходил в Физический институт, где получил газеты и твою, папочка, открытку, а также письмо от Паули но поводу моей работы. Последняя оказывается верной, но одновременно со мной н независимо от меня опа в общих чертах была сделана одним из сотрудников Бора (у которого в данный момент находится Паули). В связи с этим я намерен завтра же эту работу закончить и отправить для напечатания (жаль, что не сделал этого раньше).
Из геттингенских физиков я виделся сегодня лишь с Франком, с которым познакомился па съезде в Брауншвейге. Летний семестр еще не начался, по начинается па этих днях. Между прочим, Бори будет читать очень интересный специальный курс (квантовой механики), который мы с Прутковым предполагаем слушать.
В Париже в день отъезда я был у Перрена, где познакомился с рядом молодых французских физиков. Сам Перрен (Жан Перрен) — розовенький старичок с белоснежными кудряшками, излучающий добродушие па всех окружающих. Атмосфера в его лаборатории совсем семейная. Приняли меня там очень хорошо.
9 мая 1926 г., Геттинген
Позавчера взялся вновь за «Электродинамику». Всякое начало трудно; и после полуторамесячного перерыва я с большим трудом начал нанизывать новые страницы на уже готовые полтораста.
Когда кончу -- сказать трудно. Буду рад, если кончу к июлю, ибо заниматься электродинамикой в ущерб прочим занятиям я не предполагаю.
О впечатлении, произведенном на меня Борном, я уже поведал вам. Ныне могу точнее охарактеризовать это впечатление: в воображении моем (не очень ярком) Борн представлялся весьма солидным мужчиной; на деле он оказался совсем не «солидным». Я был у пего дома дня три тому назад и беседовал часа два на разные научные темы. Познакомился с его женой — еще молодой женщиной; видел также сына — мальчугана лет семи в индейском костюме, очевидно, вывезенном из Америки. Мы с Крутко- ковым получили от супругов Борн приглашение пожаловать вчера вечером в гости; по ио случаю концерта это приглашение было перенесено на покамест еще не вполне определенный срок. Борн и его жена, по-видимому, очень музыкальны, ибо в громадной комнате, являющейся кабинетом Борна и вместе с тем гостиной, стоят вплотную друг к другу два рояля.
Самый талантливый из ассистентов Борна — Гейзенберг — переехал в Копенгаген, к Бору. В Геттипгепе остались Иордан — тоже очень талантливый парень и Herr Dr. Hund. (какая ужасная фамилия! ее не скрашивают никакие приставки). Засим в Геттингене имеется несколько американцев, жаждущих приобщиться к свету новых истин, излучаемых Борном. К сожалению, они излучаются нм с такой поспешностью, которая делает их неуловимыми для большинства аудитории. И хотя эта аудитория, состоящая преимущественно из немецких студентов, усиленно юиает ногами в знак своего одобрения лектору (подобное «то- нотание» заменяет в Германии рукоплескание), однако она ьсе же редеет.
Взаимоотношения студентов с профессорами, даже с Geheim- гаГами обычно гораздо более простые, чем я эго себе представлял.
С внутренней жизнью здешнего студенчества я покамест почти не знаком. Все оно поделено па корпорации и Biir^erscliaft’bi, целью которых является, так же, как во время опо, совместное распивание пива, распевание песен и, конечно, «Mensur», т. е. нанесение знаков отличия на физиономии.
юго, а также с систематическим искажением родов. В последнем обстоятельстве считаю себя неповинным и возлагаю ответственность за неразумное присвоение мужского и женского пола неодушевленным предметам па самих немцев.
В среду был вторично у Борна. Он мне по-прежпему чрезвычайно нравится. Я поставил его в известность насчет программы своих занятий (включая и электродинамику) и «выдал кое-какие векселя», связанные, если не с разрешением, то, по крайней мере, с обдумыванием некоторых новых вопросов. Теоретическая физика переживает сейчас период необычайно бурного развития. Злобой дня является попытка сблизить механические явления, явления движения материальных частиц в атомах с оптическими. В учении о свете иолыуются обычно понятием волн, которые можно заменить в некотором смысле эквивалентным им понятием световых лучей, т. е. линий распространения этих волн. Оказывается, что пути материальных частиц можно сравнить со световыми лучами и соответственно рассматривать «материальные частицы» лишь как схематическое представление, которому в действительности соответствуют особого рода волны, отличные от световых, но тесно с ними связанные.
Я начал писать с Крутковым довольно длинную однопроцентно-популярную статью о новой квантовой механике, родившейся недавно в Геттингене, и связанных с нею новых теориях, упомянутых выше. Статья предназначается для московского журнала (Успехи физических паук».
Живем мы с Крутковым мирно, хотя и пикируемся в шутливой форме. Он очень хороший парень и в качестве собеседника немного напоминает Николая Митрофановича, по отличается от последнего «смирностыо». Вавилов, о котором я упоминал в начале, письма, тоже очень симпатичный человек.
Последние дни я снова начал просматривать газеты (не считая, разумеется, русских, которые я не только просматриваю, но и прочитываю). Уж очень интересные и важные происходят события. Но-видимому, английская забастовка не прекращается. Г- одной из немецких газет сообщается, что полиция вынуждена охранять квартиры вождей профсоюзов, вчерашних руководителей забастовки. Отсюда явствует, что рабочие массы па этот раз оказались значительно революционнее своих вождей и что рабочее движение Англии вступает на новый, более радикальный путь. Засим весьма интересна столь неожиданно заварившаяся польская каша. Как бы она не обратилась в березовую! А тут еще немецкий кризис и Амундсен с его Северным полюсом! Нет, при таких условиях невозможно не читать газет и интересоваться исключительно физикой.
Последнее время я довольно много вожусь со своей «Электродинамикой», дабы прикончить ее в начале или, самое позднее, в середине июля. Что касается новых идей, то таковые начинают понемногу оформляiься. Я занимаюсь обдумыванием новых вопросов преимущественно во время вечерних прогулок, которые последнюю неделю, можно сказать, вошли в мое расписание. 13 J I часов вечера улицы Геттингена почти пусты, и прогуливаться по ним — одно удовольстве. В особенности хорош вал, окружающий центральную часть города, — когда-го крепостная степа, ныне же высокая аллея, густо обсаженная красивыми ве!вистыми деревьями. Ну, вот, прогуливаясь в одиночестве по этому валу, а также и прочим геттингенским «путям сообщения», я размышляю о квантах, о теории относительности и о соединении этих двух покамест еще раздельных областей воедино. Мне кажется, что я на правильном пути, и я не теряю надежды достигнуть цели. Впрочем, об этом писать покамест еще преждевременно [. . .]
В Геттинген в недалеком будущем приезжает Бурсиап, а засим Лукирскпй и Семенов с женой. Одним словом, предстоит российская или, вернее, рентгеновская оккупация этого исконно немецкого городка. . .* Кроме того, в середине июня собирается приехать Эрепфест со свитой своих сотрудников и в гом числе цейлонским попугаем, обученным им произносить фразу: «Aber, meine Herren, dass ist keine Pbysik».2 Этого попугая Эрепфест выдвигает в председатели на предстоящих дискуссиях о новой квантовой механике.
13 середине 20-х годов сотрудники Государственного физико-технического рентгеновского института называли себя «рентгенщпками», а не «физтеховцами», как это вошло в обиход в 30-е и последующие годы. Я. И. Френкель имеет в виду, что в Геттингене в указанное время находились, помимо перечисленных лиц, IO. Л. Прутков, супруги Кондратьевы и П. Л. Капица.
Ио. господа, это уже не физика! (немЛ-
29 июня 1926 г., Геттинген
Дорогие мои!
Наконец-то я могу сказать, что книга моя закончена. Остаются пустяки, не идущие в счет. Могу с полным правом гордиться своею работой. Во-первых, так сказать, количественно. К 150 страницам, которые были мною написаны, я здесь за полтора месяца прибавил еще 400, из них 300 — за последний месяц. Что же касается качественно, то я не сомневаюсь в том, что книга моя имеет большие достоинства и маленькие недостатки. А это все, что можно желать. Сегодня я свез свою рукопись (вес: полпуда) Борну и изложил ему в весьма дружественной и продолжительной беседе сначала причины, поощрявшие мою
литературную деятельность, засим структуру и содержание моей книги. Первое впечатление Борна от нее весьма благоприятное. Он еще хочет сам перелистать ее. Завтра я получу от него письмо-отзыв для Шпрингера и послезавтра двинусь в Берлин — на пару дней, Я опасался, что целый месяц крайне напряженной работы меня очень утомит. Ничуть не бывало! Чувствую я себя отлично, несмотря на то что последние дни очень поздно ложился и довольно рано вставал. Это дает мне надежду, что в течение остающегося в моем распоряжении месяца геттингенского житья я успею еще сделать что-нибудь путное. Уже говорил по этому поводу с Борном. Между прочим. Борн сейчас занят разработкой чрезвычайно интересной и остроумной теории, которая бросает свет па множество оставшихся доселе совершенно непонятных вопросов.1 И если бы вы знали, как он просто и скромно говорит о том, что делает. Мне он очень нравится, не только как физик, но и как человек. Обо мне он, очевидно, хорошего мнения, которое я попытаюсь оправдать.
I. Как раз в указанное время Бори развивалI. Как раз в указанное время Бори развивалтрактовку волновой функции.трактовку волновой функции.свою вероятностнуюсвою вероятностную
I. Как раз в указанное время Бори развивал
I. Как раз в указанное время Бори развивал
трактовку волновой функции.
трактовку волновой функции.
свою вероятностную
свою вероятностную
28 июля 1926 г., Геттинген (жене)
Отвечаю тебе столь лаконично, ибо уже очень поздно. У пас 1 были вечером с визитом супруги Эренфест, а перед этим мы были в живописной деревушке Mariensprunge, где по средам и воскресеньям немецкие студенты и девицы танцуют — что? — конечно, фокстротт! Весьма пеэстетичпо.
Эренфест меня, по-видимому, захвалил, п мне это, признаться, даже немного неловко...
Имеются в виду физтеховцы, жившие в июне 1926 г. в Геттингене. — 13. Р. Бурсиан, супруги Кондратьевы, Ю. Л. Крутков и Я. И. Френкель.
28 июля 1926 г., Геттинген (родителям)
. . . Последние дни я занимался довольно много в связи с приездом Эрепфеста, который просил кое-что для пего вычислить и рассказать некоторые новые теории. Эренфест меня, по-видимому, весьма рекламирует, даже, по-моему, незаслуженно. Выдал мне диплом па первенство по части теоретической физики в СССР. Успенский, о котором я вам писал, это тот самый математик (ныне академик), который читал мою первую математическую работу, относящуюся к 1910—1911 гг. (исчисление конечных разностей) .
Дорогие мои родители!
Пишу эти строки на борту парохода «Hermia», на котором через несколько часов отправлюсь в Англию. Пароход грузовой и совсем маленький. Качать будет основательно. Пу, не беда! За два дня привыкну (слабое утешение, ибо через два дня я буду уже в Лондоне). Пассажиров всего 5 или 6 человек. Вероятно, из уважения к моему званию капитан предоставил мне свою койку, так что устроен я паилучшим образом. Я полдня провел с Паули — сначала в ресторане, затем в столовой и, наконец, в кафе; беседовали исключительно на научные темы. Не знаю — отдыхать ли мне от них во время путешествия или, наоборот, усиленно ими заниматься. Вероятно, это будет зависеть не от меня, а от погоды. Больше писать не хочется. Пойду побродить по гавани: при обычных условиях я сюда не мог бы попасть, так как полиция пропускает на ее территорию лишь отъезжающих.
5 августа 1926 г., Оксфорд
Успел немного посмотреть Лондон. Город красивый (за исключением Ист-энда, где серо и грязно); напоминает скорее Париж, нежели Берлин. Да и англичане более похожи па французов, чем на немцев. Погулял я по широким просторам Гайд- парка, где публика беспечно сидит или лежит па траве (в Германии трава, т. е. газон, — неприкосновенная святыня); посмотрел некоторые улицы; отправил жене и вам по телеграмме, а затем, выкупавшись и отдохнув в своем отеле, опять шлялся по городу, пока дождь не загнал меня обратно. В 12 часов Лондон уже спит, словно не столичный город а какой-нибудь Геттинген. На улицах — одни лишь полицейские, в необозримом количестве. В Оксфорде жизнь замирает еще раньше. Рестораны, а их сравнительно мало, закрываются чуть ли не в 10 часов. Вообще, Англия, по-видимому, страна семейного уюта по преимуществу. . .
Вчера съезд открылся приветственными речами и президентской речью His Royal Highness the Prince of Wales.1 который неизвестно за какие заслуги был избран президентом Британской ассоциации for the Advancement of Science на текущий период.
Сегодня я имел удовольствие познакомиться и shake hands 2 с целым рядом знаменитостей, в том числе и с Резерфордом. Встретился и со старыми знакомыми — Эренфестом, Борном, Перреном. Засим мы с Семеновыми (они оба здесь) и Капицей на автомобиле ездили за город — особенное удовольствие, ввиду паркетной гладкости английских шоссейных дорог и живописности английского пейзажа — смеси лугов с рощами. Вообще, своей поездкой в Англию я чрезвычайно доволен.
Его королевское высочество принц Уэльский (англ.).
Обменялся рукопожатиями (англ.).
Я вчера после ленча отправился с Капицей, Семеновыми, Селяковым и еще несколькими личностями на прогулку ио протекающей через Оксфорд очень живописной речонке. Вчера же имел удовольствие лицезреть самого Бора и обменяться с ним несколькими словами. Вообще, по части лицезрения я успел весьма много за эти дни. Но и только. По существу съезд особенного интереса не представляет. Быть может, и даже наверно, мне было бы интереснее послушать доклады на других секциях, например биологии или психологии, пли антропологии. Но теперь уже поздно — съезд, в сущности, уже закопчен.
6 октября 1926 г., Геттинген
Я предполагаю еще педелю пробыть в Геттингене, а затем перебраться в Берлин. Впрочем, возможно, что останусь здесь и дольше. Это будет зависеть отчасти от хода небольшой работы, которую я начал позавчера с Франком.
Перед расставанием в Кембридже Эрепфест заявил мне, что он мною очень доволен и что я произвел на всех заграничных физиков, с которыми мне приходилось встречаться, впечатление, которое «превзошло все его (Эренфеста) ожидания». Если вы спросите, доволен ли я собой, то отвечу: не совсем. Я мог бы сделать больше. Но ведь научный успех — так же как и всякий другой — есть отчасти дело счастья и удачи. Умные вещи не «вы- сижпваются» и никакие потуги в этом отношении не помогают. Кое-что достаточно умное я придумал месяца 3 назад в Геттингене. по так как оказалось, что то же самое несколько раньше придумал другой физик, работавший в то время у Эренфеста, то упомянутое осталось ненапечатанным и неразработанным. Здесь очень соблюдается не только право приоритета, но и право первенства на тему.
Я пребываю последние дни в довольно кислом настроении, для рассеяния которого пользуюсь испытанными средствами: скрипкой и киношкой. Человек крайне неблагодарное существо (сужу по себе). Казалось бы: чего лучше? Сиди себе в Геттингене и занимайся на здоровье, благо никто не мешает. Так нет, хочется, чтобы мешали. А если б мешали, то нервничал бы и хотел бы усиленно заниматься. Не напоминает ли вам эта психология психологию некоего четвероногого, которого надо тащить за хвост, чтобы оно шло вперед?
S. 3163—3169). он закончил такими словами: «Исследование будет продолжено, и я прошу предоставить мне на ближайшее время эту область для работы».
6 сентября 1927 г., Берлин (отцу)
Был вчера у Эйнштейна, с которым имел двухчасовую беседу. Мою теорию1 он вполне одобрил. Так как я чувствовал себя очень утомленным, то лег вчера в 10 ч. вечера и проспал до 8 утра. Как вам это нравится?
Завтра вместе с Обреимовым уезжаю в Италию.
Имеется в виду квантовая теория электропроводности металлов, с докладом о которой Я. И. Френкель выступил па съезде в Комо (Италия).
21 сентября 1927 г., Рим (жене)
Я до 7 часов вечера был, так сказать, в разборе: утром экскурсия по городу, осмотр Форума, Колизея и прочих достопримечательностей. Затем продолжительный завтрак в бывшем дворце Цезарей; затем поездка на берег моря (за 40 км) — вместо визита к Муссолини. Я добровольно отказался от лицезрения Дуче. Мне было бы неприятно видеть, как выдающиеся люди склоняют голову перед этим человеком. Об отсутствии у меня фрака, лишившего меня возможности быть вечером па приеме у губернатора, я также нисколько не скорбел и с гораздо большим удовольствием провел вечер в кинематографе. Я стараюсь, по возможности, присматриваться к итальянским условиям жизни, веду беседы с более молодыми профессорами па политико-экономические темы и вообще стараюсь возможно более полно ознакомиться с современной Италией. Они уверяли меня, что положение рабочих относительно хорошее как в смысле ставок, так и в смысле охраны труда и социального страхования. Более того, они уверяли меня, что фашизм в Италии фактически осуществляет постепенно дело социализма эволюционным путем. Думаю, что это неверно. Ибо из тех же источников мне известно, что итальянское правительство стремится передать в частные руки часть государственных предприятий, начиная с железных дорог.
Пресса в Италии исключительно фашистская. Таким образом, свобода печати, если и существует, то только в платонической форме. Коммунистическая печать была задушена (компартия считается нелегальной), а социалистическая погибла от дряхлости и оскудения, так как бывшие «социалисты», оставшиеся в Италии, перешли в фашистскую организацию. Итальянская интеллигенция в своем подавляющем большинстве сочувствует фашизму (в его нынешней «итальянской» форме). Фашистские идеалы, т. е. идеалы национализма, усиленно внедряются в умы граждан начиная с детского возраста: здесь много фашистских детских организаций. Одним из психологических стимулов к раз-
витию национализма в Италии является вновь оживший культ великого римского прошлого. Быть достойными своих предков — вот весьма обычная формулировка итальянского идеала [.. .]
Пу. хватит о политике. Мне предстоит еще немало письменной работы. Во-первых, я должен несколько переработать текст своего доклада и написать маленькую заметку о нем в немецкий журнал. Во-вторых, я получил предложение изложить «успехи электронной теории металлов» в нематематической форме для международного журнала «Scientia».
В-третьих, надо исправить корректуры (2-го тома) моей ■ «Электродинамики», написать кое-какие дополнения и отправить все это Шпрингеру. Жалко тратить время на такую работу в Риме! А впрочем, я немного устал от чрезмерного обилия впечатлений и практически ничего не имею против кратковременной «перемены занятий».
Кстати, вчера и позавчера я отдыхал от осмотра римских достопримечательностей и занимался писанием (не считая прогулок по городу). Вчера наконец закончил свой доклад (в Ук часа ночи) и сегодня утром отправил его по назначению. Одна гора с плеч свалилась. Теперь мне предстоит отделаться от второй — сиречь от накопившихся корректур моей «Электродинамики», за которую я и засяду тотчас же по окончании этого письма.
Сегодня утром я был в Национальной галерее современного итальянского искусства (соответствует примерно Люксембургскому музею). И живопись, и скульптура в среднем хороши: но выделяющихся, как мне кажется, мало. Кое-какие репродукции я купил, однако не буду отправлять их по почте.
Затем на автобусе но старинной Аппиевой дороге отправился осматривать катакомбы. Последние представляют собой весьма солидное кладбище примерно на миллион с лишним душ. Общая длина всех коридоров около 50 километров, из коих покамест более или менее реставрировано лишь 20. В стенах этих коридоров покоится прах христиан — мучеников и немученнков, не пожелавших успокоить свои кости в одном месте с язычниками. Оглядывая это кладбище, я думал: зачем христиане боролись и гибли? Стоило ли утверждать в мире христианство для того, чтобы затем, во имя Христово, столь же зверски расправляться с супостатами, как некогда с христианами расправлялись цезари? Ведь, достигнув своей цели, утвердив свой идеал, люди всегда и всюду его порочили. Впрочем, я зафилософствовался. Возвращаюсь к катакомбам. Они созидались 5 веков, а потому неудивительно, что достигли таких гигантских размеров (в некоторых местах коридоры и соединяемые ими капеллы образуют пять этажей) . Интересно, какие катакомбы нужно было бы соорудить для жертв инквизиции и особенно для жертв войн, ведшихся христианскими государствами. Однако я опять ударяюсь в философию.
На обратном пути в Рим я столкнулся в автобусе с немецкими физиками Зоммерфельдом и Герлахом. Мы в понедельник,
2g Я. И. Френкель \ 13
по всей вероятности, вместе отправимся в Неаполь. Эта встреча была для меня особенно приятна, потому что за два дня своего одиночества я совсем оторвался от своих коллег. А между тем мне как раз с Зоммерфельдом хочется еще потолковать кое о чем.
Осмотрев катакомбы, я самым прозаическим образом занялся насыщением в расположенном напротив ресторанчике. Яичницу с ветчиной приправлял приятной беседой с кельнером (по-италь- япскн «camerghere») на итальянском языке. От пего узнал, что положение рабочих в Италии не блестящее. Рабочий день — не менее 10 часов, а иногда и все 12. Жалование — максимум 30 лир, что при итальянской дороговизне очень мало. В общем рабочему человеку жить трудно. Подробные сведения о рабочем вопросе в Италии я надеюсь дать вам позже.
Итальянский язык у меня хромает на обе ноги. Однако все же объясняться на не очень сложные темы я кое-как могу, а газеты читаю почти без словаря. Купил себе маленький самоучитель и просматриваю его, когда ничем другим не занят.
Ну, мои дорогие, надо кончать корреспонденцию и приниматься за «Электродинамику»!
26 сентября 1927 г., Рим
Через два часа я отправляюсь (вместе с Зоммерфельдом) в Неаполь, откуда напишу подробнее. Вчера был за городом, в Тиволи, где занимался [. . .] электродинамикой. Меня там основательно засыпало пылью (чистотой итальянцы похвастаться не могут). Вчера вечером заходил к Лазареву, который сегодня уехал во Францию, а затем кейфовал в обществе Зоммерфельда и еще нескольких физиков. Только что закончил правку корректур и спешу па почту.
26 сентября 1927 г., Неаполь
Ехал я в Неаполь, с Зоммерфельдом. Мы с ним ио дороге немало разговаривали, разумеется, о физике. Он уже человек немолодой (58 лет); держится очень просто и мило. Жаль, что лет 10 тому назад я не мог попасть к нему в ученики. Почти все наиболее талантливые молодые теоретики (в Германии, а отчасти и в других странах) являются его учениками [...].
Итальянские города по своей архитектуре и планировке также пестры, как и их население. С одной стороны, — широкие «европейские» улицы. А рядом — узенькие переулочки, лишенные, разумелся, того, что именуется тротуаром, так как ширина их не превышает половины ширины берлинского тротуара. Наверху, па уровне 3-го или 4-го этажей, на веревках, протянутых между стенами домов, живописно сушится белье. Подобных переулков в Риме множество. По некоторым из них проходит трамвай, обычно в одну только сторону, причем повозкам воспрещается 434
двигаться в противоположную, ввиду невозможности разминуться. Впрочем, тебе эти картинки знакомы. Ты их видела в Пицце. Вообще, Ницца — типичный итальянский город. Кстати, в Риме и в особенности в Неаполе пальм не меньше, а вероятно, даже больше, чем в Ницце. Кафе здесь, как и в Ницце и вообще во Франции, вылезают далеко за пределы соответствующих помещений, чуть ли не па середину улицы. Это объясняется, конечно, жарой: в душный вечер никто не станет сидеть в закрытом помещении. Этим же объясняется и вообще развитие уличной жизни в Италии. В особенности поражает и радует обилие детворы [. . .] При этом любопытно, что дети и взрослые живут до некоторой степени общей жизнью и даже укладываются спать одновременно. В 10 часов вечера встречаешь на улицах немало мамаш и папаш, ведущих за руки и несущих на руках свое потомство или же сидящих вместе за столиками кафе (впрочем, потомство обычно играет рядом).
2 октября 1930 г., Миннеаполис
Сегодня утром после двухдневного путешествия в пульмановском вагоне я благополучно прибыл к месту временной службы, где был встречен профессором Эриксоном — председателем отделения физики, и доктором Хиллом, моим заместителем. Оба очень милые, как, впрочем, и все американцы, которых я здесь встречал. Эриксон, швед по происхождению (большинство обитателей Миннеаполиса относятся к этой категории), высокий, худой, как небоскреб. Хилл — маленький и уютный. Не знаю, как меня будут провожать из Америки, по встречают всюду (я имею в виду физиков) самым наилучшим образом. С вокзала я был препровожден в университет и введен во владение своей комнатой в Campus Club’e (университетское общежитие для проподаватель- ского персонала, находящегося па холостом положении) и своим кабинетом в Physics Building. Обе комнаты — просто прелесть! Не успев расположиться в своих анпартаментах и едва успев прочитать ваши письма, я уже приступил к чтению своей первой лекции.1 Американцы весьма хвалили мой английский язык и даже удивлялись моему красноречию. Моя аудитория состоит примерно из 25 молодых людей в возрасте примерно от 20 до 25 лет включительно, мужского пола. Ну, как тебе это правится? Что касается меня, то я настолько привык к равнодушному отношению прекрасного пола к своей специальности, что отсутствие представителей его среди моих слушателей воспринял как совершенно естественное явление. Помимо студентов, на моей лекции присутствовали несколько профессоров, в том числе Эриксон, Тэйт (редактор «Physical Review») и кое-кто из химиков.
Описывать Миннеаполис я пока не решаюсь, так как еще не выходил за пределы университетской территории. Последняя состоит из большого числа прекрасных зданий, в которых расположены различные факультеты университета. Всего в университете
свыше 12 000 студентов и свыше 1000 профессоров н преподавателей.
Мне здесь очень нравится — и место, и люди. Л об условиях и говорить нечего. Подумай: все мои обязанности сводятся к тому, чтобы прочесть три лекции в педелю по одному часу. Если я здесь не преуспею в научном отношении, то мне придется признать, что я не создан для научной работы. Надеюсь, однако, что преуспею, тем паче, что в лице Хилла я имею здесь очень талантливого и приятного сотрудника.
Приведем выдержку пз годового отчета о деятельности физического факультета Миннесотского университета, составленного проф. Г. Эриксоном: «Физическому факультету удалось получить согласие д-ра Я. Френкеля пз Физического института в Ленинграде (Россия) па приезд в университет в качестве приглашенного профессора ла 1930/31 учебный год. Он добирался сюда самолетом, пароходом и поездом п прибыл за несколько минут до начала первой лекции своего курса волновом механики. Он получил жилье в Кампус клубе университета, и автор итого отчета одолжил ему свои) скрипку. Присутствие в Физической лаборатории в течение отчетного года д-ра Френкеля с его брызжущим энергией характером оказало большое и стимулирующее влияние на пашу работу. Ои глубоко захвачен новыми физическими теориями и в течение этого года написал большую часть своей повой книги ио волновой механике. Д-р Френкель не является членом коммунистической партии, но он — горячий приверженец ее принципов. В течение года д-р Френкель много раз выступал с докладами о положении в России, которая вступила в среднюю фазу своего пятилетнего плана. Интересно отметить, что эта его деятельность не возымела никаких отрицательных реакций благодаря, без сомнения, тому, что определенные круги проявили здесь известную сдер- жаппость. Д-р Френкель возвратился в Россию, где он является активным работником в физической науке наших дней».
Ксерокопию отчета любезно предоставил д-р Пауль Хох (Бирмипгам- ский уп-т, Англия).
21 октября 1930 г., Миннеаполис
Сегодня утром я встал в 8 часов и в половине 9-го приступил к «живописанию» некоего старца, позировавшего для учеников и учениц Бартона в студии Engineering Building (никто из них масляными красками не пользуется). В 10.20 я прервал это занятие, для того чтобы прочитать свою лекцию, по окончании которой пописал еще минут сорок, а затем отправился в свою комнату (office) в Physics Building, где у меня в дни лекций от 2 до 4 часов speaking hours для моих слушателей и прочей публики. Там же буду пописывать свою статью. Статья ничего себе. Я хочу поскорее разделаться с нею, для того чтобы запяться более интересными вопросами.
Недавно студенческая газета поместила интервью со мной иод заголовком «Frenkel sees prosperity for Russia under Soviet».1 Впрочем, я посылаю тебе вырезку. Само собой разумеется, что некоторые мои слова были искажены. Я вовсе не говорил о восстановлении «прежней мощи» России, а говорил о великом будущем. В отношении характеристики своих научных заслуг я был очень скромен, чем и объясняется, что я «known, as technical author» 2 [...].
Сегодня ко мне обратилась редакция журнала «Технолог», издаваемого группой технических факультетов, с просьбой дать статью о новейших технических и индустриальных достижениях в России. Для этой статьи мне нужны материалы (желательно с иллюстрациями). Обратись по этому поводу в Рентгеновский институт к Факидову или к Брауде и иопроси их поскорее достать и выслать мне эти материалы (желательно в дальнейшем регулярно сиабжащ меня иллюстрированными журналами, посвященными этого рода вопросам).
Френкель видит Совечскую Россию процветающей (<™гл.).
Известен как автор работ в области техники (аг.*.).
11 ноября 1930 г., Миннеаполис
Последние 2—3 дня я более или менее усердно занимаюсь своей статьей и в результате испытываю большое внутреннее удовлетворение, во-первых, потому что вообще работаю, а во-вторых, потому что работа подвигается успешно. Наряду с успехами в физике, меня радуют мои успехи в живописи. Сегодня я снова (во второй раз) работал над портретом Маргета и был сам удивлен легкостью, быстротой и успешностью своей работы. Л только что (сейчас 12 часов вечера) вместе с этим самым Маргетом я вернулся с «вечера камерной музыки», программа коего заключалась в исполнении шумановского квинтета при благосклонном участии проф. Френкеля (1-я сккринка), д-ра Маргета (2-я скрипка), д-ра Хилла (виола) и еще двух личностей, трудившихся над виолончелью и пианино. Концерт продолжался 3 часа, и все участники остались очень довольны, решив в дальнейшем собираться регулярно.
24 ноября 1930 г., Миннеаполис
Последнее время я много работал и, в результате, сегодня заканчиваю свою статью. Она далась мне не легко, но зато я ею очень доволен и считаю се лучшим своим произведением по теории квантов.1 Завтра я сдаю ее в печать. Редакция «Physical Review» помещается тут же в Физическом институте, что весьма
удобно и служит лишним импульсом для работы. Другим внешним импульсом служит желание оправдать свою поездку и показать себя в лучшем виде; моя программа-минимум заключается в представлении доклада па каждом областном съезде Американскою физического общества (их предстоит всего 5 до моего возвращения в Россию). Ло. к этим внешним импульсам последнее время присоединяется внутренний импульс — любознательность и удовлетворение, даваемые творческим трудом. Я уверен, что в дальнейшем этот импульс будет иметь решающее значение. Мне, очевидно, нужно было «отстояться», как стакану мутной воды, для того чтобы вновь почувствовать бескорыстный интерес к пауке. Сейчас у меня имеется ряд идей для дальнейшей работы — отчасти в том же самом направлении (поглощение света в твердых телах), отчасти в других. В связи со своими собственными занятиями я почти не читаю ни книг, ни журналов, тем паче, что последние не блещут содержанием.
Имеется в виду статья «О превращении света в 'тепло в твердых телах» (Phys. Rev., 1931, 37, № 1, р. 1270—1294; см. русск. пер.: Френкель Я. И., т. 2, с. 126— 156), в конщой впервые было введено представление об экситопо.
13 декабря 1930 г., поезд Айова-Сити—Нью-Йорк
Я псе еще нахожусь под впечатлением своего визита в Айова- Сити. Я провел там два дня почти в непрерывных разговорах — большей частью научных пли полунаучпых, по во всяком случае интересных, в обществе чрезвычайно милых и культурных людей. Проф. Стюарт, глава Department of Physics, радушно предложил мне поселиться у пего. Он — настоящий американец: жизнерадостный, энергичный и весьма непосредственный. Всякое занятие для него игра, «а game», и, говоря о своих рентгенографических исследованиях о строении жидкостей, он выразился так: «I like to play that».1 Он подробно изложил мне своп работы, которые меня очень заинтересовали (я не был знаком с ними раньше), так как его результаты о близком сходстве между жидкостями и твердыми телами совпадают с идеями, которых я сам придерживался последние годы (впервые я их высказал в Рентгеновском институте в 1925 г.) 2 и собираюсь в недалеком будущем разработать более основательно.
Вообще в Айове имеется небольшая, ио сильная группа физиков-экспериментаторов. Наиболее интересны из молодых сотрудников Стюарта Эллет, Тиндалл и Элдридж — все трое, особенно первый, хорошо известны своими работами.
В приемной Стюарта в физической лаборатории я с удовольствием узрел фотографии ряда знакомых и друзей, побывавших до меня в Айове в качестве лекторов: Эрепфест, Бриллюэн, Дирак, Венцель, Шредингер. А отныне к сему блестящему сонму прибавится и твой супруг, фотографии коего, снятые вчера ут-
ром перед зданием института, я в ближайшие дни тебе пришлю.
Вчера вечером, после второй моей лекции (о применении волновой механики к теории вязкости газов — собственная работа), меня чествовали обедом в университетском клубе, а после обеда я сделал очередной доклад о России (Л». 12!) -кажется, более удачный, чем все предыдущие. Присутствовало человек 30—40, преимущественно физики с женами. Все остались очень довольны.
Накануне вечером я обедал у Тиндалля. Его семья состоит, подобно нашей, пз очень милой жены (хорошо я сказал?) и двух малышей 5 лет и 6 месяцев. С первым я изрядно повозился, к нашему взаимному удовольствию. «Извлекал» из его носа взращиваемые там центы и другие монетки. Любовь к своим детям нисколько не уменьшает, а наоборот, увеличивает нежность, которую я испытываю к детишкам вообще, а посему с молодым поколением у меня наилучшие отношения. Впрочем, со старшим поколением тоже.
I. Я люблю в это играть (англ.).
Яти идеи Яков Ильич высказал в июле 1924 г.
20 декабря 1930 г., Нью-Йорк
Вчера вечером я сде.чал довольно подробный доклад о своих последних двух работах перед здешними теоретиками и лицами, более пли менее близкими к теории, в теоретическом семинаре Колумбийского университета. Присутствовали: Раби, Брейт, Гальперп (пз Вены, состоит ассистентом профессора при Брейте) и др. — в общем человек 25. С Брентом я познакомился лишь вчера. Он чрезвычайно талантливый физик-теоретик и очень симпатичный молодой человек, лет 30. Доклад мой вызвал большой интерес, подтвердивший мое собственное впечатление об удачности моих двух американских работ.1
Последняя из них ставит ряд новых и притом -очень интересных вопросов, решению которых, уже намеченному в общих тгертах, я надеюсь посвятить еще три работы в ближайшем будущем. Я хотел бы их выполнить к следующему съезду Физического общества, который состоится 28 февраля в Нью-Йорке и перед которым или после пего я сделаю обзорный доклад в Колумбийском университете.
Я изложил Брейту некоторые своп идеи насчет квантовой электродинамики и предложил ему попытаться развить их совместно со мною. Он с видимой радостью принял это предложение, и мы решили приступить к делу сегодня же. По окончании работы со своей корреспонденцией отправлюсь к нему, п мы часа три позаймемся, а затем пойдем в Колумбийский университет для участия в обеде с Шеррером, а затем для присутствия па его докладе.
Ты напрасно огорчаешься тем, что здесь, в Америке, я лишен возможности общаться с выше меня стоящими физиками. Постоянное общение с ними вряд ли нужно. Этим летом я виделся с Паули и Дираком и не думаю, чтобы дальнейшие мои беседы с ними пли Бором и т. д. принесли мне много пользы. Я уже писал тебе, что у меня достаточно новых идей, частью вывезенных еще из России, и я надеюсь справиться с ними без посторонней помощи.
1. Имеются в виду работы об экситонах (см. примет, к письму ог 24 ноября 1930 г.) и «Об электрических свойствах контактов» (Phys. Rev., 1931, 37, № 1, р. 102).
14 января 1931 г., Миннеаполис
Хотелось бы спросить тебя, как ты себя чувствуешь? Выходишь ли? Много-много других вопросов просятся па бумагу. Но какой смысл задавать их, когда ответы на них получатся, вероятно, еще до того, как это письмо доберется до тебя? Я думаю иногда, что наши письма образуют своего рода двойное ожерелье, украшающее ту часть земного шара, которая лежит между Ленинградом и Миннеаполисом. В то время как я шипу это письмо, пять или шесть других писем к тебе и примерно 4 письма к родителям находятся в пути: частью переплывают океан, частью следуют по железной доро1е. И примерно такой же ноток движется им навстречу. Эти встречные письма ничего пе знают друг о друге, не задерживаются, поравнявшись, чтобы обменяться содержанием, ио проносятся, словно посторонние, в противоположных направлениях. Иногда их обгоняют молниеносные телеграммы и тогда кажется, что разделяющее пас расстояние совсем невелико. Когда в понедельник утром я получил от тебя ответ па телеграмму, отправленную в субботу вечером, то я испытывал такое чувство, как будто сам мог бы через несколько часов быть в Ленинграде. Увы, я буду там лишь примерно через 6 — минимум 57г месяцев. Быть может, несколько раньше мы встретимся с тобой где-нибудь в Европе. Там видно будет!
Пока что я продолжаю жить да поживать, да добра наживать, под добром подразумевая доброе имя. О «добра наживать» в смысле денег до сих пор не могло быть и речи.
Сегодня приступил к переработке своей книги. Я еще ие вполне разделался с ответами Куке, Бронштейну п Финкельштейну. Их письма насыщены научными вопросами, которые нужно обдумать, прежде чем ответить. А это требует времени.
Сегодня исполнилась неделя со дня моего возвращения в Миннеаполис. Последние дни я возился над решением повой задачи if, кажется, приблизился к нему. Зато запустил прочие занятия, в частности музыку. За всю педелю ни разу пе брал скрипки в руку. Впрочем, сегодня вечером я слышал в симфоническом концерте скрипача несравненно более высокой квалификации, чем я, по, к сожалению, в ультрамодерпистской программе.
С прискорбием должен констатировать, что я удивительно пе умею правильно распределять и производительно использовать свое время. Оно ускользает у меня между пальцами, я разбаза риваю его па всякую ерунду. Но с этим, очевидно, ничего не поделаешь. В общем мне все же жаловаться на себя не приходится, так как кое-что я все-таки делать успеваю и в области шоки, и в области искусства.
Первая часть моей статьи о России на днях выйдет (с портретом Лепина и его формулой: коммунизм = Советская власть + электрификация). Я вам вышлю экземпляр. Вторая часть статьи выйдет в феврале. В понедельник я отправляюсь в г. Рочестер в штате Миннесота — в 80 милях от Миннеаполиса, специально для прочтения доклада о России перед сотрудниками крупнейшей и лучшей в Соединенных Штатах клиники братьев Мано. Вместе с тем познакомлюсь и с наиболее интересными исследованиями, в пей проводящимися. Жаль, что я ничем не болен, — мог бы полечиться от всех болезней! Я хотел бы поделиться с Саррочкой своим здоровьем!
27 января 1931 г., Миннеаполис (жене)
На этом месте я был прерван пианистом, с которым недавно познакомился и сговорился насчет совместного музицирования. Он заехал за мной, как водится здесь, па своем автомобиле, и после приятно проведенного времени я вернулся домой около 2 часов ночи. Мы сыграли с ним сонаты Грига и некоторые сонаты Бетховена. Вначале я немного смущался чрезвычайным превосходством моего партнера (он настоящий артист), но под конец разыгрался, так что мы получили взаимное удовольствие и условились повторить наш «вечер камерной музыки» в ближайшем будущем.
Ты, может быть, склонна пе очень- сочувственно смотреть на мои музыкальные и прочие развлечения, как отвлекающие меня от работы. Но ведь ты понимаешь, что я пе могу жить одной физикой. Мне часто бывает ужасно тоскливо, и заглушить это настроение усиленной работой я пе всегда бываю в состоянии. В таких случаях музыка, живопись и чтение являются единственным отвлечением — одиночество в больших дозах бывает тягостно.
Что касается моих научных занятий, то, повозившись пару недель с интересующей меня задачей и выяснив кое-какие существенные пункты, я па некоторое время отложил ее и взялся за давно запущенное мною чтение серьезных книг по физике. В сущности, я не помню, когда в последний раз прочитал от первой страницы до последней подобную книгу. Это было, вероятно. лет восемь тому назад. Сейчас я с упоением читаю книгу Дирака (отрывки ее я просмотрел в Харькове, когда она была еще в корректуре). Через 2—3 дня кончу ее и прочту еще парочку, а затем уже вернусь к своей собственной работе и снова возьмусь за переделку своей «Волновой механики». 'Гы знаешь, я давно пришел к выводу, что творческие потуги являются нецелесообразной тратой энергии. Хорошие идеи рождаются и развиваются в подсознательной сфере, помимо нашей воли, разумеется, при наличии подходящего умственного питания, и выходят в сознательную сферу без особенных усилий.
Ты напрасно думаешь, что я в Америке возгордился. Верно то, что я не рассчитывал на столь хороший прием. Я всегда сомневался в себе и никогда не был высокого мнения о своих работах (кроме, быть может, двух-трех). Я не стремлюсь прыгнуть выше собственной головы и иссушать себя над работой в надежде снискать себе громкую славу. К чему опа мне? Во своей натуре я не склонен сосредоточиваться па одном каком-нибудь деле. Попытки сужения сферы моей деятельности всегда создавали во мне чувство острой неудовлетворенности Я ныне резче, чем когда-либо раньше, ощущаю движение времени, преходящий характер всего существующего, мимолетность жизни. Я ощущаю эту мимолетность болезненным образом, и, мне кажется, единственное, чем можно компенсировать ее, — это наполненностью. Я люблю науку, мне знакома радость творчества. По я люблю и многое другое. Зачем же выбрасывать его из жизни? Тем паче, что чрезмерное самоограничение научной работой, опустошая мою душу, радость творчества превращает в муку.
Вчера вечером [. . .] не мог заснуть. Я думал о нашем доме и чрезвычайно отчетливо представлял себя в Лесном, в парке, в нашей квартире, передвигался по разным комнатам, причем все образы были чрезвычайно ярки, кроме, к сожалению, образов моих любимых. Не знаю, как обстоит дело у тебя, но у меня частое воспроизведение какого-либо образа стирает его свежесть. Я помню, фрау Симон говорила мне в Одессе, что в ее памяти чрезвычайно ярки образы безразличных ей людей и весьма тусклы образы ее детей.
28 января 1931 г., Миннеаполис (родителям)
Я только чго присутствовал на демонстрации (в физической аудитории) нескольких научных звукофильмов, поставленных General Electric Со, воспроизводящих лекции известных ученых —
Брэгга (Лондон), Резерфорда (Кембридж) и Лангмюра (Скенектади). Речь была слышна не особенно отчетливо из-за треска аппарата, находившегося тут же в аудитории, и плохой акустики. На основании виденного и слышанного (синхронизация идеальнейшая) я прихожу к печальному выводу о том, что скоро безработица охватит также профессорское сословие — по крайней мере в капиталистических странах. Один хороший лектор может обслужить целую страну и притом из года в год, без фактического повторения курса. Нет, без шуток, я думаю, что звуковое кино скоро вытеснит всех посредственных лекторов, оставив только первоклассных. Второстепенные будут исполнять роль комментаторов. Мне кажется, далее, что у нас в СССР проблема подготовки кадров может быть в колоссальной степени облегчена с помощью звукового кино. Я все собираюсь написать статью для «Известий» и хочу непременно упомянуть и об этом пункте. При сем прилагаю кусочек звукового фильма (из кадра, воспроизводящего лекцию Лангмюра). Звук воспроизводится с помощью тоненькой полоски на краю ленты (зубчатая тень при помощи фотоэлемента превращается в электрический ток, который действует на телефонную мембрану, создавая звук). Посмотрите, полюбуйтесь простотой этого изобретения и передайте Саррнньке, которая, со своей стороны, покажет этот кусочек фильма интересующимся лесновцам [...].
Вчера я совершил длинную прогулку вдоль высокого берега Миссисипи, любуясь пейзажем, проносящимися мимо меня автомашинами и размышляя о квантовой механике. В конце концов хорошие мысли приходят в голову не обязательно за письменным столом. Моя теоретическая специальность дает мне возможность предаваться лепи под благовидным предлогом глубокомысленных размышлений.
В то время, когда я после лекции читал сегодняшнюю корреспонденцию, ко мне явился некий гражданин с целью изложить мне, как эксперту, свою тероию влияния радио па . . . иогоду. Он глубоко убежден в том, что хорошая погода, господствующая ныне в Америке, обусловливается тем, что радиоволны, испускаемые многочисленным и американскими радиостанциями, разгоняют тучи. Должен сказать, что в беседе с этим гражданином, занимающимся адвокатурой и совершенно незнакомым с физикой, я не проявил ип терпимости, ин терпения и выпроводил его через 15 минут. Ленинградские письма и газеты представляли гораздо больше интереса, чем его соображения о причинах хорошей погоды. Кстати, большинство просвещенных американцев склонны усматривать эту причину в большевистском влиянии па небо, которому стало жарко. Почему, однако, ему не жарко в СССР?
2 февраля 1931 г., Миннеаполис (жене)
Последние полторы педели я занимаюсь главным образом «самообразованием», т. е. изучаю (с большим восторгом) книгу Дирака. Ныне собираюсь проштудировать еще пару книг и прочитать несколько давно отложенных статей, а затем уже вернуться к попыткам двигать науку. Я давно уже ничего по читал по-настоящему и полагаю, что отнюдь не зря трачу время, наверстывая упущенное в этом отношении. В дальнейшем я собираюсь расширить круг своего чтения кое-какой электротехнической, а также биофизической‘литературой. Мне тесно в одной области! Пока что я дополняю физику лишь чтением «Истории американской цивилизации», которое, впрочем, подвигается очень медленно. Завтра я надеюсь закончить портрет Эриксона, после чего па некоторое время сложу свои кисти в пользу музыки. На этой педеле я буду играть с моим пианистом, а кроме того, один раз участвовать в трио, а другой — вероятно, играть концерт Баха для двух скрипок с Хиллом.
4 февраля 1931 г., Миннеаполис
Я только что вернулся от некоего м-ра Геля — пожилого любителя музыки, виолончелиста, у которого мы с Хиллом и еще одним скрипачом музицировали, тщась исполнить приличным образом струпные квартеты Бетховена и Моцарта. Под влиянием этих упражнений я так живо вспомнил аналогичные упражнения у Андреевых при участии Николая Николаевича и Льва Сергеевича, что вся моя американская жизнь подернулась па некоторое время вуалью нереальности и мне казалось, что я вовсе не уезжал из Ленинграда. И ужасно захотелось поскорее вернуться в лоно своего маленького семейства.
Вчера я закончил портрет Эриксона. Это безусловно самое зрелое и самое удачное мое произведение. Я его показывал нескольким лицам (в том числе и Бартону), и все сходятся в оценке. На этот раз я сам удовлетворен своей работой и очень доволен тем, что таким образом мог хоть в некоторой степени выразить свою благодарность милому мистеру Эриксону.
7 марта 1931 г., Нью-Йорк
Вчерашний вечер я провел с бывшим соотечественником, ныне профессором Колумбийского университета ио кафедре механики1 (он присутствовал накануне на моей лекции). Он вполне подтвердил сложившееся у меня представление об американской деловитости как о мифе. Я уже писал вам. что- но части расточения времени американцы нисколько не уступают русским. Далее, мой собеседник высказал мысль, что американская техника 444
представляет собой продукт соединения американских денег и инициативы с иностранными мозгами. Как это пи курьезно, но неоспоримо, что в Америке ряд крупных технических изобретений (например, телевидение, которое в ближайшем будущем получит практическое применение) принадлежит русским инженерам, которые вообще ценятся здесь больше американских, между тем как мы приглашаем американцев для руководства пашей промышленностью.
После беседы я отправился со своим экс-компатриотом па вышку одного из самых крупных нью-йоркских небоскребов и с высоты 68-го этажа любовался панорамой ночного Нью-Йорка. Это поистине сказочное зрелище! Когда вернусь, постараюсь описать его подробно: не хочется пускаться в соревнование с Гоголем.
Вообще, если бы каждое из своих новых впечатлений я стал бы подробно описывать, то мне пришлось бы отказаться от всякой иной деятельности и даже от получения новых впечатлений.
Забавно, что у Фридманов2 происходила третьего дня «социалистическая» игра в карты: человек 25 местных социалистов играли в бридж до часу ночи, чтобы собрать деньги па парт[ий- пые] нужды. Такие социалисты социализма не осуществят!
Имеется в виду С. П. Тимошенко — иностранный член АН СССР.
Нью-йоркские знакомые Якова Ильича, пригласившие его. в частности, па заседание Лиги индустриальной демократии.
обратно) я написал около 100 страниц. Надеюсь недели через 3—З’А закончить всю работу. К сожалению, я предчувствую, что меня будут часто отрывать от нее «общественные обязанности» (отнюдь не в советском смысле), т. е. обязательные визиты, трапезы с приезжими гастролерами (кстати, прекрасный обычай, который нам следовало бы перенять у американцев) и т. п. Сегодня я был на обеде, устроенном в честь английского ученого, экономо-политика и социалиста Ласки. После обеда он, как водится, поделился своими впечатлениями о состоянии Западной Европы. Впечатления эти очень мрачные: он считает весьма вероятным, что в Европе в недалеком будущем вспыхнет новая война. Я выступил в прениях, доказывая, что Россия является ныне единственной надеждой мира в Европе: если только война не вспыхнет в этом или будущем году (упаси боже!), то пи одно государство пе решится ее начать, хотя бы потому, что опа немедленно превратится в коммунистическую революцию на Западе.
Имеется в виду шутливое стихотворение Е. II. Канегиссер: Не хватайте с неба звезды, Не ищите мест.
Ведь физические съезды — Ярмарки невест.
См. прим. 1 к письму от 24 ноября 1930 г.
3 апреля 1931 г., Миннеаполис (родителям)
Позавчера вечером я был приглашен на обед в честь проф. Ласки, известного английского специалиста и политика (пе в практическом, а в теоретическом смысле; он занимает кафедру политической экономии в Лондонском университете). Присутствовало человек 10 — все профессора здешнего университета. После обеда беседовали па разные темы — преимущественно политического хара!<тера [...] Ласки — социалист весьма умерен- иого типа; тем не менее русскую революцию рассматривает как величайшее событие «после рождения Христа»; опасается возможности воины в Европе, направленной главным образом против России.
Между прочим, он рассказал вчера вечером, что недавно в Париже встретился в кафе и познакомился с Дрейфусом — тем самым Дрейфусом, о котором когда-то говорил весь мир, теперь его совершенно забывший. Дрейфусу сейчас около 70 лет. Он принимал участие в последней войне в качестве капитана [...]
Только что у меня был репортер одной из миппеаполисских газет. Я с ним беседовал целый час и, кажется, распропагандировал его па все 100%. Посмотрим, что он напишет! Вы тоже посмотрите, а Саррочка вам прочтет.
Сейчас (б'/г часов вечера) я должен отправляться на обед, устраиваемый проф. Эриксоном в честь Гааза. Он прочитал здесь 446
две лекции для сравнительно небольшой аудитории: 1) о теории относительности и волновой механике и 2) о работах Гиббса ио статистической механике. Вторая лекция была недурна, а первая — довольно слабая. В общем он мало оригинальный и не очень интересный человек.
11 апреля 1931 г., Миннеаполис (жене)
Сейчас около 11 часов вечера, и я, прежде чем лечь спать, хочу черкнуть тебе несколько слов, некоторым образом поразговаривать с тобой. Я дьявольски устал. Целый день возился со своей книгой, не считая 1.5-часового перерыва для живописи (модель — секретарша Эриксона, перепечатывавшая па машинке мои статьи) и 2 часов для добавочной лекции. Я даже по успел перекусить и с 9 часов утра до 8 часов вечера ничего не ел (не считая фисташковых орехов в шоколаде, которыми меня угостил один из студентов). Вот до чего заработался! Зато и результатами своей работы я чрезвычайно доволен; по сравнению с новым изданием моей книги (увы, еще далеко не готовым) старое кажется мне ныне крайне неудовлетворительным. Ввиду предстоящей поездки в восточные штаты я тороплюсь написать возможно больше, с тем чтобы по возвращении закончить книгу до поездки в Калифорнию.
По тому, как много пишу тебе об этой работе, ты сама можешь судить, насколько я ею захвачен. Эга книга является для меня до некоторой степени экзаменом на мое научное развитие за 2’/г года, прошедших со времени составления немецкого прообраза, и я с удовлетворением констатирую наличие весьма значительного движения вперед. Кстати, я собираюсь включить в нее свои новые работы по волновой механике [. . .]
Вчера вечером я был на последнем (в этом сезоне) концерте симфонического оркестра и имел возможность сравнить американскую музыку («Chanleclear» Mason’a) с русской (Патетическая симфония Чайковского). Бедные американцы! [. ..]
Последнее время в Миннеаполисе наступила более прохладная погода, что не мешает, однако, возрождению жизни в растительном царстве. Газоны па университетской территории и вдоль тротуаров зеленеют свежей травой, а верхушки деревьев покрыты, как только что вылупившиеся цыплята, нежным, просвечивающим желто-зеленым пухом распускающихся почек. Вероятно, ко времени получения этого письма такая же картина будет наблюдаться и в Ленинграде и, в частности, в пашем Политехническом парке. Ты знаешь, усиленная литературная работа так прочно ассоциируется у меня с моей жизнью в Лесном, что и теперь, трудясь над своей книгой, я чувствую себя так, как если бы работал у себя в кабинете в Решгеповском институте, в двух шагах от дома. И даже как-то странно, оторвавшись от стола, сознавать, что я удален от дома примерно на десять тысяч километров в пространстве и три месяца - во времени.
24 апреля 1931 г., поезд Мэдисоп—Филадельфия (родителям)
В Мэдисоне я прочел часовую лекцию о своих последних работах. X гром знакомился с экспериментальными работами, ведущимися в физ[ической] лаборатории, затем беседовал о разных теоретических вопросах с мэдисонским теоретиком Ban Влеком и проф. Фаулером из Кембриджа, проводящим семестр в Америке. Кстати, Фаулер — совместно с Капицей — является редактором той серии научных книг, в которой должна появиться и моя «Волновая механика» (в английском издании). Я обеспечил себя правом не стесняться ни в пространстве, ни во времени. По всей вероятности, последнюю (третью) часть книги я самолично доставлю в Англию по пути в Ленинград; со второй я рассчитываю справиться в течение мая, до поездки в Калифорнию. Вечером, после своей лекции я был приглашен на обед в Университетском клубе, а после обеда, к своему большому удовольствию, не докладывал, а слушал доклад об Индии.
Покинул я Мэдисон сегодня утром и завтрашний день проведу в Филадельфии, в гостях у проф. Свайпа — главы научно- исследовательского учреждения, соответствующего чему-то вроде нашего Рептг[еповского] института, а затем 3—4 дня — в Ныо- Йорке, после чего отправлюсь в Вашингтон.
25 апреля 1931 г., Филадельфия (жене)
Закапчиваю сегодняшний день письмом к тебе (начал открыткой — тебе же). Большую часть его провел в Swarthmore — живописном пригороде Филадельфии, где помещается Bartol Research Foundation — Научно-исследовательский институт, которым заправляет Сванн. Институт малюсенький — всего 25 сотрудников. Но работают они хорошо. Внешностью Сванн похож на артиста; впрочем, он на самом деле артист — великолепный виолончелист (чего я, пожалуй, не сказал бы о нем как о физике). В Swarthmore я встретился с А. Комптоном (знаешь, тем самым, который открыл комптон-эффект) и еще парой физиков. Осмотрев лабораторию, вместе с другими гостями завтракал у Сванна. Затем беседовал с одним из сотрудников и в результате «сделал», можно сказать, маленькую работу, которую в ближайшие дни приготовлю к печати. Кстати, но дороге из Мэдисона «сделал» другую маленькую работу. К сожалению, меня мучила головная боль — результат недосыпания.
Вечер я провел с супругами Сванн и супругами Комптон в гостинице, в которой остановился па ночь. Мы вместе пообедали н очень мило провели время, беседуя о наших мипеапо- лисских друзьях (как Сванн, так и Комптон побывали в свое время в качестве профессоров в Миннеаполисе) и о всякой всячине. С миссис Комптон я познакомился еще в Италии; она — чрезвычайно милая особа. Между прочим, опа рассказала мне
«Вре-«Вре-следующий казус. Ее муж спросил как-то проф. Зигбана в Стокгольме: «Аге you married?» —■ на что последний, известный своим пуританизмом, ответил: «Sometimes», приняв «married» за «merry».’
«Вре-
«Вре-
1. У Зигбана менами», приняв1. У Зигбана менами», принявспросили: «Женаты ли Вы?» — на что оп ответил: «married» (женаты) за «merry» (веселы).
1. У Зигбана менами», приняв
1. У Зигбана менами», приняв
13 мая 1931 г., Миннеаполис (родителям)
Новостей у меня никаких нет. Усердно пишу свою книгу и чрезвычайно доволен результатами. Вообще, я чувствую в настоящее время умственный подъем, благодаря которому неясное становится ясным и решение разных вопросов приходит в голову без всяких усилий. Жаль, что этот подъем наступил так поздно. Надолго ли, не знаю [...]
От старой книги ничего не осталось; она совершенно разрушена, и на развалинах воздвигается новый небоскреб. Меня беспокоит вопрос о том, успею ли я ее закончить до своего отъезда в Калифорнию. Мне не хотелось бы возиться с ней в Ленинграде, а между тем работы — уйма. Если погода будет благоприятствовать, и мое плавание из Америки будет менее „гомерическим",1 то за неделю я успею написать немало и сдать книгу в Англии в совершенно законченном виде.
Сегодня здесь был Фаулер, оторвавший меня па целый день от моей книги. Страшно милый человек и интересный физик. Вечером небольшая компания профессоров- с женами собралась у Эриксонов, и мне пришлось угощать публику музыкой.
. Яков Ильич плыл в Америку на пароходе «Гомерик», который очень качало во время всего путешествия.
5 июня 1931 г., Миннеаполис (жене)
Сейчас, в сущности, еще не 5 июня, а лишь ночь на 5-е, точнее, З.часа ночи. Почему я выбрал столь странное время для своего письма? Очень просто: час тому назад я проснулся после краткого спа и, отчаявшись в его скором возвращении, взялся за перо. Авось, это письмо навеет сон, если не на тебя, то, по крайней мере, на меня.
Сегодня вечером я был с прощальным визитом у Эриксонов, закончившимся музыкой с обязательным исполнением «Легенды» Венявского. Было еще несколько лиц, с одним из коих у меня произошла чрезвычайно интересная дискуссия об американской политике и экономике.
Я уезжаю послезавтра, 7-го, по маршруту, который тебе уже сообщил. Через три недели я уже буду, вероятно, в Нью-Йорке, если только не задержусь па несколько дней в Беркли. К со-
жалению, я тащу на плечах тяжелую ношу — недописанную книгу. Последние дни меня страшно отрывали, и я сильно отстал против плана. Постараюсь наверстать по дороге. Должен тебе сказать откровенно, что этой своей книгой я чрезвычайно доволен. Думаю, что она будет моей «masterpiece» 1 и что после нее я книг писать не буду — разве что третий том «Электродинамики».
Немножко грустно расставаться на долгое время с людьми, к которым я успел привязаться! Зато как приятно думать о возвращении домой!
июня. Нагпал-таки на себя сон! — и продолжаю свое повествование утром. Явившись в свой office, был приятно изумлен букетом цветов, украшающим мой стол и наполняющим комнату благоуханием. Один из моих бывших студентов только что принес купленный по моему поручению кожаный чемодан (вот какое роскошество!) и граммофонные пластинки. Чувствую легкую «Reisefiber».2 Мои коллеги и студенты собираются, по-ви- димому, устроить мне завтра торжественные проводы.3
Ну, па этом закончу. У меня еще много дела, и прежде всего я даже сегодня и завтра не могу освободить себя от писания книги. Иначе мне пришлось бы дописывать ее в Ленинграде! Не тревожьтесь, если следующие мои письма получатся с запозданием: ведь я в течение недели буду двигаться в западном направлении, т. е. удаляться от всех вас. «Pour mieux saLiter, il faut reculer»,4 как говорят французы.
Наиболее удачная книга (англ.).
Лихорадка путешествий (нел.).
Здесь, быть может, уместно привести отрывок из письма г-жи Зонн к отцу Якова Ильича И. А. Френкелю: «Уважаемый г-н Френкель, вчера мы проводили вашего сына из Сент-Поля. Я хочу сказать, что вы можете гордиться тем, какое впечатление он произвел на американцев и русских. Студенты, перед которыми оп читал лекции, и даже профессора, которые вместе с ним работали, чуть не плакали. Если бы в Америку приезжало побольше таких дельных, знающих и милых людей, отношение к Советской России было бы гораздо лучше. Он действительно соединяет в себе массу неоценимых качеств. Он прекрасно говорит по-английски, и это, конечно, во многом помогло его престижу. Кроме того, он великолепно знает свое дело и во всех отношениях джентльмен.
Словом, он покрыл и себя п свою родину славой».
Чтобы дальше прыгнуть, надо сначала отойти назад (разбежаться) ^франц.^.
15 июня 1931 г., Лос-Анджелес
Ну вот, я добрался наконец до афелия своей орбиты. Вчера вечером я любовался волнами Тихого океана в приморском предместье Лос-Анджелеса, именуемом Венецией и соединяющем купанье с всевозможными развлечениями [...].
Сегодня открылся съезд.1 Теперь я чувствую себя на подобных съездах уже своим человеком и, говорят, вношу большое оживление своими критическими выступлениями. Американцы, 450
выслушав докладчика, либо задают вопросы, либо помалкивают. Почему-то критиковать не решаются — из учтивости или неуверенности в своей правоте, не знаю. Что касается меня, то я не отличаюсь ни излишней учтивостью, ни излишними сомнениями в своей правоте, чем, по-видимому, импонирую своим американским коллегам.
Я встретил на съезде ряд старых знакомых, в том числе Фаулера и Паули. Последний так же толст, как и в прошлом году. Через час он вместе с Гайтлером и еще одним немецким физиком зайдут за мной в гостиницу, чтобы организовать какое-нибудь совместное увеселение.
Я пишу эти строки в трамвае по дороге от Хилла, к которому заезжал за письмами, в уверенности, что он привез мне письма из дома. К сожалению, я их не получил. Вместо них я получил письмо от Бриллюэна с извещением о том, что мне предоставлена виза во Францию, на 15 дней.
Съезд Американского физического общества.
14 июля 1931 г., Саутхемптон
Мои путешествия последнее время напоминают мне немного анекдот о русских купцах, путешествовавших за границей. В каждом городе они первым делом напивались, затем устраивали дебош, после чего просыпались в арестантском доме. Таким образом, Берлин, Париж и Лондой (где они, между прочим, палками рубили туман) отличались в их воспоминаниях он Сандуновских бань только тем, что в Сандуновских банях было тепло, сыро и светло, в Берлине — в арестантском доме! — темно, сыро и холодно, в Париже — в арестантском доме! — темно, сухо и холодно, а в Лондоне — в арестантском доме! — темно, сыро и тепло. Моя книга с успехом заменяет мне арестантский дом. Из-за нее главным образом я почти ни с кем на пароходе не завел знакомства. Большую часть времени я провел па палубе, в результате чего страшно загорел и обветрился.
20 июля 1931 г., самолет Лондон—Париж
Пишу эти строки в весьма необычной обстановке, а именно — в аэроплане, несущем меня из Лондона в Париж. Из того обстоятельства, что я могу писать тебе в этих условиях, явствует, что я себя чувствую вполне удовлетворительно — даже отлично. Громадный биплан с 15 пассажирами и 3 членами команды несется совершенно плавно, без малейшей качки. И только рев двух моторов нарушает полный комфорт. Покамест аэроплан еще над Англией. Англия представляется сплошным зеленым ковром с темной вышивкой, образуемой деревьями и пестрыми пятнышками довольно редких построек [...].
У Капицы на прошлой педеле родился второй сын. Ввиду этого обстоятельства я в Кембридже остановился не у них, а в гостинице. 17-го сделал там доклад. Там же решился окончательно вопрос о сроке печатания моей книги. Она выйдет в трех отдельных частях (томах). Первая давно уже сдана мной. Вторая почти закончена; последнюю ее главу я рассчитываю написать в Ницце. А третью часть я хотел бы немного отложить, чтобы по приезде домой не чувствовать себя связанным спешным ее окончанием.
Вернулся я из Кембриджа вчера и вечер провел у проф. Ласки в весьма милой компании.
Мы сейчас летим в облаках, которые клубятся то под аэропланом, то сбоку или сверху, а иногда на несколько секунд совсем его охватывают. Скоро, вероятно, начнется дождь. Пока что начало потряхивать. Аэроплан приближается к морю. Уже видны очертания берега. Мы пролетаем над Дувром или какой-то другой гаванью. Уже несемся над Ла-Маншем. Ничего не видно, кроме воды под нами, да туч над нами, да изредка пароходов. Аппарат снова летит совершенно ровно: над водой не бывает воздушных ям.
Возвращаюсь к своему повествованию. Я встретился в Кембридже с Дираком, и мы провели вместе очень славный вечер у Капицы. Оба они и Аня тебе очень кланяются. Дирак через полторы недели снова отправляется в Америку до конца года.
Впереди уже виден французский берег. Он уже совсем близко. Аэроплан летит так быстро, что обгоняет даже меня, а я, как известно, отличаюсь быстротой своего писания. Позавчера Дирак заметил, что он равен одной десятой Френкеля.
Сегодня вечером я буду у Бриллюэна. Завтра посещу парижскую Колониальную выставку и, быть может, побываю у Метальникова. Завтра же вечером или послезавтра отправлюсь в Ниццу.
Пока я писал эти строки, аэроплан уже добрался до берега и теперь снова жарит над сушей.
Пора и мне поскорее добраться до своего берега в Лесном.
17 июля 1935 г., «Железо» (родителям)
Я никакой физкультурой не занимаюсь, даже не гуляю. Как это ни странно, не хватает времени: до обеда я регулярно занимаюсь, а иногда занимаюсь и после возвращения из «дет- культпохода».’ Сегодня, например, написал 18 страниц [...].
Вчера я усиленно музицировал — до тех пор, пока одна из проживающих на нашей даче соседок не попросила меня прекратить это занятие, ссылаясь па головную боль. Придется уходить музицировать в лес, там я могу рассчитывать на менее взыскательную аудиторию [. . .] Для рисования у меня покамест не хватает времени. Займусь им, вероятно, лишь после того, как
окончу книгу. Надеюсь, что это удастся мне числу к 25-му. Тогда я снова приеду в Ленинград, вероятно, па пару дней — сдавать свою книгу. К сожалению, после ее окончания я еще не буду совсем свободен: останутся две статьи, редакция переводов. Не помню лета, когда я был бы совершенно свободен от литературных обязательств. Все же я доволен пребыванием в «Железе» и за себя, и за семью.
В санатории «Железо» под Лугой Яков Ильич ежедневно катался на лодке вместе с ватагой ребятишек.
25. июля 1935 г., «Железо»
С утра мы всем санаторием отправились на экскурсию в Натальино и ниже по течению Луги. Отправились мы на катере 1 и буксируемой им барже в 11 часов, а вернулись около 4-х, обожженные солнцем, довольные и голодные. Ребята основательно устали, по зато хорошо поспали, устроив после обеда двойной мертвый час. Я лично ограничился весьма скромной порцией сна, подправившись которой, принялся за свои проклятые корректуры! Будет ли время, когда я буду свободен от этой муры?! [...]
Со вчерашнего дня мои рационализаторские предложения вошли в нашу дачную жизнь (мы живем на отдельной даче, образуя так называемую Яшкину коммуну). А именно, ужин для детей и дежурной матери приносится дежурным папашей к половине девятого, так что дети избавлены от вечерной прогулки в санаторий, а взрослые (кроме дежурных) свободны от хлопот о них.
Во время нашей сегодняшней прогулки я развил усиленную художественную деятельность и увековечил ряд своих спутников. Собираюсь продолжить свою деятельность в этом направлении в ближайшие дни.
Вчера вечером мы с С. Ф. Васильевым вздумали помузицировать; однако дождик загнал публику в зал, и мы оказались в роли концертантов. Концерт оборвался в связи с неожиданным провалом памяти у скрипача, который, впрочем, не обнаружил при этом особого смущения.
Об этом катере Яков Ильич писал в шутливых стихах, посвященных санаторию «Железо»:
Там ежедневно легкий катер
С мотором в пять куриных сил, Пыхтя, словно вулкана кратер, Мчит без руля и без ветрил.
1 октября 1941 г., Москва (брату)
Дорогой мой брателка!
Вчера вечером я приехал в Москву и остановился у Талмуда, который сообщил мне со слов одного химика, на днях прилетевшего из Ленинграда, довольно утешительные сведения о положении нашего города.
Я отправился в Москву по вызову Кафтанова — уполномоченного Комитета обороны, которому написал о своем противовоздушном радиоизобретении и который просил вызвать меня из Казани, а инженера, руководившего этой работой на заводе — из Ленинграда, с тем, чтобы перенести работу в Москву. Не знаю, что из этого выйдет. Из Ленинграда я до сих пор не имею сведений о ходе работы. Возможно, что завод эвакуировался...
9 июля 1942 г., Казань
Дорогой мой братец!
Я, кажется, недели полторы, если не дольше, не писал тебе. Уж очень я ушел в писание своей книги,1 которую я должен во что бы то ни стало закончить к началу августа. Больше ни для чего у меня практически не хватает времени, да и все мои интересы временно сконцентрировались на этой работе. Нужна ли она будет кому-нибудь, кроме меня? Если все будет благополучно, а я в этом твердо убежден, то нужна. В общем ничем лучшим и потенциально более полезным я покамест заняться не могу [...]. Недавно взялся за портрет Шмидта; через пару раз кончу — кажется, получается удачно. Доволен этим портретом также и потому, что он дал мне повод близко познакомиться со Шмидтом, который мне во многих отношениях нравится.
Имеется в виду «Кинетическая теория жидкостей».
19 января 1943 г., поезд Казань—Свердловск
Дорогой мой брателка!
Только что мне сообщили о прорыве блокады Ленинграда. Шлю тебе по этому поводу мои горячие поздравления. Близок день, когда железнодорожная связь нашего города с Москвой, с Востоком и Севером будет снова восстановлена. Близок день, когда мы сможем торжествовать окончательную победу над проклятыми фашистами.
Прости, что мало и редко писал тебе последнее время. Я был очень занят главным образом оформлением своей книги о жидкостях [...] Она будет напечатана не только у нас, но и в Англии — я имел 2 телеграммы из Англии с предложением издать ее.
В Свердловск я обязался ездить ежемесячно на 1 неделю. Казанская обстановка с ее бытовыми тяготами и заботами из- 454
рядно утомляет меня и физически и, в особенности, морально. За неделю—десять дней путешествия я вполне «отхожу» от нее и возвращаюсь в Казань с новым запасом бодрости. Мне очень жаль Саррочку, у которой нет подобной отдушины. Ей приходится действительно туго.
Дома я бываю мало. Ухожу утром, часов в 9, в институт и возвращаюсь оттуда к 9 вечера, голодный как волк (в промежутке получаю лишь так называемый академический «завтрак»). Последние 2—3 месяца в голове снова стали появляться новые идеи — особенно во время моих свердловских отлучек, когда я отхожу от домашних и прочих казанских забот и хлопот.
19 октября 1943 г., поезд Казань—Москва
Дорогой мой братец!
Не успел я вернуться с Саррочкой из Москвы, как снова пускаюсь в обратный путь. На агот раз я пробуду в Москве всего лишь три дня, а затем отправлюсь в Горький и Свердловск. В Казань рассчитываю вернуться в первых числах ноября.
Что меня гонит, спросишь ты, по белу свету? Подгоняют финансовые трудности, а отчасти собственная неусидчивость. В Горький меня давно приглашали (в университет). Я все равно собирался приехать в Москву для прочтения доклада па юбилейной конференции одного из академических институтов и обещал съездить из Москвы в Горький.
В прошлый мой приезд я получил от О. Ю. Шмидта предложение работать в его институте (Теоретической геофизики). Мне этого очень хотелось. Я даже думал о переходе из ФТИ в Институт Шмидта и в связи с этим о переезде в Москву. Решил, однако, не форсировать эту смену вех и взять работу у Шмидта пока что лишь в порядке совместительства.
Что касается Свердловска, то туда я отправляюсь, вероятно, в последний раз — для погашения моих старых обязательств.
В дальнейшем я предполагаю ездить только в Москву — сначала из Казани, а потом, с божьей помощью, и из Ленинграда. Мы все, находящиеся в казанской эвакуации, надеемся вернуться в Ленинград весной 1944 г. К этому времени немцы будут уже отогнаны далеко от Ленинграда — быть может, за свои старые границы.
13 февраля 1944 г., Москва
Дорогой мой братец!
Вчера получил твое поздравительное письмо. Спасибо за пожелания. Доляген сказать, что бремени своих годов я покамест не чувствую. Свой пятидесятилетний юбилей я провел в переполненном жестком вагоне, по пути из Горького в Москву. В Горьком пробыл 4 дня, в течение которых развил весьма интенсивную лекционную и консультационную деятельность.
ДОКУМЕНТЫ
мнпС.-ПетербургскийуниверситетФизико-математический факультет19 декабря 1917 г.
№ 733
Свидетельство
[подписи][подписи]Свидетельство сие дано Якову Ильичу Френкелю па основании статьи 27 §1 и. 3 высочайше утвержденного 23 августа 1884 г. общего Устава императорских российских университетов в том, что Яков Ильич Френкель подвергался в заседаниях физико-математического факультета С.-Петербургского университета в 1917 г. году испытаниям на степень магистра и постановлением факультета признан выдержавшим означенные испытания.
[подписи]
[подписи]
И. о. декана Секретарь
РСФСР
Союз коммун Северной области
Комиссариат
народного просвещенияОбщая канцелярия
20 сентября 1818 г.
№ 11507
Петроград, Чернышева пл., № 2 тел. 4-50
Удостоверение
Настоящим удостоверяется, что гражданин Яков Ильич Френкель, приват-доцент Таврического университета, направляется на место службы в г. Симферополь Таврической губернии, имея при себе необходимые научные пособия, как-то: книги и ру
копией научного содержания, микроскопы и пр., а также необходимые вещи домашнего обихода.
Комиссариат по просвещению Союза коммун Северной области просит поэтому все местные Советы и власти гражданского характера оказать гражданину Я. И. Френкелю все возможное содействие в деле беспрепятственного проезда и провоза означенных вещей в г. Симферополь.
Товарищ обл. комиссара по просвещению 3. Гринберг
Комиссариат народного просвещения
30 ноября 1920 г.
№ 471
г. Симферополь
Охранная грамота
Настоящим удостоверяется, что квартира Френкеля в д. № 3 по Милютинской улице в Ялте занимается семьей тов. Якова Ильича Френкеля, члена Коллегии в Крымотделе наробраза, члена редакционной коллегии «Красного Крыма» и профессора Таврического университета, а потому означенная квартира, равно как и находящееся в ней имущество не подлежат реквизиции.
Зав. Крымнаробразом П. Новицкий
ЖИЗНЕОПИСАНИЕ И НАУЧНЫЕ РАБОТЫ Я. И. ФРЕНКЕЛЯ
Я родился 10 февраля 1894 г. в Ростове-на-Дону. Среднее образование прерывалось переездами семьи и годичным пребыванием за границей. С 5-го класса учился в гимназии Мая в Петербурге, которую окончил в 1913 г. с золотой медалью. В том Hie году поступил па физико-математический факультета Петроградского [Петербургского] университета, по окончании которого, осенью 1916 г., был оставлен на кафедре физики. В мае 1917 г. вместе со всей семьей переехал в Ялту, откуда осенью возвращался в Петроград для держания экзаменов па степень магистра физики. После сдачи экзаменов в декабре 1917 г. вернулся в Крым, где принял участие в организации Таврического университета. С мая 1918 г. читал в нем в качестве приват-доцента лекции по физике сначала для медиков и агрономов, затем для математиков и естественников и, наконец, в последнее
время, для тех и других. Кроме того, читал весной краткий курс математики для естественников и осенью 1920 г. — курс электродинамики (общей механики электричества) для студентов-математиков 5-го семестра, а также вел беседы с преподавателями о строении атомов, статистической механике, теории относительности, теории квант и других вопросах теоретической физики.
С 1919 г. состою членом и сотрудником Государственного рентгенологического и радиологического института. Однако получил возможность вернуться в Петроград лишь в январе 1921 г.
Еще будучи в гимназии, написал две работы (оставшиеся ненапечатанными): по математике — об исчислении конечных разностей и по физике — о происхождении земного магнетизма. Далее, в конце 1916 г. написал работу «О двойном электрическом слое па поверхности твердых и жидких тел», напечатанную в «Philosophical Magazine» (апрель 1917 г.) и ЖРФХО.
Остались ненапечатанными, по условиям переживаемого времени, работы: «Об электродинамике наэлектризованной сферы, совершающей одновременно поступательное и вращательное движения»; «О термоэлектрическом и магнитном состоянии Земли» и «О теоретическом выводе основных уравнений электродинамики». Последняя работа лишь недавно закончена (в Крыму), где она была доложена на съезде Таврической научной ассоциации.
7 февраля 1922 г. Я. Френкель
13 апреля 1932 г.Я. И. Френкель
О ПОДГОТОВКЕ АСПИРАНТОВ ПО ТЕОРЕТИЧЕСКОЙ ФИЗИКЕ
Целевая установка.
По возможности всесторонний охват физических явлений и ясное понимание их сущности. Особенно углубленное изучение вопросов, связанных со строением и свойствами материи. Овладение математическим мышлением, однако без гипертрофии математического аппарата (умение выводить количественные соотношения простейшими математическими средствами). Внимательное отношение к конкретным проблемам экспериментальной физики и осуществление теснейшей связи с экспериментальными исследованиями. Проработка важнейших гносеологических вопросов физики.
Программа обучения.
Углубленное изучение основных теоретических дисциплин: механики, электродинамики и, в особенности, статистической физики и квантовой механики.
Специальное изучение физикп материи. Атомы и молекулы; теория химических сил и процессов, упругие, электрические, магнитные, оптические и другие свойства материальных тел. Физика металлов и диэлектриков, кристаллов и аморфных тел, жидкостей и газов. Поверхностные явления.
Систематическое ознакомление с текущей научной литературой (на иностранных языках). Приготовление обзоров по различным теоретическим вопросам.
Участие в реферативном семинаре по теоретической физике.
Участие в работе экспериментальных групп и бригад для оказания им постоянной помощи в соответствующих технических вопросах п более близкого контакта с основными экспериментальными и техническими проблемами.
Самостоятельная научно-исследовательская работа, коллективная (2—3. человека) пли индивидуальная, начиная с первого же года. Темы по возможности более конкретного характера, особенно для начинающих, при соблюдении принципа индивидуального подхода к более зрелым и подготовленным аспирантам.
ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗА
ПО НАРОДНОМУ КОМИССАРИАТУ ТЯЖЕЛОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
Гор. Москва1 октября 1933 г.
За 15 лет своего существования Ленинградский физико-технический институт, благодаря энергии руководителей, научных работников, рабочих-ударников п административного персонала, сумевших направить свои знания и опыт на службу социалистическому строительству, имеет ряд крупнейших заслуг перед тяжелой промышленностью.
Отмечая эти заслуги:
Объявляю благодарность за ценные научные достижения ак. Семенову Н. Н., научным работникам — тт. Талмуду Д. Л., Курчатову И. В., Глазанову В. Н., Лейпунскому А. И., Вальтеру А. Ф., Папалекси Н. Д., Скобельцыну Д. В., Френкелю Я. И., Рожанскому Д. А., Андрееву Н. Н., Фредериксу В. К. и рабочим-ударникам Аршинову Т. К., Левицкому П. А., Михайлову Н. Г.
Зам. наркома тяжелой промышленности [подпись]
В Иностранный отдел НКТП
Проф. Я. И. Френкель,Ленинград, 21, Сосновка, 2,Физико-технический институт
В соответствии с Вашим письмом от 21 марта 1934 г. обращаюсь с просьбой о разрешении па въезд в СССР следующим иностранцам: д-ру Г. Фрелиху, проф. Э. Хиллу, проф. Р. Пай- ерлсу. Все указанные лица являются специалистами в области теоретической физики и приглашаются для работы в Физико- технический институт: Фрелих — на 2 года, Хилл — на 1 год и Пайерлс — на 1 месяц.
Фрелих (Dr. Herbert Frohlich) является одной из жертв фашистского режима в Германии. До фашистского переворота он состоял доцентом по теоретической физике в Фрейбурге. Его перу принадлежит ряд (8) блестящих работ по электронной теории металлов (на основе квантовой механики), написанных в сравнительно короткий период времени (от 1930 г. — года окончания университета в Мюнхене и до 1933 г.). Приглашая его для постоянной работы в ФТИ, я убежден в том, что в его лице приобрету исключительно ценного сотрудника как для института вообще, так и для себя, в частности (в настоящее время я располагаю тремя сотрудниками, из коих ни один не занимается теми вопросами, над которыми работает Фрелих). Хотя договорный срок предполагается ограничить двумя годами, однако я надеюсь, что при благоприятных условиях Фрелих останется у нас дольше, быть может, навсегда. Желательно, чтобы он приехал возможно скорее. Поэтому я просил бы устроить ему визу немедленно. В настоящее время он проживает во Франции (Strasbourg). Если в Страсбурге имеется Советское консульство, то визу лучше всего направить туда. Фрелих отправится в Ленинград, как только ее получит. Он не женат; комната здесь ему обеспечена.
Проф. Хилл (Edward Hill) являлся моим помощником по преподаванию квантовой механики в университете штата Миннесота (г. Миннеаполис), где я провел по приглашению университета 1930—1931 академический год. В настоящее время он является доцентом (assistant Professor) указанного университета по кафедре теоретической физики и помощником редактора крупнейшего американского журнала «Physical Review». Университет предоставляет ему годичный отпуск (от 1 августа 1934 г. до 1 сентября 1935 г.) для работы в Ленинграде совместно со мной. Со своей стороны я тоже чрезвычайно заинтересован в приезде Хилла, так как в его лице я имел и буду иметь исключительно способного, знающего и ценного сотрудника. Хилл имеет ряд прекрасных теоретических работ и вместе с тем яв-
ляется отличным преподавателем (так что его можно было бы использовать также для работы с аспирантами).
Приезд его крайне желателен также и с точки зрения развития наших культурных и научных связей с Америкой. Хилл предполагает приехать в СССР с женой (Иреной) в августе и с сентября приступить к работе в ФТИ.
Проф. Р. Пайерлс (Rudolph Peierls) является одним из наиболее блестящих молодых ученых в области теоретической физики вообще и квантовой механики, в частности. Он уже бывал в СССР (в 1930, 1931 и 1932 гг.) на физических съездах и конференциях. Он приглашается ФТИ па сентябрь с тем, чтобы прочитать ряд докладов о своих последних работах (в области теории позитронов) и несколько лекций обзорного характера о текущих наиболее актуальных проблемах теоретической физики. Вместе с ним приедет и его жена (Евгения). Помещением они обеспечены. Визу им желательно отправить (в Лондон) не позже июля сроком на 2 месяца с тем, чтобы в начале августа они могли приехать в СССР и, таким образом, провести здесь месяц до начала занятий в ФТИ.
Все указанные лица будут оплачиваться исключительно в сов- валюте.
Профессор Я. Френкель Март 1934 г.
ВЫПИСКА ИЗ ПРИКАЗАПО ВОЙСКАМ ЛЕНИНРАДСКОГО ВОЕННОГО ОКРУГА
№ 40
г. Ленинград22 мая 1935 г.
Итоги годовой работы Академии научно-технических знаний при Ленинградском Доме Красной Армии им. С. М. Кирова, организованной в порядке шефства над воинскими частями Лен. военного округа Ленинградским Домом ученых им. А. М. Горького, показали большую заботу, желание и глубокий интерес ученых города Ленина ознакомить начальствующий состав с новейшими достижениями науки, техники, литературы и искусства, подвести общеобразовательные знания начальствующего состава к уровню требований нашей социалистической родины.
Отмечая повседневную работу, большую инициативу и непосредственную деятельность в работе Академии, объявляю благодарность Совету Дома ученых им. А. М. Горького и всему преподавательскому составу, особо отмечаю работу начальника кафедры физики члена-корреспондента Академии наук профессора Френкеля Якова Ильича, объявляю ему благодарность и награждаю подарком.
Командование округа выражает твердую уверенность в том, что учебный 1935/1936 г., обогащенный опытом истекшего учебного года, пройдет еще с большей организованностью, с еще лучшим качеством работы преподавателей и слушателей Академии научно-технических знаний.
За Комвойсками ЛВО [подпись]
ОТЗЫВ О НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Я. И. ФРЕНКЕЛЯ
[1936 г.]
Яков Ильич Френкель является самым выдающимся в Союзе и одним из крупнейших в мире специалистов по теоретической физике. Им опубликовано в советской и иностранной печати до 100 научных работ и свыше десятка больших книг, по которым учатся физике не только в СССР, но и в Германии, Англии и Америке.
Теория металлов, теория твердых тел, электродинамика, теория поверхностных явлений, магнетизма, многие вопросы волновой механики разработаны им и вошли в мировую литературу.
В Физико-техническом институте Я. И. Френкель, помимо своей научной работы и руководства всем отделом теоретической физики, разрабатывает теории ряда вопросов, которые изучаются в лабораториях института.
Необычайная научная продуктивность и громадная польза, которую приносит его работа в стенах института, дважды отмечены премированием его. Надо иметь в виду, что роль Я. И. Френкеля как руководящего теоретика-физика Советского Союза простирается далеко за пределы института.
Директор института академик Иоффе
ИЗ СТЕНОГРАММЫ ВЫСТУПЛЕНИЯ Я. И. ФРЕНКЕЛЯНА СОБРАНИИ АКТИВА
ЛЕНИНГРАДСКОГО ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТА
4 ИЮНЯ 1937 г.
Я хочу высказаться по двум вопросам. Один вопрос относится к общей структуре института и характеру его работы. Конечно, решение концентрировать внимание на небольшом числе работ, а не распылять его на множество разных проблем было правильным. Но я боюсь, что мы в этом отношении зашли слишком далеко, перегнули палку.
Наш институт все время порождал другие институты. Он отдавал им и кадры, и темы. И эти многочисленные роды его в конце концов в значительной мере истощили — ив отношении кадров, и в отношении тем, потому что, исходя из планового распределения тем между институтами, наш институт отдал им ряд больших тем, а из своей работы эти темы исключил.
Конечно, известное разделение труда между разными институтами, в особенности в стране, где проводится плановое начало, целесообразно и необходимо. Я считаю, что есть ряд больших тем, успешная разработка которых может быть обеспечена только совместной работой коллективов. Но я полагаю, что мы в этом отношении хватили через край. Если бы мы дальше пошли по этому пути, то ведь мы могли бы дойти до абсурда: ядро [развивать] в Харькове, твердое тело — в Свердловске. У нас бы остались аморфные тела, полупроводники и больше ничего. На таких темах построить работу нельзя. Я считаю, что, выделяя кадры для других институтов и давая им темы, мы в значительной степени подрубили тот сук, на котором сами все время сидели, и, мне кажется, что мы должны исправить это дело, не боясь того, что должны будем пойти в разрез с основной директивой насчет концентрации усилий на некотором ограниченном числе участков работы.
Мы изучаем твердое тело, а что осталось у нас от твердого тела, помимо аморфных тел? Вот лаборатория аморфного тела состоит из двух человек — Степанова и Классен. Это, по-моему, не дело. Передать эти работы в Свердловск, где имеется более мощная группа? Я с этим не согласен и считаю, что это будет лишний шаг к доведению [дела] до абсурда, к которому мы и так продвинулись. Я считаю, что, наоборот, эту группу у нас нужно укрепить.
У нас нет магнитного отдела. Кто желает внедрять соответствующие работы в промышленность — благоволите отправляться в Свердловск. Мое мнение — это большая ошибка. У нас громадная нужда и в специалистах по магнетизму, и в работе по этому вопросу для промышленности. Нам нужно создать магнитный отдел у себя. Тему о твердом теле мы должны обеспечить в полной мере. Мы должны создать крупную группу и по рентгеновским лучам, и по изучению пластических, механических и электрических свойств. Одним словом, мы должны эту тему разрабатывать во всем объеме, а не сводить к маленькому вопросу, который является остатком после выделения всех остальных в другие институты.
С кадрами обстоит дело у пас еще хуже. Если темы мы можем как-то возродить, не опасаясь некоторого параллелизма с другими институтами, нами созданными, то вот с кадрами дело хуже. Мы не можем возвратить тех, которых влили в другие институты. Это, конечно, была жертва и, думаю, жертва, государственно оправданная. Но мы должны, по крайней мере сейчас, взять курс на то, чтобы пополнить паши лаборатории свежими, достаточно квалифицированными людьми.
Вот, мне кажется, один из основных недостатков института и одна из задач, которые мы должны решить в ближайшее время, не опасаясь того, что опять вернемся к тому комбинату, в котором будут разрабатываться решительно все темы, как это и было во время оно. Мы перегнули палку в другую сторону. Пора, мне кажется, несколько вернуться назад, пора, чтобы наш институт стал головным институтом, чтобы он действительно в дальнейшем мог осуществлять ту роль рассадника физики, которую он осуществлял доныне.
Это — первое.
Второе — по поводу теоретической группы в нашем институте. Упрек, который Абрам Федорович бросил по адресу теоретической группы, до известной степени вполне заслуженный, но лишь до известной степени. Не надо забывать, что теоретическая работа, я хочу сказать, теоретическая физика, имеет все-такп свою специфику. Не всякая идея, которая выдвигается физиком, может трактоваться как теоретическая физика. Теории, которые разрабатывают физики-теоретики, имеют количественный характер [...] Имеется ряд вопросов, где необходимо выдвинуть идеи, но где количественное оформление этих идей в настоящее время является невозможным. Явления пластической деформации, механические свойства твердых тел — вот явления, чрезвычайно важные для техники, в которых, однако, не было даже предпосылки для построения теории в настоящем смысле этого слова. И если отдельным теоретикам приходили в голову определенные идеи, это было уже хорошо. [.. .] Теоретическая физика связана не только с выдвижением качественных идей. Она связана с количественным оформлением описания тех или иных явлений. Сведение вопроса к количественному уравнению — задача теоретика. Конечно, нужно решить уравнение, но главным образом нужно находить принципы, которые позволяют ставить вопрос и приводить его к уравнению.
Переходя конкретно к брошенному упреку, я думаю, что сделать много в вопросах, изучаемых лабораторией П. П. Кобеко, методом теоретической физики, как современной, так и классической, вряд ли представляется возможным. Я не знаю, как бы я мог существенно помочь в деле изучения свойств резины — по части ее клейкости или морозостойкости. Думаю, что не
много бы мог помочь и в части изучения пластических масс, точнее, мог бы помочь не как теоретик, а как физик, который владеет большим практическим материалом и умеет соображать [...].
Вот почему я особенной активности на этой конференции не проявил. Мне казалось гораздо более существенным разрабатывать теорию аморфного состояния вообще, теорию жидкого состояния — в особенности, применительно к более простому одноатомному веществу, где до сих пор тоже пет теории, а где только имеется возможность строить количественную теорию.
Поэтому я думаю, что такой уклон теоретической группы, в особенности при столь незначительном числе сотрудников в пей, не является результатом злой воли с моей стороны, а вытекает из существа проблемы. Проблемы этого порядка — это пе проблемы теоретической физики в настоящее время.
В последнее время мы уцепились за одну идею в области пластичности, где можно, пожалуй, построить количественную теорию, по я не мог бы сделать этого раньше, потому что соответствующие экспериментальные факты пе были установлены и основ для теории не существовало.
Теперь что касается числа сотрудников, так, действительно, в теоретической группе имеется 5 человек. Из них М. П. Бронштейн обслуживает всю ядерную группу, Н. Л. Писаренко прикреплен к группе полупроводников. Остаются три человека для обслуживания остальных групп. Я лично считаю себя связанным с группой аморфных веществ. Однако, как я сказал, я здесь мог бы помогать скорее только в общей разработке принципиальных вопросов и общих понятий, а не применительно к конкретным высокополимерным веществам, которые особенно интересуют эту группу [. . .]
465465Я думаю, что для того чтобы обеспечить развитие теоретических исследований, связанных с общей работой института, нужно иметь больше сотрудников. Я считаю, что стремление сократить число сотрудников теоретической группы — это вредное стремление, которое мешает работе. В этом повинна и дирекция, и НИС, который не дал возможности докомплектовать группу аспирантами, которых я мог бы подготовить в гораздо большем количестве.
465
465
АВТОБИОГРАФИЯ
Я родился 10 февраля 1894 г. в Ростове-на-Дону в еврейской семье и был старшим сыном Ильи и Розалии Френкель. В семье было пятеро детей, из которых только двое к настоящему времени остались в живых. Семья довольно часто переезжала с места на место. Мы жили в Азове, Луганске, Казани, Минске, Петербурге, Ялте и т. д. Однако большую часть жизни (с 1909 г. — с относительно небольшими перерывами) я провел в Петербурге-Леппнграде.
В детстве я проявлял способности к музыке и живописи. Это побудило моих родителей организовать мое обучение игре на скрипке (начиная с 8-летнего возраста) и рисованию (с 12-лег- него возраста). Оба этих занятия остались моим излюбленным времяпровождением вплоть до настоящего времени. С 14-лет- пего возраста я начал с увлечением заниматься физикой и математикой. Это увлечение оказалось более прочным и сосредоточило мои интересы па пауке.
Моим первым достижением в этой области было открытие или, точнее, изобретение, сделанное в возрасте 15—16 лет и названное мною «прогрессивным исчислением», которое явилось обобщением обычной теории арифметических и геометрических прогрессий. Как я позднее (в 1911 г.) узнал, к своему большому огорчению, оно оказалось не чем иным, как известным исчислением конечных разностей.
Следующим моим шагом была работа по теоретической физике. После приобретения несколько поверхностных знаний по электронной теории я, будучи еще в гимназии (в 1912 г.), разработал новую теорию происхождения земного магнетизма, который связал с магнитным воздействием, оказываемым Солнцем и являющимся следствием его положительного заряда (образовавшегося за счет электронной эмиссии) и осевого вращения. Я пытался там же дать теорию атмосферного электричества, которая была, однако, весьма наивной. Я обращаю внимание па эти вопросы еще и потому, что они стали предметом моих работ
Старик-нищпй. Портрет работы Я. И. Френкеля. Масло. Минск,1908 г.
в более позднее время (1944—1945 гг.), работ, которые привели меня, как мне кажется, к удовлетворительной интерпретации явлений атмосферного электричества и к важной и правильной идее о том, что земной магнетизм обусловлен наличием жидкого металлического ядра Земли, которое трактуется мною как динамо-машина с самовозбуждением.
Эту свою работу я в 1912 г. показал проф. А. Ф. Иоффе, который любезно прочел ее, невзирая на большой объем (250 с.), и доброжелательно и критически прокомментировал. Его критику я, однако, решительно отверг. Знакомство с проф. А. Ф. Иоффе привело в дальнейшем к дружбе с ним и сотрудничеству.
Проф. Иоффе, будучи физиком-экспериментатором, не стал моим учителем. Позднее, во время моего обучения в Петербургском (Петроградском) университете, он предлагал мне работать под его руководством в области экспериментальной физики. Я отклонил это предложение и продолжал свое самообразование в области теоретической физики без чьего-либо руководства; в 1916 г. закончил Петроградский университет, представив дипломную работу о строении материи, основанную на исследованиях по радиоактивному излучению.
Осенью 1916 г. проф. Иоффе организовал в Политехническом институте физический семинар и привлек к участию в нем нескольких молодых людей, интересовавшихся новейшим развитием физики и желавших работать в этой области. Среди них были П. Л. Капица, Н. Н. Семенов, П. И. Лукирский, Я. Г. Дорфман, М. В. Кирпичева, Я. Р. Шмидт-Чернышева и я. Интересы А. Ф. Иоффе определяли выбор обсуждавшегося материала, а его стимулирующие дискуссии оказали глубокое влияние на всех молодых участников семинара, в том числе и на меня. Результатом этого влияния явилась моя первая серьезная работа — об электрическом двойном слое па поверхности жидких и твердых тел, в которой я впервые развил теорию контактных потенциалов и поверхностного натяжения металлов. Эта работа была опубликована в апреле 1917 г. в «Philosophical Magazine».
Революция более чем па три года прервала нормальное развитие моей научной работы. Весной 1917 г. моя семья переехала в Крым (в Ялту). После Октябрьской революции 1917 г. я присоединился к группе петроградских, московских и киевских ученых, которые переехали в Ялту и решили организовать на южном берегу Крыма университет для молодых людей, здоровье которых требовало пребывания в условиях хорошего климата.
Крымский (Таврический) университет был открыт в Ялте весной 1918 г., но скоро переведен в Симферополь (после окончания гражданской войны), в 1922 г. он был преобразован в Педагогический институт.
Революция и последовавшая за ней гражданская война ограничили мои научные занятия чтением лекций по общей физике; ассистентом на этих моих лекциях был мой младший брат Сергей (студент, трагически погибший в 1920 г.). Весной 1919 г. во время Советской власти в Крыму я работал в Крымском комиссариате народного образования, что позднее привело к преследованию и тюремному заключению, когда Крым оказался оккупированным сначала деникинским контрреволюционным правительством, а потом (в 1920 г.) — его преемниками.
После окончательной победы Советской власти в конце 1920 г. я женился на Сарре Гординой, с которой познакомился незадолго до этого, и вернулся обратно в Петроград, где с начала 1921 г. возобновил работу в области теоретической физики в Физико-техническом институте, возглавляемом Иоффе, и начал преподавать теоретическую физику в Политехническом институте — более точно, на физико-механическом факультете, организованном А. Ф. Иоффе и призванном готовить инженеров-исследователей.
Эта работа была прервана на год в 1925—1926 гг. во время командировки в Германию в качестве рокфеллеровского стипендиата (по рекомендации покойного проф. Эренфеста, бывшего личным другом А. Ф. Иоффе) и позднее, в 1930—1931 гг., во время командировки в Америку, где я в качестве приглашенного профессора читал лекции в Миннесотском университете ..в Миннеаполисе.
Во время моего пребывания в США я имел возможность на конференциях слушать доклады многих выдающихся американских коллег, с которыми у меня установились личные дружеские контакты.
По возвращении в Советский Союз в 1931 г. моя работа в Физико-техническом и Политехническом (одно время называвшемся Индустриальным) институтах не прерывалась до начала войны с Германией в 1941 г. В августе 1941 г. практически весь состав Физико-технического института (вместе с членами семей), а также ряд других институтов системы Академии паук СССР был эвакуирован в Казань, где большинство из них оставалось до начала 1945 г.
В настоящее время я полностью вернулся к работам, составлявшим предмет моих предвоенных интересов.
У меня двое сыновей — 23-х и 16-ти лет. Моя мать скончалась в Казани в 1944 г. (отец умер в Ленинграде в 1938 г.).
Еще во время пребывания моей семьи в Казани я часто бывал в Москве, где в течение ряда лет был связан с Институтом теоретической геофизики.
Я не буду подробно останавливаться на описании моих работ, так как они перечислены в прилагаемом списке моих публикаций. Однако следует заметить, что, хотя я и занимался большим числом вопросов, относящихся к различным областям физики, физической химии и геофизики, основное направление моих работ связано со структурой материи, особенно со строением жидких и твердых тел. Одну из своих основных идей в этой области я выдвинул еще в 1924 г. в кратком выступлении на семинаре в Физико-техническом институте. Эта идея относилась к сближению между твердым и жидким состояниями материи. Она послужила основой моей теории вязкости жидкостей, разработанной в 1926 г., и получила дальнейшее углубленное развитие в книге, которую я написал в течение 1942 г. в Казани и английский перевод которой был издан в «Clarendon Press» (Оксфорд, Англия»).
Другая идея, связанная с моей первой печатной работой (о контактном потенциале и поверхностном натяжении металлов), привела меня позднее к приложению квантовой теории Бора и шредингеровской волновой механики к электронной теории металлов (1924—1929 гг.) и, в частности, к вычислению сил сцепления и электропроводности в твердых и жидких металлах (конгресс в Комо, 1927 г.). Мне кажется,что современное развитие этого вопроса, идущее по пути оригинальных теорий Блоха и Пайерлса, переоценивает роль, которую играет регулярность в расположении атомов твердого (кристаллического) состояния. В соответствии с моей теорией (1927 г.) разница между твердыми и расплавленными металлами в отношении их электропроводности сравнительно незначительна и сводится к различию в коэффициентах сжимаемости, которыми определяется интенсивность флуктуаций плотности, ответственных за рассеяние «свободных» электронов (что находится в согласии с экспериментальными данными).
В соответствии с опытами Иоффе, относящимися к электропроводности ионных кристаллов, я ввел в 1926 г. концепцию подвижных ионных дырок, т. е. вакантных мест в кристаллической решетке, которые, помимо своего вклада в электропроводность,
играют существенную роль в большом количестве других явлений тепловых (порядок—беспорядок) и оптических. Концепция подвижных дырок была впоследствии (в 1930 г.) распространена мною на случаи электронных дырок в диэлектриках и электронных полупроводниках (атомы решетки, лишенные одного из своих электронов). В связи с представлением об этих подвижных ионных состояниях я развил идею о подвижном возбужденном состоянии — «экситоне», которое ведет себя в точности как обычная частица и может быть описано соответствующими волнами возбуждения (1931 г.). Концепция экситонов представляется важной для правильного понимания механизма поглощения света в диэлектриках, особенно при очень низких температурах.
Я предпринимал несколько попыток к построению физической картины сверхпроводимости. Соответствующие идеи, хотя и являются грубым приближением, представляются мне существенными и справедливыми. Одна из них была недавно развита в работе В. Банда. Я также разработал в 1928 г. качественную теорию ферромагнетизма, а в 1930 г., совместно с Я. Г. Дорфманом — теорию вейссовских доменов в ферромагнитных телах, указав на зависимость размеров этих доменов от полных размеров соответствующего тела.
В том же 1928 г. я пытался приложить электронную теорию к проблеме внутреннего строения звезд, развивая теорию Ферми на случай электронного газа с релятивистскими энергиями. Таким путем мне удалось прийти к выводу о том, что масса стабильной звезды не может превосходить определенного максимального значения, ненамного превосходящего массу Солнца.
Работы в области макроскопических тел — твердых и жидких — привели меня к приложению понятия температуры к отдельным молекулам со сложной структурой (1928 г.), а позднее (193G г.) — к возбужденным атомным ядрам. Эти идеи дают возможность трактовать диссоциацию молекулы и распад возбужденного ядра по аналогии с испарением обычных твердых и жидких тел. Последняя идея представляется мне весьма существенной для описания ядерных процессов. Другим примером приложения макроскопических концепций к микроскопическим явлениям служит теория деления тяжелых ядер, которую я опубликовал в 1939 г. и которая в более детальной форме была независимо развита несколько позднее Бором и Уилером.
Я сравнительно мало занимался фундаментальными проблемами, связанными с элементарными частицами и соответствующими процессами. В своей ранней статье (1925 г.) и позднее в моем немецком издании «Электродинамики» я рассматривал ныне весьма распространенную концепцию точечного электрона и, далее, пытался обобщить эту теорию на случай вращающегося электрона (спина) как с позиций электродинамики, так и волновой механики (1926—1928 гг.). В последнем случае я получил уравнения, которые идентичны релятивистским уравнениям Прока для векторных мезонов.
В недавней работе (1946 г.) я предпринял попытку построения релятивистской квантовой механики сложных частиц исходя из идеи о том, что их разделение на элементарные частицы возможно, но только приближенным образом — в случае, когда энергия связи мала по сравнению с энергией покоя. Эта идея представляется мне новой и единственно возможной в целях распространения положений теории относительности па ту область квантовой механики, которая обычно рассматривает комплексные (сложные) системы (с внутренними степенями свободы).
В заключение я хотел бы отметить мою последнюю работу о природе атмосферного электричества и происхождении земного магнетизма. Об этих работах я упоминал вначале, поскольку они были предметом моих самых первых работ.
О ПРОЦЕДУРЕ ПРЕДОСТАВЛЕНИЯ УЧЕНЫХ СТЕПЕНЕЙ
Вопрос о форсированной подготовке научных, научпо-педаго- гических и научно-технических кадров является, быть может, одним из важнейших в нашей стране, в особенности в настоящее время, когда она готовится к смелому прыжку к коммунизму. Новые заводы, создаваемые в нашей стране, в особенности такие заводы, которые связаны с освоением и созданием новых областей техники, требуют новых широко образованных инженеров, способных не только к повторению стандартизированных технических операций, но и изобретательству и творческой мысли. Для подготовки таких инженеров, которые могли бы служить передаточным звеном между ученым — физиком и химиком — и цеховым инженером, требуются высококвалифицированные преподаватели, в которых наша страна испытывает в настоящее время острую нехватку.
Вопрос о методах подготовки таких высококвалифицированных специалистов требует отдельной статьи. В настоящей статье я хочу рассмотреть лишь вопрос о методах квалификации этих специалистов, т. е. предоставления им соответствующей научной степени.
При этом я имею в виду главным образом вопрос о предоставлении высшей научной степени — доктора наук, которое в настоящее время затягивается без достаточно уважительных причин иногда на два года и даже на более длительный срок. Вта задержка объясняется, как известно, тем, что предоставление степени доктора ученым советом вуза или научно-исследовательского учреждения, для того чтобы оно вошло в силу, должно быть утверждено Высшей аттестационной комиссией (ВАКом) при Министерстве высшего образования.
Недоверие ВАКа к вотуму ученого совета соответствующего вуза или НИИ, в сущности говоря, вполне обосновано. Члены ученых советов, в которых происходит обсуждение научных достоинств и недостатков диссертации, обычно бывают мало знакомы с узкой научной специальностью диссертанта и вовсе незнакомы с его диссертацией. Последняя, как известно, выставляется для обозрения за некоторое время до защиты; однако никто ею пе интересуется, и члены ученого совета знакомятся с ней, как правило, лишь во время самой защиты, либо из уст диссертанта, которому на изложение своей работы предоставляется около получаса (!), либо же путем перелистывания его труда во время его доклада. Своего личного мнения о диссертации они поэтому не имеют и при заполнении баллотировочных бюллетеней обычно присоединяются к мнению тех нескольких (обычно двух или трех) компетентных специалистов, которые являются официальными оппонентами. Таким образом, подкрепление заключения, даваемого последними, вотумом всего ученого совета имеет совершенно иллюзорный характер. Это в особенности относится к защите докторских диссертаций в провинциальных университетах и институтах перед ученым советом всего учреждения, когда в решении вопроса о научных достоинствах, скажем, математика принимают участие историки, ботаники и другие уважаемые ученые, которые смыслят в математике меньше, чем студенты первого курса математического факультета, и, наоборот, когда степень доктора филологических наук присуждается на основании голосования, в котором участвуют математики, физики и химики.
А между тем ВАК, куда заключение ученого совета поступает на утверждение, неукоснительно требует соблюдения кворума, т. е. участия в голосовании, по крайней мере, двух третей всего состава ученого совета. Можно подумать, что в ВАКе наивно полагают, что десять профессоров-неспециалистов могут более правильно судить о достоинствах математической работы, чем один профессор-специалист. Тот факт, что ВАК не столь наивен, явствует из принятой им в последние годы системы отправлять уже благополучно защищенные докторские диссертации на дополнительные рецензии одного, двух, а иногда трех и даже четырех специалистов и лишь после этого окончательно рассматривать вопрос об утверждении соискателя в степени доктора на пленуме ВАКа.
Спрашивается, для чего же нужна при таких условиях публичная защита докторской диссертации па совете института или факультета?
Суждение о научных достоинствах работ соискателя, претендующего на степень доктора наук, должно выноситься компетентным жюри из нескольких уважаемых ученых, являющихся признанными специалистами в соответствующей области знания, без всякой театрализации, на основании всей опубликованной или еще неопубликованной научной продукции соискателя.
Эти компетентные люди — по каждой области знаний — должны выбираться учеными из своей среды и утверждаться Министерством высшего образования или назначаться этим Министерством по рекомендации признанных специалистов. Неспециалистов же незачем впутывать в это дело, отнимая у них совершенно бесполезным образом массу времени, которое они могли бы использовать для научной, педагогической, технической или общественной работы, и ставя их в незавидное положение Юноны, выносящей судебное решение с завязанными глазами.
Количество времени, которое тратится бесполезным образом всеми этими по существу посторонними лицами на участие в соответствующих заседаниях, исчисляется астрономическими цифрами. Каждая докторская диссертация (с чтением отзывов оппонентов и т. д.) продолжается минимум 2—3 часа. Присутствуют на ней минимум 15—20 человек, что составляет в среднем 50 человеко-часов. В настоящее время у нас имеется свыше 5 тысяч докторов. Это означает, что на предоставление им докторской степени было затрачено, по крайней мере, 250 тысяч человекочасов, при том практически бесполезно, так как необходимые, деловые отзывы о качестве диссертаций составлялись тремя оппонентами. Время, затраченное этими оппонентами, считается при этом полезно затраченным временем, так же как и то время, которое затрачивается рецензентами ВАКа, хотя совершенно очевидно, что при иной процедуре можно было бы обойтись и без этих оппонентов.
Сущность предлагаемой мной процедуры сводится к тому, чтобы окончательное суждение о научных достоинствах работы соискателя (слово, более подходящее, чем обычно принятое "«диссертант») выполнялось бы намеченным выше жюри в составе нескольких человек, притом не на основании одной лишь диссертационной работы, а всей совокупности печатных работ соискателя.
Если эти печатные работы достаточны для предоставления степени доктора — тем лучше. В противном случае соискателю следует разрешить представление неопубликованной диссертации, которая написана им специально для этой цели.
В настоящее время представление диссертации является, как правило, основным требованием, предъявляемым к соискателю, независимо от наличия у него других, хотя бы очень интересных работ, которые вовсе не принимаются во внимание. При таких
условиях это требование часто выполняется формальным образом, путем представления «автокомпилляционной» диссертации, составленной из ранее напечатанных работ автора по какому-нибудь вопросу.
Второе требование заключается в том, чтобы научная продукция соискателя (в виде специальной «диссертации») не просто «представлялась» на суд компетентных лиц, но публично «защищалась» перед аудиторией, в которую могут входить все интересующиеся.
Является ли этот момент публичной защиты существенной гарантией объективности суждения, выносимого компетентными лицами, которые составляют ученый совет соответствующего учреждения? В теории, быть может, да, на практике — безусловно нет.
В самом деле, согласно установленной процедуре, диссертант заранее знакомится с отзывами свопх оппонентов и обсуждает с ними их возражения, если таковые имеются. Диссертация допускается к защите лишь в том случае, если опа заранее апробирована оппонентами. При этом сама защита сводится к бесполезному и скучному спектаклю: диссертант вкратце излагает содержание своей работы (на это дается обычно 20—30 мин.), затем заслушиваются отзывы оппонентов и проводится заранее прорепетированная дискуссия (обычно чрезвычайно краткая), создающая у наивной аудитории впечатление «защиты» диссертанта от «нападения» со стороны его оппонентов.
Подобная «публичная защита диссертации» является, очевидно, в лучшем случае чем-то вроде торжественной церемонии предоставления ученой степени, но отнюдь не гарантией обоснованности этого предоставления.
В 1945 г. при обсуждении вопроса о присуждении научных степеней в Ленинградском политехническом институте было выдвинуто предложение о том, чтобы отзывы оппонентов не сообщались диссертанту заранее, а являлись лишь материалом для суждения о допуске диссертации к защите, во время которой возражения рецензентов или специально назначенных оппонентов обрушивались бы на голову диссертанта совершенно неожиданно. Эта система была бы разумнее ныне принятой в большинстве вузов и научно-исследовательских учреждениях. Я не думаю, однако, что предусматриваемый ею публичный «бой» неподготовленного соискателя с агрессивным оппонентом, хотя и более занимательный, чем театральное сражение между друзьями на картонных мечах, может существенным образом помочь в объективном решении вопроса о том, достоин ли соискатель искомой степени или нет, в том случае, если этот вопрос решается действительно компетентными и нелицеприятными судьями. Я полагаю, что все дело заключается именно в правильном выборе этих судей.
Они должны быть не только компетентными, но и нелицеприятными. Если это требование удовлетворено, то нет ни малейшей
надобности осложнять процедуру вынесения их решения и превращать деловое обсуждение научных достоинств и недостатков работы соискателя в спектакль или в открытый судебный процесс, на котором соискатель должен выступать в качестве обвиняемого. Жюри, выносящее суждение, должно, в случае надобности, иметь право вызвать соискателя для ответа на те или иные вопросы, которые могут возникнуть у членов жюри при рассмотрении его работ (печатных или неопубликованных). Однако присутствие соискателя не является обязательным, если в этом нет необходимости.
Я думаю, что при такой процедуре квалифицированно соискателей может быть чрезвычайно упрощено и ускорено, не только без вреда для объективности, но с большой пользой для дела и с чрезвычайным сокращением «человеко-часов», обычно затрачиваемых в советах институтов и в ВАКе при нынешних условиях.
В заключение я хочу прибавить несколько слов об аспирантуре как методе подготовки научных кадров средней квалификации. В настоящее время аспирантура комплектуется путем разверстки аспирантов по вузам (или исследовательским институтам) без учета фактического наличия в этих вузах или институтах высококвалифицированных ученых, которые могли бы обеспечить аспирантам должное руководство в их квалификационной и научно-исследовательской работе.
Вместо этого аспирантов необходимо прикреплять к тем лицам, которые могут обеспечить им это руководство, совершенно независимо от того вуза или института, где эти лица работают, а с учетом лишь числа аспирантов, ответственность за подготовку которых они могут на себя взять. При этом необходима предварительная проверка способностей будущих аспирантов в течение трех- или четырехмесячного периода работы под руководством того лица, у которого, в случае благоприятного заключения, они останутся работать в дальнейшем. В случае неблагоприятного заключения работа, конечно, должна быть прекращена. Игнорирование необходимости подобного испытательного стажа приводило к тому, что до последнего времени благополучно заканчивали аспирантуру примерно 10% из числа поступавших в нее. Такой процент брака вряд ли допустим в любом деле, а в особенности в столь важном, как подготовка научных кадров.
Завершающим моментом в этом вопросе является предоставление созревшему ученому степени кандидата наук. Принятая в настоящее время система предоставления этих степеней на основании публичной защиты специально выполненной диссертантом работы представляется мне столь же нецелесообразной, как и при защите докторских диссертаций.
Я полагаю, что и в этом случае окончательное решение должно выноситься особым жюри, назначаемым советом соответствующего вуза, факультета или НИИ с привлечением специалистов, не принадлежащих к составу этого учреждения (в слу-
чае надобности), с приглашением соискателя для ответа на различные вопросы, которые могут возникнуть у жюри. При этом могут допускаться и посторонние лица, по без права голоса (или только с правом совещательного голоса). Кроме того, соискателю — в случае неудачи — может быть предоставлено право обжалования решения жюри, после чего совет института (или факультета) может поставить вопрос о присуждении ему степени кандидата на новом обсуждении. Аналогичная мера является желательной также и при решении вопроса о степени доктора с той разницей, что в этом случае вопрос о назначении нового жюри или привлечении в состав старого жюри новых членов должен решаться ВАКом (функции которого и должны сводиться к такому наблюдению).
ДАТЫ ЖИЗНИ И ДЕЯТЕЛЬНОСТИ Я. И. ФРЕНКЕЛЯ
1894 г. 10 февраля — родился в г. Ростове-па-Дону.
1909 г., осень — переезд семьи Френкелей из Минска в Петербург.
1913 г. сентябрь — поступил на физико-математический факультет Петербургского университета по математическому разряду.
1916 г. осень — начал участвовать в работе семинара по новой физике, организованного А. Ф. Иоффе при Политехническом институте.
1916 г., осень — закончил физико-математический факультет Петроградского университета.
1916—1917 гг. — подготовка в университете к профессорской деятельности.
1916 г. — выход в свет первой печатной работы.
1917 г. декабрь — отъезд из Петрограда в Крым.
1918—1921 гг. — приват-доцент Таврического университета в Симферополе.
1919 г. апрель—июнь, 1920 г. ноябрь—1921 г. январь — заведующий отделом высших школ и технического образования Крыма; член редколлегии газеты «Красный Крым».
1919 г. август—1920 г. февраль — заключен в деникинскую тюрьму с последующим отстранением от преподавательской деятельности в университете.
1920 г. декабрь — женился на Сарре Исааковне Гординой, студентке биологического факультета Таврического университета.
1921 г. февраль — возвращение в Петроград.
1921—1952 гг. — заведующий теоретическим отделом Физико-технического института.
1921—1952 гг. — профессор, заведующий кафедрой теоретической физики Ленинградского политехнического института им. М. И. Калинина.
1922 г. — выход в свет первой книги Я. И. Френкеля «Строение материи. Ч. I».
1925—1926 гг, —получил стипендию рокфеллеровского фонда; командирован Наркомпросом в Германию, Францию, Англию.
1927 г. сентябрь—октябрь — делегат Международного конгресса памяти А. Вольта в Комо.
1929 г. 13 февраля — избран членом-корреспондентом АН СССР.
1930 г. октябрь—1931 г. сентябрь — приглашенный профессор теоретической физики Миннеаполисского университета, США.
1934 г. — присуждена ученая степень доктора физико-математических наук (без защиты диссертации).
1941 г. 23 августа — эвакуация в г. Казань.
1942 г. январь—1945 г. январь — заведующий кафедрой теоретической фи-
зики Казанского государственного университета имени В. И. Ульянова (Ленина).
1943—1946 гг. — работа в Институте теоретической Геофизики АН СССР.
1944 г. февраль — возвращение в Ленинград.
1944—1952 гг. — сотрудник и член Ученого совета Главной геофизической обсерватории им. А. И. Воейкова (Ленинград).
1945—1951 гг. — научный руководитель лаборатории ВНИИ авиационных материалов.
1945 г. — выход в свет книги «Кинетическая теория жидкостей».
1947 г. май — присуждена Государственная премия 1-й степени за монографию «Кинетическая теория жидкостей».
1952 г. 23 января — скончался в Ленинграде.
КРАТКО ОБ АВТОРАХ
Александров Анатолий Петрович (р. 1903), академик АН СССР, президент Академии наук СССР, директор Института атомной энергии им. И. В. Курчатова.
Анастасевич Владимир Сергеевич (р. 1912), канд. физ.-мат. наук, доцент Московского института радиотехники, электроники и автоматики.
Андроникашвили Элевтер Луарсабович (р. 1910), академик АН ГССР, директор Института физики АН ГССР.
Ахиезер Александр Ильич (р. 1911), академик АН УССР, зав. теоретическим отделом ФТИ АН УССР.
Борн Макс (1882—1970), немецкий физик-теоретик, профессор Эдинбургского университета, иностранный член АН СССР с 1926 г.
Бреслер Семен Ефимович (1909—1983), д-р хим. наук, зав. лабораторией молекулярной и радиационной биологии Ленинградского института ядерной физики им. Б. П. Константинова АН СССР.
Вагер Георгий Петрович (р. 1904), в 1946—1968 гг. — сотрудник Главной геофизической обсерватории им. А. И. Воейкова и Лесотехнической академии им. С. М. Кирова (Ленинград).
Волькенштейн Федор Федорович (1908—1984), д-р физ.-мат. наук, ст. научи, сотр. Института физической химии АН СССР.
Вонсовский Сергей Васильевич (р. 1910), академик АН СССР, зам. директора Института физики металлов Уральского научного центра АН СССР.
Габелова Нина Аветисовна (р. 1918), капд. биол. паук, ст. научп. сотр. Института биологической физики АН СССР.
Гринберг Георгий Абрамович (р. 1900)/чл.-корр. АН СССР, зав. отделом математической физики ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Губанов Александр Иванович (1914—1985), д-р физ.-мат. наук, зав. сектором прикладной теоретической физики ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Дейген Михаил Федорович (1918—1977), чл.-кор. АН УССР, зав. отделом Института полупроводников АН УССР.
Друкарев Григорий Филиппович (р. 1919), д-р физ.-мат. наук, профессор Ленинградского государственного университета им. А. А. Жданова.
Елъяшевич Михаил Александрович (р. 1908), академик АН БССР, профессор Белорусского государственного университета.
Зельдович Яков Борисович (р. 1914), академик АН СССР, зав. отделом Института физических проблем АН СССР.
Измайлов Сергей Валентинович (1909—1985), д-р физ.-мат. наук, профессор Ленинградского педагогического института им. А. И. Герцена.
Имянитов Илья Моисеевич (р. 1908), д-р физ.-мат. наук, зав. лабораторией электричества свободной атмосферы ГГО им. А. И. Воейкова.
Кан Яков Самойлович (р. 1905), д-р техн. наук, ст. паучн. сотр. Харьковского физико-технического института АН УССР.
Кикоин Исаак Константинович (1908—1985), академик АН СССР, зам. директора Института атомной энергии им. И. В. Курчатова.
Кисунъко Григорий Васильевич (р. 1918), чл.-кор. АН СССР, Отделение общей физики и астрономии АН СССР.
Кондратьев Виктор Николаевич (1902—1979), академик АН СССР, зам. директора Института химической физики АН СССР.
Константинов Борис Павлович (1910—1969), академик АН СССР, в 1957— 1967 гг. — директор ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР, с 1967 г. — вице- президент АН СССР.
Кузнецов Борис Григорьевич (1903—1984), д-р экон, наук, ст. научн. сотр. Института истории естествознания и техники АН СССР.
Лазарев Борис Георгиевич (р. 1906), академик АН УССР, зав. отделом Харьковского физико-технического института АН УССР.
Лойцянский Лев Герасимович (р. 1900), д-р физ.-мат. наук, профессор Ленинградского политехнического института им. М. И. Калинина.
Лурье Анатолий Исаакович (1901—1980), чл.-корр. АН СССР, зав. кафедрой механики и процессов управления Ленинградского политехнического института им. М. И. Калинина.
Мамасахлисов Ваган Иванович (1907—1972), академик АН ГССР, зав. отделом теоретической физики Института физики АН ГССР.
Мигдал Аркадий Венедиктович (р. 1911), академик АН СССР, зав. отделом Института теоретической физики им. Л. Д. Ландау АН СССР.
Мотт Невилл (р. 1905), английский физик-теоретик, возглавлял Кавендиш- скую лабораторию, профессор Кембриджского университета.
Неменов Леонид Михайлович (1905—1980), академик КазССР, научный руководитель Ускорительного центра Всесоюзного института физико- технических и радиотехнических измерений.
Пайерлс Рудольф (р. 1907), английский физик-теоретик, профессор Оксфордского университета.
Пекар Соломон Исаакович (1917—1985), академик АН УССР, зав. теоретическим отделом Института полупроводников АН УССР.
Ривлин Лев Абрамович (р. 1922), д-р физ.-мат. наук, профессор Московского института радиотехники, электроники и автоматики.
Роханский Иван Дмитриевич (р. 1913), д-р филос. наук, ст. научн. сотр. Института истории естествознания и техники АН СССР.
Ройх Иосиф Львович (1906—1983), д-р хим. наук, зав. кафедрой физики Одесского технологического института им. М. В. Ломоносова.
Савельев Василий Яковлевич (р. 1910), д-р техн, наук, зав. кафедрой электроники Минского радиотехнического института.
Садовский Михаил Александрович (р. 1904), академик АН СССР, директор Института физики Земли им. О. Ю. Шмидта АН СССР.
Самойлович Анатолий Григорьевич (1906—1981), д-р физ.-мат. наук, профессор Черновицкого государственного университета.
Семенов Николай Николаевич (1896—1986), академик АН СССР, директор Института химической физики АН СССР.
Сена Лев Аронович (р. 1907), д-р физ.-мат. наук, профессор Ленинградского горного института.
Скроцкий Георгий Викторович (р. 1915), д-р физ.-мат. наук, зав. кафедрой макроскопической квантовой физики Московского физико-технического института.
Смородинский Яков Абрамович (р. 1917), д-р физ.-мат. наук, профессор, начальник лаборатории теоретической физики Института атомной энергии им. И. В. Курчатова.
Соколов Юрий Лукич (р. 1915), д-р физ.-мат. наук, ст. научн. сотр. Института атомной энергии им. И. В. Курчатова.
Стилъбанс Лазарь Соломонович (р. 1917), д-р физ.-мат. наук, зав. лабораторией ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Тамм Игорь Евгеньевич (1895—1971), академик АН СССР, зав. отделом теоретической физики Физического института им. П. Н. Лебедева АН СССР.
Тодес Оскар Моисеевич (р. 1911), д-р физ.-мат. наук, зав. кафедрой экспериментальной физики.
Фикс Владимир Борисович (р. 1924), д-р физ.-мат. наук, ст. научн. сотр. ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Флеров Георгий Николаевич (р. 1913), академик АН СССР, директор Лаборатории ядерных реакций Объединенного института ядерных исследований.
Френкель Виктор Яковлевич (р. 1930), д-р физ.-мат. наук, ст. научн. сотр. ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Френкель Сергей Яковлевич (р. 1923), д-р физ.-мат. наук, зав. отделом Института высокомолекулярных соединений АН СССР.
Фрумкин Александр Наумович (1895—1976), академик АН СССР, директор Института электрохимии АН СССР.
Хачатурян Каро Эранович (р. 1910), д-р техн. наук. зав. кафедрой теоретической химии Ереванского государственного университета.
Чудноеский Абрам Филиппович (1910—1985), д-р физ.-мат. наук, профессор-консультант Агрофизического института ВАСХНИЛ.
Шальникова Ольга Григорьевна (1910—1985), закончила физико-механический факультет ЛПИ, работала в ФТИ им. А. Ф. Иоффе.
Шифрин Кусиель Соломонович (р. 1918), д-р физ.-мат. наук, зав. отделом оптики океана и атмосферы Института океанологии им. П. П. Ширшова АН СССР.
Шишкин Николай Иванович (р. 1911). д-р физ.-мат. наук, профессор-консультант ФТИ им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
КРАТКО ОБ АДРЕСАТАХ ПИСЕМ Я. И. ФРЕНКЕЛЯ
Бор Нильс (1885—1962). Датский физик-теоретик, один из основоположников квантовой теории атома и квантовой механики. Основатель и директор Ин-та физики в Копенгагене (ныне Институт Нильса Бора), глава копенгагенской школы физики.
Дирак Поль (1902—1984). Английский физик-теоретик, один из основоположников квантовой механики. Профессор Кембриджского ун-та.
Зоммерфелъд Арнольд (1868—1951). Немецкий физик-теоретик. Профессор Мюнхенского ун-та, глава мюнхенской школы теоретической физики.
Капица Петр Леонидович (1894—1984), академик АН СССР, директор Ин-та физических проблем АН СССР.
Конторова Татьяна Абрамовна (1911—1977), д-р физ.-мат. наук, ст. научн. сотр. Ленинградского физико-технического ин-та им. А. Ф. Иоффе АН СССР.
Любищев Александр Александрович (1890—1972), д-р с.-х. наук, профессор Ульяновского педагогического института.
Пайерлс Рудольф (р. 1907). Английский физик-теоретик, профессор Оксфордского ун-та.
Перельман Яков Исидорович (1882—1942). Популяризатор науки, редактор ряда научно-популярных журналов, зав. отделом науки «Красной Газеты» (Ленинград).
Френкель Владимир Ильич (1896—1962). Брат Я. И. Френкеля. Канд. мед. наук, зав. отделом Ленинградского Психоневрологического ин-та им. В. М. Бехтерева.
Френкель Илья Абрамович (1864—1938). Отец Я. И. Френкеля. Народоволец (его имя занесено в био-библиографический указатель «Деятели революционного движения в России», т. 2, вып. 4, М.: 1932). Служащий.
Френкель Роза Абрамовна (1872—1944). Мать Я. И. Френкеля. Домашняя хозяйка.
Френкель (Гордина) Сарра Исааковна (1901—1960). Жена Я. И. Френкеля. Переводчик научно-технической литературы.
Хилл Эдвард (1904—1974). Американский физик-теоретик. Профессор Миннесотского университета.
Эйнштейн Альберт (1879—1955). Один из основоположников современной физики. Профессор Принстонского ин-та перспективных исследований (США).
Эренфест Пауль (Павел Сигизмундович1) (1880—1933). Голландский физик- теоретик. Профессор Лейденского ун-та. Глава лейденской школы теоретической физики.
ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ
Аарденне-Эренфест, ван Т. П. 400
Абрагам М. 57, 191
Адамар Ж. 286
Адирович Э. И. 199
Азимов А. 297
Акулов Н. И. 365
Александров А. И. 11, 77, 80, 90,
174, 479
Александров Б. П. 77
Алехин А. А. 297
Алиханов А. И. 70, 174, 175, 331, 390
Алиханьян А. И. 174, 175, 331
Альбенис И. М. Ф. 310
Альперин М. М. 165
Альтман Н. И. 174
Альтшулер С. А. 205
Амундсен Р. 428
Анастасевич В. С. 125, 479
Андерсен А. 297
Андерсен М. 159
Андерсон Ф. 217
Андраде Э. Н. 142
Андреев А. Ф. 185
Андреев Н. Н. 133, 134, 444, 459
Андроникашвили Э. Л. 48, 187, 479
Андроников И. Л. 48
Андронов А. А. 82
Ансельм А. И. 17, 326
Аппель П. 57
Арнольд В. И. 223
Аррениус С. 60
Арсеньев В. К. 276
Арсеньева-Гейль А. Н. 103, 328
Арцимович Л. А. 174, 175, 180
Аршинов Т. К. 459
Афанасьев А. П. 19
Афанасьева-Эренфест Т. А. 261, 400,
429
Ахиезер А. И. 191, 200, 479
Ахиезер Н. И. 191
Ахматова А. А. 43, 224
Бальзак О. 353
Банд В. 471
Бардин Дж. 187
Бартон 436, 444
Басов Н. Г. 84
Баумгардт К. К. 19
Бах И. С. 310, 376, 422, 444
Бек Г. 160, 168, 169, 373
Бекер 59
Беккер Р. 105, 421, 424
Белов С. В. 330
Белоусов Л. В. 374
Белый А. 330
Бем О. В. 232, 240, 265
Берлага Р. Я. 164, 171
Бернал Д. Д. 210, 352, 353, 365, 368
Бернштейн С. Н. 133, 138
Бете Г. 14, 67, 105, 206, 222, 329, 390
Бетховен Л. 310, 441, 444
Био Ж. 169
Блинчиков Т. Н. 126, 131
Блох Е. 101, 205
Блох М. А. 60
Блох Ф. 83, 359, 470
Блохинцев Д. И. 26, 199
Бобр И. К. 18
Боголюбов Н. Н. 26
Бозе Б. Ш. 102, 159
Бойс Ч. 326
Больцман Л. 22, 101
Бонч-Бруевич А. М. 240
Бор М. 342, 343, 345
Бор Н. 6, 14, 21, 23, 66, 69, 99, 111, 136, 137, 156—158, 176, 195, 206, 219-221, 254, 258—261, 287, 288, 341, 342, 395, 396, 424, 431, 440, 470, 471
Бор О. 7, 342
Боргман И. И. 57, 167
Борн М. 55, 76, 77, 105, 172, 254, 261, 262, 272, 273, 365, 379, 380, 400
Бородовицин В. А. 148
Ботвинник М. М. 296, 297
Брайль 379
Брамс И. 127
Брауде Г. В. 437
Браудо И. А. 50
Брейт Г. 363, 439
Бреслер С. Е. 7, 10, 17, 119, 288, 326, 479
Бриджмен П. 363
Бриллюэн Л. 115, 172, 329, 355, 424, 438, 451, 452
Бройль Л. де 15, 111, 118, 123, 336
Бронштейн Д. И. 296
Бронштейн М. И. 68, 90, 105, 126, 133, 136, 148, 157, 174, 326, 365, 381, 440, 465
Бруссон Ж.-Ж. 301
Брэгг У. Л. 105, 442
Булгаков М. А. 39
Булгаков Н. А. 415
Буллард Э. Г. 28
Бунге Н. Н. 418, 419
Бурсиан В. Р. 55, 57, 91, 100, 428
Бухта Д. 357, 363, 389
Бэкон Ф, 285
Ваальс ван дер И. 95, 385, 386
Вавилов С. И. 5, 109, 161, 190, 408, 427
Вагер Г. П. 275, 479
Вагин Л. С. 444
Валашек Д. 363, 372, 389
Вайскопф В. 14, 104, 137, 138, 160,
344, 345
Валишевский К. 323
Вальтер А. К. 194, 278
Вальтер А. Ф. 44, 91, 459
Васильев С. Ф. 453
Вахтангов Е. Б. 174
Вебб С. 143
Вегард 59
Вейерштрасс К. Т. В. 35, 88
Вейнберг Б. П. 20
Векштейн Е. Г. 165, 167
Векслер В. И. 245
Венявский Г. 310, 449
Вернадский В. И. 418
Вейсс П. Э. 68
Векшинский С. А. 126
Венцель Г. 357, 421, 422, 438
Вернов С. Н. 93
Ветцель В. 363, 390
Вивальди А. 310
Вигнер Е. 329, 382
Вильсон А. 104
Вильямс Э. 105
Винер Н. 287
Винчи да Л. 217, 232, 284, 288
Виппер Р. Ю. 323
Вирт И. 96
Висленев Б. В. 69
Витман Ф. Ф. 328
Вишневский Л. А. 34, 35, 38, 419
Влек ван Д. 348, 363
Волошин М. А. 251, 295, 304, 327
Волькенштейн Ф. Ф. 100, 105, 117, 237, 479
Вольта А. 64, 339, 340, 478
Вонсовский С. В. 24, 26, 143, 326, 479
Воронец П. В. 35
Вятскин А. Я. 109
Гааз А. 330, 446
Габелова Н. А. 203, 240, 479
Габер Ф. 388
Гайтлер В. 105, 365, 451
Гальперн О. 439
Гамов Г. А. 100, 103, 139
Ган О. 206
Гаудсмит С. 14, 283
Гегель Г. В. 128, 129
Гегузин Я. Е. 5, 75
Гейзенберг В. 13, 69, 84, 111, 117, 254, 259, 260, 355, 357, 400, 426
Гейль О. 328
Гепперт-Мейер М. 386
Герлах В. 434
Герни Р. 141
Герцфельд К. Ф. 383, 386
Гессен С. Я. 50, 309
Гетц Ф. 226
Гзелль П. 301
Гиббс Д. X. 102, 447
Гильберт Д. 297, 426
Глазанов В. Н. 459
Глазунов А. К. 310
Глауберман А. Е. 168, 169
Гликман Д. О. 50
Гнедич Н. И. 253
Гоголь Н. В. 445
Гольдман А. Г. 344
Гомберг М. 431
Гордин И. К. 306, 307, 397, 420
Горелик Г. С. 82, 163
Горнштейн Т. Н. 128
Горький М. 330, 461
Гофф М. де 301
Гохберг Б. М. 116, 157, 172, 173
Граве Д. А. 417
Грачев Ф. 172
Грей Л. Г. 352
Гречко А. А. 273
Григ Э. 310, 441
Гринберг Г. А. 21, 50, 52, 91, 132, 234, 479 •
Гринберг 3. Г. 457
Грозный И. 323
Гросс Е. Ф. 84
Губанов А. И. НО, 231, 479
Гурвич А. А. 374
Гурвич А. Г. 38, 242, 309, 373, 374
Гуревич И. И. 206
Гуревич Л. Э. 93, 96, 103, 105, 107, 109, 110, 133, 148
Гурса Э. 57
Гуссерль Э. 134
Гухман А. А. 91
Гюнтер Г. 74
Давиденков Н. Н. 91, 303, 313
Давиденков С. Н. 313
Давыдов Б. И. 133, 148, 199, 220
Дарвин Ч. 329, 345
Дашевский Я. Б. 165
Дворжак А. 310
Дебай П. 154, 192
Деборин Л. М. 343, 344
Дейген М. Ф. 200, 331, 479
Декарт Р. 287
Деринг В. 105
Джанелидзе Г. И. 123, 299
Джонс Г. 272
Дидерике (Дитерихс) И. М. 420
Дидро Д. 286
Дирак П. А. М. 6, 15, 104, 105, 111, 117, 127, 134, 137, 157, 165, 171, 242, 274, 278, 309, 350—355, 364, 365, 367, 373, 374, 400, 405, 438, 440, 442, 444, 452
Добрецов JI. Н. 72
Добронравов Н. И. 18, 20
Дорфман Я. Г. 13, 18, 20, 68, 145, 149, 327, 440, 468, 471
Дрейфус А. 446
Друде П. 60, 417
Друкарев Г. Ф. 277, 479
Дурас О. 296
Дюма А. 322
Ельяшевич М. А. 106, 110, 133, 148, 479
Есенин С. А. 174
Жданов В. И. 266
Жолио-Кюрп И. 278
Жолио-Кюри Ф. 104, 157, 206, 268, 269, 274, 278, 373
Жузе В. П. 90
Жуковский Н. Е. 46
Журков С. Н. И, 174
Жуховицкий Ю. Г. 466
Завойский Е. К. 17, 122, 202
Зак Р. 143
Закс Г. 96
Залкинд С. Я. 374
Зандберг Э. Я. 240
Затонский В. П. 160
Зееман П. 334
Зейтц Ф. 382
Зелени Д. 389, 394
Зельдович Я. Б. НО, 174, 175, 479
Зельманов И. Л. 25
Зигбан М. 449
Зисман Г. А. 95
Зоммерфельд А. 6, 12, 60, 61, 64, 66, 67, 98, 164, 165, 172, 187, 222, 223, 292, 337—340, 357, 386, 434
Зоне 450
Зощенко М. М. 171
Иваненко Д. Д. 103, 104, 157, 352
Измайлов С. В. 93, 95—97, 99, 107, 110, 133, 148, 220, 237, 290, 326, 479
Ильф И. А. 171
Имянитов И. М. 210, 274, 479
Инфельд Л. 105, 222, 262, 380 Иордан И. 329, 426
Иоффе А. Ф. 4, 5, 17—22, 24, 28, 40, 41, 48, 51, 61—63, 70, 77, 78, 83, 91—93, 96, 100, 112, 116—118, 124—126, 128, 136, 137, 142, 143— 145,149,163,164,175,176,180,
204,206,230,262,267,278,
283,285,287,288,295,303,
327,339,341,342,344,347,
350, 352, 355, 358—360, 379, 420, 424, 425, 462, 464, 468-470, 478
Каганов М. И. 149
Калантаров П. Л. 177
Калинин М. И. 373
Калькар Ф. 69, 343, 344
Каминкер Д. М. 203, 204
Кан В. Л. 232, 265
Кан Я. С. 70, 100, 114, 278, 479
Канегиссер (Пайерлс) Е. И. 402— 405, 445, 461
Канегиссер И. И. 374
Канер Ф. М. 203, 232, 240, 244, 265
Капабланка X. 296
Капица А. А. 314, 345, 347, 348, 350—353, 452
Капица И. Л. 6, 18, 20, 24, 125, 160, 171, 174, 180, 190, 269, 314, 332, 333, 341, 345, 346, 351, 364, 368, 400, 428, 430, 431, 448, 452, 468
Капица (Стебницкая) О. И. 346, 347
Каратеодори К. 57
Карно С. 221
Кафтанов С. В. 454
Кембел Э. 363
Керр Д. 154
Кибель И. А. 179
Кикоин И. К. 62, 126, 145, 152, 174, 377, 479
Киплинг Р. 304
Кириллов Е. А. 160, 164, 167, 170, 173
Киров С. М. 461
Кирпичев М. В. 70
Кисунько Г. В. 235, 479
Кишкин С. Т. 25
Классен (Неклюдова) М. В. 463
Классен Т. В. 157
Клаузиус Р. 64
Клингер М. И. 83
Клюкин И. И. 424
Ключевский В. О. 323
Кобеко И. И. 25, 174, 178, 209, 287, 288, 464
Кобзарев Ю. Б. 174
Кобылянский А. Н. 50
Кованько А. С. 35
Коварский В. А. 199
Кокрофт Д. 351
Колмогоров А. Н. 223
Комптон А. 448
Комптон м-с 448
Кондорский Е. И. 152
Кондратьев В. Н. 21, 25, 44, 54, 55, 58, 91, 106, 107, 130, 171, 428, 429, 479
Кондратьева Е. И. 55, 428, 429
Константинов Б. П. 5, 123, 174, 282, 283, 288, 479
Конторова Т. А. 10, 107, НО, 148, 223, 224, 231, 326, 350, 301, 406, 465
Конюс Э. 410, 411, 472
Копп Д. И. 278
Короленко В. Г. 49
Корчагина-Александровская Е. П.
242
Косевич К. А. 185
Костенко М. П. 72, 287
Коттон Э. 424
Кошляков Н. С. 35
Кравец Е. М. 305
Кравец Т. П. 305
Крамере X. 400
Крамской И. Н. 254, 281
Красноперов 417
Кратки О. 384
Крачковский И. Ю. 323
Крейслер Ф. 310
Кривоглаз М. А. 199
Кршпнан К. С. 384
Кругер Я. М. 466
Крузенштерн И. Ф. 250
Крутков Ю. А. 19, 425, 428
Крылов А. Н. 44, 46, 273
Крылов Н. М. 34, 35, 37, 38, 41, 42.
416, 418, 427, 429
Кугель И. Р. 337
Кудин Л. С. 165, 167
Кудрицов Д. Н. 90
Кузнецов Б. Г. 267, 479
Кузнецов П. В. 174
Кузьмин Р. О. 133
Кун Т. 7
Курбатов Л. Н. 84
Курчатов И. В. 90, 145, 174, 175, 205—207, 365, 390, 459
Кюри (Склодовская) М. 288, 424
Кюри П. 147
Лазарев Б. Г. 112, 480
Лазарев А. М. 211
Лазарев П. П. 434
Лангер Р. 360
Лангмюр И. 156, 363, 443
Ландау Л. Д. 14, 68, 102, 105, 107, 117, 118, 121, 135, 137, 139, 157, 158, 160, 174, 180, 187, 192, 196, 200, 206, 217, 344, 355, 403, 406
Ландсберг Г. С. 160
Ланжевен П. 172, 316, 333, 336, 355, 423
Лаплас П. С. 259
Лармор Д. 283
Ласки Г. 446, 452
Лауэ М. 424
Лашкарев В. Е. 200, 383
Леб Л. 363
Лебедев П. Н. 162
Левашов А. Е. 144
Левицкий П. А. 459
Лейпунский А. И. 91, 112, 278, 349, 459
Лем С. 297
Леммлейн Г. Г. 160
Ленин В. И. 259, 441, 461, 478
Ли В. 324
Линдеман Ф. 59
Литтл Л. 156
Лиувилль Ж. 101, 264, 316
Лифшиц Е. М. 102, 187, 196
Лифшиц И. М. 24, 289
Лобачевский Н. И. 181
Лойцянский Л. Г. 33, 45, 70, 91, 95. 480
Ломоносов М. В. 333
Лондон Ф. 330, 360
Лоренц Г. А. 60, 63, 79, 182, 326, 403—405, 412
Лосев О. В. 90
Лузин Н. Н. 35
Лукирский П. И. 18, 20, 61, 74, 152, 283, 288, 428, 468
Луначарский А. В. 420
Лункевич В. В. 290
Лурье А. И. 57, 91, 480
Любищев А. А. 7, 408, 409
Любшцева (Орлицкая) О. П. 410, 411
Ляпунов А. М. 324
Львов В. 280
Май К. 457
Майер Э. 365
Майкельсон А. 182
Маковский В. Е. 466
Максвелл Д. 22, 60, 101, 102, 131, 221, 298, 332, 333
Мамасахлисов В. И. 5, 196, 480
Малевич К. С. 174
Маляров В. В. 165, 167
Манакин Л. А. 165
Мандель Г. А. 103
Мандельштам Л. И. 5, 134, 146, 163, 164
Маргет 437
Маршак С. Я. 161, 194, 242, 309
Маслаковец Ю. П. 90
Мах Э. 129
Махно Н. Ф. 35
Мачинский М. В. 103
Маяковский В. В. 117, 174
Мейен С. В. 409
Мейерхольд В. Э. 174
Меллер Ф. 227
Менделеев Д. И. 143, 181
Мендельсон Я. Л. Ф. 127, 310
Менденхолл К. Е. 363
Метальников С. И. 452
Меттер И. М. 5
Мещерский И. В. 44, 98
Мигдал А. Б. 205, 216, 220, 331, 480
Мизес Р. 227, 396
Миллер Д. 99, 337
Милликен Р. 398
Миловидова-Кирпичева М. В. 18, 20,
468
Милюков П. Н. 413, 414
Минковский Р. 422
Миролюбов Н. Н. 311
Миронов И. П. 310
Миткевич В. Ф. 48, 57, 58, 78, 191
Михайлов Н. Г. 459
Михеев М. Н. 145
Михневич Г. Л. 173
Модзалевский Л. Б. 309
Мозер Д. Н. 223
Мопассан Г. 251
Морфи П. 297
Мотт Н. 117, 141, 184, 272, 330, 351,
352, 480
Мохнаткин М. П. 154
Моцарт В. А. 268, 310, 444
Мусхелишвили Н. Н. 196
Мэзон 447
Навье Л. М. А. 101
Наследов Д. Н. 88—90, 109
Неменов Л. М. 5, 88, 175, 480
Неменов М. И. 20, 89
Немировский П. Э. 165—167
Нернст В. 424, 425
Нестурх К. Ф. 18
Николаева М. Н. 179, 308, 352, 397
Николаи Е. Л. 44, 176
Никольский К. В. 93
Новицкий П. И. 457
Новожилов В. В. 50
Нордгейм Л. 100
Носков М. М. 377
Ньюман М. 362, 372, 374, 377, 385,
394—397
Ньютон И. 286, 318
Образцов Ю. Н. 7
Обреимов И. В. 60, 134, 349, 432
Обри С. 223
Оливье Л. 324
Онзагер Л. 105, 329, 330
Оппенгеймер Р. 426
Орджоникидзе Г. К. 145
Оствальд В. Ф. 26, 110
Пайерлс Р. 6, 139, 157, 172, 352, 355, 359, 385, 400—402, 445, 460, 470, 480
Палладии А. В. 416
Папалекси Н. Д. 459
Панасюк И. С. 211
Паскаль Б. 323
Пастернак Б. А. 134, 174, 263
Паули В. 60, 104, 111, 146, 147, 151, 157, 164, 172, 183, 195, 254, 300, 339, 353, 360, 421—423, 425, 430, 440, 445, 451
Паулинг Л. 170
Паустовский К. Г. 286
Пеграм Д. 363, 369
Пекар С. И. 197, 480
Перельман Я. И. 51, 224, 334—336
Перлин Ю. Е. 199
Перрен Ж. 424, 425, 430
Перрен Ф. 157, 207, 373
Петров Е. П. 171
Петровский И. Г. 24
Пикассо П. 222, 244
Пиранези Д. 248
Писаренко Н. Л. 133, 148, 237, 465
Планк М. 21, 75, 111, 424
Плачек Г. 160
Подольский Б. 105, 359, 362
Пойя Д. 286
Покровский В. Л. 223
Покровский М. Н. 274, 420
Поланьи М. 366
Полевой И. П. 93
Поль Р. 379
Померапчук И. Я. 220, 225
Поссе К. А. 412
Прихотько А. Ф. 115
Прока А. 15, 101, 471
Прокофьев С. С. 117, 310
Птицын О. Б. 5
Пуанкаре А. 88, 269, 286, 379, 388, 393, 394
Пундровский Н. Н. 352
Пушкин А. С. 117, 252, 295, 309, 323
Раби И. 363, 439
Рабинович А. И. 59
Рабинович И. Л. 296
Рабинович 416
Радионов А. Е. 154
Радциг А. А. 114
Разетти Ф. 104
Раман Ч. 384
Рапопорт Г. Н. 201
Рафаэль 117
Рашба Э. И. 184
Регель А. Р. 17
Регель В. Р. 240
Редько А. М. 49
Резерфорд Э. 87, 205, 206, 332, 333, 351, 430, 444
Рембрандт X. 244
Репьева А. А. 246
Ривлин Л. А. 278, 480
Риман Г. Ф. Б. 88
Римский-Корсаков Н. А. 310
Ричардсон О. 468
Робаглпа Ж. Ф. 29, 398—399
Родзянко М. В. 413
Рожанский Д. А. 72, 73, 126, 128, 134, 459
Рожанский И. Д. 128, 480
Рождественский Д. С. 415
Розепкевич Л. В. 103
Розенфельд Л. 176
Роп\ И. Л. 158, 165, 480
Рубакин Н. А. 330
Руднева Л. Н. 224
Рузвельт Ф. Д. 373
Румер Ю. Б. 330
Рыжанов С. Г. 273, 391, 465
Рыфтин Я. А. 154
Рэлей Д. У. 214
Рюдипгер Э. 6, 342
Савар Ф. 169
Савельев В. Я. 153, 390, 391, 480
Садовский М. А. 50, 480
Салант Е. О. 363
Самарин И. В. 376
Самойлович А. Г. 78, 107, 480
Самсоненко С. В. 203, 244
Сарасате П. 249, 310
Сванн В. 448
Свифт Д. 286
Сегтор Н. 301
Селяков Н. Я. 431
Семашко Н. А. 420
Семенов Н. Н. 4, 18, 19, 56, 61, 91, 96, 106, 161, 162, 171, 174, 180, 282, 294, 326, 347—351, 428, 430, 431, 459, 468, 480
Семенова Н. Н. 314, 428, 430, 431
Сена Л. А. 69, 480
Сент-Экзюпери А. 284
Сергеев М. И. 146
Сергеева Д. Н. 308, 397
Сеченов И. М. 181
Сизан 345, 347
Симон Ф. 358
Синаи Я. Г. 223
Сипани 416
Синельников К. Д. 194
Скобельцын В. В. 20
Скобельцын Д. В. 174, 180, 459
Скроцкий Г. В. 162, 480
Слащев Я. А. 39
Слив Л. А. 110, 220
Слэтер Д. 330. 363
Смекал А. 173
Смирнов А. А. 145
Смирнов В. И. 35, 38, 418
Смирнова-Россет А. О. 309
Смитс А. 59
Смородинский Я. А. 11, 218, 326, 480
Соколов С. Я. 26, 99
Соколов 10. Л. 240, 244, 245, 480
Соловьев В. А. 274
Соловьев С. М. 323
Сомов О. И. 57
Сорокин В. С. 96, 107, 110
Стасив 378
Стеклов В. А. 161
Степанов А. В. 171, 463
Стильбапс Л. С. 232, 240, 262, 480
Стокс Д. Г. 101
Столетов А. Н. 181
Стрелков П. Г. 174
Струве П. Б. 323
Стюарт Г. 142, 363, 438
Сумак И. 324
Суслов Г. К. 35
Сыркин Я. К. 59, 61
Талмуд Д. Л. 454, 459
Таль М. Н. 297
Тамм И. Е. 5, 15, 17, 26, 61, 76, 102, 125,134,137,146,149,152,157,
162,164,170,171,183,199,
268,269,303,326,330,332,
342—344,357,358,363,365,400,
403, 480
Тартаковский П. С. 138, 163, 203, 237
Тартини Д. 249, 310
Татлин В. Е. 174
Тверской П. Н. 274
Теллер Э. 330
Тер-Мартиросян К. А. 7
Теренин А. Н. 58, 107
Тернов Н. М. 148
Тимирязев А. К. 57, 99, 101
Тиморева А. В. 93
Тимошенко С. П. 445
Тиндалль Е. 439
Тихомандрицкий М. А. 35, 36
Ткаченко С. Н. 133, 192, 231, 238, 298, 389з9|
Толстой А. К. 323
Толстой Л. Н. 269
Тодес О. М. 91, 95, 102, 107, 110, 133, 203, 220, 231, 291, 480
Томас Л. X. 82, 134, 371, 375
Томсон Д. Д. 388
Томсон У. 201
Тонкс Л. 156
Трезини Д. 245
Троубридж А. 422
Тучкевич В. М. 4, 174
Тэйлор Б. 272
Тайль 361
Тэйт Д. 359—361, 363, 366, 369—371, 389, 395, 435
Уайльд О. 276
Уилер Д. 14, 69, 83, 195, 206, 219, 220, 288, 396, 471
Уилсон М. 83
Уленбек Д. 14
Умов Н. А. 167
Уолтон Э. 351
Уркварт М. 345, 348
Успенский Я. В. 19, 429
Усыскин И. Д. 42
Уэллс Г. 297
Фабрикант В. А. 180
Факидов И. Г. 437
Фальк Р. Р. 174
Фарадей М. 121, 221, 422
Фаулер Р. 100, 105, 150, 345—348, 350—353, 364—366, 371, 375, 400, 449, 451
Фейнман Р. Ф. 83, 85, 121
Феофилов П. П. 240, 244
Ферми Э. 60, 82, 102, 105, 134, 147, 165, 222, 339, 340, 360, 371, 375, 471
Фикс В. Б. 281, 480
Финкельштейн Б. Н. 440
Флеров Г. Н. 203, 480
Фок В. А. 65, 91—93, 100, 105, 117, 125, 137, 344, 368
Фольмер М. 105, 366
Франк Г. М. 245
Франк Дж. 55, 425
Франк И. М. 24
Франк М. Л. 35, 38, 418
Франк Н. 340
Франк Ф. 227, 330, 396, 431
Франклин Б. 333
Франс А. 301
Фредерикс В. К. 25, 57, 91, 92, 125, 133, 144, 203, 365, 459
Фрелих Г. 157, 380, 381, 386, 460
Френкель Вера И. 466
Френкель Винт. И. 327, 466
Френкель Вл. И. 31, 52, 297, 307, 310, 311, 314, 327, 414, 415, 454, 466
Френкель В. Я. 6, 30, 91, 136, 138, 152, 171, 187, 229, 230, 270, 279, 301, 342, 352, 355, 399, 408, 410, 458, 470, 480
Френкель И. А. 29, 31, 307, 314, 332, 411, 416, 418, 420, 429, 432, 441, 442, 446, 448—450, 452, 466, 470
Френкель Л. Г. 296
Френкель О. В. 171
Френкель Р. А. 29—31, 305, 314, 412, 415—420, 429, 441, 442, 446, 448, 449, 452, 466, 470
Френкель (Гордина) С. И. 24—26, 89, 90, 98, 138, 152, 161, 171, 172, 179, 190, 219, 228—230, 239, 242, 244, 279, 281, 288, 289, 294, 302, 303, 305, 306, 308—310, 312-314, 320—323, 325—328, 343, 347, 349— 353, 358, 361, 363, 370, 376, 381, 382, 384, 386—389, 391, 394, 399, 400, 405, 408, 410, 420, 429, 430, 432, 441, 443, 444, 446—449, 454, 455, 469, 478
Френкель С. Е. 32, 314
Френкель С. И. 29, 32, 37, 327, 416, 418, 466, 469
Френкель С. Я. 99, 116, 138, 152, 175, 229, 230, 279, 281, 289, 302, 303, 308, 310, 358, 364, 395, 399, 408, 470, 480
Фридман А. А. 34, 42—46, 57, 92
Фриш С. 3. 74
Фрумкин А. Н. 24. 58, 164, 481
Фрунзе М. В. 35, 39, 41
Фукс К. 272
Хайт 344
Харитон Ю. Б. 21, 22, 25, 44, 91, 125, 130, 171, 174, 175
Хаустон В. 337, 339
Хаутон Г. 226
Хачатурян К. Э. 271, 481
Хвольсон О. Д. 51, 99, 145, 330, 415
Хемингуэй Э. 94, 267
Хилл И. 355, 357, 358, 360—365, 368-370, 372, 374, 376—382, 384— 387, 389—391, 393—400, 461
Хилл Э. 6, 309, 354—357, 377, 400, 435—437, 444, 451, 460, 461
Хлебников В. В. 134
Хмелев Н. П. 174
Хмыров Д. Д. 167, 173
Холл Э. 138
Хох П. 7, 406, 436
Хунд Ф. 426
Хургин Я. Л. 205
Цингер А. В. 336
Чайковский П. И. 310, 376, 447
Чалкер У. 226
Черенков П. А. 248
Чердынцев В. В. 105
Черниховский М. Г. 145
Чернышев А. А. 347
Четвериков Б. А. 325
Чудновский А. Ф. 171, 275, 481
Шагинян М. С. 215
Шальников А. И. 56, 130, 171, 174
Шальникова (Кваша) О. Г. 29, 131, 172, 481
Шаравский П. В. 90, 204
Шарлие К. 44
Шеель К. 339, 340
Шейн М. 166
Шекспир В. 253
Шенберг Д. ИЗ
Шеррер П. 439
Шефер К. 298
Шиловский К. В. 424
Шплпп П. 408
Ширвиндт М. Л. 128
Шифрин К. С. 171, 224, 275, 326, 481
Шиффере Э. С. 296
Шишкин Н. И. 208, 481
Шишкин Н. С. 275
Шмидт О. Ю. 25, 454, 455, 470
Шмушкевич И. М. 220
Шопен Ф 117, 310
Шоу Б. 347
Шошков Е. Н. 424
Шпернер Э. 53
Шпольский Э. В. 408
Шпрингер Ю. 339, 348, 429, 433
Шредингер Э. 100. 101, 111, 118, 123,
254, 336, 355, 381, 438
Шрейер О. 53
Штерн О. 421—423
Штрассман Г. 206
Штраус 343, 344
Шубин С. И. 146, 151
Шульман А. Р. 72
Шур Я. С. 151, 152
Щукарев С. А. 59
Щукин Б. В. 174
Эбаноидзе Т. А. 196
Эдисон Т. А. 325
Эйзенштейн С. А. 174
Эйкен А. 326
Эйнштейн А. 21, 75, 99, 102, 107, Ш, 159, 172, 194, 221, 222, 254— 256, 260, 261, 270, 281, 282, 284, 316, 336, 406—408, 420, 421, 424, 432
Эйринг Г. 142
Эккарт К. 338, 339
Эллет А. 438
Эллис Д. 363
Элдридж Д. 363, 438
Энгбертс А. Е. 6
Эренфест П. С. 6, 21, 48, 56, 70, 75.
172, 186,
187, 261,
400,
401,
420,
421. 423, 428—431, 438, 469
Эриксон Г.
355, 357,
Эбб-
-370,
372,
377—379,
384, 385,
387,
389,
390,
394, 396, 447, 449
397т 435,
436,
444,
446,
Эррера И. 352, 365
Эсаки Л. 360
Юкава X. 101, 105, 220
Ющенко А. П. 18
Янус Р. И. 145
СОДЕРЖАНИЕ
От редактора 3
От составителя 5
С. Е. Бреслер, Ю. Н. Образцов, К. А. Тер-Мартиросян. Научное наследие Я. И. Френкеля 7
ВОСПОМИНАНИЯ
А. Ф. Иоффе
Н. Н. Семенов
. .17
. .19
С. В. Вонсовскнй . . . .
В. Я. Савельев
.143
.153
И. Е. Тамм
. .26
И. Л. Ройх
.158
О. Г. Шальникова . . .
. .29
Г. В. Скроцкий
.162
Л. Г. Лойцянский . . .
. .33
А. Ф. Чудновский . . . .
.171
М, А, Садовский . . . .
. .50
Э, Л, Андроникашвили , .
187
Г. А. Гринберг . . . .
. .52
А. И. Ахиезер
.191
В. Н. Кондратьев . . .
. .54
В. И. Мамасахлисов . . .
196
А. И. Лурье
. .57
С. И. Пекар
.197
А. Н. Фрумкин . . . .
. .58
М. Ф. Дейген
.200
И. К. Кикоин
. .62
Г. Н. Флеров
.203
Л. А. Сена
. .69
Н. И. Шишкин
.208
М. Борн
. .76
И, М. Имянитов
.210
А. И. Александров . . .
. .77
А. Б. Мигдал
.216
А. Г. Самойлович . . .
. .78
Я. А. Смородинский . . .
.218
Л. М. Неменов . . . .
. .88
К. С. Шифрин
.224
О. М. Тодес
. .91
А. И. Губанов
.231
С. В. Измайлов . . . .
. .99
Г. В. Кисунько
.235
М. А. Ельяшевич . . .
. .106
Н. А. Габелова
.240
Я. Б. Зельдович . . . .
. . НО
Ю. Л. Соколов
.245
Б. Г. Лазарев
. .112
Л. С. Стильбанс
.262
Я. С. Кан
. .114
Б. Г. Кузнецов
.267
Ф. Ф. Волькенштейн .
. .117
К. Э. Хачатурян
.271
С. Е. Бреслер
119
Г. П. Вагер
.274
Б. И. Константинов . .
. .123
Г. Ф. Друкарев
.277
В. С. Анастасевич . . .
. .125
Л. А. Ривлин
.278
И. Д. Рожанский . . . ,
. .128
В. Б. Фикс
.281
Р. Пайерлс
. .139
С. Я. Френкель
.289
Н. Мотт
. .141
В. Я. Френкель
.301
ПИСЬМА ...334
ДОКУМЕНТЫ456
Даты жизни и деятельностиЯ.И.Френкеля 478
Кратко об авторах480
Кратко об адресатах писемЯ.И.Френкеля 483
Именной указатель484
Я. II. ФРЕНКЕЛЬВоспоминания, письма, документы
Утверждено к печати
Ордена Ленина Физико-техническим институтомим. А. Ф. Иоффе АН СССР
Редактор издательства Т. И. СушковаХудожник О. М. РазулееичТехнический редактор Н. А. КругликоваКорректоры О. И. Буркова и С. В. Добрянская
ИВ № 21568
Сдано в набор 06.06.86. Подписано к печати31.10,86. М-25927. Формат 60 x90*/i«. Бумагакнижно-журнальная. Гарнитура обыкновенная.Печать высокая. Усл. печ. л. 31-(-0.12 вкл.
Усл. кр.-от. 31.12. Уч.-изд. л. 34.37. Тираж 4000.
Тип. зак. № 495. Цена 3 р. 90 к.
Ордена Трудового Красного Знамени издательство «Наука». Ленинградское отделение. 199034, Ленинград, В-34, Менделеевская лин., 1.
Ордена Трудового Красного ЗнамениПервая типография издательства «Наука».
199034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12.
* Эта деревня была родиной Марии Николаевны Николаевой и упоминавшейся выше Дарьи Николаевны Сергеевой — двух сестер, которые
1. Письмо приводится не полностью, так как полученная ксерокопия пе всюду поддается расшифровке.
1 апреля 1931 г., Миннеаполис
Я был потрясен известием о бракосочетании Паперлса с Женей Капегпссер. Так вот почему он так охотно согласился приехать в Россию и так усердно изучал русский язык! Да, действительно, «физические съезды — ярмарки невест».1 Передай обоим молодоженам мои сердечные поздравления и паилучшпе пожелания. Кстати, не намерен ли Найерлс остаться в России па более продолжительный срок?
Ты, между прочим, упоминаешь, что мою большую работу в «Physical Review» 2 в Цюрихе раскритиковали и постановили считать неверной. Считаю подобное мнение безусловно ошибочным, не только па основании своих бесед с американскими теоретиками, но и по внутреннему убеждению. То обстоятельство, что Паули считает работу мою falsch, доказывает лишь, по моему мнению, что она не trivial. Кстати, скоро выйдет ее продолжение, значительно ее улучшающее и дополняющее. До своего отъезда из Америки я надеюсь написать еще одну пли две статьи в развитии той же темы.
Сейчас я, впрочем, всецело поглощен своей книгой. Во время своего пребывания' в Нью-Йорке (включая путешествие туда и
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ОРДЕНА ЛЕНИНАФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ им. А. Ф. ИОФФЕ
Я. И. ФРЕНКЕЛЬ
ВОСПОМИНАНИЯ,ПИСЬМА,ДОКУМЕНТЫ
Издание 2-е, дополненное
Ответственный редакторакадемик В. М. Тучкевич
В
ЛЕНИНГРАДиздательство «наука»ленинградское отделение1986
УДК 92 Френкель, 53
Я. И. Френкель. Воспоминания, письма, документы. Л.: Наука 1986 с 492.
Сборник содержит около 60 статей ведущих физиков — учеников сотрудников и коллег выдающегося советского физика-теоретика Якова Ильича Френкеля (1894—1952). Воспоминания охватывают почти 40-летний период его деятельности, начиная со студенческих лет (1913 г.) и до последних лет жизни. Прослеживается влияние работ Я. И. Френкеля на становление современной физической картины мира. В сборник включены письма Я. И. Френкеля к коллегам (П. Л. Капице, А. А. Любищеву, Я. И. Перельману, Н. Бору, А. Зоммерфельду, Р. Пайерлсу, Э. Хиллу) и родным, а также подборка документов из различных архивов. Со страниц книги встает не только образ ученого, но и вся эпоха зарождения и развития советской физики. Ил. 34.
Составитель
д-р физ.-мат. наук В. Я. ФРЕНКЕЛЬ
Рецензенты:
чл.-кор. АН СССР В. Е. ГОЛАНТд-р физ.-мат. наук Ю. Е. СВЕТЛОВ
1402000000-7391402000000-73989-86—IV89-86—IV© Издательство «Наука», 1986 г.© Издательство «Наука», 1986 г.
1402000000-739
1402000000-739
89-86—IV
89-86—IV
© Издательство «Наука», 1986 г.
© Издательство «Наука», 1986 г.