ВСТУПЛЕНИЕ

С чувством большого удовлетворения я принял предложение написать краткое вступление к новому изданию книги Абрама Федоровича Иоффе «Встречи с физиками». Я не был прямым учеником А. Ф. Иоффе, но со студенческой скамьи моя жизнь оказалась тесно с ним связанной. Я учился на созданном им замечательном физико-механическом факультете Ленинградского политехнического института. Будучи студентом третьего курса, начал работать в Ленинградском физико-техническом институте, вся история которого неразрывно связана с именем его основателя — Абрама Федоровича. Здесь, на советах и семинарах, которыми Иоффе руководил, во время его обходов институтских лабораторий, сопровождавшихся глубокими по содержанию, но необычайно простыми по форме, демократическими по духу беседами с сотрудниками, формировались научные биографии многих советских физиков, в том числе и моя. За те восемь лет, что я проработал в Физико-техническом институте в Ленинграде, я впитал в себя атмосферу этого замечательного научного учреждения.

Характерной особенностью Иоффе — директора института, одного из руководителей советской физики в целом было стремление всемерно сближать теоретические и прикладные исследования, точнее — поощрять глубокое изучение физической природы того или иного явления, одновременно имея в виду их возможные технические приложения. Он непоколебимо верил в плодотворность такой системы, такого содружества физики и техники, был уверен в том, что физические исследования должны играть доминирующую роль в техническом прогрессе. Эти его идеи сразу же нашли себе прямое приложение в практике исследований, выполнявшихся в Физико-техническом институте в 20— 30-е годы, в особенности по структуре и физико-механическим свойствам твердых тел, в том числе и полупроводников. Так, мне довелось участвовать в проведении новаторских рентгенологических исследований атомно-кристаллической структуры закаленной стали, природы явлений закалки и отпуска стали. Эти ра-

боты определили всю мою дальнейшую деятёЛЬДостЬ по Применению физических методов для изучения металловедения и металлургии, причем я всегда старался руководствоваться идеями, почерпнутыми из физики.

Я постоянно восхищался поразительным диапазоном творческих интересов Абрама Федоровича. Он знал и, можно сказать, чувствовал все разделы физики, обладал необыкновенной смелостью, проявлявшейся в высказывании и поддержке новых, подчас спорных, даже «странных» идей.

Атмосферу Физико-технического института дней моей научной молодости, выработанные А. Ф. Иоффе принципы руководства, стиль отношения его к сотрудникам я всегда стремился воплотить в жизнь, в частности в своей практической деятельности по руководству новыми институтами, которое в разное время было на меня возложено. Я могу с полным основанием сказать, что и Днепропетровский физико-технический институт, куда в 1932 г. я был направлен с группой других сотрудников Ленинградского физико-технического института самим Абрамом Федоровичем, и киевская Лаборатория металлофизики Академии наук УССР, выросшая ныне в Институт металлофизики АН УССР, и, наконец, организованный в 1962—1963 гг. Институт физики твердого тела АН СССР в Черноголовке могут считаться прямыми или косвенными «родственниками» института Иоффе в Ленинграде.

Творческие интересы Абрама Федоровича определили и широчайший круг физиков, с которыми он был знаком и близко общался. Будучи главой замечательной ленинградской школы физиков, он с особым вниманием относился к зарубежным физическим школам — геттингенской (М. Борн, Д. Франк, Р. Поль), французской, славной именами двух поколений Кюри, П. Лан- жевена, Ж. Перрена, английской (Э. Резерфорд, Л. Брэгг). В США в первой трети нашего века и, в частности, в годы, когда там бывал А. Ф. Иоффе в длительных научных командировках, научные школы еще не сложились — были лишь отдельные выдающиеся ученые (наиболее близкими по научным интересам к Иоффе оказались Р. Милликен и Г. Льюис). Но Абрам Федорович наблюдал там успешное взаимодействие физиков и техников на примере деятельности крупных фирм, таких как «Дженерал электрик», привлекший к исследованиям Кулиджа и Ленгмюра. Я помню, с каким интересом он слушал ту часть моего рассказа о поездке в США (в 1957 г.), которая касалась посещения отдела металлургии и керамики исследовательской лаборатории этой фирмы. Этот отдел был значительно расширен в конце 40-х годов в связи с необходимостью создания новых, более совершенных материалов и с утвердившимся в США после войны мнением, что их отсутствие является главным тормозом осуществления новых технических идей. Там наряду с детальным изучением явлений, развивающихся в твердых телах, при разработке новых материалов велись исследования по использованию

Полученных научных результатов. Таким образом, осуществлялось непосредственное взаимодействие теоретической науки с техникой, т. е. реализовывались идеи, которые еще в 20-х годах проводил в жизнь Абрам Федорович при создании и последующей деятельности Физико-технического института.

Готовясь к написанию этого предисловия, я еще раз перечитал «Встречи с физиками^. Как хорошо, что Абрам Федорович успел написать эту книгу, — осталось живое свидетельство о физике и о физиках 10—50-х годов нашего века. Я уверен, что второе издание этой книги будет встречено с интересом. Воспоминания о физиках равно интересны и поучительны для руководителей научных исследований, преподавателей вузов и школ, научных работников, инженеров, студентов. Хорошо и то, что Иоффе написал, хотя и немного, о дореволюционных физиках нашей страны, особенно о П. Н. Лебедеве, замечательном ученом и учителе, главе первой физической школы в России, из которой вышло столько прекрасных физиков.

Мне представляется очень удачным и важным включение в новое издание, осуществляемое Архивом АН СССР, писем ученых к Абраму Федоровичу. В них отражена действительно неутомимая деятельность его и как ученого, и как организатора науки. Абрам Федорович был щедрым человеком, и проявлялось это не только в том, как широко делился он с коллегами, сотрудниками и учеными своими идеями, методами проведения работ, но и в том, что он не жалел времени на их доброжелательное обсуждение и критику. Он придавал исключительно большое значение популяризации науки и своими статьями * способствовал тому, чтобы возможно больше людей знало о новых направлениях физики, могло оцепить их важность и перспективы. При исключительной своей занятости он находил для этой работы и силы, и время. Не будучи историком науки, А. Ф. Иоффе своими мемориальными статьями о Рентгене, Пьере Кюри, Ланжевене, Эренфе- сте, Эйнштейне, своей книгой о встречах с физиками, по моему убеждению, внес большой вклад в изучение истории физики нашего века.

Для того чтобы так быстро и близко входить в контакт с многими «хорошими и разными» физиками, надо было обладать, помимо специфического таланта физика, еще и особыми личными качествами. Абрам Федорович был обаятельным, простым в обращении человеком. Очень приятно сознавать, что современный читатель сможет это почувствовать и понять, знакомясь с его воспоминаниями и эпистолярным наследием.

Академик Г. В. Курдюмов

ОТ СОСТАВИТЕЛЕЙ

Абрам Федорович Иоффе (1880—1960) — выдающийся советский ученый, основатель самой большой советской физической школы, талантливый организатор науки — прожил долгую и плодотворную жизнь.

Почти полвека А. Ф. Иоффе находился в центре развития физики в нашей стране и сам являлся ее притягательным центром. Его заслуги перед советской наукой велики: по инициативе А. Ф. Иоффе было создано более десяти научно-исследовательских институтов, организован ряд физических журналов, получивших международную известность, созвано много съездов и конференций, наметивших пути развития советской физики. Начиная с 1920-х годов и до последних своих дней А. Ф. Иоффе успешно представлял советскую науку на многих международных конгрессах и симпозиумах.

Летом 1959 г., отдыхая на даче в Комарово, А. Ф. Иоффе написал книгу о встречах и беседах с некоторыми физиками. Она вышла уже после смерти автора, в 1960 г., и в настоящее время стала библиографической редкостью. Необходимость второго ее издания уже давно назрела. При его подготовке было решено включить в качестве Приложения к книге письма к А. Ф. Иоффе от ученых, упоминаемых на страницах его воспоминаний. Эти письма не только дополняют их, но и являются живым свидетельством отношения ученых к самому Абраму Федоровичу.

Публикуемые письма охватывают период с 1906 по 1960 г. В числе корреспондентов — прославленные физики нашего века: В. К. Рентген, Н. Бор, А. Эйнштейн и многие другие. Исключение составляет только П. С. Эренфест: сохранились десятки его писем к А. Ф. Иоффе, но они были в свое время изданы отдельной книгой и здесь не публикуются.

Кроме писем, адресованных А. Ф. Иоффе, составители сочли возможным опубликовать несколько писем, адресованных

Анне Васильевне Иоффе — жене Абрама Федоровича, полученных ею уже после его смерти. Эти письма являются как бы продолжением воспоминаний об Абраме Федоровиче и содержат интересные сведения о нем самом.

При подготовке настоящего издания «Встреч с физиками» использован первый вариант рукописи, наиболее близкий, по нашему мнению, замыслу автора,'

В публикуемых письмах опущены чисто личные моменты, а также изложение физических вопросов, не представляющих общего интереса или носящих частный характер. Неразборчивые слова обозначены тремя точками в квадратных скобках и оговорены в подстрочных примечаниях. Отточия, принадлежащие авторам писем, в подстрочных примечаниях не оговариваются. Круглые скобки в тексте принадлежат авторам. Большинству писем предшествует дата, помещенная перед текстом в правом верхнем углу. В случае отсутствия авторской даты проставляется редакторская дата, установленная по смыслу письма, сопоставлению отдельных фактов или на основании других источников; она заключена в квадратные скобки и оговаривается в подстрочных примечаниях. Даты приводятся по новому стилю. В необходимых случаях текст воспоминаний и писем сопровождается текстуальными примечаниями и комментариями.

Письма иностранных ученых публикуются в переводе на русский язык, при этом обязательно указывается язык оригинала, а также автографичность. Письма до 1940-х годов в основном написаны от руки — тогда в легенде оговаривается, что это «автограф»; письма после 1940-х годов чаще машинописные и имеют авторскую подпись — в этом случае указывается, что это «подлинник».

Письма расположены в хронологическом порядке, по датам их написания. Им дана сквозная нумерация. Все письма являются оригиналами и извлечены из личного фонда А. Ф. Иоффе, переданного в Архив Академии наук А. В. Иоффе. Поскольку они хранятся в одном фонде № 910 и в одной описи № 3, то эти сведения в легенде опущены, указываются только номер дела и лист. Три письма А. Ф. Иоффе к Н. Бору публикуются по копиям, полученным при любезном содействии доктора К. Рюдигера из архива Института теоретической физики им. Н. Бора в Копенгагене, письмо А. Ф. Иоффе к А. Зоммерфельду — по копии из библиотеки Немецкого музея, присланной Л. Беллони (Италия); фотография В. К. Рентгена предоставлена Центральным архивом Академии наук ГДР.

Кроме того, было сочтено целесообразным поместить в книгу воспоминания об Абраме Федоровиче В. Буша, В. Вустера и Л. Лёба, написанные по просьбе А. В. Иоффе вскоре после смерти А. Ф. Иоффе и опубликованные ранее, поскольку они

позволяют лучше понять письма этих ученых, публикуемые в настоящей книге.

В заключение приведено выступление академика Ю. Б. Ха

ритона на сессии Академии наук СССР, посвященной 100-летию со дня рождения А. Ф. Иоффе, 28 октября 1980 г.

Археографическая обработка документов проведена в соответствии с «Правилами издания исторических документов в СССР» (М., 1969). Сокращенные слова (кроме сокращенного наименова

ния учреждений) в случаях, не имеющих другого толкования, кроме предложенного составителями, дополняются без квадратных скобок. ^7

Редколлегия считает своим долгом выразить благодарность за помощь при работе над письмами В. М. Дукельскому, А. Б. Миг- далу и И. И. Шафрановскому, Э. Брода (Австрия), Ф. Биаласу (ФРГ), Л. Вайхзелю (ГДР), О. Гингеричу (США), а также В. К. Абалакину, А. Н. Апфертьеву, И. М. Михайловой, Л. В. Славгородской и И. А. Шафран, которые помогли в переводе иноязычных текстов, и А. В. Иоффе, сделавшей ценные замечания при просмотре рукописи.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мне пришлось встречаться со многими крупными физиками уходящего поколения. Некоторых из них я узнавал с таких сторон, которых не знают современники. Я не ставил задачу изложить историю физики своего времени, а только попытался вспомнить о тех физиках, которых знал. Думаю, что для физиков, а может быть, и не только для физиков эти записки представят интерес. Разумеется, они крайне неоднородны. С одними физиками наши отношения поддерживались годами, и я их знал лучше, других — меньше. Одни встречи вскрывали интересные черты собеседника, другие протекали в малосодержательных разговорах.

Каждого из ученых, о которых здесь идет речь, я знал только в определенный период его жизни, и только об этом я и могу вспомнить. Если это были годы упадка его творчества, то у читателя может создаться впечатление недооценки его исторического значения. Это относится, по-видимому, к Нернсту, отчасти к Лоренцу, а может быть, и к Эйнштейну. Однако я считал своей задачей рассказать только о том, в чем лично участвовал, и изложить факты со всей точностью, какую сохранила моя память. Я предоставлю читателю сочетать эти сведения со всем, что ему известно о данном ученом.

Мне казалось необходимым предпослать изложению заграничных впечатлений свои воспоминания о том, почему я стремился научиться физике и почему уехал для этого за границу, какую роль сыграл мой жизненный опыт эпохи студенческих забастовок и демонстраций, с какими настроениями я вышел из высшей школы.

Четырехлетнее пребывание в Мюнхене в школе Рентгена определило многое в моей дальнейшей жизни и сконцентрировало мои интересы на физике. Поэтому я здесь вспоминаю не только о Рентгене, но и о себе как начинающем физике. Думаю, что не лишен интереса и рассказ о том, как в те годы физика могла захватить одного из ее последователей.

Рассказывая о своих встречах и впечатлениях, я невольно говорю и о себе. Мне кажется, что я здесь не превысил необходимых элементов автобиографии. Прошу не посетовать, если кое-где личный элемент покажется излишним.

Глава I

ГОДЫ УЧЕНИЯ В РОССИИ

Первым физиком, с которым я встретился в жизни, был учитель физики Ромейского реального училища Милеев. Его сын, мой товарищ по классу, говорил, что его отец — ученик Менделеева. Меня поразило на уроке физике объяснение света как волн, распространяющихся в мировом эфире. Вечером, стараясь представить себе свет лампы, Солнца и звезд, я понял неизбежность вывода, что эфир заполняет все мировое пространство, откуда приходит свет, и даже такие безграничные дали, где и света нет, но куда он может когда-нибудь прийти, а до тех пор эфир там ни на что не нужен. Такое бесцельное расточительство природы показалось мне настолько противоестественным и бессмысленным, что я усомнился в гипотезе светового эфира и с тех пор в него не верил. Я надеялся, что будет найдено какое-либо иное решепие вопроса о природе света.

Милеева, впрочем, мои сомнения не смутили, а уверенность в реальном существовании эфира тогда была настолько велика, что в учебнике О. Д. Хвольсона еще через 20 лет сообщалось, что эфир в объеме земного шара весит 13 кг.1 Много позже мои сомнения укрепили световые фотоны и теория относительности.

Очень убедительным мне показалось объяснение цветовых ощущений: все разнообразие цветов возникает в зависимости от соотношения возбуждений всего трех видов нервных окончаний в глазу. Но ведь тогда и запахи с их многообразием должны иметь разумное объяснение — не может не существовать столько различных нервов, сколько разных запахов. Глазные нервы возбуждаются световыми волнами различной частоты, но как же возникают запахи? Не такими ли колебаниями, но только другой частоты, недоступной глазу?

С этими двумя неразрешенными проблемами световых волн без эфира и невидимых волн запаха я ушел из реального училища. В университет из училища без древних языков хода не было, а из двух технических школ — Технологического и Горного 10

институтов, куда я мог поступить, я выбрал Технологический, считая, что там больше физики, а именно физика может ответить на мои недоумения.

Второй этап — студенчество. Попытки выяснить природу запаха как инфракрасных волн не удались. В коробку от какао я помещал кусок мускуса, в крышке вырезал отверстие, закрытое пластинкой каменной соли, прозрачной для лучей мускуса, если его острый запах вызван инфракрасными лучами, как я думал. Все щели были замазаны воском, но уверенности, что запах проникает именно сквозь соль, не было. Я увидел, что слишком беспомощен и в физике, и в физиологии, чтобы добиться успеха.

По физике ближе всего к моей теме была прекрасная популярная книга Тиндаля о теплоте,2 где излагались опыты с инфракрасными лучами и утверждалось, что их поглощение усиливается в 90 и даже 400 раз, когда в сосуд, через который проходит поток таких лучей, помещают пахучие травы. А в книге английского парфюмера Пьеса3 утверждалось, что можно сопоставить запахи различных цветов с нотами октавы, что сочетания запахов дают ароматные духи, когда звуки создают аккорд, а сочетанию звуков, вызывающих диссонанс, отвечает смесь с отвратительным запахом. В данных Тиндаля и Пьеса я видел подтверждение своих представлений. Позже к ним прибавились еще данные о частотах вращательных колебаний органических молекул.

Так же как глаз воспринимает только световые волны определенного интервала частот, так и в гомологическом ряду соединений запахом обладают только молекулы с определенным интервалом инфракрасных частот собственных колебаний.

Однако я не помню, чтобы когда-нибудь обсуждал с товарищами интересовавшие меня вопросы об эфире и природе запаха. Нас интересовали политические темы. Мне также ни разу не пришло в голову посоветоваться со своими профессорами или обсудить с ними научные интересы. Профессора казались чиновниками и узкими специалистами-техниками, хотя среди них были и прогрессивные люди, например, как я потом узнал, профессор Н. Л. Щукин.

В Технологическом институте я надеялся научиться физике. Профессором физики был Николай Александрович Гезехус, автор ряда интересных и оригинальных исследований по электризации трением. Но лабораторных занятий в Технологическом институте практически не было. Здесь первый год лекции посвящались измерительным приборам; только через год доходили до теплоты, излагая ее как сумму накопленных опытных данных. Обращаться к Николаю Александровичу как к физику вне института я не мог, ибо он был товарищем директора института и участвовал в судебных заседаниях, рассматривавших дела студентов во время забастовок и демонстраций. В этих условиях приватные связи с начальством исключались.

Но по окончании института я часто встречал Гезехуса и с благодарностью вспоминаю его теплое участие и советы поехать учиться физическому эксперименту в Мюнхен к лучшему экспериментатору В. К. Рентгену. Позже при конфликтах в Физикохимическом обществе4 мы, прогрессивная молодежь, всегда находили поддержку с его стороны. Когда в 1911 г. на заседании Общества принят был резкий протест против разгрома Московского университета министром народного просвещения Кассо (университет потерял почти половину профессоров, в том числе К. А. Тимирязева и П. Н. Лебедева), Н. А. Гезехус был, помнится, единственным из старых членов Общества, кто присоединился к молодежи.5 Остальные устранились от руководства Обществом. Ответственный пост редактора физического журнала был тогда поручен Гезехусу. Николай Александрович ставил оригинальные и остроумные опыты для доказательства своих научных гипотез. Из учеников и продолжателей его научных интересов известен был профессор Н. Н. Георгиевский.

До Технологического института Н. А. Гезехус был профессором Томского университета. Серьезный сердечный припадок заставил его по совету врачей выработать спокойную манеру, ровный голос и даже бестемпераментную манеру игры па рояле, к слушанию которой он охотно допускал нас, молодых физиков. Николай Александрович дожил до глубокой старости и умер в 1919 г.

Исследование запаха требовало знания физиологии. Эта задача казалась гораздо легче осуществимой: Петр Францевич Лесгафт, уволенный за передовые политические взгляды из Казанского университета, организовал в Петербурге школу физиологов.6 Его лекции и демонстрации воодушевляли студенческую молодежь и меня в том числе. Я с увлечением слушал его лекции,7 но, к сожалению, недолго: заметив по форменной тужурке, что я, студент Технологического института, регулярно посещаю его лекции, в то время как многие безуспешно стремились попасть на них, Петр Францевич предложил мне довольствоваться своим Технологическим институтом и освободить место для тех, кто нигде больше не учится и все свое время отдает его школе. Пришлось покориться. А более предусмотрительные товарищи ходили на лекции в блузах без золотых пуговиц.

Позже я ближе узнал Лесгафта, когда читал лекции по физике в его школе, и еще раз убедился, как много потерял, послушавшись его и прекратив посещение лекций. Он заражал слушателей энтузиазмом: перед нами раскрывались перспективы науки, свободной от полицейского гнета, от религиозного дурмана. Лесгафт с увлечением показывал проявление законов механики — в движениях мышц, законов физики — в физиологии органов чувств, химии — в биологических процессах. Все науки объединялись в одно стройное целое, в живой организм. Царская полиция ненавидела Лесгафта и не раз в периоды особенно резкой реакции закрывала его курсы, но поддерживаемые передовой

А. Ф. Иоффе среди студентов Петербургского технологического института.

общественностью курсы пережили царскую реакцию и вновь расцвели после революции. В 1910—1913 гг. и я участвовал в них, но уже в качестве преподавателя физики, а не слушателя.

Некоторое время 6-томпый курс физиологии человека Л. Германна8 и, в частности, физиологии органов чувств занял мое внимание. Но вскоре открылась еще одна возможность: в Технологическом институте на химическом отделении существовал курс и была небольшая лаборатория дрожжевых процессов при производстве пива. Ими руководил профессор микробиологии университета 9 и его ассистент Широких. Под ого руководством я стал заниматься микробиологией. Переход от стимуляции до угнетения и летального конца в зависимости от дозы стрихнина и влияние ультрафиолетовых лучей на рост микробов дифтерита — таковы были темы моих работ. Но на их завершение не хватало времени: ежегодно 12 января (Татьянин день) в Московском университете и 8 февраля в Петербургском университете начинались сходки, уличные демонстрации, забастовки, а затем исключение, иногда арест и высылка под надзор полиции. В сентябре обычно исключенные принимались обратно, но к этому времени культуры микробов покрывались плесенью. Приходилось снова получать чистые культуры, вновь ставить опыты, а к январю— февралю снова оставлять их, не доведя до конца. Мои попытки заняться биологией так ни к чему и не привели.

Летом я выполнял студенческую практику, сначала на Пути- ловском заводе, а потом по заданию завода собирал железнодорожный мост в Харьковской губернии. Начальника работ, инже-

нера, я так и не дождался, и мне, молодому студенту, которому не было и 20 лет, пришлось принимать технические решения и отвечать за них. Одну часть двухпролетного моста я собрал на близлежащей насыпи и в готовом виде перекатил на устои, не отдавая себе отчета в технической серьезности сделанного. Расстояние между устоями оказалось на 0.22 сажени (полметра) меньше, чем длина пролета металлической конструкции моста. Пришлось отрубить консоли, заканчивающие пролет, но зато на среднем быке, где соединялись оба пролета, чугунные подушки, на которые опирались пролеты, слишком близко подходили друг к другу и к краям камней, в которые они были врезаны. Возникала опасность срыва оставшихся полос камней. Можно было исправить дело, положив между двумя пролетами чугунную болванку. Но здесь я натолкнулся на непреодолимое сопротивление начальника дороги. На мое упорное стремление доказать необходимость чугунной прокладки он раздраженно ответил, что тогда начальнику дистанции ничего не останется больше ремонтировать и жить ему придется на одно жалованье. Это был хороший урок! А мост и сейчас выполняет свою задачу без болванки.

Другой урок я получил через год, когда во время студенческой практики сооружал цех гидравлического пресса на Колпин- ском (ныне Ижорском) заводе. Завод принадлежал Морскому министерству и причислялся к Главному управлению кораблестроения и снабжения, начальником которого был адмирал Верховский. Его посещения завода проходили с анекдотической помпой: для показа «кипучей деятельности» рабочие перегонялись из всех цехов в тот, который он осматривал, а интерес его к рабочим неизменно приводил к снижению зарплаты. Это бы еще не беда, так как существовала сдельная оплата труда, но Верховский запретил выплачивать более 20% сверх цеховой зарплаты. В результате максимальную ставку за неделю (цеховую зарплату плюс 20%) успевали вырабатывать с понедельника до среды. Дальше приходилось бы работать бесплатно. Вместо этого в среду ломались на заводе станки, а с четверга по субботу работали цеха по ремонту зубчатых колес, для чего существовал особый обширный цех. И так из недели в неделю.

На моем участке во время посещения адмирала медленно подымались с реки в гору по двум временным рельсовым путям присланные из Петербурга конструкции. «Кипучей деятельности» не было; я был вызван к адмиралу для должного внушения, после которого мне приказано было передать директору завода, что адмирал решил наказать завод за вялую работу: он потребует выплаты неустойки за опоздание. Оказалось, что вместо опоздания было опережение, а заказ был получен заводом за взятку адмиралу в 5000 рублей.

Система выплаты зарплаты на другом заводе, Путиловском, была хотя и не столь бессмысленной, но крайне тяжелой для рабочих. Отказ завода уступить в этом вопросе и выяснившаяся для меня па практике обстановка инженерной работы укрепили 14

мое решение отказаться от заманчивого предложения руководить сборкой новых мостов взамен временных деревянных на Сибирской магистрали, а заодно и от инженерной деятельности вообще. Я решил попытаться сначала, научившись физике, выяснить давно занимавшую меня загадку физической природы запаха. Профессор Н. А. Гезехус предложил мне поехать учиться физическому эксперименту к В. К. Рентгену. Николай Григорьевич Егоров (бывший президент Палаты мер и весов), с которым Н. А. Гезехус рекомендовал мне еще посоветоваться, горячо поддержал предложение о поездке к Рентгену. Оба они дали мне в качестве рекомендации оттиски своих научных статей с посвящениями Рентгену.

Мне исполнился 21 год, и пришлось предстать перед военной призывной комиссией. По семейной льготе я был освобожден от военной службы и в декабре 1902 г. приехал в Мюнхен. С какими настроениями? Книга Бельтова (Г. В. Плеханова) о диалектическом материализме,10 некоторые главы «Капитала» и дискуссии в Вольном экономическом обществе заложили в моем сознании фундамент марксистского понимания не только окружающей жизни, но и науки. Помнится, что термодинамику и в особенности статистическую физику я воспринимал как конкретное развитие идей диалектического материализма; вспоминаю, какими мистическими и оскорбительными для человеческого разума представлялись мпе философские книги Дюгема и Маха. Меня увлекала идея о далеко идущей аналогии физической природы зрения, слуха, запаха и вкуса, создающих безграничное многообразие ощущений путем сочетания колебаний. Заманчивой загадкой были световые колебания без эфира.

Глава II

РАБОТА В МЮНХЕНЕ.

ВИЛЬГЕЛЬМ КОНРАД РЕНТГЕН

На прием к Рентгену я попал неожиданно, без подготовки, СО слабым знанием языка, но все-таки сумел как-то рассказать ему о своей цели — понять природу запаха. Она и его интересовала своей связью с окислением. Он расспросил о Егорове и Гезехусе и направил меня к своим ассистентам Шмаусу, Вагнеру и Коху для прохождения студенческого практикума из 100 задач. На это потребовалось два месяца. Запомнился один случай: из спектральной кривой у меня выскочила одна точка. Рентген, который всегда лично участвовал в руководстве практическими занятиями, решил исправить мою ошибку и заодно продемонстрировать высший класс точности, но пришел к тем же данным, что и я. Оказалось, что в русский перевод справочника Кольрауша,11 ко-

торым я пользовался, вкралась ошибка. Рентген похвалил мои измерения и в особенности то, что я по скрыл явной ошибки. После этого Рентген часто интересовался моей работой. Но окончании практикума он поручил мне сравнить новый метод Друде измерения диэлектрической постоянной со старым и установить пределы точности обоих методов. Эта задача заняла у меня время до мартовских каникул.

В мае 1903 г. появилась заметка Пьера Кюри о теплоте, выделяемой радием.12 Мне было поручено ее проверить. Для этого я воспользовался термоэлементами; та сторона стеклянной трубки, в которой находилась крупинка (63 мг) радия, всегда оказывалась теплее. Я попытался количественно измерить выделяемую радием энергию: заказал два маленьких сосуда Дьюара, наполнил их маслом и поместил в один из них трубку с радием, а в другой такую же трубку, конец которой нагревался током, протекавшим по платиновой проволоке. Многократно варьируя опыт, я смог измерить излучаемую радием энергию и установить пределы возможных ошибок.

Открытие Кюри было потрясающим. Его объяснила гипотеза Резерфорда о перестройке атомов как причине радиоактивных излучений. Но хотелось убедиться, что пет других, более привычных объяснений. Согласно положениям термодинамики, существуют эффекты, которые приводят к нагреву, в какую бы сторону ни изменялись внешние воздействия, если явление определенным образом зависит от температуры. В частности, при любых изменениях магнитного поля магнитные материалы должны нагреваться. Изготовив термоэлектрическую батарею из 600 элементов железо—константан—медь и поместив ее в переменное магнитное поле, я мог подтвердить, что температура спаев железо— константан была выше спаев медь—константан.

Земное магнитное поле подвержено постоянным флуктуациям. В принципе это может привести к нагреву сильно магнитных тел, но, разумеется, потребовались бы совершенно исключительные магнитные характеристики, чтобы эффект достиг значений, измеренных в радии. Однако магнитная проницаемость железа, никеля и кобальта чуть не на 9 порядков выше магнитной проницаемости других материалов; почему же считать невозможным, что радий в этом отношении выделяется еще на несколько порядков величины? Каковы же магнитные свойства радия? С этим вопросом я обратился к Рентгену в июне. Одобрив мои опыты; он предложил изучать возникший вопрос о происхождении энергии радия вместе с ним, начав с определения магнитных свойств. Трубка с радием была подвешена к полюсу мощного электромагнита, но вместо ожидаемых мощных сил притяжения трубка вытолкнулась из поля, как оказалось, благодаря диамагнетизму сургуча, примененного в подвесе. Во всяком случае опыт не оставлял сомнения, что такого небывалого ферромагнетизма, какой мог бы объяснить нагрев радия, ожидать не приходилось.

В. К. Рентген.

Анализ других термодинамически допустимых объяснений устранял их одно за другим, и гипотеза Резерфорда осталась единственно возможной. Для Рентгена и для меня вопрос о внутриатомных преобразованиях стал несомненным. На семинаре, когда я докладывал о статье Резерфорда, Рентген рассказал о каком-то присланном ему материале, излучающем лучи, которые не мог задержать толстый металлический цилиндр и слой ртути. Оп рассказал также о предложении Пуанкаре проверить, не являются ли рентгеновы лучи радиоактивным излучением стекла вакуумной трубки, и о том, как он доказал ошибочность этого допущения. Мы услышали ряд любопытных фактов о проявлениях радиоактивных процессов, которые стекались к Рентгену со всех сторон, но не привели к решению загадки радиоактивности. Только опыты Кюри его убедили, их решающее значение он правильно понял.

Вслед за открытием рентгеновых лучей, которые сам Рентген назвал и всегда называл «Х-лучами», последовала целая серия «открытий» таинственных лучей, которые вскоре, как не оправдавшие себя, «закрывались». Профессор физики Мюнхенского университета Грёц также «открыл» несуществующие «Г-лучи» и навсегда лишился уважения Рентгена, оставшись, впрочем, профессором университета. Последними были, видимо, «А-лучи» Блондло (из Нанси), так безжалостно разоблаченные Вудом, по которые вскрыли различие функций палочек и колбочек в глазах у наблюдателя.

Когда Блондло демонстрировал Вуду в темноте спектр «А-лу- чей» с помощью алюминиевой призмы, Вуд снял призму, а ничего не подозревавший Блондло продолжал находить на прежних местах линии «спектра». Анализ этого факта привел к интересному выводу: в темноте чувствительными приемниками света являются нервные окончания в глазу, называемые палочками, не дающие цветовых впечатлений. При наблюдении предмета на свету мы фиксируем изображение, приведя его «на желтое пятно» глазного дна. Но в желтом пятне нет палочек. Поэтому, как только мы фиксируем наш взгляд на небольшом предмете в темноте, он исчезает. Отсюда происходили систематические ошибки в исследованиях Блондло, когда он в темноте пытался фиксировать изображение флуоресцирующего пятнышка.

В отличие от своих подражателей Рентген, ученик Кундта, славился исключительной строгостью постановки опытов. Рентгена считали лучшим экспериментатором своего времени. Первая Нобелевская премия по физике была присуждена Рентгену.

После опытов с радием Рентген предложил мне приняться за диссертацию. Но моих средств хватало только на полгода, которые заканчивались. Чтобы дать мне возможность продлить научную работу, Рентген зачислил меня своим ассистентом. Вопрос о запахе пришлось отложить, а передо мной была поставлена следующая задача. В своих исследованиях над пьезоэлектрическими и пьезооптическими явлениями Рентген стал в свое время перед вопросом: упругое напряжение кристалла или же деформация его частей вызывает эти эффекты? Я должен был решить этот вопрос, воспользовавшись упругим последействием, во время которого деформация продолжает расти при неизменной действующей силе (например, кристалл продолжает растягиваться при неизменном подвешенном грузе). Пьер Кюри разработал прибор для измерения электрических зарядов в виде тонкой пластинки пьезоэлектрического кварца.13 Подвесив к нёй груз, мы получаем на ее гранях противоположные заряды, пропорциональные нагрузке. Будет ли расти заряд во время упругого последействия, когда пластинка продолжает растягиваться при неизменном грузе, т. е. когда напряжение в кварце не изменяется, но деформация продолжает возрастать?

Разобравшись в вопросе о последействии по литературным данным, я был убежден доводами, высказанными Максвеллом, который видел в последействии результат перестройки деформируемого неоднородного материала. Значит, однородный материал—монокристалл—вовсе не должен обладать последействием. И я поставил своей .задачей доказать это.

В приборе Кюри заряженная часть поверхности кварцевой пластинки изолировалась от остальной тонким промежутком, который, однако, также заряжался. Этот заряд постепенно стекал, создавая впечатление, будто растет электризация всей пластинки. Эффект последействия, если оно существовало, не превышал возможных ошибок наблюдения, вызванных изолирующей полоской.

Нужно было избавиться от ошибок, связанных с изоляцией электрического заряда. Поэтому я перешел к измерениям изгиба кварцевой пластинки с помощью наблюдений интерференционных полос. Но и здесь сначала не удалось избежать последействия, которое, как оказалось, создавалось в основном системой подвеса груза на сургуче. Сургуч был устранен, последействие сократилось, но все же не исчезло.

Термодинамические расчеты привели к двум источникам, способным стимулировать последействие: первым был переход первоначальной, более слабой адиабатической деформации в изометрическую, причем выравнивание температур вело к росту деформации; подсчет показывал, впрочем, что тепловые эффекты должны исчезать гораздо быстрее, чем наблюдаемое последействие, но зато второй источник — деформации, вызванные электрическими зарядами, — мог долго сохраняться и устранить его было трудно, так как при изгибе создавался объемный заряд внутри пьезоэлектрической кварцевой пластинки, а кварц — хороший изолятор. По мере устранения внутреннего заряда изгиб растет, достигая предельной величины.

Я решил ускорить ход процесса, подняв внутреннюю электропроводность кварца путем облучения его радием или рентгеновыми лучами, но натолкнулся на решительное противодействие Рентгена. Незадолго до этого он опроверг опыты Дж. Дж. Томсона, наблюдавшего повышение электропроводности диэлектриков под влиянием рентгеновых лучей. Рентген показал, что добавочный ток шел не через диэлектрик, а через окружающий воздух. Мое предложение даже обидело Рентгена, как недоверие к его выводам.

Я пытался утверждать, что ошибка Томсона не исключает возможности того, что в кварце более тонкие эффекты все же существуют. Отрицательный результат моих опытов покажет, что не существует и более слабых эффектов, а положительный результат поставит вопрос об электрических свойствах кристаллов. Я не видел другой возможности подтвердить теорию Максвелла.

В конце концов Рентген решил, что не стоит ссориться из-за моего упрямства, и разрешил мне самому убедиться в своей ошибке. Ошибки не было, но и положительного ответа я не получил.

Приближение и удаление радия нисколько не влияло на ход последействия. Но изо дня в день под влиянием настойчивых опытов ход последействия, которое я приписывал выходу из кварца зарядов, ускорялся. Электропроводность кварца постепенно повышалась под влиянием длительного облучения.

Путь электрических зарядов из объема кварцевой пластинки проходил через ее поверхность и зависел поэтому также от условий на поверхности. Изменяя эти условия, можно было влиять па ход последействия.

Рентген проявил все свое искусство экспериментатора, чтобы проверить мои результаты. Он отнимал у меня образец, подвер-

гал его неизвестным мне операциям и возвращал для измерения последействия. В результате он убедился в правильности моих утверждений и в то же время провел целое исследование влияний внешней обработки на поверхностную проводимость изоляторов.

Я же приступил к непосредственному измерению электропроводности кварца и влияния на нее различных видов облучения.

Так наступила весна 1904 г., и Рентген уехал в Санта-Марге- рета, в Италию, а я остался, увлеченный вопросом о влиянии облучения на электропроводность диэлектрических кристаллов. Большая их коллекция находилась в музее Физического института со времен предшественника Рентгена профессора Ломмеля. И я стал их изучать. Ультрафиолетовый свет, рентгеновы лучи, бета-лучи радия, нагрев и охлаждение — все изменяло величину токов в изоляторах. Обо всем я написал Рентгену и в ответ получил открытку: «Я жду от вас серьезной научной работы, а не сенсационных открытий. Рентген».

Приехав, он объяснил мне, что после его лучей столько появлялось сенсаций, что они сделались «дурным тоном» у физиков, никто им не верит, описания всяких излучений и их воздействия стали чем-то несолидным. Упругое же последействие — классическая тема, и повое ее решение, опирающееся на теорию Максвелла, встретит самый благосклонный прием; он считал поэтому, что действует в моих интересах. Я охотно соглашался ничего не публиковать о своих наблюдениях над облучением кристаллов, а работу о последействии обещал довести до конца. Прекратить же исследования влияния облучений на кристаллы и изучение механизма токов я отказался и заявил, что, если нельзя сделать этого в Мюнхене, я попытаюсь продолжить опыты с облучением в другом месте.

Рентген оставил меня в своей лаборатории, но больше ко мне не заходил, хотя моя рабочая комната со времени опытов с радием составляла часть его кабинета, состоявшего из трех комнат.

И тут я натолкнулся на непредвиденную трудность. Пластинки каменной соли, к изучению которой я перешел, скорее снижали, чем повышали, электропроводность при облучении рентгеновыми лучами. Иногда, впрочем, токи возрастали в десятки и сотни раз, а то и вовсе пропадали. Все контакты были тщательно проверены, установка испытана, а неопределенность только усиливалась. Видимый и ультрафиолетовый свет не действовал. Но однажды я подметил, что рост тока в каменной соли совпадал с выходом солнца из-за облаков. Но такой чувствительностью к солнечному свету обладали только пластинки, предварительно подвергнутые облучению рентгеновыми лучами. Загадка раскрылась, по довольно неожиданным образом.

Когда я подошел к Рентгену в практикуме, я был встречен ироническим вопросом: «Еще одно сенсационное открытие?». — «Да!». И, ничего не разъясняя, я провел Рентгена к прибору и показал, как опускание запавесок па окнах уничтожает ток, а солнечный свет увеличивает его в тысячи раз. — «Мало ли что 20

может сделать солнце, а вот спичка?». — Оказалось, что ее свет также повышал ток в несколько раз. — «Давайте займемся вместе этим исследованием!». И до самой смерти Рентгена, в течение почти 20 лет, эта область стала единственной его научной работой.

Я хочу попытаться объяснить такое решение Рентгена. Оно не было случайным или вызванным эффектностью опыта. Насколько я помню, главной его научной идеей была проблема взаимосвязи различных проявлений сил природы. В самом деле, вспомним его исследования и открытия в области пьезоэффектов. Механические силы (или деформация) и вызванные ими электризация или изменение оптических свойств, потоки заряженных частиц, как источник открытия рентгеновых лучей, и прежде всего связь света и электричества — вот что он хотел понять. И вот свет создает в изоляторе электрические токи, да еще в результате предварительного действия рентгеновых лучей. С другой стороны, Рентген считал, что именно кристаллы благодаря своей правильной структуре скорее всего вскроют атомные взаимодействия и осветят основную проблему — связь вещества с электричеством. '

Была и другая сторона вопроса. После открытия рентгеновых лучей прошло восемь лет. Достойной темы исследования у него пе было, хотя он искал се, пользуясь новейшими методами исследования, вроде ультрамикроскопа, который установил в своем кабинете, а спуститься к бесперспективному накоплению опытных фактов ему не хотелось. Рентген с растущим нетерпением искал новых проявлений сил природы. Отсюда его интерес к магнитным свойствам радия. Сейчас же выявились новые факты, непосредственно связанные с проблемой воздействия света на электрические свойства кристаллов. Мне кажется, можно догадаться, что увидел Рентген в электрических токах, вызванных освещением «рентгенизованной» соли. В новом виде перед ним встала старая загадка, предстояла интересная работа по ее решению. Рентген ежедневно изучал мои наблюдения, критиковал их и обсуждал результаты.

Рентген не признавал ленардовских электронов 14 не только из вражды к Ленарду, он считал, что это еще только слово, не наполненное содержанием. В институте запрещалось его произносить, но я использовал свои беседы с Рентгеном, чтобы показать плодотворность понятия об электронах. Зато, когда в мае 1905 г. я защищал докторскую диссертацию,15 Рентген предложил мне изложить то, что теперь можно было бы назвать предысторией теории относительности: уравнения Лоренца и гипотезу Фицджеральда. И тут он задал мне вопрос: «А Вы верите, что существуют шарики, которые расплющиваются, когда движутся? Можете ли Вы утверждать, что такие электроны навсегда останутся в физике?». Я ответил: «Да, я уверен, что они существуют, но мы не все еще о них знаем, а следовательно, надо их изучать».

С защитой диссертации произошел некоторый курьез. Декан произнес приветственную речь по-латыни, которая была мне не-

доступна. Единственное, что я понял, был положительный результат защиты, так как речь закончилась пожатием руки. Но когда я встретил Рентгена в лаборатории, он возмутился хладнокровием, с которым я реагировал на речь декана. Оказалось, что факультет присудил мне впервые за 20 лет степень «summa cum laude»—«с наивысшей похвалой». Эта степень заодно давала и право читать лекции, и от меня ждали выражения неожиданной радости. Но я не знал даже того, что существуют четыре степени и что мне ’присуждена высшая из них. Рентген долго не хотел поверить, что я, идя на защиту, не знал порядка присуждения степени. Как-то позже он вспоминал об этом инциденте: «Вы действительно нелепый человек».

В августе 1906 г. я уехал в Россию и увидел воочию отход интеллигенции от революции. В себе я был уверен и решил, что теперь и я со своими марксистскими убеждениями, с уверенностью в неизбежности недалекой уже революции должен вступить в строй. Я считал, что не имею права вдали от Родины, в Мюнхене, заниматься одной физикой. Я написал Рентгену, что не вернусь, что совесть не позволяет мне оставить Родину в то время, когда торжествует реакция.16 Такое нарушение всех правил и служебных обязанностей (я был штатным ассистентом и выдвигался Рентгеном на профессуру) возмутило Рентгена, но к чести его надо сказать, что он вскоре признал правомерность моих побуждений. Наше научное общение и совместная научная работа продолжалась вплоть до 1914 г.

Дважды в году я приезжал в Мюнхен, где продолжал наши опыты. Значительная часть исследований проводилась в Петербурге мною вместе с сотрудниками, в том числе были подробно изучены многие явления в каменной соли, вновь и независимо открытые 10 лет спустя Полем и Гуденом.17 Накопилось ^тетрадей наблюдений и до 300 страниц текста, но Рентген все еще не решался опубликовать наш труд.

Зимой 1911 г. мы с ним уехали в Давос (Швейцария), чтобы спокойно обсудить все детали нашей совместной работы. Рентген хотел, чтобы были систематически изложены наблюденные нами факты без «гипотетических» объяснений. Мне же казалось, что обширный материал может быть понят только в том случае, если изложить факты как обоснование сделанных выводов. Чтобы убедить Рентгена, я разделил весь фактический материал на 7 глав и приложил краткую главу: «Разгадка 7 мировых загадок». Придирчиво Рентген проверял: каждая ли деталь полностью вытекает из заключительной главы. Не найдя ни одного противоречия, он согласился включить ряд физических выводов в текст. Статья была написана. Но потом Рентген, видимо, снова заколебался, а время шло — опыты, сделанные в 1904—1907 гг., остались неопубликованными еще в 1914 г., когда мы встретились в последний раз перед войной. Рентген предложил разделить нашу работу, оставив ему каменную соль. Свою статью о каменной соли размером в 200 страниц он опубликовал в 1920 г., от-

метив, что она была выполнена частично совместно со мною.18 Вряд ли у кого-нибудь хватило терпения ее прочесть, но зато она ярко иллюстрирует, что Рентген понимал под изложением «фактов». Краткую сводку результатов, полученных на других кристаллах, я напечатал лишь в 1923 г., после того как Рентген проверил каждое слово в ней, по она вышла в свет уже после его смерти.19 Первое сообщение о наших опытах с кальцитом было опубликовано в «Известиях Мюнхенской Академии паук» в 1907 г. Так изложение результатов нашей работы растянулось на 16 лет и появилось в печати в виде монографии Рентгена, посвященной каменной соли, и моего краткого сообщения обо всех остальных выводах десятилетней работы.

В 1921 и 1922 гг. я дважды посетил Рентгена, уже вышедшего тогда в отставку и оставшегося на посту директора Метрологической лаборатории. Прием был самым дружеским, вплоть до того, что он хотел завещать мне свой охотничий домик в Вейльгей- ме — единственное свое достояние. В садике Рентген вырастил прекрасные деревья и кусты. Его огорчало, что после смерти сад перейдет в руки неведомых юридических наследников, которые забросят все, что ему было дорого, меня же он считал как бы продолжателем его научных дел, ценителем его вкусов.

Рентген родился на границе Голландии. Его средства, в том числе и Нобелевская премия, находились в иностранной валюте.20 Когда во время войны правительство потребовало сдачи валюты, Рентген отдал все, что имел; инфляция обесценила остальное. В последние годы ему пришлось вести трудную жизнь. Только раз в неделю он мог позволить себе поесть мяса; угостить меня настоящим кофе было для него трудной задачей, особенно после того, как все свои наличные средства он затратил на Двухнедельную поездку в Швейцарию, в места, где он жил со своей покойной женой.

Во время войны хранившиеся у него наши записи, тетради наблюдений и подготовленная к печати совместная работа были положены в большой конверт с надписью: «В случае моей смерти сжечь». «Попятно, — сказал он, — что я не мог во время войны с Россией напечатать труд совместно с русским». Этот конверт я дважды получал для оформления статьи, которая по его желанию носила подзаголовок: «Частично совместно с В. К. Рентгеном». В этом конверте все наши материалы оставались до дня его смерти в феврале 1923 г. и были сожжены душеприказчиками. Итак, большая часть наших долголетних трудов так и не увидела света, в том числе и часть наблюдений, сделанных в Петербурге (копий своих работ я не сохранил, а писать по памяти через столько лет было невозможно).

мого явления, но и по тому, как оно было изучено. В трех небольших статьях, опубликованных на протяжении полутора лет, новое явление было исследовано настолько всесторонне, что в течение почти 15 лет сотни дальнейших работ ничего существенного не могли добавить вплоть до обнаружения характеристических лучей Баркла и до открытия Лауэ дифракции рентгеновых лучей. Читая статьи Рентгена, поражаешься ясной логике эксперимента и необычайной простоте его постановки. Для всего исследования почти не потребовалось сколько-нибудь сложных приборов: электроскоп, кусочки металлов, стеклянные трубки — вот вся аппаратура опытов Рентгена.

А в то же время какие тонкие вопросы разрешались этими средствами! Существует ли отражение рентгеновых лучей от поверхности? Казалось бы, для ответа на этот вопрос нужен прибор исключительной чувствительности, но Рентген разрешил его простым и изящным наблюдением над рассеянием лучей от раздробленной массы стекла. Здесь столько последовательных отражений, что эффект их должен тысячекратно сказаться на рассеянии в стороны; но даже в этих условиях рассеяния не оказалось.

Завистники, среди которых на первом месте стоял будущий фашист Филипп Ленард, который проглядел рентгеновы лучи и не мог простить Рентгену его наблюдательности, пытались изобразить открытие Рентгена как чисто случайную удачу какого-то физика, в руки которого попала трубка Ленарда. Но никто, пожалуй, обнаружив лучи, не сумел бы изучить их так, как это сделал Рентген. Не случайно и не внезапно проявился талант Рентгена, однако мало кто помнит остальные научные заслуги Рентгена.

Талант экспериментатора сказывается в умении выделить в чистом виде изучаемое явление, освободив его от побочных влияний. Рентгену удавалось поставить опыт в такие условия,когда все осложняющие эффекты играли роль лишь ничтожных поправок. Приведу в пример измерение Рентгеном поглощения воздухом инфракрасной радиации.

Долгие годы длился спор между Магнусом, который отрицал наличие поглощения, и Тиндалем, который приписывал ему существенное влияние на климат. Для доказательства своих утверждений и для измерения величины слабого самого по себе поглощения Тиндаль даже совершал восхождения на Альпы и судил о величине поглощения по разности интенсивности инфракрасных лучей Солнца между вершиной горы и ее подошвой. Разумеется, результат зависел также от изменения различных других условий и требовал большой точности, поскольку он выражался как небольшая разность двух больших величин. Спор продолжался, а Рентген разрешил его простым опытом, измерив нагревание воздуха в сосуде, вызываемое поглощенными в нем инфракрасными лучами.

Этот пример типичен и для других измерений, проведенных Рентгеном.

Приведу еще один пример — «рентгенов ток». Нужно было доказать, что движение электрических зарядов эквивалентно току и создает магпитное поле. Для этого нужно, чтобы большие заряды с возможно высокой скоростью проносились мимо того места, где измеряется магпитное поле. Понятно, что эти требования легче всего осуществляются при быстром вращении заряженной пластинки. Но возникало сомнение: захватывает ли диск при своем движении сидящие на нем заряды, не текут ли они внутри металлического диска?

Рентген разделил диск на несколько секторов, отделив их друг от друга изолятором, и получил таким образом убедительное доказательство того, что именно движение зарядов создает магнитное поле.

Целая литература посвящена вопросу о свойствах чистой поверхности жидкости. Рентген создал непрерывно обновляющуюся поверхность жидкости, заставив жидкость втекать снизу через узкую трубку в воронку и стекать через края воронки сверху. Такая поверхность оказалась наиболее чистой и неизменной по своим свойствам.

Многих интриговала загадка максимальной плотности воды при 4°С и уменьшения плотности при замерзании. Рентген предложил гипотезу о существовании различных молекул воды (отличающихся, например, числом группы НгО) и об изменении с температурой соотношения таких молекул. Это была смелея и удачная гипотеза.

Рентген сумел перейти от пьезоэлектрических явлений к пьезо - оптическим, т. е. создал пьезооптику.

Нерпст устаповил тот факт, что тепловая энергия твердых тел гораздо быстрее убывает с приближением к абсолютному нулю, чем это предполагала классическая теория. Эйнштейн объяснил ход теплоемкости, применив квантовые представления не только к электромагнитным волнам, но и к тепловым колебаниям. Тепловое движение резко затухает при низких температурах и особенно быстро в алмазе. Но по представлениям, которыми жил Рентген, одним из проявлений теплового движения является тепловое расширение твердых тел. (С этой точки зрения он изучал тепловое расширение кристаллов и воды и опубликовал целую серию прецизионных измерений). Значит, и тепловое расширение, как проявление теплового движения молекул, должно резко убывать при низких температурах. И вот Рентген ставит работу по измерению коэффициента теплового расширения алмаза при низких температурах и в согласии с ожиданием устанавливает полную аналогию хода теплового расширения с ходом теплоемкости.

В каждой работе Рентгена всегда находила разрешение новая оригинальная идея или приводились результаты, полученные новой методикой эксперимента. Ни в одной из них не было ошибок. Точность его измерений много лет оставалась непревзойденной.

Многие из научных статей Рентгена относились к различным

вопросам, возникавшим в ходе развития физики. Но можно проследить и особые индивидуальные интересы Рентгена к фундаментальным проблемам современной ему эпохи. Это были вопросы структуры вещества и. в частности, кристаллов; взаимодействие электрических и оптических процессов с механическим воздействием на вещество; воздействие электрических потоков на магнитные и оптические свойства пространства.

Рептген видел аналогию своих лучей со светом, но ему пришлось установить и ряд расхождений, например отсутствие зеркального отражения, универсальную связь коэффициента поглощения с атомным весом и плотностью. Рентгену пришла мысль, что таинственные «Х-лучи» — это тоже электромагнитные волны, но в отличие от света продольные, а не поперечные. Это была ошибка и, насколько я знаю, единственная научная ошибка Рентгена. Он не предвидел возможности перехода на определенном этапе количественных изменений в качественные. На самом деле, как мы знаем теперь, особенности рентгеновых лучей определяются их более высокой частотой колебаний и различным соотношением длин волн с размерами атомов и межатомных расстояний. '

Открытие Лауэ создало через 17 лет после открытия Рентгена новый этап в истории рентгеновых лучей и в физике кристаллов. Интересно, с какой настойчивостью Рентген искал новых явлений при прохождении Х-лучей через кристаллы. В каждой из трех его статей описываются наблюдения над прохождением Х-лучей сквозь кристаллы, а все исследование заканчивается опытами над кристаллами и надеждой на достижение важных результатов в дальнейшем.

В этом можно видеть поразительную интуицию, по можно понять и ее происхождение: Рентген глубоко продумывал явление прохождения света сквозь кристаллы, двойное преломление, роль механических и электрических воздействий, вопрос о вращении плоскости поляризации. Аналогия Х-лучей и света направляла его мысль и искусство экспериментатора на явления, сочетавшие загадочные еще свойства Х-лучей с симметрией кристалла.

Неудача опытов Рентгена — в отличие от удачи Лауэ, Фридриха и Книппинга — объясняется тем, что в его опытах кристалл был расположен слишком близко к источнику рентгеновых лучей. Но и это можно понять: в то время, когда Рентген ставил свой опыт, не было логических оснований удалять кристалл п сужать поток лучей, а он не делал опытов на авось, без ясного смысла.

Анализ всей научной деятельности Рентгена и, в частности, трех его кратких сообщений об Х-лучах показывает, что его открытие и блестящая его разработка — не только дело случая, но и закономерное проявление выдающегося экспериментаторского таланта. Вряд ли кто-нибудь другой, кроме Рентгена, впервые заметив появлепие таинственных Х-лучей при встрече

катодных лучей со стеклом, мог бы создать рентгенову трубку с платиновым антикатодом и получить с ее помощью снимки, поражающие тонкостью деталей. Мне приходилось видеть первые снимки 1896 г., и я пе знаю ничего более совершенного, хотя производство трубок прошло с тех пор долгий, 60-летний путь, а требования к снимкам все повышались.

Рентген с первых же шагов понимал значение своего открытия и, в частности, перспективы его применения в медицине. Он не взял никаких патентов и категорически отказался от многочисленных и настойчивых предложений со стороны различных фирм. Он сознательно передал свое изобретение человечеству. И только Нобелевская премия принесла ему денежный доход. Сенсация, которую вызвало его открытие во всем мире, бестактные попытки привязать себя к великому открытию или продемонстрировать свою связь с его автором, противоречили всему, чем полна была душа ученого. Они заставили Рентгена замкнуться в себе, ограничить свою жизнь узким кругом друзей и научных сотрудников. Он не принимал орденов, не выступал на собраниях, пе принимал чествований и считал своим долгом развивать работу на всех участках физической науки и, пожалуй, больше всего на тех, которые были подальше от модных сенсаций. Открытие рентгеновых лучей направило интерес Рентгена на незавершенные проблемы классической физики. Свои лучи он исследовал как мог, но опасался сделаться узким специалистом по своему сенсационному открытию. Он хотел остаться тем же физиком, каким был всегда, — исследователем явлений природы, которому только посчастливилось однажды обнаружить новую, еще никому не известную ее сторону.

Так сложился, на мой взгляд, тот Рентген, которого я узнал через 7 лет после его открытия. Но, как ни строго он соблюдал наложенные па себя обязательства, в нем жил и Рентген его молодости, жадно вглядывающийся в окружающий его мир, ищущий ответа на неразрешенные загадки. Ежедневная наша совместная работа на протяжении многих лет не могла не вскрыть и этой стороны, намеренно «зажатой» принципами, которыми руководствовался Рентген в своей жизни. Первая же моя беседа с Рентгеном, в которой я рассказал ему свои представления о природе запаха, выявила его гипотезы об обонянии, о которых он нигде не упоминал ранее.

Он много думал о роли электричества в явлениях природы, о формах связи электричества с веществом, и ему казалось, что всю сложность проблемы не разрешает разделение зарядов на отдельные электроны, Оп считал, что постоянное упоминание об электронах подменяет их сложную природу удачно подобранным словом.

Работа Зоммерфельда о движении электрона со скоростью, превышающей скорость света, привлекла его впимяние; он выступал в ее защиту против своих коллег-математиков и пригласил ее автора па кафедру теоретической физики. А между тем

Рентген избегал всякого упоминания об электронах в своем институте.

Редко можно было видеть улыбку на лице Рештеиа. Но я видел, с какой трогательной заботливостью он относился к своей больной жене, как разглаживались его морщины, когда его увлекал научный вопрос, когда мы ходили на лыжах или слетали на салазках с гор.

Рентген был человеком аскетической скромности, он чуждался почетных званий. Перейдя, после своего открытия, из Вюрцбурга в Мюнхенский университет, он оставался там до конца своей жизни, отказавшись от почетной и высокооплачиваемой должности академика Берлинской Академии наук и от кафедры физики в Берлинском университете («кафедры Гельм- гольца», как ее называли).

В Мюнхене, живя с женой и ее осиротевшей племянницей, Рентген вел скромный, замкнутый образ жизни. Точно в 8 часов начинал работать в институте и в 6 часов вечера возвра- шался домой; как и все, имел двухчасовой отдых — от 12 до 2. Время от времени он собирал у себя своих ассистентов, к которым вскоре причислил и меня. Университетские события и русские дела составляли темы бесед. Горький и Чехов в литературе, демократические традиции интеллигенции и полицейский режим царского правительства обсуждались в либеральном духе, но немецкий патриотизм неизменно господствовал в этом обществе.

На весенние каникулы (середина марта—апрель) Рентген уезжал в Италию, осенние (август—октябрь) проводил в Альпах. Иногда он приглашал и меня с собой. Он научил меня спортивной езде с гор на салазках. За десять минут мы скатывались с вершины горы, пролетев более пяти километров. Рентген вспоминал, как ходивший с ним Гельмгольц останавливался и кипятил воду, чтобы по температуре кипения определить высоту. Рентген любил охоту; на своем ружье он закрепил оптическую трубку. На Штарнбергском озере в Вейльгейме у него был охотничий домик; магистрат Вейльгейма избрал его почетным гражданином города, а жители в знак особого уважения предоставили ему право ходить по лугам, что строжайше воспрещалось всем другим. Только немногие имели доступ в этот домик, и мало кто допускался во внутренний мир Рентгена.

В те годы, когда я его знал в Мюнхене, это был суровый «тайный советник», а потом «его превосходительство» с длинными волосами и большой, полуседой бородой, единовластный хозяин своего института, который он прекрасно организовал. В состав института входила большая аудитория и две малых, практикум на 100 студентов и около 20 научных исследователей. А администрация состояла всего из одного ассистента. Когда я осуществлял эту роль, она отнимала у меня всего два часа в неделю — в субботу. Кроме того, имелся один комендант зданий Вебер, который был одновременно и хранителем прибо- 28

ров и научных коллекций, и в то же время демонстратором на лекциях, хотя не имел физическою образования. Один служитель обеспечивал чистоту всех помещений, зарядку аккумуляторов, в том числе высоковольтных батарей. По субботам приходили уборщицы, которые мыли окна и двери. Два механика изготовляли необходимые приборы, остальное делали сами научные сотрудники. Ни лаборантов, ни препараторов не было. Но все вместе работало как прекрасно налаженный аппарат.

Лекции Рентген читал без малейшей улыбки, но с большим числом тщательно подобранных и безупречно действующих экспериментов. Физика излагалась вплоть до последних ее достижений, но упор делался на описание опытов, на наблюдаемые физические процессы и на то, как в них проявляются основные законы, составлявшие центр всего годичного курса лекций.

С замкнутостью Рентгена примиряло его одинаковое отношение к низшим и высшим. Когда император Вильгельм II посетил Немецкий музей в Мюнхене, Рентген показал ему раздел физики. В ответ на это Вилыельм предложил показать отдел по его собственной специальности — артиллерии. Но объяснения были настолько поверхностны, что Рентген сказал Вильгельму: «Это знает каждый мальчик, не можете ли Вы сообщить что- либо посодержательнее?». Последовавшая реакция понятна.

Не могу забыть первого года своего пребывания у Рентгена. После неоправдавшихся попыток обнаружить особые магнитные свойства радия моей рабочей комнатой стал кабинет Рентгена. Предложив мне изучить упругое последействие в кварце, он упрекал меня в недооценке своих научных дарований. Чтобы помочь мне избавиться от этого, он почти каждый день находил повод, чтобы похвалить меня за то, что я делал. Я понимал, что оснований для этого, в сущности, не было, а систематическое подбадривание скромного мальчика явно проистекало из доброжелательства, скрытого под маской строгости. Не могу также не вспомнить о деликатности, с которой Рентген устраивал мой отдых в Швейцарии. Он приглашал меня на свой счет в качестве ассистента в тот швейцарский отель, где жил сам, якобы для обсуждения нашей совместной работы. Только один раз в Давосе это действительно .осуществилось, в других случаях у него не находилось времени, и жил я, по существу, как турист.

Во время революции в Мюнхене революционное правительство проявило большое внимание к Рентгену.21 По его просьбе ему передали все приборы, которые его интересовали, о его пожеланиях запрашивало правительство и охраняло его и его квартиру от всяких случайностей. Но для Рентгена это был просто быстро закончившийся эпизод. Нашу революцию он считал естественным результатом преступлений царского самодержавия.

Интересны были рассказы Рентгена о физике его времени, о том, как Кундт изобрел метод скрещенных спектров, чтобы доказать наличие аномальной дисперсии своему ассистенту Рент-

i’eny, который был дальтоником и не отличал красного цвета от синего. Рентген рассказывал, как скептически большинство физиков относилось к атомам и молекулам, к теориям, развиваемым Больцманом. Наши философы в противоположность этому утверждают, что взгляды Больцмана встречали широкое признание, хотя, казалось бы, самоубийство Больцмана 22 служит достаточно убедительным показателем его одиночества. Только через пять лет после смерти Больцмана гипотеза атомного строения материи получила полное признание. А сам Больцман не ожидал победы атомизма раньше чем через 300 лет.

По своим политическим взглядам Рентген был либералом. Он резко отрицательно относился к клерикалам и реакционным партиям. Как в период господства империи Гогенцоллернов, так и после ее крушения Рентген был противником монархии, а к царскому самодержавию относился настолько враждебно, что отказывался принять царские ордена. Рентген презирал антисемитов и расистов. Но он не понимал и коммунистов, а во время революции в Баварии в 1918 г. держался в стороне.

В гитлеровской Германии самая память о Рентгене подвергалась преследованиям почти наравне с живым Эйнштейном.23 Отчасти это было результатом зависти главы фашистских физиков Ленарда, который не мог простить Рентгену открытия рентгеновых лучей. Но, с другой стороны, фашисты не могли забыть, что Рентген был их идейным противником.

* •

•

Из физиков, работавших в мои годы в лаборатории Рентгена, назову его друга Людвига Цендера, ассистентов Эрнста Вагнера, Пауля Коха и учеников Рудольфа Ладенбурга, Петера Прингс- гейма, Эрнста Ангерера (последние трое — сыновья профессоров). С Кохом я потом встречался в Гамбурге, где он занял кафедру физики в университете, и в доме его родителей, владельцев виноградников на Рейне. Он, как третий сын, был направлен в малооплачиваемую область — науку, старшие братья пошли один — в виноградное «дело», другой — офицером в армию.

Я представлял тогда для Коха определенный интерес, так как имел чин «надворного советника», невысокий в России, но переводившийся на немецкий язык как «придворный советник» (Hofrat), что служило для его родителей доказательством, что и в науке можно дослужиться до высоких званий.

После разгрома Гитлера Кох покончил с собою. Хотя он был далек от нацистских взглядов, но не сумел отказаться от должности квартального уполномоченного и полностью устраниться от фашистской организации Гамбурга. Из научных результатов известен разработанный им микрофотометр, нашедший широкое применение.

Й5

s

a a.

s a s

Прингсгейм вместе с Полем открыл селективный фотоэффект. Позже в Берлине у Прингсгейма работал по вопросам люминесценции наш академик С. И. Вавилов. В годы Гитлера Прингсгейм переселился в США, а в 1958 г. мы встретились снова в Берлине во время празднования 100-летия со дня рождения Макса Планка. Сестра Прингсгейма была женой Томаса Манна. Вся их семья была прогрессивной.

Ладенбург, диссертация которого подготавливалась в Мюнхене под моим наблюдением, известен как оптик, перешедший позже к ядерной физике и переселившийся в США, в тот же Принстонский институт высших исследований, где работал и Эйнштейн. ■ ’

Ангерер был хорошим экспериментатором. Хорошо известна его переведенная на русский язык книга по технике эксперимента.24

Ближе всех мне был Эрнст Вагнер. Его диссертация была посвящена явлениям пластичности и упругого последействия металлов. Уже здесь он обнаружил тонкий критический ум, который стал мне особенно ясен в многочисленных наших беседах по всем вопросам физики. Мы почти ежедневно гуляли в Английском саду, а на каникулах жили вместе в Швейцарии. Из его научных -работ большое значение получило исследование законов поглощения рентгеновых лучей в зависимости от частоты. Ему удалось не только установить количественные законы явления, но и открыть скачки в коэффициенте поглощения, связанные с частотой линий собственного рентгенового испускания.

После выхода в отставку Рентгена его место в Мюнхене занял реакционный профессор Вюрцбургского университета Вилли Вип, должность которого занял Эрнст Вагнер. В Вюрцбурге Вагнер прекрасно организовал преподавание в университете, создал музей памяти Рентгена и горячо защищал передовую науку и, в частности, Эйнштейна от реакционной профессуры, доставшейся ему в наследство от Вина. Вагнер был глубоким знатоком музыки; наши посещения филармонии помогли мне многое понять в симфонической музыке. Он умер совсем молодым.25

Цендер был владельцем небольшого завода в Швейцарии, но под влиянием жены решил посвятить себя науке и поехал к Гельмгольцу. Однажды, как он пишет, жена сказала: «Людвиг! Ты рожден для чего-то высшего, чем изготовление и продажа индукторов, ты должен стать ученым». Честный труженик и автор фантастических идей о строении мира, он не проявил научных талантов. Он рассказывал, как Гельмгольц, выслушивая его отчеты о научной работе, позвякивал ключами в ка^- мане и уходил безмолвно, видимо, мало заинтересованный сообщением.

Для полноты картины следует, пожалуй, вспомнить монаха Шепгубера. Он пришел в лабораторию Рентгена, чтобы получить докторскую степень, и в сравнительно короткий срок представил диссертацию о магнитных свойствах жидкого кислорода. Результаты измерений прекрасно совпадали с ожидавшимися согласно теории. Моей задачей была проверка всех работ, ведущихся в лаборатории. Мы договорились с Шенгубером вместе повторить его опыты и измерения, но в назначенный для этого день Шенгубер исчез и больше не появлялся. Оказалось, что без ведома Рентгена он представил свою диссертацию в Эрланген- ский университет и получил там степень доктора философии. Рентген поздно и лишь случайно узнал об этом, но, чтобы не обижать университет, о1ранпчился возмущением. '

Рентген передал ученикам свой опыт точного эксперимента, приучил их к строгому анализу, но в последний период своей деятельности избегал постановки задач, результаты которых нельзя предвидеть. Он ставил перед учениками преимущественно измерительные задачи или требовал получения достоверных фактов, признавал только то, что пе могло уже возбуждать сомнений. Как типично было его решение уничтожить все свои незаконченные и неопубликованные исследования!

* *

Экспериментальная физика в Мюнхене стала строго классической; даже о рентгеновых лучах редко подымалась речь. Совсем другой стала в Мюнхене теоретическая физика с приходом Арнольда Зоммерфельда и его ассистента Петера Дебая, а также с переселением в Мюнхен Макса фон Лауэ.

Еще до Рентгена кафедру теоретической физики занимал в Мюнхенском университете Больцман. С его переездом в Вену лекции читали Грёц п Корн, по Рентген считал их научный уровень недостаточным для университета. Рентген пытался привлечь па кафедру Лоренца — знаменитого автора электронной теории, но это не удалось. Тогда, посоветовавшись со своими ассистентами (и со мной в том числе), Рентген остановил свой выбор на Зоммерфельде, несмотря па резкие возражения математика П. Липдемапа, доказавшего трансцендентность числа л.* Сначала произошла курьезная история. В Геттингене третировали прекрасного ученого профессора геофизики Вихерта. Он и был приглашен па кафедру в Мюнхен, чтобы поднять его шансы в Грттипгоне и «добыть» ему институт. Эта операция правильно «сработала», и настала очередь Зоммерфельда, которого пришлось защитить от нападок Линдемана. Нам удалось показать несостоятельность его возражений; помню, например,

М. Лауэ.М. Лауэ.премия.избран па в лаборато- предыдущаяпосвященапремия.избран па в лаборато- предыдущаяпосвященамеханике и теории мало дела. Чтобымеханике и теории мало дела. Чтобыуни- док-уни- док-мне, взял тео-мне, взял тео-

М. Лауэ.

М. Лауэ.

премия.

избран па в лаборато- предыдущая

посвящена

премия.

избран па в лаборато- предыдущая

посвящена

механике и теории мало дела. Чтобы

механике и теории мало дела. Чтобы

уни- док-

уни- док-

мне, взял тео-

мне, взял тео-

мы подсчитали, что из вычислений Линдемана вытекало, что для движения электрона нужна целая серия паровозов, тогда как теория Зоммерфельда приводила к разумным физическим выводам. Эта теория описывала движение со скоростями выше скорости света. В 1904 г., до появления теории относительности, такая постановка задачи казалась возможной. Любопытно, что теория Зоммерфельда приводила также к теории, разработанной И. Е. Таммом и И. М. Франком для эффекта Черенкова, за что нм всем троим в 1958 г. была при-

суждена Нобелевская

Зоммерфельд был кафедру и появился рии Рентгена. Его деятельность была

волчка; с физическим экспериментом он имел накопить опыт, он решил проводить в моей

лаборатории по два часа в день. Вместо этого я предложил ему приходить после завтрака в кафе, где мы ежедневно обсуждали вопросы физики. Со свойственной ему добросовестностью Зоммерфельд ежедневно с часу дня появлялся в кафе «Хофгартен», где образовалось нечто вроде клуба физиков с участием химиков и кристаллографов и где ежедневно обсуждались вопросы, возникавшие в ходе работы.

Зоммерфельду было иногда нелегко следить за нашими спорами, зато его ассистент Дебай вскоре превзошел всех нас. Как теперь хорошо известно, это исключительный ученый по таланту, широте интересов и интуиции. Он защитил диссертацию с такой же оценкой «summa cum laude», как и я, а спустя

50 лет, в 1955 г., философским факультетом Мюнхенского верситета мы оба были удостоены почетного возобновления торской степени.

Если организация бесед в кафе была обязана Вагнеру и то их вдохновителем стал Дебай, а роль ученика сначала на себя Зоммерфельд. Вскоре он из ученика стал творцом

ретической физики. Лучшее изложение всех ее разделов и поныне принадлежит ему. Теория атомных электронов, теория металлов и теория распространения радиоволн — его заслуга.

Зоммерфельд создал замечательную школу теоретической физики, в которую стекалась вся талантливая молодежь. Однажды Эвальд делал v Зоммерфельда доклад о колебаниях электронов в кристаллической решетке, а в кафе уже два дня обсуждались

А. Зоммерфельд и А. Ф. Иоффе.

опыты Паули старшего (отца теоретика Вольфганга Паули) по дифракции рентгеновых лучей от тонкой щели, из которых вытекало, что длина их волны порядка 10~9 см. Кристаллическая решетка Эвальда обладала постоянной около 10"8 см. Сопоставляя эти цифры, участвовавший в дискуссии Лауэ высказал мысль, что периодическое распределение электронов в решетке должно сказаться на распространении рентгеновых лучей подобно тому, как дифракционная решетка создает оптический спектр. Против этого восстал скептик Вагнер: какой же может быть спектр, когда решетка обладает периодом по всем трем измерениям и спектры разных направлений перекрываются. Лауэ не уступал, и совещание в кафе предложило спорщикам заключить пари на коробку шоколада. Чтобы установить, кто прав, Вальтер Фридрих, работавший тогда у Рентгена с рентгеновыми лучами, взялся, согласно с предложениями собравшихся, поставить на пути лучей кристалл, а перпендикулярно к нему фотографическую пластинку, которая могла зафиксировать рассеянные под прямым углом рентгеновы лучи. Но день за днем рентгенова трубка исправно трещала, а пластинка оставалась незачерненной. Работавший в той же комнате, где и Фридрих, молодой физик Книппинг, должен был покинуть лабораторию через 2—3 недели, а непрерывно работавшая трубка мешала его опытам. Он поставил фотографическую пластинку так, чтобы

на нее попадали рентгеновы лучи, для того чтобы увидеть н! ней хоть что-нибудь, — и великое открытие совершилось: на фотографической пластинке проявились симметрично расположенные пятна, не оставлявшие сомнения в правильности предвидения Лауэ. Так появилась знаменитая работа Лауз, Фридриха и Книппинга. Вагнер был посрамлен, хотя его скепсис немало способствовал быстрой постановке эксперимента.

Зоммерфельд и Дебай приезжали в СССР на съезды физиков, с Лауэ мы пе раз встречались не только в Мюнхене, но и в Берлине, где он руководил семинаром. Мы ездили вместе в Лейпциг на организованный Дебаем коллоквиум, а в последний раз я встретил Лауэ в Берлине в 1958 г. на торжествах по поводу 100-летпя со дня рождения Планка. В годы фашизма Лауэ занимал передовые позиции, активно помогал жертвам фашизма и боролся с его сторонниками.

Глава III

ПАВЕЛ СИГИЗМУНДОВИЧ ЭРЕНФЕСТ

Еще в мюнхенском кафе я встретился с Эрепфестом, представителем геттингенской школы. Мы подружились в Петербурге,20 куда он вскоре переехал вместе с жепой, русским математиком Татьяной Алексеевной Афанасьевой, и дочерью Таней, «Таней- штрпх», как он ее называл. Павел Сигизмундович Эренфест был исключительной личностью. Небольшого роста, с коротко стриженными волосами, короткой черной бородкой п яркими глазами, подвижной и веселый, он легко сходился с людьми. Тонкий музыкант, он умел вскрывать в музыке Баха веселые танцевальные мотивы и придавать ей неожиданное звучание. В этом отношении оп был похож па Эйнштейна. Страстный и увлекающийся по природе, он стремился управлять собою, не допуская себе ни малейшего снисхождения. Оп пе мог относиться равнодушно пи к чему, с чем сталкивался в жизни. С болезненной чувствительностью он реагировал на любые ошибки или беспринципные поступки. Эренфест отличался исключительным остроумием, которым он пересыпал свои доклады и лекции, и как тогда оживали и становились наглядными самые запутанные вопросы! Многие его остроты и до сих пор сохранились, а некоторые настолько удачны, что хочется их напомнить.

С Паули часто случались какие-либо несчастья, и ему нередко говорили: от вас лучше подальше, как бы не попасть в беду. А Эренфест предложил рассматривать это явление как частный случай общего положения: «несчастье никогда пе приходит в оДипочку».

Однажды Эренфест, Бор и Паули вели длинный разговор. Нильс Бор с Эренфестом сидели па диване, а Паули все ходил взад и вперед по комнате, что раздражало Бора. Тогда Эренфест спросил Бора: «Отдаешь ли ты себе отчет, что тебя возмущает, — это разочарования в момент его поворотов?».

На всех языках, кроме, пожалуй, немецкого, Эренфест говорил с ошибками и с акцептом, но незнакомые слова он заменял такими удачными синонимами, что они становились ярче правильных и надолго запоминались.

Мы оба жили в Петербурге, но далеко друг от друга — я в Лесном, а он на Аптекарском острове. Два раза в неделю мы обсуждали интересовавшие нас вопросы физики — обычно у него на квартире, иногда при участии других физиков. А в промежутке между встречами он ежедневно посылал мне письма в 6—12 страниц с изложением своих мыслей и вычислений. Эти письма сохранились у меня и сейчас.27

Способность Павла Сигизмундовича к критическому анализу и строгой, физически ясной формулировке оказала большое влияние на мое научное развитие. Ему же было обязано зарождение в Петербурге современной теоретической физики. Со всей решительностью он выступал против формализма университетской физики, против ее вождей. Зато он и не смог добиться права преподавать в университете, хотя даже сдал там магистерские экзамены. Только прогрессивный тогда Политехнический институт избрал его доцентом и разрешил читать курс дифференциальных уравнений математической физики.28 И что это был за курс! Математика, неотделимая от физики, математика как ме-

ТОд проникновения в механизм явлений, как средство обобщений аналогичных процессов. Казалось, вся физика становится прозрачной в свете новых, «эренфестовых» лучей.

Но эти лекции не нашли продолжения. Обиженное университетское начальство так и не допустило его к преподаванию. А нравы в Петербургском университете в то время были особые. За 25 лет ни один физик не мог сдать магистерских экзаменов. Тот, кто пытался преодолеть их, погибал, подавленный горами математических книг и все новыми требованиями. В течение многих лет на кафедрах Петербургского университета работали физики, не выдвинувшие ни одной новой проблемы, не подготовившие в университете ни одного магистра физики, не говоря уже о докторах. Самостоятельной научной работы, по существу, не велось. Наивысшим достижением считалось повторение эксперимента, описанного в «Philosophical Magazin». И это в то время, когда .рядом с университетом в Петербурге работали Попов, Крылов, Голицын, Гершун, Миткевич и другие! Эту стену пробила по взаимному согласию группа молодежи: Рожан- ский-, Рождественский и я, в нашу группу включился и Эрен- фест. Мы потребовали от факультета и добились того, что программа ио математике утверждалась факультетом, тогда как раньше у физиков каждый из математиков мог спросить все, что ему было угодно. Для сдачи экзаменов вместо определенных знаний требовалось изучение серий книг.

В Москве в 1907 г. шел съезд русских естествоиспытателей и врачей, на котором П. Н. Лебедев докладывал о световом давлении на газы и о других своих работах.29 Для узкого круга он прочел с присущим ему артистическим талантом юмористический научный доклад в стиле петербургского физика И. И. Боргмана. На одном из заседаний съезда обсуждались вопросы оптики, а лучший ее представитель Дмитрий Сергеевич Рождественский в это время в Петербурге готовился к магистерским экзаменам. Павел Сигизмундович в ярких красках описал порядки, принятые па экзаменах, и вред, который они приносят русской науке. Потрясенный нелепостью создавшегося положения, он расплакался, вызвав сочувствие большинства аудитории. В годы пребывания Эренфеста в Петербурге вокруг него группировалась вся талантливая молодежь. Именно это и сыграло главную роль в развитии современной теоретической физики в Петербурге.

Но в России, которую он любил, среди русских физиков, с которыми он подружился, Павлу Сигизмундовичу не нашлось места. Уж очень горячим и беспокойным он был для университета. Его пригласили профессором в Голландию, в Лейденский университет. Но он навсегда остался нашим верным другом, другом советской физики, с которой не порывал ни на один день и которой помогал всеми доступными ему средствами. Когда в начале 1921 г. мы с Д. С. Рождественским и А. Н. Крыловым приехали за границу, выполняя поручение В. И. Ленина

Слева направо: А. Ф. Иоффе, А. Я. Степанова, Л. Д. Худякова, Т. В. Царева, В. Н. Кондратьев, Э. П. Халфин; за роялем — П. С. Эренфест (1924 г., Ленинград).

о восстановлении научных связей, решающую помощь нам оказал Эренфест, имевший широкие связи среди заграничных ученых. Он даже мобилизовал их па сбор для советских библиотек физических книг и журналов, вышедших во время блокады. Благодаря ему многие советские физики получили возможность вести научные работы в Лейдене у пего, у Камерлинг-Оннеса и де Гааза в единственной в те годы криогенной лаборатории. В Лейдене работали Обреимов, Шубников, Архангельский, Чу- лановский, Прутков, Арсеньева и другие.

Эренфест высоко ценил и постоянно пропагандировал работы советских ученых и всемерно помогал им. Он пытался использовать свои личные связи с нацистским физиком Штарком и с другими влиятельными немецкими физиками и математиками, чтобы облегчить положение ученых с антифашистским прошлым или с недостаточно арийской биографией. Эренфест всячески старался также помочь их устройству за пределами Германии.

Из наших бесчисленных научных дискуссий особенно вспоминаются геометрический анализ частной теории относительности в форме, приданной ей Минковским, совместная статья о чем так и не была направлена в печать, и обсуждение теории лучистой энергии. Последнее имело два последствия: Эренфест пришел к знаменитой теории адиабатических инвариантов, а я — к статистической теории фотонов и к выводу о неизбежности

для излучения другой статистики, совпадающей, как оказалось, с положениями статистики Бозе—Эйнштейна. Этот вывод был позже обоснован Ю. А. Прутковым во время его пребывания у Эренфеста в Лейдене.

Такой выдающийся физик, как Лоренц, высоко ценил П. С. Эренфеста. В опубликованной П. Эренфестом вместе с Татьяной Алексеевной в «Математической энциклопедии» статье об основах статистической механики наглядно проявилась необычайная глубина и ясность их мысли.30 Когда Лоренц по возрасту вышел в отставку, он предложил Эренфесту занять его место в Лейденском университете. Павел Сигизмундович считал себя недостойным такого высокого положения. Лоренц был общепризнанным главой теоретической физики всего мира, а кафедра физики в Лейдене была центром научной мысли. Но, обещав свою повседневную помощь, Лоренц же убедил Павла Сигизмундовича согласиться? Эренфест был избран п высоко поднял значение лейденской школы, из которой вышли многие голландские ученые и откуда большое число физиков .всех стран вынесло новые идеи, новые методы исследования.

Семинар Эренфеста привлекал ученых отовсюду. Доложить и выдержать дискуссию у Эренфеста было большой честью, а содержание доклада при этом обогащалось десятками непредвиденных вопросов. Я помню, например, доклад Гаудсмита и Уленбека о вращающемся электроне. Только после обсуждения у Эренфеста выяснилась связь их работы с принципом Паули и создалась почва для дальнейшего развития теории атомных спектров. Уленбек навсегда сохранил самую теплую память о своем учителе.31

Не только семинар, но и сам Эренфест стал притягательным центром для крупнейших физиков мира. Они приезжали в комнатку в верхнем этаже дома Эренфеста, жили в ней, а потом расписывались на белой известковой стене. Здесь можно было увидеть имена физиков начиная от Бора и Эйнштейна; здесь были представители всех стран, от Советского Союза до США. Немало возникших здесь идей получило потом развитие и оставило свой след в истории физики. Везде можно проследить участие Эренфеста: в углублении вопроса, в более четкой его постановке и т. д.; и это хорошо понимали все его знаменитые собеседники. Но самого Эренфеста со времени переезда в Лейден не покидало ощущение своей неполноценности, мысль, что кафедру Лоренца должен был занять более крупный ученый.

Еще незадолго до смерти он приезжал ко мне в Ленинград и обсуждал возможность переезда в СССР. Но он категорически отклонял вопрос о Ленинграде и Москве, о Киеве и Харькове, где он видел физиков-теоретиков, которых считал выше себя. В особенности Ландау и Тамма в Москве и Фока в Ленинграде он считал несравнимыми с собой. Он ставил вопрос о Свердловске, Томске или Саратове, где он надеялся быть полезным. Переубедить его мне не удалось. Я надеялся добиться этого через

несколько месяцев, когда собирался приехать в Лейден, с по* мощью его коллег и физиков Европы, знавших его роль в развитии физики. Но оказалось, что я опоздал: за месяц до моего приезда Эренфест покончил с собою.

Глава IV

ВСТРЕЧИ НА СОЛЬВЕЕВСКИХ КОНГРЕССАХ

Бельгийский химик Сольвей, который изобрел метод производства соды, построил несколько заводов, принесших ему большие доходы. Часть их он решил употребить на разрешение интересовавших его некоторых принципиальных вопросов физики и химии. С этой целью был создан Международный комитет, во главе которого стал выдающийся представитель теоретической физики Гендрик Лоренц.

Сольвеевский конгресс впервые собрался в 1911 г. с участием всех ведущих ученых того времени. После войны 1914—1918 гг. конгрессы собирались каждые 3 года.32 За полтора года до созыва конгресса Международный комитет Сольвея избирал узловую проблему физики и выбирал 8 ученых, которые лучше всего могли бы ее разрешить, а также 10—15 физиков, участие которых могло бы помочь этой цели. В течение 8 дней заседаний конгресса с 10 часов утра до 6 часов вечера с небольшим перерывом на легкий завтрак обсуждались различные стороны все той же проблемы. Руководил конгрессами сначала Лоренц, затем Ланжевен, а после второй мировой войны Брэгг; каждый конгресс вносил решающий сдвиг в поставленную им проблему. Теперь они потеряли свое исключительное значение. Наряду с конгрессами Сольвея созывается немало других авторитетных конференций по самым разнообразным вопросам.

Меценатом конгрессов Сольвея был в то время бельгийский король Альберт, прославившийся сопротивлением, оказанным им наступавшим немецким войскам в первую мировую войну. Членов конгресса король принимал в своем дворце. На приеме я оказался рядом с Дебаем и Шредингером. Когда король подошел к нам, он сначала побеседовал со Шредингером, который в то время был профессором в Швейцарии; разговор шел о системах воспитания, принятых в этой стране. Затем король стал расспрашивать меня о Ленинградском университете и о том, как атомные теории объясняют закон Менделеева, и, наконец, подошел к Дебаю. После разгрома Германии и Австрии в первой мировой войне Дебай и Шредингер перешли в Швейцарию, в Цюрих, где условия жизни были лучше. Весь запас сведений, которым располагал король об этой стране, был, видимо, исчерпан в беседе со Шредингером. Король попробовал перевести разговор на дру-

гую страну, спросив, где Дебай учился. Дебай пришел с Зоммер- фельдом из Аахена. Но в то время, вскоре после войны, вспоминать о Германии казалось неуместным, и Дебай, ускользнув от неловкости, ответил, что он учился технике и потом перешел на физику. Король долго не находил выхода, но тут на помошь пришел Лоренц. Со свойственной ему проницательностью, он понял ситуацию, подошел и сказал: «Ведь профессор Дебай наш, голландец», — и все пошло нормально. Этот инцидент хорошо показывает находчивость Дебая, так ярко проявившуюся в его научном творчестве. Я не раз обращался к Дебаю, когда сталкивался с противоречиями или когда хотел проверить свои физические представления.

Впрочем, должен сказать, что король Альберт при других наших встречах показал себя культурным и образованным человеком. Когда я был потом избран членом комитета Сольвея, мне не раз приходилось его встречать. Я помню живой интерес короля к тому, как объединение в крупные колхозы и совхозы в Советском Союзе повлияло на технику сельского хозяйства, его резкое осуждение войны и юмористические замечания о положении короля в конституционной'стране, когда король обязан говорить то, что думает сегодняшний премьер-министр.

Я участвовал в двух Сольвеевских конгрессах — 1924 и 1933 гг., но, кроме того, как член комитета я принимал участие в его заседаниях.33 Комитет ставил своей задачей выбрать для ближайшего конгресса проблему, которая на данном этапе являлась узловой и представляла наибольшие трудности, на пути к познанию. Избрав тему, комитет обсуждал кандидатов из среды физиков, который, лучше всего могли бы разрешить или разъяснить проблему. ,

Если учесть, что в этих обсуждениях участвовали такие ученые, как Ланжевен, Эйнштейн, Бор, то станет ясно, какие увлекательные картины состояния физики и путей ее развития можно было представить на заседаниях комитета, продолжавшихся два дня.

Поскольку на конгрессах и во время работы комитета все ого участники жили вместе и беседовали не только на заседаниях, но и по вечерам, то знакомства становились более близкими. О некоторых своих встречах я попытаюсь рассказать.

О Ланжевене и мадам Кюри я скажу особо.

С Шредингером и его женой у нас было много разговоров на политические темы еще в 1924 г., но особенно в 1933 г., в связи с приходом к власти Гитлера. Супруги Шредингер, жившие тогда в Англии, высказывали крайне антифашистские убеждения и казались склонными к социализму. Вскоре Шредингер переехал на родину в Грац (в Австрии). Совершенпо неожиданной оказалась для меня, после захвата Гитлером Австрии, статья, в которой Шредингер признавал за Гитлером заслугу подъема немецкого самосознания п отмечал в его деятельности положительные черты.34 Тем не менее Шредингер был уволен из университета

Участники 6-го Сольвеевского конгресса (1931 г., ьрюссель).

Слева направо: П. Лаптевой, Л. ф. Иоффе, О. Ричардсон, Б. Кабрера, П. Вейсс (?), А. Эйнштейн.

в Граце, а в Англию после прогитлеровского выступления он вернуться, видимо, не мог. Шредингер поселился в Дублине, в Ирландии, которая оставалась нейтральной во время войны с Гитлером. Здесь он вел активную научную работу в области теоретической физики; в публичных лекциях он нередко ставил философские проблемы, отрицая реальность материи и возможность ее познания.

Магнетизм в комитете Сольвеевских конгрессов представлял испанский физик Б. Кабрера.

Жолно-Кюри и Ферми были избраны в состав комитета Соль- вея при активном содействии Лапжевена. Последний горячо меня благодарил за поддержку кандидатуры Жолио-Кюри, которого он высоко ценил и любил. Резерфорд и его сотрудники вместе с Ферми, мадам Кюри, Ирен Кюри и Лизой Мейтнер были в центре сессии, посвященной ядерной физике. Большое внимание привлекли выступления В. Гейзенберга и присланный

в письменном виде доклад Л. Д. Ландау.35 С большим удовольствием мы все слушали игру Гейзенберга на рояле. Присутствовавшие на конгрессе 1933 г. Дебай и Гейзенберг тогда еще работали в Лейпциге. Они утверждали, что хотят сохранить свободный от нацистских влияний университет и что уйдут, если это не удастся. Но первая же их попытка пригласить передового фи- зико-химика Бонгоффера в" состав Лейпцигского университета закончилась неудачей. О дальнейшей их деятельности в гитлеровской Германии я знаю мало. Дебай переселился в США, а Гейзенберг остался и теперь находится в Федеративной Республике Германии.

Когда до войны Гейзенберг получил приглашение на совещание по ядерной физике в СССР, он ответил, что не хочет вызывать конфликта с правительством Гитлера, пока оно предоставляет ему возможность вести независимую научную работу.36 Позднее я встретился с Гейзенбергом в 1958 г. на торжествах по случаю 100-летия со дня рождения Планка. Он проявлял вполне дружеские чувства к советской делегации, как и другие физики ФРГ, а в 1959 г. участвовал в Киеве в конгрессе по ядерным частицам высоких энергий.37

Сначала Лоренц, а позже Ланжевен и Бор вдохновляли деятельность руководящего комитета конгресса, определяли темы его сессий и намечали членов комитета, сменявшихся по уставу каждые 12 лет. Фотографии заседаний конгресса представляют интерес, так как на них можно увидеть почти всех выдающихся физиков Европы и Америки вплоть до 1933 г. Здесь приведены снимки 1911, 1924, 1931 и 1933 гг. На первом из них (1911 г.) мы видим Пуанкаре, Планка, М. Бриллюэна и Вина, а также Эйнштейна, Ланжевена и Резерфорда, еще совсем молодых. На последнем снимке (1933 г.) представлен весь цвет ядерной физики.

Несколько иного характера конгрессы происходили в эти годы у нас.

Вскоре же после Октябрьской революции образованная в 1919 г. Ассоциация физиков стала созывать всесоюзные физические конгрессы. 4-й конгресс состоялся в 1924 г. в Ленинграде; в работе его принимал активное участие Эренфест. 6-й конгресс был созван в 1928 г. в Москве, а затем продолжал свою работу на волжском пароходе с заседаниями в Горьком, Казани, Саратове и далее в Тбилиси. До 30 иностранных ученых приняли участие в этом конгрессе. 7-й, и последний, съезд 1930 г. в Одессе сопровождался поездкой на пароходе в Батуми и обратно по Черному морю. В нем также участвовали зарубежные физики. Снимок, где Зоммерфельд и я (стр. 35), был сделан на пароходе.

После 1930 г. у нас созывались совещания лишь по определенным разделам физики, в особенности по атомному ядру и физической химии. В этих совещаниях принимали деятельное уча- 46

5 :кь * я ^ u

я^г‘ 2 g .bS ей « . 1*8* 5 Ч® ь и о я g. "E«S

g.

«= -К ©и Ц . .

®ЧВ11

д3.Й^

>»|

=йе,; я 'Й

. ч в S^| О. - -5

Я =5 .

B^e§

^ = 1§

§Й®

s

Президиум VI съезда русских физиков (1928 г., Казань),

Слева направо, сидят: Р. Поль, II. Приигсгейм. М. Бори, А. Ф. Иоффе, Л. Бриллюэн, И. Бялобжескнп.

стие многие физики Франции и Англии. Встречи с зарубежными физиками на этих совещаниях еще хорошо памятны многим товарищам, и о них я не буду говорить.

*

Часто бывая у Эреггфеста в Лейдене, я познакомился там со многими физиками. Самым выдающимся из них был, конечно, Гендрик Лоренц — отец теоретической физики. Впервые я встретил его в 1913 г. в Геттингене, где проходила конферевния по кинетической теории газов. Лоренц изложил там развитие этой теории. Знаменитый геттингенский математик Гильберт разработал к этому времени новый математический метод решения задач кинетической теории газов. Любопытно, что, когда Зоммерфельд предложил ему доложить о своей работе, Гильберт, успев забыть ее, выбежал из аудитории и предоставил Зоммерфельду изложить ее содержание. На этом же совещании Дебай внервые развил свою теорию теплопроводности, которая тогда в трудах конференции и была опубликована.

Второй раз я встретил Лоренца уже в 1924 г., когда я выступал с докладом об электрических и механических свойствах диэлектрических кристаллов на конгрессе Сольвея в Брюсселе.38 Председательствовал Лоренц, внося своими репликами ясность в самые сложные вопросы и математические расчеты.

Участники заседания, посвященного 100-летию со дня рождения М. Планка <1958 г., Берлин).

Справа налевоt сидят: \. В. Поффе, Л. Ф. Иоффе, М. Фольмер, М. Яахэ, Ле Мейтнер,Г. Герц и др.

В 1924 г. Лоренц пригласил меня к себе в Гаарлем, где во время двухчасовой прогулки поделился со мною своими мыслями о состоянии физики. Он рассказал о первом периоде своей научной деятельности, когда в центре внимания стояла теория Максвелла. Лоренц не мог тогда понять ее физического смысла и обратился к переводчику Максвелла в Париже, который заявил, что здесь и понимать нечего: теория Максвелла, мол, — чистая математика, не имеющая физического содержания. Но понемногу электромагнитное поле стало облекаться для Лоренца в живые образы, стало для него физической реальностью, не нуждавшейся в эластичных трубках Фарадея и максвелловских пружинках. Тогда его внимание направилось к источникам электрического поля — к зарядам. Эти представления оформились, наконец, в виде электронной теории. Попутно отмечу, что электронная теория Лоренца, как и фотоны Эйнштейна, устраняла механический эфир, в существовании которого я усомнился еще в средней школе. Дальше Лоренц с увлечением стал вспоминать, как постепенно идея электронов стала укрепляться, как опыты Томсона обнаружили реальность электронов. Статистика электронов в металле, так близко напоминающая поведение молекул в газе, и, наконец, электроны в атоме, наглядное их проявление в эффекте Зеемана — все это вело к обширной, внутренне цельной картине

Г. А. Лоренц.Г. А. Лоренц.

Г. А. Лоренц.

Г. А. Лоренц.

окружающего мира. «Я был счастлМ и считал, что внес свой вклад в прочные завоевания науки».

Но вот появилась квантовая физика. «Сегодня, излагая электромагнитную теорию, я утверждаю, — говорил Лоренц, — что движущийся по криволинейной орбите электрон излучает энергию, а завтра я в той же аудитории говорю, что электрон, вращаясь вокруг ядра, не теряет энергии. Где же истина, если о ней можно делать взаимно исключающие Друг друга утверждения? Способны ли мы вообще узнать истину, и имеет ли смысл заниматься наукой?». Вот какие вопросы тревожили тогда Лоренца и какими безысходными они представлялись выдающемуся ученому, незнакомому с диалектическим материализмом. Я пытался разъяснить, что противоречащими

могут оказаться две стороны явления или физического объекта в целом, но что видимое противоречие — лишь показатель неполноты и односторонности наших знаний. По в заключение нашей беседы Лоренц сказал: «Я потерял уверенность, что моя научная работа вела к объективной картине, и я не знаю, зачем жил; жа

лею только, что не умер пять лет назад, когда мне все еще представлялось ясным».

Наши беседы с Камерлинг-Ониесом были насыщены загадкой открытой им сверхпроводимости. Мы придумывали и обсуждали все новые опыты, которые moi ли бы связать появление или наличие в данном металле сверхпроводимости с другими его свойствами. Но все попытки оказывались безрезультатными, да они и не могли ничего дать, поскольку вращались в кругу идей классической физики. Вопрос о теплоемкости мелкого порошка графита при низких температурах, который мог бы, как мне казалось, обнаружить размеры длин волн тепловых колебаний, мало интересовал Камерлипг-Оннеса. Мы с ним встречались и на конгрессе Сольвея, и в Лейдене, куда он, как и Эренфест, настойчиво приглашал русских физиков. Камерлинг-Оннес стремился сделать Лейден мировым центром физики низких температур и охотно предоставлял все возможности своей прекрасно оборудованной лаборатории иностранным гостям. Наша харьковская криогенная школа использовала гостеприимство лейденской лаборатории уже при преемнике Камерлинг-Оннеса — де Гаазе. Де Гааз был еще более благожелателен и всемерно помогал всем, кто приходил к нему. Вместе со своей женой, дочерью Лоренца, он проявлял

максимальное гостеприимство и принимал личное участие в научных работах своих гостей. Так вошли в науку, например, явление де Гааза—Шубникова, явление де Гааза—ван Альфвена, а еще ранее опыты Эйнштейна—де Гааза.

Традиции Камерлинг-Оннеса поддерживал и его ученик Кее- зом, который выделялся среди профессоров своим крестьянским происхождением и простонародными манерами. Более замкнутый, хотя столь же доброжелательный, он принимал меньшее участие в работах советских физиков, приезжавших в Лейден, интересы которых лежали в несколько иной области физики.

Не могу не вспомнить еще об одном лейденском профессоре — Цваардемакерс, мировом авторитете по вопросам запаха. Меня всегда занимала гипотеза о физической природе запаха, которую я ему изложил вместе с накопившимися у меня литературными данными, подтверждавшими гипотезу. Этот вопрос настолько заинтересовал Цваардемакера, что он исхлопотал в Амстердамской Академии наук четырехкомнатную лабораторию, где хотел прот вести совместно со мной исследование о связи запаха с инфракрасным излучением и с его частотой. Но я не мог, разумеется, надолго отлучаться в Лейден и отказался от увлекательной возможности наконец решить проблему, заинтересовавшую меня еще в детстве. В 1951 г. эта проблема получила мощный толчок к разрешению в американских опытах, где пчелы прилетали на запах, который они чувствовали сквозь прозрачный для инфракрасных лучей бромистый калий. ,

Незабываемое впечатление оставил о себе Поль Ланжевен не только в моей памяти, но и у всех, кто его знал. В нем сочеталось все лучшее, что мы связываем с Францией.

Я познакомился с Ланжевеном в 1924 г. на конгрессе Сольвея. Во главе Франции стояли шовинистическое правительство Пуанкаре и сторонники Клемансо. Ланжевен, который сочувствовал высоким целям Октябрьской революции, видел недостойную историческую роль Франции и настойчиво доказывал мне, как представителю Советской страны, что настоящая Франция, французский народ — это продолжатели дела Великой французской революции и коммунаров, что французы — прогрессивный народ, далекий от своего нынешнего правительства. И как потом сиял Ланжевен, когда он смог гордиться победой Народного фронта, свержением шовинистов.39 Все его товарищи говорили, что не узнают его, так он расцвел, когда освободился от тяготившего его чувства обиды за иозорящий Францию политический курс.

Ланжевен был сторонником диалектического материализма, и я слышал, как он в 1933 г. публично сказал об этом в своем докладе на торжественном открытии юбилейного съезда Общества физической химии в присутствии членов правительства и руководства Сорбонны:40 «Нет другого пути понять ядерную физику, помимо диалектического материализма». Моими приездами в Париж он пользовался для обсуждения с молодыми физиками положений диалектического материализма и вопросов социалистиче-

Г. Камерлинг-Оннес.Г. Камерлинг-Оннес.ского строительства. Он был председателем Общества франко-советской дружбы и собирал заседания Общества каждый раз, когда я приезжал, он же организовал несколько моих докладов в Сорбонне.41 Вместе с ним всегда присутствовала Мария Кюри, а среди гостей иногда бывали даже кардинал и члены правительства.

Г. Камерлинг-Оннес.

Г. Камерлинг-Оннес.

В 1926 г. Ланжевен приезжал в СССР, где прочел несколько докладов в Ленинграде и Москве;42 он охотно консультировал всех, кто к нему обращался. После поездки в Китай он с увлечением говорил о китайском народе, о его пауке и ее перспективах. До конца жизни Ланжевен был верным другом передового Китая, в победе которого над Японией он

не сомневался, и верил в великое будущее свободного Китая.

Вспоминаю эпизод. Однажды за обедом у Ланжевена кто-то позвонил у входной двери, и его младшая дочь, открыв дверь, вернулась с радостной вестью, что Ланжевен награжден высшим званием командора Ордена Почетного Легиона. Реакция Ланже- веиа была неожиданной: «Если они думают, что могут меня этим купить, то ошибаются». Когда муж его дочери, талантливейший физик, коммунист Соломон был расстрелян германскими оккупантами, Ланжевен вступил во французскую коммунистическую партию — взамен Соломона, как он говорил.

Его моральный и научный авторитет был непререкаем. Все французские физики видели в нем своего отца не только потому, что большинство было его учениками, но и потому, что он был всегда источником свежих научных идей и со всем своим опытом

охотно приходил на помощь каждому.

За последний период своей жизни Ланжевен опубликовал немного работ, но все знали, что почти все работы французских физиков вдохновлены им. Почти каждую работу следовало бы подписывать двум авторам, одним из которых был Ланжевен.

Весной 1924 г. в Брюсселе Ланжевен рассказывал мне об идеях Луп де Бройля, об электронных волнах. Работа была представлена Ланжевепом на присуждение де Бройлю докторской степени. Ланжевен восхищался остроумием и оригинальностью идей де Бройля, хотя и не верил еще тогда в их реальность.

Скромный п недоступный зависти, Ланжевен подхватывал всякую свежую научную мысль и вносил в нее такую ясность, ко-

II. Ланжевен.II. Ланжевен.

II. Ланжевен.

II. Ланжевен.

горой часто не видел сам автор. Достаточно вспомнить теоретические работы Ланжевена по магнетизму, по диэлектрикам, по газовому разряду и даже чисто экспериментальное исследование ультразвука, чтобы почувствовать прозрачность хода мыслей и их логику. Еще сильнее было это впечатление, когда Ланжевен, показывая свои эксперименты, излагал их историю и пути преодоления трудностей. Помню, например, что он. увидел одну из главных трудностей для создания мощных ультразвуков в методе приклеивания электродов к кварцевой пластинке. Остроумным выходом из трудностей получать большие пластинки кварца была замена монокристалла мозаикой и проверка правильности ориентации отдельных элементов.

Нельзя, вспоминая Ланжевена, не сказать о его патриотизме, его гордости за прогрессивную роль французского народа. Ланжевен любил и уважал свой народ и горячо* защищал его от замечаний поверхностных наблюдателей о «распущенности» парижан. Он показывал, наоборот, трудоспособность и талантливость французов. С течением времени в положительной характеристике народа все более четко выступала идея классового расслоения. Наряду с трудолюбием, культурой и прогрессивными тенденциями основных масс Ланжевен осуждал присущие французской буржуазии, как и всякой другой, черты разложения, свойственные капитализму. Ланжевен любил свой народ, свою страну и ее историю. Можно было заслушаться, когда он рассказывал о Луаре, об Оверни, намечая маршруты наших несостояв

шихся прогулок.

Одновременно с Ланжевеном я познакомился па конгрессе Сольвея 1924 г. с Марией Кюри. Во время своего доклада, кото

рый я делал па французском языке п который продолжался около трех часов, я споткнулся, не будучи в состоянии вспомнить необходимого мне французского термина. И вдруг слышу со стороны мадам Кюри: «Скажите по-русски, я переведу». По-видимому, ответственность выступления в достаточной степени смущала меня, потому что мадам Кюри сразу жо выступила с высокой оценкой моего доклада.

В своем институте в Париже опа не только показала мне все ведущиеся там исследования, по и обсуждала их детали, ставила передо мною еще не разрешенные ею вопросы. Она чувствовала свою ответственность за каждый опыт, который производил ее ученик

11. Кюри.11. Кюри.Она применяла приборы ПьераОна применяла приборы Пьераили сотрудник. Ежедневно она сама пересчитывала их выводы, обдумывала их опыты и делала все, что было в ее силах, чтобы они не теряли ни одного дня. Опа считала, что если посетитель чем-нибудь может помочь, то в интересах института нельзя этим пренебрегать. У каждого физика есть какая- нибудь область, в которой он накопил опыт, о которой думал, а в реальном экспериментальном исследовании столько различных сторон, что одному человеку все их знать невозможно. Так она объясняла свой интерес и свои вопросы, касающиеся деталей опыта. Передо мною она ставила вопросы молекулярной физики и электрической изоляции.

11. Кюри.

11. Кюри.

Она применяла приборы Пьера

Она применяла приборы Пьера

В первое же посещение меня тронула ее память о давно погибшем муже Пьере Кюри — пожалуй, самом талантливом физике своего времени. Кюри, выявляла их преимуще

ства и еще далее их совершенствовала. Традиции Пьера Кюри всемерно поддерживались Марией Кюри в Радиевом институте. Показывая работы своей дочери Ирен Кюри и племянника покойного мужа, мадам Кюри старалась получить объективное суждение посторонних; она хотела, видимо, проверить высокую оценку, которую нельзя было не дать их деятельности. Уже в те годы по своему таланту выделялся в институте Фредерик Жолио, впоследствии муж Ирен Кюри. Позже выдвинулся Хольвек, создатель молекулярного вакуумного насоса, погибший в фашистском застенке.

Французское физическое общество учредило недавно несколько медалей в память самых выдающихся физиков. Среди них Ланжевен, Жолио-Кюри, Ирен Кюри и Хольвек (последняя медаль присуждается совместно с Английским физическим обществом) .

Все физики, вышЬдшие из института Марии Кюри, отличались высоким экспериментаторским искусством, строгостью выводов, тщательной проверкой каждого опыта — все это следы влияния и воспитания руководителя, мадам Кюри. Ей же в боль-

шей степени обязана современная техника ядерного эксперимента. Как и в Пьере Кюри, в Ланжевене, Ирен Кюри и Жолио- Кюри, в Марии Кюри высокий моральный авторитет, передовые политические взгляды, самоотверженная преданность науке сочетались со строго систематическим научным творчеством.

Во время своей поездки в США мадам Кюри получила подарок — один грамм радия. Его, как и все средства, которые к ней стекались, она передала в организованную при ее ближайшем участии медицинскую клинику. В этой клинике она видела наглядный пример пользы, которую ее открытия принесли человечеству.

Мария Кюри, как и все ее окружение, была активным членом Общества франко-советской дружбы и неизменным другом советской науки. Она предложила принять в свой институт советского физика, хотя число мест там было строго ограничено. Она охотно согласилась зачислить Дмитрия Владимировича Скобельцына,43 но это оказалось не так-то просто.

В то время, в конце 20-х годов, значительное число заграничных командировок во все страны оплачивалось Международным Рокфеллеровским комитетом. Вместе с мадам Кюри мы представили Дмитрия Владимировича. Его научные работы вполне оправдывали такое предложение. Но в США существует обычай

М. Склодовекая-Кюри.М. Склодовекая-Кюри.учитывать личное впечатление: personality. Наше правительство готово было командировать Скобельцына для научной работы, но посылать его «на показ» без уверенности в успехе было невозможно. Мы предлагали показать его фотографию, я мог дать ею характеристику, но все это не устраивало американцев. В дело вмешался Эренфест. С присущим ему остроумием он высмеивал восстановление американцами обычая «показа невесты» перед обручением. Мадам Кюри вместе со мною отправилась (пешком!) на другой конец Парижа, где помещался Рокфеллеровский комитет, и только ее мировой авторитет и невозможность без конца, нарушая элементарную вежливость, заставлять ее приходить с просьбами победили. Но ни разу мадам Кюри не вспомнила о том, что ей вовсе не легко было тратить силы и время на приглашение советского ученого, тогда ей еще незнакомого.

М. Склодовекая-Кюри.

М. Склодовекая-Кюри.

И. Жолио-Кюрн н А. Эйнштейн.

Ирен Кюри во многом походила па свою мать и на своего отца. Открытие ею совместно с мужем Ф. Жолио-Кюри искусственной радиоактивности, как и другие ее выдающиеся научные результаты, хорошо известны и вместе с открытиями ее родителей навсегда останутся в истории науки. В историю войдет и высокий моральный облик всей их семьи. Что особо отличало Ирен Кюри — это ее правдивость. Каждое произнесенное ею слово отвечало тому, что она думала. Иногда это конфузило ее собеседников. Такая ситуация возникала особенно часто, когда она в период Народного фронта входила в правительство в качестве руководителя науки й«.народного просвещения. Не все люди, с которыми она встречала'сь по должности, заслуживали уважения и не все догадывались - избегать ее высказываний, которые точно, безщрикрас выражали ее мнение.

'Ирен Кюри была искренним и верным другом Советского Союза, прогрессивным ученым, никогда не отступавшим от своих убеждений. Заботливая дочь и заботливая мать своих детей, Ирен Кюри в семье, как и в обществе, на конгрессах и в своих докладах, была цельной, безупречной личностью. Ее смерть, по словам ее мужа, была следствием не работ с радиоактивными препаратами, а непрекращавшегося личного обслуживания рентгеновских аппаратов во все время войны. Даже ее муж — Жолио, который хранил и готовил оружие для партизан во время нацистской оккупации и подвергал себя смертельной опасности, вспо-

И. Жоило-Кюри, ф. Жолио-Кюри и А. Ф. Иоффе (1936 г,, Ленинград).

миная работу Ирен Кюри, поражался ео самоотверженности, за которую она и заплатила своей жизнью.

Больше у нас известен Фредерик Жолио-Кюри, как своими научными открытиями и своей ролью в открытии способов овладения ядерной энергией, так и своей политической деятельностью коммуниста и руководителя Международного Совета Мира. Он, как и его жена, не раз приезжал к нам в СССР, участвовал в конференциях по физике атомного ядра и выступал с научными докладами.

На тех, кто знал его лично, глубокое впечатление производило его лицо с умными, проницательными глазами, его способность быстро схватывать мысли собеседника, убежденность и принципиальность всех его высказываний. Вы сразу чувствовали, что перед вами большой человек, .лучший представитель французской пауки и продолжатель дела Коммуны.

Более гибкий, чем его жена, но столь же принципиальный, Фредерик Жолио-Кюри во всяком обществе скромно оставался в стороне^ Я помню, с какой иронией он мне рассказывал о внимании, которое оказывалось в среде денежных аристократов ему как мужу дочери мадам Кюри и как мало интереса они проявляли к нему как к ученому и человеку.

Еще совсем недавно, в 1956 г., Жолио-Кюри рассказывал о том, как изменилось отношение к нему французского «социалистического» правительства, предоставившего ему руководство

лабораторией в Институте радия и научным Институтом ядерной физики, кроме лаборатории в Коллеж де Франс, где он наследовал Ланжевену. Он рассказал о курьезных попытках правительства пойти навстречу ему предоставлением виз коммунистам, чтобы замаскировать свою истинную политику. Все мы помним, какое возмущение вызвало во всем мире отстранение Жолио- Кюри от работы на созданном им ядерном реакторе и от руководства ядерным центром Франции.

В последнем своем письме, посланном мне незадолго до смерти, он сообщает свои впечатления по поводу моего доклада во Французском физическом обществе и пишет: «Я, как и Вы, убежден, что наиболее значительный сдвиг в энергетике будет создан широким применением полупроводниковых термоэлементов».44 '

Пьера Кюри я лично не знал и только переписывался с ним по поводу его прибора — пьезоэлектрического элемента.45 Но я подробно изучил его научные труды и исполнен глубочайшего уважения к его личности. Я много слышал о нем от его жены, дочери и его ученика — Ланжевепа.

Моя первая научная работа, хотя и не опубликованная в печати, была связана с открытием Пьера Кюри, касавшимся непрерывного выделения энергии радием.46 В некрологе Кюри, помещенном в английском журнале «Nature»,47 предлагалось, и, пожалуй, с полным основанием, считать первую статью П. Кюри о радиоактивности началом повой эры и вести от нее новое летосчисление.

Открытие естественной радиоактивности радия и полония Пьером и Марией Кюри, открытие искусственной радиоактивности Ирен Кюри и Фредериком Жолио-Кюри и доказательство выделения более двух нейтронов при распаде атома урана Фредериком Жолио-Кюри — решающие открытия, на которых покоятся успехи ядерной физики. Рядом с ними можно поставить только открытия Резерфорда и Ферми. Никого из них нет в живых, но их дела и их исключительные личные достоинства навсегда останутся в истории.

Из французских ученых старшего поколения я знал еще Жана Перрена, которому мы обязаны первым прямым доказательством теплового движения и атомного строения вещества. Очаровательный, гостеприимный хозяин, он собирал в Париже на свои семинары весь цвет науки и ставил там самые увлекательные научные проблемы физики и химии, объединяя их своим широким научным кругозором.

При его жизни его сын Франсис Перрен и Оже составляли центр прогрессивной французской молодежи, объединившейся вокруг Жана Перрена. Франсис одновременно с Д. Д. Иваненко предложил модель ядра из протонов и нейтронов, а Оже открыл механизм одновременного перехода двух электронов в атомах.48 Оба они приезжали к нам.

Слева направо; Ф. Жолио-Кюри, А. Ф. Иоффе, Д. В. Скобельцын, С. И. Вавилов, И. Жолио-Кюри.

Франсис Перрен занял должность главы правительственного управления ядерных исследований после отстранения коммуниста Жолио-Кюри, а Оже, оставшись после войны в Англии, принимал руководящее участие в организации научных объединений, в которые теперь входят и социалистические страны.

На конгрессах Сольвея мне пришлось познакомиться с отцом и сыном Бриллюэнами. Последний побывал в 1928 г. у нас на съезде физиков. Его научные труды — «зоны Бриллюэна», вызванная ультразвуком интерференция и теория информации — хорошо известны. С Бриллюэном-отцом нас связывал интерес к упругому последействию. Когда я показал, что в кварце нет истинного последействия и что выбором кристаллографической ориентации его можно избежать, Бриллюэн сделал кварцевую пластинку прецизионным измерителем быстропеременных напряжений.

Из других французских ученых, впрочем, более близких к химии, я встречался и, можно сказать, подружился с Одюбе- ром, автором новых полупроводниковых выпрямителей из графита, и сотрудником Радиевого института Гайсинским. Оба они бывали у нас в СССР и всегда с большой симпатией относились к советским ученым. Гайсинский, автор прекрасной книги по радиохимии, мне очень помог, когда я готовил свой доклад во Французском физическом обществе.49

Многолетним своим связям с французскими физиками я приписываю оказанную мне честь избрания почетным членом Французского физического общества и почетным доктором Сорбонны.50

В самые последние годы мне пришлось встречаться с профессорами Парижского оптического института Флери и Марешалем — секретарями Международного союза чистой и прикладной физики, членом Президиума которого я был избран как представитель СССР.51

По линии моей специальности — физики полупроводников — я познакомился с профессорами Грийо и Эгреном.

Первый из них — уче- ный прогрессивных убеж- депип, работает в области люминесценции ио вопросам, близким Е. Ф. Гроссу, с которым он провел в Ленинграде совместное научное исследование. Это один из верных друзей

советских ученых, ини-

. ерренциатор новых форм обще

ния физиков, занимающихся полупроводниками. Эгрен — еще молодой, но быстро растущий ученый, специализировавшийся в США по полупроводникам. Он сразу пошел нам навстречу, когда возник вопрос о посылке в его лабораторию двух советских физиков, и по своей инициативе возобновил это

предложение, когда первоначальное намерение не осуществилось.52

Гла,«а V

НАУЧНЫЕ ЦЕНТРЫ ГЕРМАНСКОЙ ФИЗИКИ

Наиболее живым центром физики и математики был в 20-е годы и в 30-е годы снова стал Геттинген. Из математиков здесь работали Гильберт и Клейн, из физиков — Корп, Франк и Поль, Таммап и Гунге, Г. Карман и другие. Все эти ученые — цвет науки.

По научным интересам мне ближе всех был Роберт Поль. Я часто его посещал и обсуждал с ним вопросы, связанные с элек-

трическими свойствами кристаллов. Некоторые из моих учеников —10. П. Маслаковец, А. Д. Гольдгаммер, А. Н. Арсеньева — работали в его лаборатории. Ноль дважды приезжал в Советский Союз. Значительная часть исследований, которые проводили мы с Рентгеном в 1905—1912 гг., совпадала с том, что сделал Ноль в 20-х годах, но в отличие от Поля паши результаты не были опубликованы. Однако многое в этих результатах совпадало.53 Поль разработал большую серию блестящих демонстраций к своим лекциям и издал их в прекрасно построенных курсах. Не принадлежа к политически передовым ученым, он в то же время не примыкал и к фашистам в мрачные годы гитлеризма.

Макс Борн создал теорию кристаллических решеток, и поэтому его интересовали результаты моих исследовании кристаллов. В частности, мне" удалось показать, что противоречия между величиной прочности, вытекающей из теории Борна, и наблюдениями были только кажущимися. К таким же выводам, подтверждавшим выводы, вытекавшие из теории кристаллических решеток, я пришел сначала по отношению к упругому последействию, затем к пластической деформации, где видимый изгиб сводился к сдвигам отдельных неискаженных участков кристалла, и, наконец, к хрупкой прочности, где разрыв вызывался ростом трещин, а не одновременным разрывом кристаллических связей по всему сечению.

После прихода к власти Гитлера Борн переехал в Эдинбург (Шотландия), где занял кафедру теоретической физики. Несколько лет тому назад Борн вышел в отставку и прекратил научную работу. На протяжении почти 40 лет он продолжал развивать теорию кристаллических решеток, в последнее время с китайским физиком Хуаном они написали книгу, посвященную свойствам твердых тел и кристаллов.54 Результаты моих работ находились в хорошем согласии с выводами Борна.

Мало понимания не только с моей стороны, но и со стороны Франка и Поля встретили идеи Борпа о вероятностном характере положений квантовой механики и волновой функции. Впрочем, паши возражения ни на йоту не изменили его взглядов, которые в дальнейшем стали общепринятыми.

Наиболее близким в личных отношениях был мне Джеймс Франк, талантливейший физик и человек широких прогрессивных взглядов. Он был директором Второго физического института в Геттингене, где под его руководством работали и советские физики, в том числе нынешний академик В. Н. Кондратьев. Франк был физиком с самыми широкими интересами. Беседы с ним о строении вещества, о природе молекулярных сил, о взаимодействии электронов п химических силах связи были всегда увлекательны и полны смелых идей, выходящих за рамки привычных представлений. Вместе с Герцем он получил Нобелевскую премию за свои опыты ио атомной физике.55 Антисемитизм, поднимавший в Германии голову еще задолго до Гитлера, задевал и его. Уже в США, куда ему пришлось переехать при Гитлере, он провел

Р. Поль,

интереснейшие исследования по химии фотосинтеза, за которые получил премию Американской Академии наук и искусств в Бостоне. Мы оба — почетные члены этой Академии. В 1958 г. мы встретились в Берлине на торжествах в честь 100-летия со дня рождения Макса Планка. Это был все тот же очаровательный человек и прогрессивный ученый, живущий интересами науки.

В 1925 г. мне, как члену-корреспонденту Геттингенской Академии, пришлось присутствовать на ее заседании. На повестке дня были доклады Борна и Поля о свойствах диэлектрических кристаллов, доклады, которые дали им повод вспомнить о моих работах и изложить их для сведения других членов. Это было исключительной любезностью со стороны моих друзей. На том же заседании профессор богословия на основании убедительных данных показал, что описываемые в евангелии истории представляют собою пересказ легенд, существовавших в Сицилии за много воков до Христа.

Сейчас я снова состою в Геттингенской Академии.56

В Берлинской Академии наук я числился с 1928 г. по представлению Нернста, который занял кафедру физики в Берлинском университете после того, как долгие годы был профессором химии в Геттингене и президентом Палаты мер и весов (Государственного технического учреждения — в переводе с немецкого).

В университете научным центром был коллоквиум, руководимый в то время Лауэ. В нем участвовали Эйнштейн,- Планк и все физики Берлина. Часто выступали физики из других городов Германии и из-за границы. Пожалуй, этот коллоквиум, семинар Эренфеста в Лейдене да еще семинар Зоммерфельда в Мюнхене

Д. Франк и А. Ф. Иоффе (1958 г., Берлин).

были главными центрами, где возникали и обсуждались самые свежие идеи физики. Мне часто удавалось участвовать в берлинском коллоквиуме. О его деятелях я попытаюсь рассказать.

С Планком я познакомился еще в 1910 г., когда разрабатывал кинетическую теорию лучистой энергии, построенную на идее фотонов.57 Легко понять, как близка мне стала идея фотонов, осуществлявшая мою мечту о свете без эфира. Так по крайней мере казалось в то время. Рассматривая условия равновесия фотонов в изолированном сосуде, я смог вывести закон Больцмана и закон смещения Вина. Что же касается, спектральной формулы Планка, то она получалась лишь в предположении, что число одинаковых фотонов в элементарной статистической ячейке не ограничено.

Раньше чем посылать такую, по тем временам еретическую теорию в печать, я хотел рассказать о ней лучшему авторитету — Планку. Он жил на Химзее, под Мюнхеном, и охотно принял меня по рекомендации Рентгена.58 Планк указал мне на существенную трудность по сравнению с кинетической теорией газов — на несохранение числа фотонов в процессе достижения равновесия. Статью он нашел интересной, по всячески убеждал меня отказаться от пользования фотонами, несовместимыми с электромагнитной теорией света Максвелла. «Мы так многим обязаны Максвеллу, что было бы неблагодарно отказаться от его теории. Попробуйте, нельзя ли добиться таких же выводов, не порывая с Максвеллом. Все, что можно сохранить из его теории, следует оставить». На мой вопрос, примет ли он статью как редактор журнала, он ответил, что не будет возражать против ее напечатания, но он це хочет своими руками подрывать основы максвел-

Слева направо-. 10. А. Прутков, Я. И. Френкель, С. И. Вавилов, М. Борн, В. Н. Кондратьев, II. Иордан, Д. Франк, П. Л. Капица (1926 г., Геттинген).

ловских построений. Однако лично его статья огорчит. Статья, впрочем, была напечатана.

В 1932 г. Немецкое физическое общество присудило Планку золотую медаль имени Эйнштейна. Исполнилось 50 лет научной деятельности Планка, и в связи с этим в Берлине был организован банкет, на котором присутствовал и я. Самым интересным событием было выступление Планка, в котором он рассказал историю своей научной жизни. Началась она с того, как после окончания Мюнхенского университета он направился к профессору физики Джолли и сообщил о своем решении посвятить себя теоретической физике. Джолли сказал: «Молодой человек, зачем вы хотите погубить свою будущность. Ведь теоретическая физика закончена. Дифференциальные уравнения сформулированы; методы их решения разработаны. Можно вычислять отдельные частные случаи. Но стоит ли отдавать такому делу свою жизнь?». Если сопоставить этот прогноз с тем переломом, который вызвали работы Планка во всем физическом миропонимании, то слова Джолли кажутся анекдотом. Но их полезно вспоминать, когда подобные настроения вновь возникают в ходе развития любых паук. Верное средство от них — диалектический материализм.

За Планком навсегда закреплена в истории заслуга открытия квантов. Хотя он вызвал революцию в физике, по сам не был революционером. Он всячески старался как можно меньше отходить от положений классической физики. Он отрицал квантовую

природу самой лучистой энергии и хотел свести все к скрытому в глубинах атома механизму испускания света; с трудом только он согласился затронуть акты поглощения. То обстоятельство, что теория Планка покоилась на новой гипотезе квантов, показал Эрен- фест, Планк же считал это выводом из классической теории.

Настоящим революционером в науке был Эйнштейн. Идея фотонов, квантовый обмен колебательной энергии в тепловом движении и кванты как универсальный закон природы — все эти идеи Эйнштейна были чужды Планку.

Зато Планк с полной последовательностью развил термодинамические выводы как квантовой теории, так и теории относительности. В многочисленных беседах, которые я имел с

Планком, он проявил себя как ученый строгой логики мышления, осторожный в выводах, широко интересующийся всеми разделами физики, но высказывавшийся только о том, что он успел тщательно продумать. Создавалось впечатление, что в основании его научного мышления лежали идеи термодинамики и ее статистической интерпретации. Из его учеников наиболее выдающимся являлся Макс фон Лауэ, первые работы которого были посвящены термодинамике когерентной лучистой энергии.

Ни одного моего посещения Планка не проходило без того, чтобы он не угостил своей действительно прекрасной игрой на рояле. Классическая музыка и Бах прежде всего, но также Бетховен и Брамс. Его отличала высокая техника и строгая манера исполнения.

Твердая уверенность в реальности окружающего мира и в его постижимости для пауки как-то сочеталась в нем с религиозным чувством. Это был резкий и активный противник махизма и заумных измышлений, ставящих под сомнение достижения науки. В годы нацизма Планк, как мог, защищал науку и ученых от Гитлера и людей типа Ленарда. Как ни далек он был от Рентгена, я вижу в пих одинаковые черты эпохи конца XIX в.: такое же чувство ответственности, такую же осторожность в выводах, такое же глубокое уважение к достижениям науки прошлого, такое же стремление защитить эту науку от часто непроверенных новшеств, отвергавших твердые устои старого.

6565А. ф. Иоффе

65

65

С другой манерой игры на рояле я встретился у Нернста. Совместно со знаменитой фирмой «Бехштейн» он разработал рояль, где звуки стальных струн усиливались вместо деревянной деки радиоусилителями. Здесь, помимо чистоты звуков, можно было управлять их интенсивностью во всем диапазоне от низких до самых высоких нот. Не могу сказать, чтобы игра Нернста на таком инструменте доставляла мне эстетическое удовольствие, которое неизменно связано у меня с памятью об Эйнштейне, Эрен- фесте и Планке.

Насколько я мог заметить, приход химика Нернста на физическую кафедру Гельмгольца не встретил сочувствия других университетских физиков, которые держались в стороне от него, а он редко появлялся на коллоквиуме, который был средоточием берлинских физиков. Я пытался понять причину такого странного явления, как отстранение одного из самых выдающихся ученых, хотя бы и не чистого физика, но близкого к физической тематике — автора третьего начала термодинамики, теории концентрационных электродвижущих сил, химической энергетики и многих других замечательных работ. Университетские физики отвечали, что их интересуют вопросы квантовой физики, на которые у Нернста нет ответов; беседы с ним возвращают, мол, назад, к физике доквантового периода. Но, видимо, дело было не в этом, потому что среди работ его учеников, которые он обсуждал со мною, были интересные проблемы электроники и электронных процессов в твердых телах. Он гораздо правильнее, чем я, понимал электронный характер электрического пробоя. Из моих работ его особенно заинтересовало неопубликованное исследование о плотности электронов в вакууме, как универсальной функции температуры среды, и о роли объемного заряда в распределении электронов. В связи с этим он высказал немало остроумных замечаний. Не отрицая больших научных заслуг Нернста, ему не прощали откровенного стремления к карьере, титула «превосходительство», которого не имели ни Планк, ни Эйнштейн, ни Габер, миллиона, который ему удалось получить за «лампочку Нернста» со стерженьком из смеси окислов, лампочку, которая все же себя не оправдала коммерчески.59 Рояль Нернста—Бехштейна также не понравился. Словом, считали, что Нернст использует свои научные заслуги для обогащение.

Нернст оказывал мне почему-то особое внимание. К Hanieii беседе он явно готовился, так как знал, где и на какой странице моих статей имеются те замечания, которые хотел обсудить. Он объяснял это тем, что серьезно изучил мои работы, когда представлял мою кандидатуру в члены-корреспонденты Берлинской Академии наук. Кажется, что на мне он старался проверить отношение физиков к его темам и к его деятельности как физика. В своих беседах Нернст высказывал немало интересных, но пе очень глубоких физических мыслей. Среди проводившихся под его руководством работ я также не заметил настолько выдающихся, чтобы они открывали новые пути или ставили неожиданные проблемы. Его идеи о пробое диэлектриков лавиной электронов были более правильными, чем мои.

Как-то под большим секретом он сообщил мне, что представит меня на берлинскую кафедру физики, и когда я, разумеется, указал на полную невозможность для меня, как советского ученого, оставить пределы своей Родины, Нернст с возмущением сказал: «Но вы понимаете, что Берлин — это первая кафедра в мире? От нес не отказываются». Такое мнение было широко распространено средн немецких ученых и имело, пожалуй, некоторое основание. Во время первой мировой войны Нернст в парадной форме генерала посетил бельгийских ученых и не почувствовал бестактности своего поступка. Впрочем, во всех своих высказываниях Нернст придерживался прогрессивных взглядов.

Одновременно с Нернстом, но ром исследовательского Институт: химии в Далеме работал и другой столь же известный физи- ко-химик Фриц Габер. Он объединял все наиболее талантливое и свежее в физической химии. С ним и с его ближайшим сотрудником Поляни мне часто приходилось встречаться в связи с задачами тонкослойной изоляции.60 Габер принял также участие в дискуссии, которая возникла у меня с профессором Смекалем по вопросу о том, являются ли источниками ионной электропроводности в кристалле химические примеси, как я считал, или механические дефекты кристаллической решетки, как утверждал Смекаль.

не в университете, а директо- физической химии и электро-не в университете, а директо- физической химии и электро-Ф. Габер.Ф. Габер.Под председательством Габера состоялось обсуждение этого вопроса, в котором приняли участие физико-химики

не в университете, а директо- физической химии и электро-

не в университете, а директо- физической химии и электро-

Ф. Габер.

Ф. Габер.

из многих германских университетских центров. Четкое научное руководство собранием, высокий авторитет и уважение, которым пользовался Габер, придали всей дискуссии черты редкой ясности; обсуждения закончились предложением Смекаля примирить наши точки зрения, объединив химические и механические дефекты, хотя он и соглашался, что предпочтение следует отдавать химическим.

Во время посещений Габера мне приходилось присутствовать на его беседах с сотрудниками и видеть, как хорошо он их понимал и какими решающими для них были суждения, высказываемые их учителем, и его опыт, которым оп тут же с ними делился. Как это было принято везде в Германии, директор был важным начальником, большей частью «тайным советником». Но наряду с этим в Габере чувствовался и любимый паучпый руководитель. Нернст же, когда я его знал в Берлине, холодно относился к сотрудникам, давал указания, а не советы, как Габер.

Габер прославился своим синтезом удобрений и блестящими физико-химическими исследованиями. При мне еще он ставил вопрос о получении золота из морской воды и показывал ряд остроумных методов удешевления его добычи. Во время первой мировой войны он, как и Нернст, разработал и передал армии химическое оружие. В звании капитана он вышел в отставку, но с приходом к власти Гитлера принужден был покинуть свою лабораторию. В тяжелых материальных условиях он прожил короткое время и умер в Англии. Все его сотрудники были ненавистны фашистам и подвергались преследованиям.

Самым ярым нацистом среди немецких физиков был Филипп Ленард из Гейдельберга. Он называл Франка «Джамес», читая на немецкий лад его английское имя. Когда после отставки Ленарда по возрасту Гейдельбергский университет избрал его преемником Франка, Ленард не мог с этим примириться и добился своего возвращения на кафедру. Он всячески высмеивал физиков-евреев Франка и Борна и спрашивал, например, не уничтожил ли Франк памятник Гауссу и Веберу в Геттингене. Ленард ненавидел Рентгена за то, что тот открыл рентгеновы лучи, тогда как Ленард, выпустив из вакуумной трубки катодные лучи через алюминиевую пленку, не заметил новых лучей. Когда в 1921 г. я хотел познакомиться с Радиевым институтом в Гейдельберге, директором которого был Ленард, он выслал ко мне сторожа, сказавшего: «Господин тайный советник передает, что у него есть более важные дела, чем прием врагов его отечества». Об этом ответе я рассказал кое-кому, и многие американские физики нарочно направлялись в институт Ленарда, чтобы получить аналогичный ответ.

Ленард написал «Немецкую физику», устранив из истории науки всех ученых «неполноценной», не немецкой расы, в том числе, конечно, и Эйнштейна и теорию относительности, причем эйнштейново соотношение между массой и энергией, которое нельзя было замолчать, Ленард приписал венскому физику Газе-

нерлю. Ленард устранил из своей физики все установившиеся иностранные термины и заменил их вновь придуманными, лишь бы немецкими. Из немецкой физики были устранены физические теории, не принадлежащие немцам. Ленард вместе со Штарком возглавлял фашистскую физику во времена Гитлера и жестоко расправлялся с инакомыслящими. В эти годы основными защитниками передовой науки в Германии были Планк и Лауэ.

Надо сказать, что предвестники нацизма появились среди физиков еще задолго до Гитлера. Рентген рассказывал мне о некоторых физиках, которые уже вскоре после первой мировой войны были охвачены настроениями крайней реакции, антисемитизма и шовинизма. Рентген их презирал. Свои политические настроения эти физики переносили и в научную область. Они ненавидели Эйнштейна и старались опорочить его теорию относительности.

Трудно поверить, но это было: физики (например, Геде, автор вакуумных насосов) созывали публичные собрания против теории относительности и, разумеется, против Эйнштейна. Обвинения в измене германской нации здесь совмещались с обвинениями в спекулятивных измышлениях, позорящих немецкую пауку. И таких митингов было немало, а Эйнштейну пришлось скрываться в Англии у одного из своих почитателей.61

В конце 20-х годов борьба реакционной профессуры с прогрессивной разгорелась вокруг мелкого, казалось бы, случая: в немецкий физический журнал была прислана статья индуса на английском языке.62 Председатель Немецкого физического общества Вин и группа шовинистов среди физиков объявили этот случай величайшим преступлением и потребовали, чтобы редактор журнала Карл Шеель публично заявил, что он поступил недопустимо легкомысленно и необдуманно, допустив ее напечатание. Более левые физики, соглашаясь, что в немецком журнале не должно быть английских статей, не считали необходимым публичное самообвинение Шееля. Возникла жестокая война между двумя группами. Вопрос был поставлен на голосование во всех областных отделах Физического общества. Большинство физиков решило ограничиться отказом от печатания английских статей в немецком журнале. Председатель Вин и ряд членов Физического общества вышли из его состава, а у Ленарда на дверях кабинета появилась надпись: «Члены так называемого Физического общества не допускаются». Его первый ассистент Беккер, оставшийся членом Физического общества, мог с ним разговаривать только в коридоре.

С самого начала 20-х годод в определенных кругах началась травля Эйнштейна. Он был включен в список лиц, которых собирались убить. Когда состоявший в этом списке Эрцбергер был действительно убит и та же участь постигла Ратенау,63 английские почитатели Эйнштейна предоставили ему убежище в Англии, где его непрерывно охраняли два стражника. Антиэйнштейпов- ская кампания не затихала до Гитлера, а при нем привела

к исключению Эйнштейна из Берлинской Академии наук и К переезду его в США, в Принстон.64

В США долиты были переехать Прингсгейм и Ладенбург. Оставила Германию Лиза Мейтнер, переехавшая в Швецию^Здесь она одна из первых указала на значение опытов О. Гана по рас- щенлению урана. Оставили Германию и многие, многие другие. Джеймс Франк, как участник первой мировой войны и кавалер военных орденов, не был уволен из Геттингенского университета, ио пе счел возможным оставаться в гитлеровской Германии и уехал в США. Бори перешел в Эдинбургский университет в Шотландии. Так распалась блестящая геттингенская школа физики. Дебай еще некоторое время оставался в Лейпциге, где он вместе с Гейзенбергом, по его словам, пытался сохранить островок настоящей, ненацистской физики. Но позже и Дебай переехал в США, так же как во время первой мировой войны он переселился из Германии в Голландию и Швейцарию.65

В эпоху Гитлера шовинистическая группа физиков устраняла пе только евреев, но и всех, кто проявил себя сторонником левых взглядов. Знаю, что, например, Бонгофферу был закрыт путь в Лейпцигский университет, хотя он был избран на кафедру физической химии. Направляемая нацистами физическая литература всячески старалась опорочить Эйнштейна и Рентгена. Последнего обвиняли в том, что он захватил открытие, которое должен был сделать Ленард. Только после разгрома гитлеровской тирании удалось восстановить заслуги Рентгена в открытии его лучей и в физике в целом.

Полностью ли исчезли нацистские идеи? Одна из них — о жизненном пространстве, об оскудении запасов полезных ископаемых, — а также идеи Мальтуса о кризисе продовольствия и о перенаселении сохранились еще, как я убедился, среди многих западноевропейских и американских физиков. Некоторые немецкие профессора и сейчас видят выход в приостановке размножения «остальных народностей».

Глава VI

АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН

Альберта Эйнштейна я узнал только в Берлине. Первые же его работы 1905 г.: броуновское движение, фотонный механизм действия света и теория относительности — оказали решающее влияние на дальнейшее развитие физики и на идеи физиков, в том числе и мои.

Теория относительности и фотоны придали реальное содержание возникшему у меня еще в средней школе недоверию к световому эфиру и в то же время вскрыли новую сторону во взаимодействии света с веществом.

Напечатанная вскоре экспериментальная работа Эриха Ладенбурга (брата Рудольфа Ладенбурга, работавшего у Рентгена) по внешнему фотоэффекту, хотя и приводила, по мнению автора, к выводам в пользу резонансной теории Ленарда, при ближайшем анализе подтвердила эйнштейновы фотоны. Вскоре (в начале 1907 г.) я опубликовал заметку, в которой показал, что измеренная Ладенбургом энергия фотоэлектронов связана с частотой света па самом деле линейно, а не квадратично, как утверждал автор, что было в полном согласии с теорией Эйнштейна.66 Там же

я указал путь окончатель

ного решения вопроса о^* Эйнштейн.

фотонах — изучение фо

тоэффекта щелочных металлов натрия, калия и их сплавов. Около четырех лет я посвятил этой работе, но не опубликовал ее, так как появилась статья Милликена, в которой задача была решена

с большей точностью, чем удалось сделать мне.

Я очень хотел поговорить обо всех этих вопросах с Эйнштейном и посетил его в Цюрихе вместе со своим приятелем Вагнером.67 Но мы его не застали дома, поговорить нам не удалось, а жена его сообщила с его слов, что он только чиновник патентного ведомства и о науке думать серьезно не может, а тем более об экспериментах.

Однако возможно, что работа Эйнштейна в патентном ведомстве не была столь бессмысленной. Когда я ближе узнал его

в 20-х годах, оказалось, что в нем сильны тенденции изобретательства. Вместе с художником Орликом и зубным врачом Гринбергом Эйнштейн разрабатывал новый тип полиграфической машины для художественной графики. За ним уже числились различные технические изобретения, и он никогда не прекращал попыток в этом направлении.68

В своих статьях Эйнштейн часто характеризовал свои идеи как эвристические точки зрения. Поэтому свое посещение мы мо

тивировали желанием выяснить, существует ли Эйнштейн как реальное физическое явление цли лишь как некоторая эвристи-

ческая точка зрения. Он позже ответил, что как физик действительно не существовал.

В Пюрихе и в особенности когда Эйнштейн занял кафедру физики в Пражском университете, широко развернулась его творческая работа. Затем он перешел на специально для него созданную и хорошо оплачиваемую должность академика Прусской Академии наук в Берлине. Такую же должность ранее предлагали Рентгену. Здесь Эйнштейн читал лекции и активно участвовал в паботе коллоквиума в университете. Однако, как он мне однажды сказал, берлинская обстановка его не удовлетворяла. Люди, с которыми ему приходилось обсуждать вопросы физики, по жили наукой.69

А чем была научная мысль для Эйнштейна, показывает случай, о котором хочется вспомнить и рассказать во всех деталях.

Во время одного из моих приездов в Берлин Эйнштейн заинтересовался моими исследованиями механических и электрических свойств кристаллов: он просил меня рассказать о них подробнее. Помню, в 3 часа дня я пришел к нему и вскоре приступил к изложению своих опытов. Примерно через час вошла его жена и просила Эйнштейна в 5 часов принять кого-то, приехавшего для знакомства с ним из Гамбурга. Эйнштейн избегал таких встреч и всего, что могло иметь характер рекламы или подчеркивало его знаменитость. Видимо, в своей семье он не находил поддержки. Поэтому он увел меня в соседний парк, чтобы беспрепятственно продолжать беседу. Только когда опасность встречи миновала, мы вернулись в его кабинет.

Часа за два я рассказал все существенное, и тогда начался исключительный по глубине и настойчивости процесс освоения нового для Эйнштейна материала. Процесс этот можно охарактеризовать как органическое введение новых факторов в сложившуюся ранее единую картину природы.

Наступило 8 часов вечера, нас позвали к ужину, по и здесь работа мысли и обсуждение темы не прекращались, продолжала усваиваться духовная пища, а усвоение материальной пищи происходило по указаниям жены: что взять па вилку и когда направить ее в рот. Внимание Эйнштейна было далеко от макарон, которыми пас угощали. По окончании ужина работа мысли продолжалась; все с новых и новых сторон обсуждались факты и их истолкование. Приближалась полночь, и уходил последний поезд в Вердер, где я жил (под Берлином). Я предложил продолжить беседу завтра или в любой другой день, но увидел, что смысл моих слов пе доходил до Эйнштейна, и не стал настаивать. Наконец, в 2 часа ночи процесс закончился — все стало на свои места, сомнения выяснены, прибавился еще один участок в лишенной внутренних противоречий картине окружающего мира, которую создал себе Эйнштейн.

Ни мне, ни, вероятно, большинству ученых не приходилось наблюдать за таким длительным и систематическим напряжением мысли. Но для Эйнштейна это было, видимо, привычным делом.

Так вскрывались нерешенные проблемы, так они разрешались пли возбуждали новые идеи.

Для многих научная деятельность сводится к изучению и разрешению тех задач или тех сторон задачи, которые удается разрешить. Наряду с этим остаются невыясненными, быть может, уще более фундаментальные стороны проблемы, но ими займутся другие. Для Эйнштейна не было частных решений. Проблема одна, а разные ее стороны — только пути к проникновению в то, что происходит в природе.

В этом заключалась громадная сила Эйнштейна, его гениальность. По это сделалось и трагедией его жизни. Теория относительности, развившаяся в теорию тяготения, оставляла в стороне электромагнитное поле. Между тем Эйнштейн был убежден, что существует единое поле, различными проявлениями которого являются тяготение и электромагнетизм. Он стремился к единой теории поля, по пе мог ее создать. Но оставить нерешенной глубокую проблему, с которой столкнулся, Эйнштейн по своему научному складу не мог. Свыше тридцати лет своей жизни, до самой смерти, он затратил на поставленную перед собою цель и пе мог заняться никакой другой задачей. Так почти бесплодно протекали эти годы, хотя они были богаты яркими переживаниями для Эйнштейна.70 Новые гипотезы, их анализ, выявление их неубедительности и все новые и новые попытки — это наполняло научную жизнь, но не приносило ожидаемых плодов.

Во время наших прогулок, особенно ночных, вопрос о единой теории поля, как о маниакальном увлечении, из которого не было выхода, часто подымался самим Эйнштейном, по разговор всегда сводился к изложению последней из его гипотез, от которой он ждал удачи, после чего мог бы вернуться в сферу физики. Гипотеза проваливалась, а через год-два появлялась новая.

Я видел гибельность такого положения вещей для самого Эйнштейна, но, конечно, ничем не мог ему помочь в разработке единой теории поля. Однажды, это было в 1926 г., я попытался сбить его с безвыходного пути. Мы вместе направлялись в Брюссель на заседания комитета Сольвея. С 11 часов утра до 10 часов вечера мы были вдвоем в одном купе поезда, отправлявшегося из Берлина в Амстердам. Это было еще до окончательного оформления квантовой теории.

Я построил свое наступление следующим образом: обрисовав глубокие противоречия, вызванные обнаружением квантовых явлений в микромире, и разброд мыслей физиков, высказал убеждение, что Эйнштейн со своей исключительной физической интуицией скорее, чем кто-нибудь другой, может найти выход. В интересах науки от имени физиков я потребовал, чтобы Эйнштейн нашел выход. Как бы его ни увлекали проблемы единого поля, оп обязан выполнить свой моральный долг и сосредоточить свою мысль на проблеме теории квантов.

Чтобы обосновать свое требование, я предложил ему прослушать мой рассказ о том, кто такой Эйнштейн, и показать, что это

tie только й не столько создатель теории относительности, которая принесла ему славу. Его влияние на все физическое миросозерцание не менее велико. Я напомнил броуновское движение, оценку размеров молекул по вязкости растворов, квантовую теорию теплоемкости твердых тел, вырождение газов, теорию лучистой энергии, статистику испускания и поглощения лучистой энергии, фотоны и правило Стокса, новую статистику и даже данное им объяснение высоких правых берегов рек. Я показал, как эти открытия вошли в историю физики и повели ее к новым достижениям. И в то же время Эйнштейн устраняется от самой трудной задачи, ставшей перед физикой. Нельзя не видеть тумана мистики, который обволакивает четкие контуры физики, в науку вливается неверие в свои силы, отказ от реальности самой природы. Выход один — Эйнштейн обязан выполнить свой долг и не имеет права скрываться в пучинах единого поля.

Времени у нас было много. Эйнштейн объяснял, как легко, в сущности, приходили его новые мысли — почти как неизбежный вывод — и как малоубедителен поэтому был их успех. Я пытался показать, какие глубины в явлениях природы вскрывали эвристические точки зрения и конкретные идеи Эйнштейна и насколько его интуиция, разъяснившая уже столько запутанных положений науки, необходима именно сейчас. Он обещал приложить все свои силы, чтобы перестроиться, но сомневался, что это ему удастся.

Эйнштейн был, конечно, Нобелевским лауреатом, но представление его к премии со стороны немецких физиков происходило не без противодействия. Рентген рассказал мне об этом и о своем решении всемерно поддержать кандидатуру Эйнштейна, что он и сделал. Врагами Эйнштейна были, конечно, все антисемиты и консерваторы, а также некоторые ученые, неспособные простить вызванного им перелома в науке. Отношение к Эйнштейну было в Германии как бы пробным камнем политических настроений.

Политические взгляды Эйнштейна определялись ненавистью к прусской военщине и милитаризму, к полицейским методам подавления свободы. Он стоял всегда на стороне демократии и социального прогресса. Однако мысли его были далеки от политических проблем, и поэтому многие его выступления в этой области следует признать непродуманными.

Приведу следующий факт. Однажды в конце 20-х годов группа немецких ученых, воспользовавшись одной из судебных ошибок, составила антисоветское воззвание, под которым я обнаружил подпись Эйнштейна. Когда я сказал ему, что случай, о котором шла речь, только повод для выступления против Советского Союза, он ответил, что не подумал об этом, а подписал по телефонному звонку Планка. Я спросил, считает ли он правильным, что в разгар борьбы нового социального строя с предрассудками старого Эйнштейн оказывается по ту сторону баррикады, в лагере прусского капитализма. Он ответил: «Конечно, нет, я бы не подписал, если бы подумал о последствиях. В будущем не буду уча-

ствовать в таких политических действиях, не посоветовавшись с Вами». Столь же непродуманной является, на мой взгляд, поддержка сионистского движения.

Еще одним примером может служить его увлечение американской идеей «единого государства», которая должна была, дискредитировав естественное стремление каждого народа- к самостоятельности, облегчить большим и богатым странам захват и эксплуатацию малых. А Эйнштейн сначала принимал внешний фасад за существо дела. По этому вопросу состоялась переписка между Эйнштейном с одной стороны и академиком Вавиловым и мною — с другой, которая была опубликована в нашей печати.71

Что касается философских взглядов Эйнштейна, то его пытаются (в особенности Филипп Франк) представить махистом. Думаю, что это неверно. Он действительно старается найти наиболее «экономную», т. е. простую и понятную, формулировку вопроса, но никогда я не слышал от него, чтобы ту или иную форму, в которой излагается физическое утверждение, он считал основанием для ее принятия. Эйнштейн настолько глубоко был убежден в реальности вне и независимо от нас существующего внешнего мира, что пе мог подменить свойства реального мира удобством для нас данной формы высказывания о нем. Необходимо согласиться с тем, что Эйнштейн был материалистом, а продумывал ли он свои философские взгляды так, как это хотят изобразить философы-идеалисты, не знаю.72

Эйнштейн еще на ранней стадии развития ядерной физики понял заключающуюся в ней опасность. Он боялся, что атомная бомба может попасть в руки Гитлера, а тогда гибель грозит всему, что ему было дорого, что он ценил в мире. Возглавив группу физиков, он поставил этот вопрос перед президентом США Франклином Рузвельтом. Это привело к организации работ по созданию атомной бомбы силами англо-американских физиков. Поэтому многие в США считают Эйнштейна инициатором создания ядерной бомбы. Однако когда уже после фактического решения исхода войны стал вопрос о Хиросиме и Нагасаки и особенно когда бомба из защитницы цивилизации стала ее прямой противоположностью, Эйнштейн и в еще большей степени Джеймс Франк восстали против ее применения.

Заканчивая свои воспоминания об Эйнштейне, я не могу не сказать о нем как о прекрасном скрипаче, игра которого захватывала. Как-то мы отправились к знакомым, где был пианист- аккомпаниатор. Предварительно он взял с них слово, что никого из посторонних не будет, так как многим хотелось послушать его, да заодно и рассказать о знакомстве с ним. Когда Эйнштейн увидел, что его посещением хозяева воспользовались, чтобы продемонстрировать его своим знакомым, то пришел в страшное негодование и приступил к игре только после того, как все двери были плотно закрыты и никого, кроме нас и аккомпаниатора, не осталось. И все же однажды жена уговорила его выступить публично с благотворительной целью.

Когда Эйнштейн решил переехать в США и принял предложение Принстонского института высших исследований, к его приезду была организована торжественная встреча. По Эйнштейну удалось ускользнуть от своих почитателей. Другим путем, в одиночку он приехал в Принстон и позавтракал в первом попавшемся ларьке.

Эйнштейн был женат дважды: первой его женой, когда он еще жил в Швейцарии, стала югославская студентка-математичка, а позже — родственница. Детей он воспитывал строго, но удовлетворения в семейной жизни не получил, жену не считал своим близким другом и единомышленником. Она всячески противодействовала его стремлению держаться вдалеке от всяких чествований и демонстраций его мировой славы. Я решаюсь сказать об этом потому, что это в самой резкой форме сказал мне сам Эйнштейн.

Берлинский магистрат принял постановление о передаче Эйнштейну участка земли на берегу озера вблизи Берлина, где он мог бы спокойно отдыхать. Такая перспектива радовала Эйнштейна, но тут начались недоразумения: оказалось, что магистрат подарил участок, уже принадлежавший другому лицу. Стали подыскивать новый участок. Немало препятствий пришлось преодолеть Эйнштейну, пока он смог построить свою дачу, но и ту скоро отняли, когда к власти пришел Гитлер.

Условиями жизни в Принстоне он был доволен: спокойно жил и работал, а местные ребята видели в нем курьезного старичка — местную знаменитость.

До последних дней своей жизни он не переставал работать над единой теорией поля. Он не страшился смерти. Больше всего его огорчала мысль, что он уйдет из жизни, не доведя своей теории до конца.

Глава VII

НИЛЬС БОР

Резерфорд, Ланжевен, Пьер, Мария и Ирен Кюри, Рентген и Зоммерфельд, Эренфест и Лоренц, Планк и Эйнштейн, Ферми и Жолио-Кюри умерли, но продолжают жить в современной науке. Истинным вдохновителем новых идей в ней стал и продолжает быть Нильс Бор.

С Нильсом Бором я впервые встретился в 1922 г. в Геттингене, где он прочел курс лекций об электронной оболочке атома. Здесь были развиты представления о периодической системе элементов, об их магнитных свойствах. Не раз Бор бывал в Совет-

Н. Бор.

ском Союзе. Однажды мы вместе просмотрели на площади у Зимнего дворца весь первомайский парад и демонстрацию, которые произвели на Бора большое впечатление единством населения огромного города с партийным руководством. Это находилось в таком кричащем противоречии с утверждениями западноевропейской печати, что не могло не вызвать соответственных выводов. Напечатанные Бором по возвращении па родину статьи в датской печати вызвали там большое недовольство.

Бор охотно принимал советских ученых, включая их в творческую научную жизнь всегда группирующегося вокруг него коллектива передовых ученых. Многие наши ведущие ученые-теоретики с благодарностью вспоминают месяцы, проведенные в Копенгагене. Еще больше наших физиков имели возможность обсудить с Бором наиболее остро интересующие их вопросы.

В широкой печати у нас имя Бора чаще всего встречается в связи с его философскими воззрениями.73 Система квантовых идей, столь отличная от классической физики, вызвала у него стремление достигнуть такого понимания, которое лишено было бы внутренних противоречий, хотя бы путем отказа от любых установившихся взглядов.

Бор пытался даже отказаться от закона сохранения энергии в его применении к элементарным актам в микромире. Но эта попытка была опровергнута опытными фактами, в том числе измерениями академика А. И. Алиханова.

В стремлении как можно шире обобщить противоречивую на первый взгляд систему наших знаний Бор выдвинул философ-

Скую идею дополнительности. Для него это было дальнейшим развитием принципа соответствия, который помог ему в свое время систематизировать квантовые законы в их связи с положениями классической физики. Не отрицая реальности внешнего мира, Бор пытается установить своеобразие его познаваемости или, вернее сказать, односторонность сведений, которые мы способны получить. Гейзенберг идет гораздо дальше по пути идеалистических концепций. Однако вся эта система воспринимается как единая «копенгагенская» школа.

В Копенгагене Бор занимает исключительно высокое положение. Он почетный гражданин города. Ему оказаны были высокие почести; город предоставил ему прекрасный особняк вблизи его института.

Все физики хорошо знают результаты научных исследований Бора, определившие вместе с открытиями школы Резерфорда пути развития ядерной физики. Не меньшее значение имели идеи, возникавшие у собеседников в результате дискуссий с Бором или на основании его высказываний на семинарах. Поэтому справедливо говорить о школе Бора как центре ядерной физики нашего времени. По влиянию на развитие ядерной физики с Бором можно сопоставить лишь рано умершего Энрико Ферми. С последним мне приходилось встречаться только на конгрессе Сольвея, где он был в сопровождении своей жены, явно близкой ему по духу. В этом отношении и Бору суждена была такая же счастливая семейная жизпь. Тяжелым ударом для него была гибель старшего сына во время морской прогулки. Это произошло вскоре после нашей встречи в Ленинграде, и Бор письмом с грустью сообщил мне о его смерти. Зато другой сын порадовал его своим научным талантом. Он с успехом продолжает дело отца по разработке физики атомного ядра. Недавно он участвовал в Москве в конференции, а за несколько дней до этого я видел его дома вместе с родителями за завтраком в Копенгагене. И отец и сын с большой симпатией говорили о советских ученых и Советском Союзе.

Глава VIII

ВСТРЕЧИ В АНГЛИИ

Обращаясь к английским физикам, вспоминаешь прежде всего гений Резерфорда, освещавший всю область ядерной физики в течение 50 лет, с 1903 г., когда он высказал мысль о превращениях ЯДер Как об источнике выделяемой ими энергии. В 1911 г. он открыл и обосновал блестящим экспериментом ядерную структуру атома. В 1919 г. им впервые была осуществлена «перестройка» ядер азота в ядра кислорода.

В 1921 г. я посетил Резерфорда в Кембридже с просьбой принять Я свой лабораторию Петра Леонидовича Капицу. Несмотря 78

на заполненность лаборатории он согласился. Результат хорошо известен: установилось близкое научное общение между учеником и учителем, длившееся 13 лет. Резерфорд тогда же представил в печать доложенную мною научную работу о сдвигах при пластической деформации кристаллов.74

Резерфорд принял и других советских ученых. Еще до Капицы у него побывали В. И. Павлов, Я. Р. Шмидт, а позже в кембриджской лаборатории Капицы — нынешние академики Ю. Б. Харитон, К, Д. Синельников и А. И. Лейпунский. Когда к Резерфорду обратился эмигрант Гамов с просьбой при-

Э. Резерфорд.Э. Резерфорд.нять его в состав лаборато

Э. Резерфорд.

Э. Резерфорд.

рии, Резерфорд потребовал от него согласия Советского прави

тельства, и Гамов был вынужден переехать в США.

На Сольвеевских конгрессах Резерфорд был больше наблюдателем, но по спорным вопросам к нему обращались как к выс

шему авторитету.

Как и Бор, Резерфорд создал научную школу, из которой вышел и сам Бор, облекший в квантовую форму модель атома Резерфорда. Из этой же школы вышли почти все физики .современной Англии и не только специалисты ядерной физики, как Кокрофт, Эллис, Олифант, Чедвик и другие, но и такие, как Блэкетт, который во время моего ознакомления с институтом Резерфорда занимался теплопроводностью.

Лучшим примером того, как мало Резерфорд навязывал свои интересы сотрудникам, может служить академик Капица, который в годы пребывания в Кембридже создал свой институт низких температур и провел блестящие работы на темы, не связанные с ядром.

Мне пришлось еще раз побывать у Резерфорда в Кембридже. Организовав мой доклад' в лаборатории, он принял меня также в семейной обстановке; здесь я довольно неудачно участвовал в садовых играх, в которых Резерфорд отличался большим мастерством. Он угощал меня также обедом в Тринити-колледже и познакомил с Дж. Дж. Томсоном, знаменитым предшественником Резерфорда, обнаружившим электрон и выделившим изотопы, создавшим современное учение о газовом разряде. Томсон был учителем Ланжевена и многих выдающихся ученых прошлого,

а из более молодых его учеником был Астон, с которым я тогда же познакомился.

Томсон был уже очень стар, но продолжал еще работать и руководить научными работами. Однако он был скорее реликвией, напоминавшей великие достижения эпохи открытия электронов. Его модель атома из электронов, вкрапленных в размытое положительное ядро, не могла выдержать сравнения с концентри рованным положительным зарядом ядра Резерфорда, вокруг которого (ядра, а не Резерфорда) вращались электроны. Электронная физика эпохи Томсона перешла в Кембридже, да и во всем мире, в ядерную физику Резерфорда, связанную с именами Пьера и Марии Кюри, Ферми и Жолио-Кюри.

На конгрессе Сольвея мне пришлось встретиться с представителем другого направления английской физики — с отцом, а потом с сыном Брэггами. Отец, Вильям Генри Брэгг, австралийский учитель физики, открыл длину пробега альфа-лучей и в последние годы своей жизни, уже будучи сэром Вильямом Брэггом и президентом Королевского общества, руководил в Лондоне замечательным учреждением — Институтом Фарадея, где самые выдающиеся ученые, как в свое время и сам Фарадей, выступали с публичными лекциями. На одной из таких лекций я присутствовал вместе с Брэггом во время своего визита к нему в начале 30-х годов. Нигде, пожалуй, традиции публичных лекций не достигли такого совершенства, как в этом институте. В Королевском обществе среди портретов наиболее выдающихся членов общества за всю его 300-летнюю историю (Ньютона и других) висит и портрет Брэгга.

Его сын, сэр Вильям Брэгг, когда я его навестил, занимал кафедру физики в Манчестерском университете. В 1928 г. он приезжал в СССР на наш конгресс. Физика обязана ему пониманием кристаллических структур многих соединений, в особенности силикатов. После смерти Резерфорда он возглавил институт в Кембридже, придав ему совершенно иное направление, а после смерти Ланжевена Брэгг стал председателем комитета Сольвея. Но созываемые комитетом конгрессы потеряли теперь свое исключительное значение среди многочисленных других конгрессов и конференций. Впрочем, и сам я потерял теперь прямую связь с организацией конгрессов, так как по истечении 12-летнего срока моего пребывания в числе членов руководящего комитета вышел из его состава.

Кристаллография развивалась в Кембридже также под руководством Вустера, который выдвинул на первый план вопросы физики кристаллов и создал серию прецизионных приборов. Он приезжал в СССР. Его книга переведена у нас,75 а дочь его овладевает хореографическим искусством в Ленинградском училище имени А. Я. Вагановой.

Из физиков-теоретиков необходимо прежде всего вспомнить одного из творцов квантовой теории — П. Дирака, выдвигающего все новые революционные идеи о природе электромагнитного

поля, предсказавшего существование позитрона и антипротона до их обнаружения на опыте. Дирак не раз приезжал в СССР и поддерживает дружеские отношения с нашими теоретиками, в особенности с И. Е. Таммом.

В настоящее время кафедру теоретической физики в Кембридже занимает Н. Ф. Мотт — один из создателей современной теории твердого тела. Он занимал пост председателя Международного союза чистой и прикладной физики и всемерно способствовал привлечению в его состав Советского Союза.

В учении о твердом теле Мотт представляет прогрессивное направление и оказывает большое влияние на развитие квантовых идей в этой области. Он опубликовал ряд книг по теории металлов и полупроводников, которые способствовали широкому распространению новых идей и их углублению. Мотт, как и Дирак, также побывал в СССР.

Близкое к Мотту направление развивает бристольский теоретик Фрёлих, немец по происхождению, работавший некоторое время в Ленинградском физико-техническом институте. Развивая начатые им там исследования, Фрёлих создал удачную теорию сильных электрических полей. Его работы охватывают физику диэлектриков, он выдвинул новые идеи о сверхпроводимости, вылившиеся позже в блестящую теорию Д. Бардина.

Четвертый выдающийся теоретик — профессор Бирмингемского университета Р. Е. Пайерлс, также немец по происхождению, дружественно связанный с советскими учеными. Он прославился своими трудами как по теории тепловых свойств твердых тел, так и по другим актуальным вопросам теоретической физики. Его книга по квантовой теории твердых тел является фундаментом современного учения о кристаллических решетках, о тепловых, оптических и электрических свойствах металлов.

Из Кембриджа в Лондон перешел кристаллограф Джон Бернал, направивший основное свое внимание на структуру белка и биологических объектов. Ему мы обязаны важнейшими знаниями в этой области.

Для тех, кто подобно мне ждет от биофизики и биохимии выдающихся результатов, которые должны поставить изучение живого вещества в центр научного развития, деятельность Бернала представляется особенно своевременной. Бернала знают широкие круги мировой общественности, которые, высоко оценивая его активное участие в борьбе за мир, выдвинули его после смерти Жолио-Кюри на пост председателя Международного Совета Мира. Большое внимание привлекает его книга, дающая марксистский анализ современпой культуры.76

Из хорошо знакомых мне английских физиков я хотел бы вспомнить Патрика Блэкетта, с которым я впервые познакомился в Кембридже, а потом вел увлекательные беседы и в Ленинграде, и в Москве, и в Лондоне. Блэкетт прославился своими исследованиями космических лучей, за что получил Нобелевскую премию. Сейчас его интерес привлекли вопросы магнитного поля Земли и

8181А. Ф. Иоффе

81

81

небесных тел. Помимо выдвинутых гипотез о происхождении их магнетизма, он систематически изучает прошлое земного магнетизма.77 С группой сотрудников он обследует по остаткам ферромагнитных материалов, по направлению магнитного ноля в ска лах и породах распределение магнитного поля в отдаленные эпохи существования Земли. Он пришел к выводу, что сотни миллионов лет назад английские острова находились в южном i олу шарии и были повернуты по отношению к современному пол1 же- нию на 30°. Под его руководством развиваются магнитные исследования на других континентах и выясняются загадочные находки остатков тропических растений и животных на севере, разрешаются споры о движении полюса, о вулканических извержениях и т. п. Интересны выводы Блэкетта, касающиеся Индии и Африки. Палеонтология получила новую область исследования, обогащающую ее содержание.

Работы Блэкетта отличаются глубиной и строгостью анализа. Он убежденный сторонник диалектического материализма и социалистической экономики. Интересен его анализ политики атомной бомбы, проводимой США. Блэкетт серьезно интересуется организацией научной деятельности в СССР, развивающимися у нас формами связи теории с практикой, техническими достижениями Советского Союза. У себя на родине он занимает кафедру физики в Импириал-колледж в Лондоне, где он строит и организует новый громадный физический институт. Он является руководителем ведомства по премированию научно-технических достижений и принимает живейшее участие в организации науки.

Глава IX

ПОЕЗДКИ ЗА ОКЕАН

В 1926 и 1927 гг. по приглашению заведующего кафедрой физики Массачусетского технологического института в Бостоне Нортона я посетил США, побывал в ряде университетов и отраслевых институтов, познакомился со многими физиками. Постараюсь вспомнить и описать некоторых из них.

В Бостоне я встречался с Бриджменом, которого знал еще с конгресса Сольвея. Он регулярно посещал мои лекции и, как мне сказали, охотно поддержал мое выдвижение в почетные члены Американской Академии наук и искусств в Бостоне. Но сколько-нибудь интересных встреч с ним у меня не было.

Ближе я сошелся в Бостоне с профессором электротехники Ванневером Бушем, одним из изобретателей электронно-счетных машин, впоследствии президентом Института Карнеги в Вашингтоне, а во время второй мировой войны советником президента Рузвельта по вопросам военной техники. Ему приписывают орга-

низацию работ по атомной бомбе. Это разносторонне образованный ученый, стремившийся к установлению теснейшей связи физики с техникой, что является и нашей задачей. Мы с ним подробно обсуждали вопросы высоковольтной изоляции и его опыты в этой области. Буш приезжал к нам в Ленинград, где знакомился с Физико-техническим институтом, встречался с его сотрудниками и обсуждал наши работы.78 Он приезжал также в Берлин, когда я был там, и организовал мои консультации в электротехнической лаборатории в Бостоне, в работах которой сам принимал участие. Эти консультации мне очень запомнились. Их было немного — всего три-четыре, но по договору, который был заключен при участии нашего Амторга в Нью-Йорке, они принесли 12 000 долларов, на которые 20 сотрудников Физикотехнического института смогли получить заграничные командировки и провести в лучших зарубежных лабораториях от 4—6 месяцев до 2 лет. Немало приборов было приобретено для Физико-технического института из этого фонда.79

С 1930 г. я потерял всякую связь с Вапневером Бушем, но совсем недавно получил от него дружеское письмо.80 Он прочел мою статью «Возрождение термоэлектричества» в одном научнопопулярном американском журнале и вспомнил о наших встречах. Он считал, что такие научные беседы, которые мы вели с ним и у него в Бостоне, и у нас в Ленинграде, лучше всего обеспечивают связи между учеными разных стран. Мы обменялись новогодними пожеланиями на 1959 г.

В Бостоне же я познакомился с профессором Сандовал-Вал- ларта, мексиканцем, с увлечением говорившим о своей родине. Позже уже в качестве президента Мексиканской Академии наук он приезжал в Москву, на юбилей нашей Академии. Рассказывая о мексиканских революционных событиях, он проявил себя сторонником демократических взглядов и с большой симпатией относился к строительству социализма в нашей стране.

Уже в 1958 г., участвуя в конференции по полупроводникам в Рочестере, я встретился с некоторыми своими слушателями 1927 г. в Бостоне. Среди них оказался и крупный ученый, автор теории электрического пробоя Зенер, теперь директор лаборатории «Вестингауз». В этих лабораториях я в те годы также прочел небольшой курс лекций. Там работал тогда мой товарищ по Ромейскому реальному училищу Степан Прокофьевич Тимошенко. Мы были близкими друзьями еще в студенческие годы когда я был председателем Ромейского землячества. Потом вместе преподавали в Политехническом институте в Петербурге, где активно участвовали в научно-техническом кружке и вместе отдыхали и путешествовали по Крыму и Швейцарии.

Тимошенко выдвинулся в США как инициатор использования новейших разделов математики в расчете вибраций металлических конструкций. Его шестидесятилетие было отмечено инженерными кругами США посвящением ему сборника статей его почитателей. Он иностранный член пашей Академии наук. Сов-

П. С. Эренфест и С. П. Тимошенко.

сем недавно я принимал у себя дома Степана Прокофьевича, приезжавшего в качестве туриста в СССР.81

В предреволюционные годы он примыкал к группе Максима Горького и был, вероятно, самым левым из русских профессоров. Сорок лет пребывания в Соединенных Штатах Америки, по- видимому, немного оставили от этих настроений.

Крупнейшим научно-техническим центром 20-х годов был в США институт фирмы «Дженерал электрик». Во главе лаборатории стоял прогрессивный и просвещенный физико-химик Витней. Там работали Ленгмюр, Кулидж, Дэшмен, Холл и другие.

Витней, понимая вред чрезмерной секретности, построил здание института, в котором ни одна дверь не запиралась, а его рабочий кабинет весь состоял из стекла. Он говорил, что такие экстравагантные меры были необходимы, чтобы победить установившиеся в Америке нравы. Как мы знаем, эти меры не смогли все же побороть эпидемии секретности.

Семинар института, в котором выступал и я, носил настоящий научный характер. Сотрудники искрение интересовались научной дискуссией и принимали в ней живое участие.

Главной, пожалуй, целью моей командировки в США было ознакомление с научно-техническими лабораториями и с путями внедрения научных результатов в технику. Поэтому институт Витнея представлял для меня особый интерес. Договорившись предварительно с нашим правительством, Витней пригласил меня руководить в течение года высоковольтной лабораторией фирмы и организовал мою встречу с директором-распорядителем «Дженерал электрик». Я не согласился пробыть в Америке целый год,

И. Ленгмюр.

но решил воспользоваться встречей, чтобы спросить, как директор расценивает значение и выгоду, получаемую фирмой от работ таких выдающихся ученых, как Кулидж и Ленгмюр. К своему удивлению, я получил ответ: «Да, нам они очень выгодны: они знают все, что делается в других местах, и дают нам возможность без потери времени использовать все новое». Ни слова о водородной сварке и электронике Ленгмюра, о рентгеновых трубках Кулиджа!

И Кулидж и Ленгмюр побывали у нас в СССР — Кулидж как турист, а Ирвинг Ленгмюр был приглашен на юбилей Академии наук. Он присутствовал на параде победы на Красной площади и на заседании Верховного Совета, чтобы лично убедиться в принятии закона о демобилизации армии. Ленгмюр внимательно зна- комился с научными работами по физике как в Москве, так и п Физико-техническом институте в Ленинграде. Из своего посещения он вынес весьма благоприятное впечатление, которое, однако, поблекло под влиянием настойчивой пропаганды холодной войны, с которой он встретился в США.

Участвовавшие в семинаре Витнея Ленгмюр и Кулидж охотно делились своими мыслями и даже обсуждали технические детали своих и чужих опытов.

С Кулиджем я встретился еще в 1958 г., когда вновь посетил лабораторию «Дженерал электрик». Он даже приехал из сосед-

ней Канады на устроенный руководителями фирмы прием советских ученых, а недавно сообщил мне письмом о намечаемых им планах. Как и многие состоятельные американцы, он после выхода в отставку путешествует по всему свету, а теперь вновь собирается посетить Советский Союз.

Ленгмюр недавно умер. Сейчас в США издается собрание его научных трудов в пяти томах. В память о наших с ним научные отношениях меня пригласили войти в состав редакции.82

В настоящее время лаборатории «Дженерал электрик» в Ске- нектеди сильно разрослись. Ими руководит доктор Сюите; немало талантливых физиков, как например Апкер, Хебб и другие, участвуют в научной работе. Там все еще продолжает работать Холл. Однако такого исключительного положения, как в 1927 г., эти лаборатории не занимают.

Одним из консультантов фирмы был в то время и Милликен, другим несколько раньше был блестящий электротехник Штейн- мец, с которым переписывался В. И. Ленин.

Впервые я узнал Милликена в 1913 г., когда опубликовал свои исследования элементарного фотоэлектрического эффекта и статистики вырываемых светом электронов. Зоммерфельд прислал мне письмо с подробными расчетами этой статистики. А от Милликена я получил длиннейшее послание, в котором наряду с приветствиями и поздравлениями выражалось его огорчение, что не он первый воспользовался приемом уравновешивания частиц в электрическом поле.83 .

Дело в том, что в моих опытах заряд частиц определялся по уравновешивающей силу тяжести разности потенциалов на пластинках конденсатора, между которыми находились частицы. Милликен же заставлял частицу для той же цели многократно падать и подыматься и определял скорость ее перемещения. Но это чисто методическое преимущество моих опытов показалось Милликену столь удачным, что он сожалел, что оно не пришло ему в голову. Я ответил, что не придаю значения этой детали метода, что меня более интересовала возможность неограниченное число раз изменять и измерять заряд одной и той же частицы, не теряя ее из вида в течение многих часов.

Когда я встретил Милликена в США в 1926 г. на съезде Американского физического общества, он пригласил меня к себе в Пасадену (Калифорния). В течение месяца я прожил там, выступал с докладами в лаборатории Милликена в Калифорнийском технологическом институте и познакомился не только с фишками, но и с астрономами соседней обсерватории Маунт Вилсон.

Пасадена — это сплошной субтропический парк, в котором поселялись ушедшие на покой капиталисты, построившие там богатые виллы. Расположенный между двухкилометровыми горами и океаном город и его окружение полны незабываемых красот.

Физический институт, входящий в состав Технологического института, был в то время лучшей исследовательской школой

А. Ф. Иоффе и Р. Милликен (1927 г., США).

в США. Милликен, возглавлявший оба учреждения, был и иро- фессором физики, но систематического курса не читал, а вместо этого раз в неделю, по пятницам, читал популярную лекцию, сопровождавшуюся блестящими демонстрациями. Среди научных сотрудников института были крупные ученые, хорошо известные за пределами США.

Милликен производил тогда опыты по термоэлектронной эмиссии, о которых мне рассказывал. Уже в поезде на обратном пути я, пользуясь по памяти таблицей логарифмов, убедился, что данные Милликена подтверждали формулу Ричардсона. Из вагона поезда я послал Милликену письмо, в котором советовал провести измерения холодной электронной эмиссии не с острия, форма поверхности которого неизвестна, а с капельки жидкого галлия с малой упругостью пара и лишенной искаженной поверхности. Хотя этот совет не был использован, но Милликен позже напомнил мне о нем.

Прекрасное экспериментаторское искусство Милликена хорошо известно. Оно сказывалось на методике всех работ его лаборатории, и я старался усвоить из них все, что был в состоянии.

Теоретическую физику возглавлял здесь Павел Сигизмундович Эпштейн, которого я знал еще как доцента Московского университета.

Милликена я встретил еще раз, когда он отправлялся в Швецию для получения Нобелевской премии. Я находился в это время в Париже, о чем Милликен узнал от Эренфеста. Неожиданно получаю радиограмму с океанского парохода с предложе-

йием проехать с йим из Шербурга в Времен и в это время побе седовать.

Я так и сделал. Подготовленная Милликеном встреча протекала следующим образом. Сначала он изложил мне свои ирии- ципы и свое отношение к жизни для того, как он объяснил, чтобы я знал, с кем имею дело. Эти принципы заключались в соблюдении всех десяти евангельских заповедей и морали. Понимание жизни он сводил к четкому разделению религиозной веры и научного исследования. .Несмотря на явную несложность этих положений их изложение заняло все наше время до обеда. Позже он рассказал о своих опытах по срыву электронов с атома вплоть до полного обнажения ядра; мы обсуждали вопрос о том, как построено ядро и как до пего добраться. Это была, разумеется, самая интересная тема нашего разговора. У меня создалось, однако, впечатление, что главной целью встречи было изложение Милликеном своих высоких моральных установок.

На конгрессе Сольвея мне рассказали о том, как Милликен, приехал в Брюссель, предложил прочесть в университете лекцию па тему о психологии в Америке. На лекцию пришли почти все профессора, чтобы оказать внимание и гостеприимство знаменитому гостю. Милликен сказал: «Я типичный американец, и американская психология вам будет яснее всего, если я расскажу о себе». Последовало систематическое описание карьеры, которое закончилось сообщением о том, какого высокого положения ему удалось достичь.

Сочетание блестящих научных исследований с такой психологией несколько неожиданно, но в какой-то степени соответствует американским обычаям 20-х годов.

О непривычных для нас нравах свидетельствует следующий случай, имевший место во время моего пребывания в одном из американских университетов. Один профессор развелся с женой, но развод вступал в силу лишь через год после решения суда. За два месяца до конца этого срока профессора встретили в уни верситетском парке на прогулке с девицей, на которой он хотел жениться. Это воспринято было университетской общественностью как нарушение моральных устоев, и сенат университета уволил профессора. Только путем больших усилий, в которых и я принимал участие, удалось восстановить на кафедре выдающегося ученого. Он должен был дать слово, что не встретится больше с той, на которой хотел жениться. ■

По приглашению Калифорнийского университета в Беркли и с разрешения нашего правительства я был зачислен «профессором-гостем» и прочел курс лекций по физике кристаллов, который был опубликован как на русском, так и на английском языке.84 Из моих слушателей и профессоров, с которыми я жил в одном и том же клубе, ближе всего я сошелся с физиком Леонардом Лёбом и со знаменитым химиком Гильбертом Льюисом, автором гипотезы валентных связей при помощи пары электронов, автором глубокого анализа «Анатомия науки» 85 и ведущим химиком

Иностранные гости VI съезда русских физиков: П. Дебай Г. Льюис, Ч. Дарвин (1928 г., СССР).

своего времени. Я бывал в его семье, которая жила в горах примерно в 100 км от Сан-Франциско. Льюис с женой приезжал на наш съезд, который мы провели в 1928 г. на Волге.

Льюис был человеком разносторонних интересов, на его семинаре я рассказывал о всех работах и мыслях дореволюционных лет, о которых я ничего не печатал, так как они преследовали тогда лишь одну цель — удовлетворение моей любознательности.

Я извлек для себя много полезного из возникавшей всегда живой дискуссии, в которой сочетались физика, химия и биология.

Льюис не терпел широко распространенного в США ханжества и смело выступал против его проявлений. Вот один пример: студенты выговорили себе право сдавать экзамен только письменно и писать ответы в отсутствие преподавателей. Льюис документально доказал, что 90% ответов были списанными. Тогда сенат университета решил, что каждый студент должен приписать в конце фразу о том, что он честью американского гражданина гарантирует самостоятельность ответа. Когда Льюис показал, что приписка мало изменила положение дела, сенат пришел в негодование. Льюис оскорбил честь Соединенных Штатов, утверждая, что американец может легкомысленно отнестись к своей чести как гражданина. Требовали, чтобы Льюис отказался от своих слов и извинился. Не знаю, чем кончилось дело.

Я провел экзамен по своему курсу устно и ничего, кроме самых положительных впечатлений, не получил. Сначала меня удивила 100-балльная система оценки, но потом я понял, что она означает оценку в процентах. Как один из экзаменаторов я получил подробнейшую инструкцию, из которой вытекало, что решающим должно быть получение численно правильного ответа даже при недостаточном понимании. Важнее получить правильный результат, чем разобраться в его причинах.

Один из профессоров соседнего университета в Паоло-Альто расхваливал своего сына-студента, который хотя очень плохо учился, но был избран ответственным капитаном спортивной команды своими товарищами. По мнению отца, это доказывало его организационные способности и умение мобилизовать коллектив, что в жизни важнее, чем знания.

Я уже упоминал, что одним из профессоров физики в Беркли был Леонард Лёб, сын знаменитого биолога.86

Лёбу я особенно благодарен за его гостеприимство и постоянную заботу обо мне. Лекции мои были сконцентрированы в два дня — понедельник и вторник, так что я имел возможность посещать лучшие места Калифорнии, граничащей с одной стороны с океаном, с другой — с горами и пустыней. Кинематография Голливуда, китайская часть Сан-Франциско, его залив и ближайшие острова — все это оставляет большое впечатление. По окончании лекций в ожидании торжественного университетского акта, где мне присуждалась почетная степень «LLD» — почетного доктора прав, я щиел возможность провести несколько дней в цациональ-

Иностранные гости VI съезда русских физиков (1928 г., СССР).

Слева направо, сидят: К. Шеель, А. Ф. Иоффе; стоят: С. Пеньковский, Г. Льюис, Л. Бриллюэн.

ном парке Иосемит-валей, с рощами гигантских деревьев секвойи, мощными водопадами и горным пейзажем.

Лебу я также обязан за помощь в составлении английского текста моей книги и за интереснейшие рассказы о профессорской среде американских университетов, ее обычаях, о сильных и слабых сторонах университетской жизни. У нас были также близкие научные интересы, хотя затеянная совместная работа не удалась.

В Калифорнийском университете я столкнулся с некоторыми своеобразными чертами американской жизни. Отметки в школе давались в процентах, а человек оценивался в долларах. Мне пришлось познакомиться с этим па собственном опыте. Президент университета предложил мне занять кафедру физики и руководство Физическим институтом. Он сообщил, что оклад составляет 8 тысяч долларов в год, но так как он знает, что это не моя цена, то добился от каких-то фирм добавки в 12 тысяч долларов и предлагает, таким образом, правильную, по его мнению, оплату в 20 тысяч долларов. Я пытался объяснить, что его лестное предложение для меня неприемлемо, потому что у меня другая цель в жизни, что я участник громадного дела перестройки жизни у себя на Родине. Но мне показалось, что мой собеседник счел это только вежливой формой отказа, а отказ — результатом недостаточной суммы в 20 тысяч долларов. Самым поразительным для меня было совпадение этой цифры с тем, что мне предлагали в течение того же посещения США «Дженерал электрик» и Бостонская фирма. Видимо, неведомыми для меня путями в США совершилась моя оценка.

В театрах я видел пьесы, где люди распределялись по числу знаков в сумме получаемых ими долларов, хотя они вовсе не отличались но уровню культуры. Церковь играла роль клуба, объединяющего людей с одинаковым уровнем доходов.

Мне вспоминается также благородная фигура Менденхола в Медисоне и оригинальность Вуда в Балтиморе. С Менденхолом мы вели многочисленные беседы па различные темы, в частности о выращивании кристаллов теллура и об автомате для регулирования температуры кристаллизатора. К Вуду меня привез на автомобиле из Вашингтона талантливый теоретик Грегори Брейт, родившийся в России и владеющий русским языком. Вуд обрушился на меня градом загадок. Что такое почернение кварца при освещении ультрафиолетовым светом? На это я мог ответить, описав то, что видел в ультрамикроскопе у Рентгена. В застывшей луже видна извилистая линия пузырьков, каково ее происхождение? На это, мол, не мог ответить Ленгмюр. Оказалось, что через лужу проползла мошка. В какую сторону сдвигаются части кристалла при пластическом сдвиге? — и т. д. Затем Вуд предложил состязание по скорости на автомобиле, сказав, что поедет со мною в Нью-Йорк, но ни то, ни другое не состоялось.

Вуд наряду с поразительными по остроумию оптическими опытами прославился своими чудачествами. Он то и дело превышал установленные для автомобилей скорости, а когда обвинялся в том, что проехал перекресток при красном светофоре, то заявил на суде, что при его скорости по принципу Доплера красный светофор показался ему зеленым.

Широко известен его прием очистки оптической трубы при помощи прогнанной через нее кошки. Я уже упоминал, что для проверки А-лучей у Блондло в Нанси он снял в темноте алюминиевую призму и продолжал рассматривать спектр, который ему демонстрировал Блондло.

Злые языки говорили, что, когда Вуд видел интересный опыт, он повторял его — в более удачной форме — и опубликовывал, к огорчению автора.

Видимо, это приходилось не по вкусу коллегам. Несмотря на выдающийся научный талант Вуда многие его не любили, а в Балтиморском университете ему не создавали нужных условий деятельности. Он, например, горько жаловался мне, что его лабораторию загнали на чердак и даже не произвели должного ремонта после пожара.

О Вуде написана увлекательная книга, переведенная В. С. Вавиловым на русский язык.87

Из других американских ученых интереснее других был, пожалуй, Артур Комптон, Нобелевский лауреат. Но наши беседы почему-то носили характер загадок на научные темы. Помнится, сильно сказывались у него религиозные мотивы.

Холодной войны тогда еще не было. Советский Союз был загадкой для Америки. Распространявшаяся о нем клевета п газетные утки делали непонятным, почему у нас так быстро раз-

П. Зееман и Р. Вуд.

l далась наука. Правильного понимания совершавшегося в годы нэпа процесса построения социалистического общества не было. Да и вообще уровень общей культуры был невысок. Но техника росла на глазах, и учиться там было чему. Я привез тогда большую литературу и много материалов, касающихся организации науки и ее участия в прогрессе техники в США. Еще не было «засасывания» выдающихся физиков из Европы и особенно из Германии, которое обогатило США в эпоху Гитлера и после второй мировой войны. Но уже и тогда в США наблюдался быстрый рост физики и в особенности технической физики; развивались новые формы выхода теоретической науки в производство.

Спустя 30 лет я снова попал в среду американских физиков — в Оттаве (Канада) в 1956 г. и в Рочестере (США) в 1958 г. Я встретил много выдающихся ученых: Д. Бардина и Браттейна, Лайнса и Слэтера, Херринга и Ванье, японца Кубо и англичанина Мотта. Несмотря на крайне дружественный тон наших бесед и на высокое уважение, которое я испытываю по отношению ко многим из них, вряд ли стоит делиться своими впечатлениями: условия, созданные холодной войной, наложили свой отпечаток. Часто замечаешь, что твой собеседник побаивается откровенных высказываний. Но одно несомненно — никто из перечисленных ученых не разделяет настроений холодной войны и не одобряет ее. Все они искренно заинтересованы успехами советской физики, вызванными небывало благоприятными условиями, созданными Советским правительством. Но также несомненно, что коммунизмом они запуганы и его не понимают.

Сейчас мои наблюдения могут оказаться слишком односторонними и более поверхностными, чем это было в условиях, имевших место 30 лет назад. Поэтому о встречах с физиками нашего времени писать не буду, тем более что их знают иногда лучше меня другие физики.

Глава X

РАМАН И САХА

Хочу еще рассказать о своих встречах с индийскими физиками: с Саха в 1922 г. и с Раманом в 1925 и 1958 гг.

Саха я встретил в Берлине совсем молодым, но уже чрезвычайно талантливым физиком. Это было в эпоху полновластного господства англичан в Ост-Индии. Горячий патриот своей родины и своего народа, Саха рассказал, что еще в средней школе группа в 10—12 учеников поклялась внести свой вклад в освобождение родины. Они решили так учиться и овладевать знаниями, чтобы впоследствии заменить англичан в высшей школе и в научной деятельности. С 10 лет все они не знали других интересов в жизни, кроме поставленной себе цели. Какова судьба остальных, я не знаю, ио Саха достиг цели в самой высокой степени: он стал мировой знаменитостью благодаря своим исследованиям излучения звезд и развитой им термодинамике звездного мира. В его 60-летний юбилей вся Индия, его многочисленные ученики, ученые Европы и США приняли участие в чествовании. Ему был посвящен юбилейный том со статьями видных ученых. Незадолго до смерти он побывал в Москве на одной из конференций.

Раман — лауреат Нобелевской премии — разными путями связан с Советским Союзом. Наблюдение над появлением новых линий в спектре рассеяния одновременно с ним было сделано и правильно истолковано в Советском Союзе академиками Мандельштамом и Ландсбергом и только в результате случайного недоразумения было ими опубликовано позже. Раман сразу понял значение своего открытия. Как он сам в то время мне сообщил, сделав наблюдение 30 марта, он уже 31 марта его опубликовал и в тот же день разослал по многочисленным адресам. А статья Мандельштама была послана в немецкий журнал даже раньше, но неожиданное открытие вызвало там некоторые сомнения. Редактор потребовал его подтверждения с моей стороны, и лишь двумя месяцами позже статья была напечатана. По всей справедливости следует связывать «Раман-эффект» с именами не только Рамана, но и Мандельштама и Ландсберга.88

В 1925 г. Раман приезжал в Советский Союз на празднование 200-летнего юбилея Академии наук. Когда он обедал у меня, он предупредил, что кушанья для него должен приготовлять мужчина: ему, как представителю высшей касты браминов, не пола-

Ч. В. Раман и А. Ф. Иоффе (1958 г., Ленинград).

гается принимать пищу из женских рук. На мой вопрос, когда же Индия освободится от английского владычества, он ответил: «Мы могли бы добиться этого хоть сейчас, но это будет нам стоить много крови, а в течение ближайших 50 лет это совершится само собой бескровно. Мы подождем!».

В 1958 г. Раман еще раз приезжал к нам как лауреат Международной Ленинской премии за укрепление мира и в качестве президента Индийской Академии наук. Мы вели увлекательный научный разговор на тему о физике твердого тела, о структуре кристаллов и о спектрах тепловых колебаний в таких кристаллах, как алмаз, у которого из шести электронов четыре валентных. Раман поражает своей активностью, энтузиазмом и оригинальностью научных взглядов (с некоторыми из них, впрочем, трудно согласиться). Совсем недавно я получил от Рамана письмо с сообщением об избрании меня почетным членом Индийской Академии наук.89

Глава XI

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ФИЗИКАХ РОССИИ

Хотя я был намерен ограничить свои воспоминания зарубежными физиками, личности которых гораздо меньше известны у нас, чем их научные труды, но все же хочется в заключение вспомнить и тех из русских физиков, которых уже нет среди нас. Более молодые из современных товарищей их уже не знали. Я не стану повторять того, что можно прочесть о них в литературе, и ограничусь личными воспоминаниями.

В 1906 г. я возвратился в Петербург — столицу России и местопребывание Физического отделения Русского физико-химического общества, объединявшего всех русских физиков; их было около 100 человек. Лучшие их представители жили в Москве. Там работал А. Г. Столетов, там же выросла первая крупная научная школа — школа Петра Николаевича Лебедева. В Киеве после М. П. Авенариуса работал И. И. Косопогов, в Харькове — Г. А. Грузинцев, в Казани — Д. А. Гольдгаммер.

Открытие светового давления П. Н. Лебедевым составило эпоху в физике, оно было одним из блестящих подтверждений электромагнитной теории света. Лебедеву удалось преодолеть еще большие экспериментальные трудности для доказательства давления света на газы. Помню также интереснейшие опыты по выяснению происхождения магнитного поля Земли; они, как и другие научные планы, не были доведены до конца в результате разгрома Московского университета царским правительством.

Лаборатория, предоставленная Петру Николаевичу Московским университетом, размещалась в подвале здания, верхние этажи которого занимали профессора Соколов и Умов. А при разгроме университета царским министром Кассо Лебедев ушел из университета: он пытался организовать на частные средства лабораторию (в Мертвом переулке), но вскоре умер, пе дожив до завершения строившегося для его школы института на Миуссах. Этот институт возглавил ученик П. Н. Лебедева — Петр Петрович Лазарев.

Незабываемая заслуга Лебедева — организация научной школы, охватывавшей все наиболее актуальные вопросы физики. П. П. Лазарев и вслед за ним А. К. Тимирязев изучали свойства газов и обмен их тепловой энергии со стенкой, Р. Колли и В. И. Романов исследовали радиоволны, Т. П. Кравец занимался оптикой жидкостей, В. К. Аркадьев — магнетизмом.

В стороне от университетского подвала, но связанный с Лебедевым тесной личной дружбой, вел свои работы Александр Александрович Эйхенвальд, один из основателей Высших женских курсов90 и Университета Шанявского,91

II. Лазарев и И. Н. Лебедев.

В связи с воспоминаниями об Эренфосте я уже вспоминал П. Ы. Лебедева. Его уход из Московского университета привел к острому конфликту в Физическом обществе. Молодежь Общества потребовала принятия резкой резолюции протеста, па которую не соглашалось руководство. Президиум Общества вышел в отставку, по резолюция была принята, а руководство Общества было обновлено.92

Русское физико-химическое общество имело постоянную связь с Французским физическим обществом. Председатель нашего Общества являлся по должности членом Французского общества. Мы считали французскую физику своим близким делом. Когда Парижская Академия наук провалила кандидатуру Марии Кюри и избрала вместо нее изобретателя когерера Бранли, Физическое отделение Русского физико-химического общества приняло резолюцию протеста против такого неправильного решения и обратилось с соответственным посланием к Французскому физическому обществу. Вплоть до революции Русское физическое общество оставалось прогрессивным, а в январе 1919 г. расширилось в Ассоциацию физиков, которая взяла на себя задачу направить русскую физику па строительство социалистической техники.

После смерти П. Н. Лебедева его дело продолжал Петр Петрович Лазарев. К сожалению, приходится сказать, что часть учеников Лебедева откололась и стала враждебно относиться к Лазареву.

Интересы Лазарева — врача по образованию и врача своего учителя Лебедева — в значительной степени занимала биология: физический механизм распространения нервных возбуждений и,

А. Ф. Иоффе р7

О. Д. Хвольсон.

в частности, электролитические токи в нервах, оптическое возбуждение и адаптация глаза, вкусовые ощущения и т. и. Поэтому одно из направлений школы Лазарева и его личных научных исследований составляла биофизика. Но оно было далеко не единственное. Другим важным разделом были задачи геофизики, которые вскоре сконцентрировались вокруг изучения совместно с А. Н. Крыловым и И. М. Губкиным Курской магнитной аномалии.93 Третьим разделом была молекулярная физика. По каждому из этих направлений росли научные кадры, так что Лазарев оказался достойным продолжателем дела своего учителя.

Лазарева хорошо знали зарубежные, особенно французские физики и биологи.

У Лазарева я встречал Горького, Н. А. Семашко. Петра Петровича близко интересовали искусство и театр.

Уже значительно позднее, в 30-х годах, в Москве сосредоточили свою научную деятельность выдающиеся советские физики: академики Л. И. Мандельштам, Н. Д. Папалекси, Г. С. Ландсберг и руководитель Физического института и президент Академии наук СССР С. И. Вавилов. Их жизнь и деятельность еще слишком свежи в памяти всех физиков, чтобы повторять эти воспоминания в моих записках. Их дело, дело советской физики, успешно продолжают многочисленные ученики.

Перейду к более отдаленным воспоминаниям о петербургских физиках. Профессорами университета были Иван Иванович Борг- 98

Б. Б. Голицын.Б. Б. Голицын.

Б. Б. Голицын.

Б. Б. Голицын.

И. И. Боргман.И. И. Боргман.

И. И. Боргман.

И. И. Боргман.

ман, Орест Даниилович Хвольсон и Николай Александрович Булгаков. Их научные заслуги далеко уступали заслугам Лебедева, Эйхенвальда и Умова.

О. Д. Хвольсон - автор пятитомного курса физики, переведенного на многие иностранные языки. Курс этот представлял собою обширную и систематическую сводку всего, что было опубликовано по физике, впрочем, без оригинальных точек зрения автора.94

Орест Даниилович хорошо читал лекции и часто выступал с публичными лекциями в Соляном городке (публичной аудитории Петербурга). В молодости оп работал в лаборатории Академии наук и мечтал сделаться ее членом, для чего, однако, значение его научных работ было недостаточно. Когда Академия в воздаяние его полезной паучпо-просвстительской деятельности избрала его почетным членом (что не давало права участия в заседаниях Академии), он остроумно заметил: «Разница между академиком и почетным академиком такая же, как между государем и милостивым государем».

И. И. Боргман хотя и был преподавателем царя Николая II, по был в то же время человеком прогрессивных воззрений. Он пытался перенести в Петербургский университет такой же физический практикум, как в Германии, излагал и пропагандировал электромагнитную теорию Максвелла, но его собственные научные работы — «О свечении разрядной трубки, присоединенной одним концом к индуктору» и другие — серьезного значения не имели. Его руководство работами студентов и ассистентов университета сводилось к повторению работ, напечатанных в иностранных научных журналах.

После смерти И. И. Боргмана нас с Д. С. Рождественским пригласили для чтения доцентских курсов и участия в Физическом институте университета, руководство которым было поручено О. Д. Хвольсону, последний предложил нам продолжить «замечательную традицию» воспроизведения лучших заграничных работ. На мой вопрос: «Не лучше ли ставить новые, еще не разрешенные вопросы?» — он ответил: «Но разве можно придумать в физике что-то новое? Для этого надо быть Джи-Джи Томсоном». Таков был уровень экспериментальной физики в Петербургском университете. Впрочем, хорошим экспериментатором, автором многих измерительных приборов для студенческого практикума был В. В. Лермантов.

А уровень теоретической физики был еще ниже. Н. А. Булгаков, говорят, был хорошим вычислителем и умел в уме производить сложные действия. Но физики он не понимал. Еще будучи студентом Технологического института, я слушал его курс теории электричества, в который он внес такую путаницу, что потом там же просил вычеркнуть из наших тетрадей все, что он прочел.

В университете и на Высших женских курсах студенты его не слушали. Он мне жаловался, что не может заставить посещать свои лекции, даже, например, на женских курсах поручает 100

Ю. А. Крутков

А. Ф. Иоффе, П. Л. Капица и А. Н. Крылов (1924 г.).

студенткам читать по книжке то, что им приходится сдавать па экзаменах. Он написал учебник электромагнетизма, который представлял собой сборник формул и ответов, которые следовало давать на государственных экзаменах, — что-то вроде «шпаргалки», а проводимые им экзамены сводились к списыванию отдельных параграфов из его книги. Словом, преподавание теоретической физики было скорее коллекцией анекдотов. Думаю, не стоит их умножать.

Теоретическая физика зарождалась независимо от влияния университетской профессуры. Большую помощь в этом деле оказал Павел Сигизмундович Эрепфест. Замечательные работы по теории относительности были опубликованы профессором Политехнического ин-

сх^тута Александром Александровичем Фридманом, который заложил также фундамент советской математической школы прогноза погоды; серьезные исследования по жидким кристаллам, по теории относительности принадлежали Всеволоду Константиновичу Фредериксу. Вейхардт, Бурсиан и Крутков, а затем и талантливый молодой физик Бронштейн представляли собою здоровые ростки теоретической физики, давшие уже значительные результаты, хотя все они погибли молодыми. Бурсиан дал полное решение задачи об объемном заряде при термоэлектронной эмиссии. Круткову принадлежит ряд работ по механике, проведенных совместно с А. Н. Крыловым. Ему же мы обязаны установлением роли новой статистики, предложенной позже Эйнштейном и Бозе в законах черного излучения. Бронштейн успел за свою кратковременную научную жизнь разработать и установить важнейшие закономерности в учении

о твердом теле и, в частности, о полупроводниках. Полного развития своего таланта достиг только Владимир Александрович Фок.

Ко времени моего приезда в Петербург там имелись достойные ученые физики: Б. Б. Голицын, А. Н. Крылов, упомянутые уже Н. Г. Егоров, Н. А. Гезехус, А. Л. Гершун, В. В. Лерман- тов и другие. Но почти все они были вне университета.

Борис Борисович Голицын был выдающимся академиком, одним из создателей сейсмологии, автором замечательных работ по 102

Н. Н. Семенов.

П. И. Лукирский.

Д. А. Рожанский.Д. А. Рожанский.

Д. А. Рожанский.

Д. А. Рожанский.

энергии, по дифракции и по критической температуре. Его избрание в Академию, как и присуждение ему степени доктора физики, было связано с острыми конфликтами. Докторская диссертация, в которой впервые было введено понятие о температуре лучистой энергии, вызвала новизной своих предложений резкий протест всех представителей теоретической физики не только Московского университета, куда была представлена диссертация, по и других университетских городов — Киева и Харькова. Диссертация была отвергнута в Москве и была защищена в Варшаве. На кафедру физики в Академии наук с пол-

ным правом претендовал А. Г. Столетов. Избрание вместо него молодого князя Голицына было воспринято как беспринципный поступок, обязанный давлению сверху. Но оказалось, что Голицын оправдал свое избрание, и теперь мы с благодарностью вспоминаем его вклад в физику. Ко мне лично Борис Борисович относился дружески и даже добился присуждения мне Академией наук одной из премий.95

Много лет, до самой его смерти, я имел счастье близко знать Алексея Николаевича Крылова, замечательного математика, выдающегося кораблестроителя и моряка, оставившего неизгладимый след как в науке и технике, так и в памяти всех, кто его знал. Воспоминания Алексея Николаевича, блестящие по языку и яркие по содержанию, широко известны и отлично рисуют образ этого энтузиаста своего дела, которым гордится наша Родина.96

Из моих современников следует вспомнить Дмитрия Сергеевича Рождественского и Дмитрия Аполлинариевича Рожан- ского. Первого я узнал еще в 1902 г., перед своей поездкой к Рентгену. И. Г. Егоров направил меня к Рождественскому, который тогда возвратился из командировки в Лейпциг и Париж и мог мне рассказать об условиях жизни за границей. Впоследствии мы вместе пытались реорганизовать физику в университете после смерти И. И. Боргмана. Дмитрий Сергеевич действительно радикально перестроил преподавание физики.

Я. И. Френкель.

Слева направо, сидят- С. Н. Ржевкин, А. Ф. Иоффе, Е. К. Молодая, П. И. Лазарев, Л. В. Мысовский; стоят-. П.Н. Беликов.Э.В.Шпольский, Б. В. Ильин, С. И. Вавилов, Е. Е. Сиротин, Б. А. Введенский (начало 1920-х годов).

С Рождественским у нас было много общего. Мы часто и подолгу обсуждали вопросы преподавания физики, вопросы организации научной работы, ее выходов в производство и связи теории и эксперимента. Но в течение длительного времени у нас были и систематические расхождения: я был сторонник фотонов, а он — классической электромагнитной теории света. В организованной Дмитрием Сергеевичем комиссии по атомному ядру97 я принимал участие вместе с Н. И. Мусхелишвили, А. Н. Крыловым, А. А. Фридманом и др. Затеянное Рождественским привлечение меня в университет не состоялось.

Хотя я читал приват-доцентский курс и вел порученное мне преподавание физики на естественном факультете университета, но истинным центром моей деятельности оставался Политехнический институт. Там моя работа была связана не только с моими товарищами-лаборантами: руководитель кафедры В. В. Скобельцын предоставил мне также возможность приглашать учеников извне. Первыми из них были Н. Н. Семенов, П. И. Лукирский, П. Л. Капица и вскоре Я. И. Френкель и Я. Г. Дорфман. Из них П. И. Лукирский и Я. И. Френкель умерли молодыми, но успели оказать немалое влияние на развитие физики своими трудами — Петр Иванович Лукирский по экспериментальной, а Яков Ильич Френкель по теоретической физике. Они, особенно Я. И. Френкель, оказали также значительное влияние на меня лично, но о них, так же как о незабвенных своих учениках Павле Павловиче Кобеко и Игоре Васильевиче Курчатове, я писать не буду.98 Результаты их научной деятельности вошли и навсегда останутся в любом курсе физики.

Замечательным по экспериментальному искусству и по строгости анализа ученым был Д. А. Рожанский, который работал в Харькове и Нижнем Новгороде, а затем переселился в Ленинград, где первое время даже жил в одной квартире со мной. Упомяну, что первая в мире радиолокационная установка была разработана по моей просьбе еще в 1934 г. Д. А. Рожанским и после его смерти усовершенствована и видоизменена его учениками.99

Хочется вспомнить еще Петра Саввича Тартаковского, работы которого по механизму фотоэффекта все еще разрабатываются и у пас, и за границей.100 Он один из первых, как и академик И. В. Обреимов, вызвался выполнить задание по организации научных центров вне Ленинграда и Москвы и перешел на работу в Томск несмотря на тяжелые тогда бытовые условия.

Позже он перешел па кафедру физики Ленинградского поли- юхпического института. Ранняя смерть не помешала ему оставить достойных учеников.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Закапчивая свои воспоминания, я ясно вижу их непоследовательность. Если об одних физиках недавнего прошлого мне удалось вспомнить кое-что обогащающее их образ, то о других я сообщаю лишь отрывочные факты, случайно связанные с нашей встречей, и то, что сказано о некоторых физиках, немногим содержательнее, чем сообщение о том, где и когда мы встречались. Но это все, что сохранилось в моей памяти. Я пытался избежать искушения превратить свои воспоминания в монографию по истории физики, основанную на литературных данных. Мне хотелось бы предоставить читателям-физикам возможность самим дополнить и оживить портреты ученых тем, что о них известно из других источников.

Мои воспоминания охватывают период с 1900 по 1960 г., в течение которого имели место две мировые войны и великие социальные революции на нашей Родине, а затем и в ряде других стран. Изменились ученые, изменились и условия их деятельности.

Если до первой мировой войны 1914—1918 гг. физические исследования производились, за небольшими исключениями, в университетах, то после 1918 г. они все больше сосредоточиваются в научных институтах. Главным образом благодаря все более тесной связи физики с техническим прогрессом изменилась тематика физических исследований — от «чистой» физики к задачам технических применений, использующих новые технические возможности, от изучения внешних проявлений к овладению внутренним механизмом явлений.

В Советском Союзе и странах социалистического лагеря процесс сближения теории и практики определяется как стремлением поставить все силы страны па подъем благосостояния народа, так и идеологией диалектического материализма.

Не следует забывать, что с переходом промышленности в руки самого народа отпал вопрос о работе физика, интересующегося техникой, на иностранных капиталистов. До революции электро-

техника и оптика находились в Петербурге в руках у немецких капиталистов, радиотехника — у шведских, металлопромышленность — у французских, текстильная промышленность — у английских и т. п. Руководящие инженерные кадры этих предприятий, определявшие технический прогресс, находились за границей; участия русских ученых им и не требовалось. В этих условиях занятия «чистой» наукой становились в какой-то степени выражением патриотизма.

Как бы то ни было, в России переход от «чистой» физики к физике как основе технического прогресса совершился в прямой связи с Октябрьской революцией быстрее, чем на Западе.

Вспоминая физиков начала столетия, я вижу одиночных ученых, окруженных учениками, развивающими идеи и методы своего учителя, образующими его научную школу, тогда как теперь встречаешь коллективы ученых с разными методами работы и разными направлениями мысли. Под их совместным влиянием вырастает молодежь без преемственной связи с одним определенным руководителем.

Ныне вместо индивидуальных интересов занимающего кафедру профессора тематика научных институтов на Западе и в США определяется потребностями той отрасли техники и тех заводов, которые финансируют данный институт. У нас же тематика научной работы в масштабе всей страны определяется задачами народнохозяйственного плана.

Из личных бесед с руководителями институтов, принадлежащих промышленным компаниям, я убедился, что немалую роль в подборе кадров и в постановке задач играли соображения конкуренции и престижа. Эффектные открытия и изобретения, принадлежащие работнику института, создают впечатление о передовых методах и более высокой технике продукции фирмы, хотя и не всегда используются самим предприятием.

Приходит в голову еще одно различие. Раньше, приехав в Германию, узнаешь немецких физиков, во Францию — французских, а в США — американских, каждого с его специфическими особенностями. Можно вспомнить своеобразие каждого из упомянутых здесь физиков. Теперь США «отсосали» такое количество иностранных и особенно немецких физиков, а крупные технические задачи настолько концентрируют вокруг себя тематику физиков разных стран, что на задний план отступают национальные и даже просто индивидуальные черты многих ученых. Сейчас вопрос, поднятый одним, подхватывается рядом других в разных лабораториях и различных странах.

Вот, например, много лет мы изучали термоэлектрические свойства полупроводников и возможность их использования для практики, и мало кто этим интересовался за пределами нашей лаборатории. Но как только появились технические перспективы, свыше 80 лабораторий в США и многочисленные лаборатории в других странах включились в работу по полупроводниковым термоэлементам.

Лучшие физики прошлого гордились тем, что добивались блестящих результатов и открытий с помощью простых самодельных приборов. Так было у Рентгена, у Резерфорда, у Ланжевена и других. Им можно противопоставить современные ускорители элементарных частиц, электронные микроскопы, электронно-счетные машины и всю сложнейшую аппаратуру современных физических лабораторий.

Необычайно возросли число физиков и выпуск научной литературы. Я помню еще время, когда каждый образованный физик знал все, что печатали физические журналы, все новые эксперименты и их теорию. Теперь это вряд ли возможно. Техника эксперимента настолько усложнилась, что требует специальных знаний, а методы теории стали практически недоступны экспериментатору. Ядерпая физика с ее десятками элементарных частиц выделилась уже почти в самостоятельную «ядерную науку». А с другой стороны, тесно переплелись далекие прежде разделы физики.

До Октябрьской революции никто не связывал русского физика с царским правительством России. Скорее, наоборот, с учеными связывали идею борьбы против самодержавия, борьбы за свободу. Русский ученый — это представитель интеллигенции, к которой принадлежали Ленин и Герцен, Горький и Чехов, Кропоткин и Белинский. Всегда от иностранного физика можно было услышать одно из этих имен, чаще всего Горького. Разговоры на политические темы обычно сводились либо к восхвалению нашими собеседниками своей конституции, культуры, либо к стремлению узнать, какие силы готовит Россия, чтобы избавиться от царского самодержавия. Понятно, что умеренные либералы, к которым принадлежали мои собеседники, не могли сочувствовать социальной революции, но во всех русских революционерах они видели борцов с царизмом, и необходимость такой борьбы им была понятна. Поэтому я не помню осуждения наших крайних революционных течений, хотя «своих» социал- демократов они считали перешедшими за пределы реальности. Как правило, иностранные ученые, порицавшие русское самодержавие, сочувствовали угнетенному народу и охотно помогали росту его культуры. Легко было подметить в их словах и наставлениях чувство своего превосходства. Да и среди русских проскальзывало восхищение их культурой, хотя и литература и музыка у нас стояли на большой высоте, а последовательное развитие революционной мысли и растущие волны революционной борьбы позволяли уже тогда предвидеть, что осуществится предсказание Белинского о России через 100 лет. Оказалось, что и сроки совпали.

Совсем иное положение создалось после Октябрьской революции. Когда в 1921 г. группа советских ученых была командирована за границу, мы были посланцами и сторонниками той самой Советской власти, против которой ополчился весь капиталистический мир, от социал-демократов до реакционеров. По

дороге в Берлий нам пришлось просидеть несколько недель в Ревеле, так как в Берлин боялись впустить «большевистскую заразу». В таких условиях мы направились после длительного периода изоляции за границу с заданием восстановления научных связей. Правда, у меня первый блин вышел комом: я хотел ознакомиться с только что организованным новым Радиевым институтом в Гейдельберге, но им руководил крайний националист, впоследствии фашист, Филипп Ленард, который увидел во мне представителя страны, воевавшей с Германией, и, как я уже упоминал, отказался разговаривать с «врагом своего отечества». Вскоре оказалось, что Ленард был редким, хотя и далеко не единственным исключением. В противоположность ему мы встретили самое теплое отношение других физиков, подогретое активной помощью нашего друга Эрепфеста. Немецкие физики выделили пам целую библиотеку книг и журналов, вышедших за годы нашей изоляции.

Прошло три года Советской власти, которую зарубежные газеты изображали как разрушителя культуры, как врага передовых ученых, а в нашем лице перед западным миром предстали знакомые ему раньше ученые. Они рассказывали, как за эти три года развернулась научная деятельность, как Советская власть организовала новые научные институты. Иностранные физики узнали о десятках физических исследований, о бурном росте советской культуры. Все это создавало резкий контраст с ia- зетной информацией и вызывало живой интерес ученых, привыкших верить фактам больше, чем словам. Десятки лучших физиков Германии, Англии и Голландии, где мы побывали, сделались нашими друзьями и стали другими глазами смотреть на инсинуации газетных писак. Эти отношения и дальше улучшались по мере того, как росла советская наука, как умножались встречи советских и иностранных ученых.

Дружеская связь па равном уровне в определенных областях физики вылилась в систему конференций по физике ядра, по проблемам физической химии, которые созывались советскими учеными при активном участии лучших иностранных физиков. В VI и VII съездах физиков принимали участие уже десятки самых выдающихся ученых США, Англии, Франции, Германии, Польши. Мы участвовали в конгрессах Сольвея и заседаниях физических обществ. К пам приезжали для длительной, на много лет рассчитанной работы физики из Германии, Франции и Англии.

Издававшиеся нами сначала в Харькове, а позже в Москве физические журналы на иностранных языках имели такую же обширную подписку, как самые распространенные зарубежные журналы. Все больше советских книг и учебников для высшей школы стало переводиться па иностранные языки, а теперь многие наши физические журналы издаются на английском языке за границей. Если взять для примера одну мою книгу, напечатанную в 1956 г. у нас, то в последующие два года она уже 112

вышла в переводе на английский, французский, немецкий, польский, китайский, корейский и другие языки.

Ныне советская физика — большой и ответственный участок мирового научного фронта. Не осталось и следа покровительственного тона в отношениях к нам, скорее, наоборот, чувствуешь, что от нас после наших спутников и лунников ждут еще больших «неожиданностей».

В наше время наука бурно развивается в различных национальных центрах, часто очень своеобразных по своей методике, по вкладу, который вносит каждый народ в познание природы. Постановка целого ряда крупнейших исследовательских задач настолько усложнилась, оборудование для исследований требует столь больших материальных затрат, общие задачи настолько совпадают, что с каждым годом все более актуальной становится задача организации взаимосвязи этих научных центров друг с другом.

Одной из важных форм взаимосвязи является взаимная посылка молодых ученых на сравнительно продолжительное время для исследовательской работы в крупные зарубежные научные центры. Советские ученые давно обратили внимание на такую персональную связь. Еще в конце 20-х и начале 30-х годов в крупные зарубежные лаборатории было послано свыше 20 советских физиков на сроки от полугода до двух лет. Хотя это» были ученые с уже определившимися научными интересами, тем не мепее работа на других научных участках обогатила их научную методику, что положительно сказалось на их последующей деятельности. Невозможно также отрицать и влияния советских физиков на научную жизнь западных центров.

Идеи научного сотрудничества все шире прокладывают себе дорогу. Организация Международного Геофизического Года доказала продуктивность и практическую возможность такого сотрудничества. Быстрый успех таких грандиозных задач, как исследование земного магнетизма, Антарктики, космического пространства, зависит в значительной мере от общих усилий ученых всех стран. Ныне, когда идеи мирного сосуществования, идеи всеобщего и полного разоружения все более овладевают умами лучшей части человечества, взаимодействие научных центров различных стран должно получить широкий размах.

а. Ф. Иоффе

КОММЕНТАРИИ

Имеется в виду пятитомный «Курс физики» О. Д. Хвольсона. Первое его издание началось в 1897 г. «Курс» многократно переиздавался на русском языке, был переведен на иностранные языки (в частности, на немецкий, французский, испанский).

См.: Тиндаль Д. Теплота, рассматриваемая как род движения. СПб., 1864.

Речь идет о книге: Piesse G.W. The art of parfumery and the methods of obtaining the odours of plants. [Искусство парфюмерии и методы получения ароматических веществ из растений]. London, 1855.

Русское физико-химическое общество было создано по предложению Д. И. Менделеева в 1878 г. при Петербургском университете. Общество издавало «Журнал Русского физико-химического общества» (части физическую и химическую). Первым редактором физической части был И. И. Боргман, с 1911 по 1918 г. — Н. А. Гезехус, с 1924 по 1930 г. — А. Ф. Иоффе.

В 1911 г. министр просвещения Л. А. Нассо в нарушение устава об автономности российских университетов издал циркуляр, обязывающий администрацию университетов сообщать в полицию о политических сходках студентов. Совет Московского университета по предложению ректора принял решение не исполнять предписания, за что ректор и его помощник были уволены. В знак протеста ряд профессоров, среди которых был и П. И. Лебедев, покинули университет. См. об этом: ЖРФХО, ч. физ., 1911, т. 43, вып. 4, с. 205.

В 1893 г. П. Ф. Лесгафт создал Биологическую лабораторию в Петербурге, которая в 1918 г. была преобразована в Естественно-научный институт им. П. Ф. Лесгафта.

В 1896 г. были официально открыты курсы П. Ф. Лесгафта — Высшие курсы воспитательниц и руководительниц физического образования. В 1905 г. они стали называться Вольной высшей школой — народным университетом. На курсах могли учиться все желающие независимо от диплома, пола, возраста. К преподаванию естественных и гуманитарных наук привлекались лучшие научные силы. Сам Лесгафт читал курс анатомии. В 1919 г. на базе курсов был открыт Государственный институт физического образования им. П. Ф. Лесгафта.

См.: Германн Л. Основы физиологии человека. СПб., 1875; Руководство к физиологии. СПб. (начиная с 1885 г.).

С 1901 г. ботаническую и микробиологическую лабораторию химического факультета Технологического института возглавлял проф. В. В. Половцов.

Вероятно, имеется в виду книга Г. В. Плеханова «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» (СПб., 1895).

См.: Kohlrausch F. Leitfaden der praktischen Physik. Leipzig, 1869. На русском языке имеется несколько изданий этой работы, например: Кольрауш Ф. Руководство к практике физических измерений с прибавлением статьи по абсолютной системе мер. 6-е изд. СПб., 1891.

См.: Curie Р., L а b о г d е A. Sur la chaleur'degagee spontang- ment par leg seis de radium. [О теплоте, самопроизвольно испускаемой солями радия]. — Compt. rend., 1903, t. 136, p. 673—675. Повторяя по поручению Рентгена эти опыты, А. Ф. Иоффе предложил прецизионный метод измерения количества тепла, выделяемого радием. Работа А. Ф. Иоффе осталась неопубликованной, но в личном фонде сохранились черновые заметки п рисунки к ней (Архив АН СССР, ф. 910, on. 1, д. 15). См.: Вклад академика Л. Ф. Иоффе в становление ядерной физики в СССР. Л., 1980.

Об этом приборе И. Кюри см.: X в о л ь с о н О. Д. Курс физики. Т. 4. Нг., 1915, с. 298.

«Ленардовские электроны», точнее «лучи Ленарда» — катодные лучи фотоэлектрического происхождения, а также катодные лучи, прошедшие сквозь тонкие металлические пластинки.

В Мюнхене А. Ф. Иоффе защитил диссертацию «Упругое последействие в кристаллическом кварце». См.: Ioffe A. F. Elastische Nachwirkung in kristallinischen Quarz. Dissertation. Leipzig, 1906.

См. письма № 1 и 2.

См. письмо № 52. „

См.: Ioffe A. F. Uber die ElektrizitStsleitung in einigen Kristallen und liber den Einfluss einer Bestrahlung darauf. [Об электропроводности некоторых кристаллов и о действии на нее облучения]. Teil 2. — Ann. Phys.,

4. Folge, 1921, Bd 64, H. 1—2, S. 1—195 (совместно с В. К. Рентгеном).

Имеется в виду статья: Ioffe A. F. Elektrizitatsdurchgang dutch Kristalle. [Прохождение электричества через кристаллы]. — Ann. Phys., 4. Folge, 1923, Bd 72, H. 22, S. 461—500 (совместно с В. К. Рентгеном). См. письма № 34 и 35.

В. К. Рентген был первым физиком, удостоенным Нобелевской премии (1901 г.) за открытые им в 1895 г. особые лучи, названные его именем.

В результате Ноябрьской революции в Германии в Баварии было образовано республиканское правительство. В апреле 1919 г. и ровозглашена Баварская Советская республика во главе с коммунистами,Уно в мае 1919 г. она была разгромлена германским правительством.

Самоубийство Больцмана скорее всего не следует связывать с’крити- кой его молекулярной теории вещества и статистическим обоснованием термодинамики: именно в самые последние годы жизни Больцмана его точка зрения стала привлекать все больше сторонников, даже из числа бывших противников (достаточно вызвать М. Планка). Вероятно, его причиной была душевная болезнь, признаки которой появились у Больцмана'задолго до смертп.

См. об этом: Гарик Г. Э. «Юбилей» Рентгена в «Третьей империи». — В кн.: Архив истории науки и техники. Т. 7. М.—Л., 1936, с. 301— 310

См.: Angerer Е. Technik des Experiments. Leipzig, 1926. Книга впервые была издана на русском языке в 1934 г. под названием «Лабораторная техника». Постоянно дополняя новыми материалами, автор переиздавал ее много раз. После смерти Э. Ангерера над книгой продолжал работать целый коллектив, и в 1959 г. вышло ее 12-е издание, которое переведено на русский язык и опубликовано под названием «Техника физического эксперимента» (М., 1962).

Некролог о Э. Вагнере см.: Phys. Z., 1929, Bd 30, Н. 10, S. 281—290.

П. С. Эренфест переехал в Петербург в 1907 г.; см. об этом также письмо № 106.

Упоминаемые письма II. Эренфеста хранятся в личном фонде А Ф. Поффе в Архиве АН СССР. Большая их часть опубликована: Эренфест — Иоффе. Научная переписка (1907—1933 гг.). Л., 1973.

По рекомендации А. Ф. Иоффе'профессор Политехнического института В. Л. Кирпичев привлек П. С? Эренфеста к чтению курса лекций для студентов и преподавателей электромеханического факультета. Курс читался с января 1909 г. по январь 1910 г. и был посвящен вопросам математической физики.

О работе «О давлении света на газы» П. Н. Лебедев сделал сообщение на заседании отдела физики I Менделеевского съезда 27 декабря 1907 г. и затем

на XII съезде русских естествоиспытателей и врачей, проходившем в Москве с 27 декабря 1909 г. по 6 января 1910 г.

Имеется в впду статья: Ehrenfest Р., Afanasieva-Ehren f е s t Т. A. Begriffiche Grundlagen der statistischen Auffassung in der Mechanik. [Основы статистического подхода к механике]. — In: Encyklo- padie der mathematischen Wissenschaften. IV 32, H. 6. Leipzig, 1912, S. 3— 90. Имеются французское и английское издания этой статьи, подготавливается ее русский перевод в серии «Классики науки».

Г. Е. Уленбек написал воспоминания о П. Эренфесте; см. русский перевод: Воспоминания о профессоре Эренфесте. — УФН, 1957, т. 62, вып. 3, с. 367—371.

Более подробно о Сольвеевских конгрессах см.: Труды Института истории естествознания и техники. История физико-математических наук. Т. 34. М., 1960, с. 9—63; Бор Н. Избранные научные труды. Т. 2. М., 1971, с. 591-612.

При Сольвеевском. Международном институте физики были учреждены два комитета — научный и административный. Задачей комитетов являлась подготовка Сольвеевских конгрессов и публикация их трудов. Состав научного комитета периодически частично обновлялся. А. Ф. Иоффе входил в него с 1930 по 1948 г.

Более точные сведения о гражданской позиции Э. Шредингера после 1933 г. содержатся в воспоминаниях П. Дирака и М. Борна, опубликованных в кн.: Шредингер Э. Новые пути в физике. М., 1971, с. 389 и 395.

Сведений о докладе Л. Д. Ландау на Сольвеевском конгрессе обнаружить не удалось.

В. Гейзенберг был приглашен на I Всесоюзную конференцию по атомному ядру, которая проходила в Ленинграде в сентябре 1933 г.

Имеется в виду 9-я конференция по физике высоких энергий, которая проходила в Киеве 15—25 июля 1959 г. (Вести. АН СССР, 1959, № 11, с. 79).

На 4-м Сольвеевском конгрессе в Брюсселе (24—29 апреля 1924 г.) А. Ф. Иоффе выступил с докладом «Электропроводность кристаллов». Автограф рукописи доклада на французском языке сохранился в личном фонде А. Ф. Иоффе в Архиве АН СССР. Перевод доклада и дискуссии по нему см. в кн.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 1. Л., 1974, с. 209—232.

Партии Народного фронта Франции одержали победу на парламентских выборах в апреле—мае 1936 г. Большой вклад в это внес П. Ланжевен своей активной общественной деятельностью.

А. Ф. Иоффе имеет в виду доклад П. Ланжевена «Атомы и корпускулы», прочитанный на открытии Международной конференции по физической химии, посвященной 25-летию Французского общества физической химии (Париж, 16 октября 1933 г.). См.: Ланжевен П. Избранные труды. М., 1960, с. 585—640.

Во Франции А. Ф. Иоффе выступал с лекциями о постановке научной и научно-технической работы в СССР, о формах связи науки с промышленностью п др. В 1933 г. он прочитал лекцию о диалектическом материализме группе французских физиков-теоретиков. «Живое обсуждение вопроса затянулось до часу ночи» («Известия», 24 ноября 1933 г.).

В тексте — ошибка: П. Ланжевен посетил Советский Союз в мае 1928 г. и выступил в Ленинграде на заседании Академии наук СССР с докладом па тему об энергии излучения и ее взаимодействии с массой. В Ленинграде он посетил Физико-технический и Государственный оптический институты, в Москве — Московский государственный университет и Политехнический музей; в начале июня побывал в Харьковском технологическом (позднее — политехническом) институте, а затем в Тбилисском университете прочел популярную лекцию «Строение атома и происхожденпеТсолнечного тепла» и знаменитую лекцию «Ультразвуковые колебания и их применения». См.: Изв. Тифлисск. унив., 1930, № 10, с. 1—5, 6—9 (на франц, яз.).

В архиве Физико-технического института АН СССР сохранилось письмо М. Кюри, в котором Д. В. Скобельцын приглашается на работу в Институт радия.

См. письмо № 98.

К сожалению, письма П. Кюри в личном фонде Л. Ф. Иоффе не сохранились.

См. коммент. 12.

Prof. Pierre Curie. — Nature, 1906, v. 73, N 1, p. 612—613.

На I Всесоюзной ядерной конференции Ф. Перрен высказал свои идеи по проблеме строения ядра в докладе «Структурные элементы атомных ядер», а Д. Д. Иваненко в докладе «Модель ядра» — о протон-нейтропной модели. См,: Атомное ядро. М.—Л., 1934, с. 33—36 и 51—58.

В первой декаде октября 1956 г. А. Ф. Иоффе сделал доклад во Французском физическом обществе «Термоэлектрические и тепловые свойства полупроводников».

В 1946 г. А. Ф. Иоффе присуждена почетная степень доктора паук Парижского университета (Сорбонна), в 1957 г. он избран почетным членом Физического общества Франции.

В сентябре 1957 г. Генеральная ассамблея Международного союза чистой и прикладной физики (Рим) избрала А. Ф. Иоффе вице-президентом Международного союза чистой и прикладной физики и председателем Международной комиссии по полупроводникам.

См. письмо № 99.

См.: Эренфест—Иоффе. Научная переписка (1907—1933 гг.). Л., 1973, с. 111—112. См. также письма № 57 и 64.

См. письмо № 89.

Д. Франк совместно с Г. Герцем в 1913—1917 гг. выполнили ряд опытов по столкновению электронов с атомами и экспериментально доказали существование дискретных уровней их энергии. За эти работы в 1925 г. им была присуждена Нобелевская премия.

В 1924 г. А. Ф. Иоффе был избран членом-корреспондентом Геттингенской Академии наук. В 1938 г. в знак протеста против действий фашистского режима он вышел из состава Геттингенской и Берлинской академий. В Геттингенской Академии наук он был восстановлен в 1946 г., в Берлинской — в 1956 г.

См.: Эренфест — Иоффе. Научная переписка (1907—1933 гг.). Л., 1973, с. 72—73. См. также письмо № 23.

См. письмо №21. ■

«Лампочка Нернста» действительно не получила распространения в качестве источника света, не выдержав конкуренции с вольфрамовыми лампами накаливания. Но и сегодня она широко используется в качестве источника в спектрометрах («штифт Нернста»),

Подробнее об этих работах см.: Проблемы современной физики в работах Физико-технического института академика А. Ф. Иоффе. М.—Л., 1936, с. 30—33.

Эйнштейн уехал в США в 1932 г. для чтения лекций и после этого в Германию уже не вернулся. Весной 1933 г. по возвращении в Европу он поселился в Бельгии, летом этого же года переехал в Англию, а 7 октября 1933 г. отплыл в США. С этого времени и до конца жизни он работал в Принстонском институте перспективных исследований.

Имеется в виду статья Ш. Бозе: Bose Ch. Planks Gesetz und Licht- quantenhypothese. [Закон Планка и гипотеза световых квантов]. — Z. Phys., 1924, Bd 26, Н. 3, S. 178—181; см. русский перевод в кн.: Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 3. М., 1966, с. 475—478.

После подавления Ноябрьской революции в Германии реакционные силы буржуазного правительства стали преследовать левых и умеренных политических деятелей. Так, в 1921 г. был убит М. Эрцбергер, а в 1922 г. — В. Ратенау, которые выступали за выполнение Германией обязательств, возложенных на нее Версальским договором.

А. Эйнштейн знал, что Берлинская Академия иод давлением нацистов исключит его из своего состава. Чтобы пе ставить под удар некоторых ученых (особенно Планка), остающихся в Германии, оп сообщил, что слагает с себя обязанности прусского академика.

'Здесь допущена неточность. П. Дебай преподавал в Геттингенском университете с 1913 по 1920 г., с 1920 по 1926 г. был профессором в Цюрихе, с 1927 по 1933 г, — в Лейпциге, с 1934 по 1940 г. работал в Берлине, а в 1940 г. переехал в США. При этом Дебай всегда сохранял голландское гражданство.

См. работу А. Ф. Иоффе «Заметка о фотоэлектрическом эффекте (по поводу статьи Э. Ладенбурга)»: ЖРФХО, ч. физ., 1907, т. 39, вып. 8, с. 248— 252. Годом позднее она была напечатана в немецком журнале: Sitzungsber. Math.-Phys. KI. Akad. Wiss., 1908, Bd37, S.279—280. См. также письма № И. 14.

Здесь допущена неточность. Эйнштейн был чиновником патентного ведомства (бюро) в Берне с 1902 по 1907 г., а в Цюрихе с 1909 г. занимал должность профессора Цюрихского университета. Видимо, А. Ф. Иоффе имеет в виду посещение Берна.

Эйнштейну принадлежал целый ряд патентов на оригинальные конструкции холодильников, магнито-гидродинамические насосы, а также изобретения в области оптотехники и технической акустики. См.: Френкель В. Я., Я в е л о в Б. Е. Эйнштейн — изобретатель. М., 1981.

В Берлине основной формой научного общения Эйнштейна был еженедельный физический семинар. Его посещали М. Планк, В. Нернст, Д. Франк. Г. Герц, Э. Шредингер и др. В связи с этим замечание Эйнштейна не совсем понятно.

1 В последние годы выполнен ряд фундаментальных работ, связанных с исследованиями А. Эйнштейна по единой теории поля. Работами С. Вайнберга, Ш. Глэншоу и А. Салама, удостоенными Нобелевской премии по физике за 1979 г., объединены в одно целое электромагнитное и слабое взаимодействия. На заседании, посвященном столетию со дня рождения А. Эйнштейна, в 1979 г. в Париже А. Салам прочитал доклад «Последний замысел А. Эйнштейна: объединение фундаментальных взаимодействий и свойства пространства—времени». Он сказал: «Оказалось, что этот замысел очень плодотворен. п прогресс, который достигнут в его осуществлении, я уверен, обрадовал бы Эйнштейна» ( 1рирода, 1981, № 1, с. 51—60).

Открытое письмо советских ученых С. И. Вавилова, А. Ф. Иоффе, ТТ. Н. Семенова и А. Н. Фрумкина «О некоторых заблуждениях профессора Альберта Эйнштейна» см. в журнале «Повое время» (1947, 26 ноября, № 48 (134), с. 14—17).

Философские взгляды Эйнштейна являются объектом внимательного изучения физиков, философов и историков науки. Им посвящены десятки статей. См., например: Эйнштейн и философские проблемы физики XX века. М., 1979; Суворов С. Г. Эйнштейн: становление теории относительности и некоторые гносеологические урокп. — УФН, 1979, т. 128, вып. 3, с. 459—502.

О философских взглядах Н. Бора (в частности, о принципе дополнительности) см.: Фок В. А. Квантовая физика и филосефские проблемы. — В кн.: Бод Н. Избранные научные труды. Т. 2. М., 1971, с. 648—650; Р оз е н ф е л ь д Л. Развитие принципа дополнительности. — В кн.: Нильс Бор. Жизнь и творчество. М., 1967,’с. 61—87 и др.

По представлению Э. Резерфорда статья А. Ф.г Иоффе и М. В. Кирпи- чевой была опубликована в английском журнале: Ioffe A. F. ' Rontgeno- grams of strained crystalls. [Рентгенограммы напряженных кристаллов]. — Phil. Mag., 1922, v. 43, p. 204; см. русский перевод в кн.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 1. Л., 1974, с. 150—152.

См.: В'у с т е р ’ В. (Практическое руководство по кристаллофизике. У 7в? См.: Берн а л Д. Д. Наука в истории общества. М., 1956.

См.: Б л э к’е т т П. Лекции'о'магнетизме горных пород. М., 1959.

’ 78 См. письмо’№ Ю9. ’

В личном фонде А. Ф. Иоффе сохранилась заметка'о расходовании денег, полученных’ им' за эти консультации: на покупку приборов истрачено 6000 марок, на'заграничные'командировки советских физиков — 14 900 марок. За границей работали И. К. Кикоин, В. Н. Кондратьев, Г. В. Курдюмов, К. Д. Синельников, Б. М. Гохберг, В. М. Дукельский и др.

См. письмо № 101.

С. П. Тимошенко после войны дважды побывал в СССР и написал воспоминания об А. Ф.'Иоффе. См.:^Воспоминапи;Роб А. Ф. Иоффе. Л., 1973, с. 17-18. """ *

В личном фонде А. Ф. Иоффе сохранились два письма директора издательства «Pergamon Press Limited» — от 3 декабря 1958 г. и 5 января 1959 г. — с просьбой принять участие в работе редколлегии по изданию трудов И. Ленгмюра (Архив АН СССР, ф. 910, он. 2, д. 125).

Письмо Р. Милликена не сохранилось, но в его книге «Электрон» (М., 1923) содержится высокая оценка оригинальной методики Иоффе для измерения заряда электрона.

Речь идет о книге А. Ф. Иоффе «Физика кристаллов», которая была опубликована в 1928 г. в США на английском языке, а в 1929 г. вышла в свет на русском. Об истории создания книги см. также письмо и воспоминания Л. Лёба (см. № 62 и 112).

Книга Г. Н. Льюиса «Анатомия науки» была издана в 1929 г. в русском переводе (М,—Л., 1929) под редакцией А. Ф. Иоффе.

Имеется в виду Жак Лёб.

Имеется в виду книга: Сибрук В. Роберт Вуд. Современный чародей физической лаборатории. М., 1980. Она издавалась в СССР несколько раз.

Явление комбинационного рассеяния света было открыто в 1928 г. одновременно Г. С. Ландсбергом и Л. И. Мандельштамом в СССР и Раманом и Кришнаном в Индии.

См. письмо № 102.

Высшие женские курсы (ВЖК) — высшие женские учебные заведения, созданы в 70-х годах XIX в. в Петербурге, Москве, Казани, Киеве под влиянием революционно-освободительного движения в России; после революции 1905 г. курсы возникли и в друшх городах. Курсы не финансировались правительством и существовали па благотворительные средства и плату за обучение. К преподаванию на курсах были привлечены крупные научные силы. Достаточно упомянуть, что на Бестужевских Высших женских курсах лекции по химии читал Д. И. Менделеев. Курсы, особенно Бестужевские, сыграли значительную роль в развитии женского образования в России и внесли большой вклад в культурную и научную жизнь страны. После Великой Октябрьской революции ВЖК перестали существовать как особый тип вуза..

Московский городской народный университет А. Л. Шанявского был открыт в 1908 г. на средства либерального деятеля народного образования генерала А. Л. Шанявского. Здесь работали крупные прогрессивные ученые, в частности П. Н. Лебедев. В конце 1918 г. университет был закрыт в связи с реорганизацией народного образования.

См. по этому поводу протоколы заседания Физического отделения Русского физико-химического общества: ЖРФХО, ч/физ., 1911, т.43,вып. 2, с. 68.

Широкие исследования Курской магнитной аномалии (КМА), открытой в XVIII в., начались при поддержке В. И. Лепина в 1919 г. В начале 1919 г. под председательством П. П. Лазарева при Академии наук была создана комиссия по исследованию КМА, в которую вошли представители раз- тичных специальностей. Задачи комиссии вскоре расширились, и в июне 920 г. она была преобразована в Особую комиссию КМА при ВСНХ под председательством И. М. Губкина. В нее входил А. Ф. Иоффе. Физико-техническому институту было поручено создание приборов для магнитной разведки КМА.

См. коммент. 1.

А. Ф. Иоффе имеет в виду премию имени архитектора С. А. Иванова (1822—1877), которая была присуждена ему в 1914 г. Эта премия присуждалась Академией наук раз в четыре года за оригинальную работу на русском языке в одной из областей естественных наук — физике, химии, минералогии, ботанике и зоологии. В 1904 г. в первый раз премии по физике был удостоен П. Н. Лебедев, а второй раз — А. Ф. Иоффе по представлению акад. Б. Б. Голицына. Отзыв Б. Б. Голицына никогда не публиковался, и уместно привести его полностью: «Труд приват-доцента Петроградского университета

А. Ф. Иоффе „Элементарный фотоэлектрический эффект. Магнитное Поле катодных лучей" представляет собой блестящее опытное исследование над свойствами свободного электричества, или электронов, фотоэлектрического эффекта и действия катодного пучка на магнитную стрелку, за каковое исследование физико-математический факультет Петроградского университета присудил его автору степень магистра физики. Можно без всякого преувеличения сказать, что после классической работы покойного проф." П. Н. Лебедева над световым давлением настоящий труд Иоффе представляет собою едва ли не самое выдающееся опытное физическое исследование в России за все последние годы.

В первой части своего труда автор в кратком, наглядном, но тем не менее в довольно исчерпывающем по своему содержанию изложении дает общий обзор современного положения вопроса о существовании электрона. Далее автор описывает свой новый, чрезвычайно изящный метод, при помощи которого ему удалось наблюдать явление потери отдельных электронов с металлической частицы под действием фотоэлектрического эффекта и сосчитать общее число потерянных в течение определенного времени электронов.

Сущность этого метода сводится к следующему. При помощи тех или иных приспособлений автор получает мельчайшие металлические частицы между обкладками заряженного плоского конденсатора. Частицы рассматриваются через сильный ультрамикроскоп.

Под влиянием силы тяжести частицы падают вниз со сравнительно малой скоростью, следуя закону Стокса, но если частица потеряла один или несколько электронов, то она, имея свободный положительный заряд, будет также подвержена действию электрического поля. Способ наблюдений заключается в том, чтобы, зафиксировав определенную частицу в поле микроскопа, так регулировать силу поля, меняя напряжение па обкладках конденсатора, чтобы действие силы поля как раз компенсировало бы силу тяжести и частица оставалась бы в покое.

После этого освещают частицу сбоку на короткое время пучком ультрафиолетового света определенной длины волны. Это вызывает соскакивание следующего электрона. Тогда равновесие будет нарушено и требуется новое регулирование силы поля, чтобы достигнуть равновесия частицы. Измеряя каждый раз разность потенциалов у обкладок конденсатора, можно определить общее число электронов, потерянных частицей.

Благодаря этому в высшей степени простому и остроумному методу Иоффе удалось последовательно снимать электроны с частицы и доказать равенство всех элементарных зарядов электричества.

Независимо от этого автору удалось пронаблюдать непосредственно действие светового давления и скомпенсировать его влияние наклонением конденсатора.

Автор разбирает попутно различные возможные источники ошибок своих наблюдений и определяет ближе чувствительность своего метода и область его применения.

Эти исследования Иоффе представляют собой громадный интерес, так как они дают прямое опытное доказательство существования электрона.

В следующей части своей работы автор исследует явление элементарного фотоэлектрического эффекта на частице, желая выяснить ближе влияние времени освещения.

' Опыты показали, что фотоэлектрический эффект не подчинен каким-либо простым законам, а имеет характер статистический, причем рассмотрены различные возможные физические причины, обусловливающие явление запаздывания эффекта, а также изучено влияние разных факторов на освобождение частицей электронов.

Третья часть работы Иоффе не стоит в прямой связи с первыми двумя, а касается магнитного поля катодных лучей, реальное существование которого ему удалось опытным путем доказать. Этот вопрос представляет особый интерес, так как мы имеем в этом случае дело с конвекционным током, не связанным совершенно с материей.

Главнейшие результаты всего этого выдающегося исследования А. Ф. Иоффе можно вкратце резюмировать следующими словами автора:

„Установлено атомистическое строение свободного электричества, излучаемого телами под действием света. Доказано равенство всех элементарных зарядов между собою и с зарядами газовых и электролитических ионов. Величина заряда электрона измерена и оказалась равной (4.6—4.8)-10-10 абсолютных электростатических единиц. В связи с установленными уже свойствами свободного электричества этот результат можно считать опытным доказательством существования электрона.

На катодных лучах показано появление магнитного поля при движении свободного электричества и его эквивалентность полю соответственного тока.

Впервые наблюдался элементарный фотоэлектрический эффект. Наблюдение момента потери каждого отдельного электрона микроскопической частицей позволяет локализовать явление во времени и пространстве. Для количественного изучения эффекта вводится новая величина — время запаздывания. Установлен и изучен статистический характер фотоэлектрического эффекта в монохроматическом свете. Изучено влияние размеров и заряда частички, интенсивности и длины волны света на скорость освобождения электронов и выяснена связь с данными прежних опытов над суммарным эффектом. Указаны новые пути к уяснению свойства атомов света.

Установлен и исследован новый метод измерения чрезвычайно малых сил, действующих на микроскопические пылинки, и указана область применения этого метода, подтвержденная предварительными опытами11.

Из всего вышеизложенного видно, какими крупными, прямо выдающимися достоинствами рассматриваемое сочинение А. Ф. Иоффе обладает, а потому я полагаю, что Академии паук следовало бы отметить этот труд присуждением ее автору, обнаружившему столь блестящие экспериментаторские таланты, премии имени С. А. Иванова. Академик князь Б. Б. Голицын. 27 октября 1914 г.» (Архив АН СССР, ф. 69, on. 1, д. 218, л. 1—2. Автограф).

66 А. Н. Крылов рассказал о своих встречах с Л. Ф. Иоффе в статье «Большой ученый», включенной им в книгу «Мои воспоминания» (Л., 1979, с. 417—420). Со своей стороны А. Ф. Иоффе посвятил А. Н. Крылову три статьи: «Известия», 14 июля 1943 г.; Природа, 1943, № 6, с. 81—82; в кн.: Памяти Алексея Николаевича Крылова. М,—JI., 1958, с. 189—192.

87 Упоминаемая Атомная комиссия была создана при Государственном оптическом институте под цредседательством Д. С. Рождественского. В ее состав входили В. Р. Бурсиан, А. Ф. Иоффе, II. Н. Мусхелишвили, 10. А. Крут- ков, А. Н. Крылов, В. К. Фредерикс и др. 21 января 1920 г. состоялось первое заседание комиссии, на котором были определепы ее задачи — изучение электрического поля ядра, магнитного взаимодействия между электронами, исследование рентгеновских спектров ядра, постановка опытов и обобщение имеющегося экспериментального материала (Архив АН СССР, ф. 341,'оп. 2, д. 67, л. 45—47).

98 А. Ф. Иоффе написал о П. Л. Капице («Известия», 12 марта 1937 г.; «Красная звезда», 27 февраля 1942 г.; «Труд», 24 марта 1943 г.; «Электричество», 1944, № 8—9, с. 18—20), И. В. Курчатове («Известия», 29 августа 1943 г.; УФН, 1961, т. 73, вып. 4, с. 611—614), П. И. Лукирском '(Вести. АН СССР, 1954, № 12, с. 62), Н. Н. Семенове (в связи с баллотировкой Н. Н. Семенова в действительные члены АН СССР составлена «Записка об ученых трудах Н. Н. Семенова», см. в кн.: Записки об ученых трудах действительных членов Академии наук СССР по Отделению математических и естественных наук, избранных в 1931—1932 гг. Л., 1932, с. 94—101) и Я. И. Френкеле (ЖТФ, 1952, т. 22, № 12, с. 1905—1907; в кн.: Френкель Я. И. Кинетическая теория жидкостей. Л., 1973, с. 577—578).

99 16 января 1934 г. под председательством А. Ф. Иоффе в Ленинградском физико-техническом институте (ЛФТИ) было организовано совещание по вопросу о возможности создания средств обнаружения самолетов ночью и при плохой видимости. В нем принимали участие С. И. Вавилов, Н. Д. Па- палекси, Д. А. Рожанский'и'др., а также представители Ленинградского электрофизического института и ПВО РККА. В письме от 31 января 1934 г. Управление ПВО РККА выразило благодарность А. Ф. Иоффе за его личное содействие в деле организации научно-исследовательских работ, связанных с обнаружением самолетов (см.: Научно-организационная деятельность ака-

демика А. Ф. Иоффе. Л., 1980, с. 87—88). В 1935 г. в ЛФТИ начала работать группа сотрудников под руководством'Д. А. Рожанского над'созданием установки радиообнаружения самолетов. После кончины Д. А. Рожанского в 1936 г. руководителем исследований стал научный сотрудник Ю. Б. Кобзарев. В 1939 г. приказом народного комиссара обороны созданная установка была принята на вооружение ПВО РККА под названием РУС-1 (радиоулавливатель самолетов-1) и зимой 1939/40 г., во время войны с белофиннами, прошла боевую проверку. В 1936—1937 гг. была разработана более совершенная импульсная установка РУС-2, а потом и другие. Все опи успешно работали в годы Великой Отечественной войны (см.: Лобанов М. М. Начало советской радиолокации. М., 1975). Йв ин

10% Упоминаемые работы П. С. Тартаковского вошли в его монографию «Внутренний фотоэффект в диэлектриках» (М.—Л., 1940). А.,Ф. Иоффе высоко ценил и другую книгу П. С. Тартаковского — «Экспериментальные основания волновой теории материи» (Л.—М., 1932); на с. 67—68 этой книги обсуждается работа А. Ф. Иоффе 1928 г., упоминаемая в письме Л. Лёба от 22 августа’1928 г.;’на с. 97 проанализировано исследование А. Ф. Иоффе по поляризации электронных волн (см. письмо № 62),

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПИСЬМА

И

ВОСПОМИНАНИЯ

№ 1

Л. Ф. Иоффе — В. К. Рентгену 1

[Август—сентябрь 1906 г.]

Многоуважаемый господин тайный советник!

Когда шесть недель тому назад я попрощался с Вами, я отправлялся па каникулы в Россию с намерением провести следующий семестр в Мюнхене. Однако теперь я должен сообщить Вам, что не могу осуществить это намерение.

Недолгое время, которое я провел в России, привело меня к убеждению, что в настоящее время я не имею права пользоваться всеми преимуществами, предоставленными мне за границей. Более того, я считаю своим долгом при теперешнем печальном и критическом положении в [России] сделать все от меня зависящее (пусть даже очень малое) в этой ожесточенной борьбе или же ио крайней мере не уклоняться от опасностей, связанных с ней. Ни в коем случае я не хочу стать «политиком» — у меня к этому нет никакого предрасположения, я могу найти удовлетворение только в науке. И несмотря на это я должен отказаться от самых благоприятных для меня предложений. Во всяком случае спокойная и успешная работа для меня теперь невозможна.****** Я думаю, что- тем самым могут быть объяснены причины моих поступков в последнее время и соображения, которые привели меня к решению остаться в России. Большинство высших учебных заведений сейчас от

крыто — вероятно, только на несколько месяцев. Предположительно я займу должность ассистента в Петербургском политехническом институте.2

После того как я откровенно изложил Вам мои мысли, я надеюсь, что Вы найдете мое решение объяснимым и простительным (оно было для меня нелегким) и пе лишите меня Вашего доброго расположения, которое я высоко ценю.

Без подписи,

Д. 28, л. 1—3. Черновой автограф на немецком языке. На полях наЭ обращением текст: Поэтому я хочу попробовать работать здесь, не нарушая своего долга перед Родиной.

Подлинники этого и других писем А. Ф. Иоффе к Рентгену не сохранились и, вероятно, в соответствии с завещанием Рентгена, сожжены. Письмо публикуется по черновику, наличие которого лишний раз свидетельствует о значении, придававшемся А. Ф. Иоффе этому письму. О том же говорит и приводимый ниже сохранившийся план письма: «1. Решение: а) намерения перед каникулами; Ь) невозможность жить за границей; с) отказ от должности; d) лаборант при Политехническом [институте]. 2. Обоснование: а) отрицательное — нельзя быть дезертиром, нельзя в такое время пользоваться преимуществом заграницы; Ь) полож[ительное] — обязан принять носильное участие в борьбе; с) возражения — непригодность, склонность к научной работе не могут^оправдать безучастия; d) безвыходп[ость] — невозможность плодотворных занятий наукой, когда страна в опасности; см. летний семестр. [Так в тексте^. 3. Ассистентство — надежда, что не слишком поздно и что не создам больших затруднений. 4. Работа: а) не могу ли я взять часть работы сюда — чертежи; Ь) необходим личный приезд, нельзя ли на | рождество — я тогда мог бы недели на три, во всяком случае через месяц, если можно. Оправдание временем, надежда на будущее» (Архив АН СССР, ф. 910, он. 3, д. 28, л. 3. Автограф).

А. Ф. Иоффе, работал в Политехническом институте по приглашению В. В. Скобельцына с 1906 по 1913 г. в должности старшего лаборанта, а с 1913 по 1948 г. в должности профессора.

№ 2

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

29 сентября 1906 г.Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

Ваше сообщение о том, что с 1 октября текущего года Вы хотите оставить должность ассистента, было для меня большой неожиданностью. Вы знаете, что обязательство распространяется на два года. При нормальных обстоятельствах отказ от должности в столь короткий срок не допускается. Если бы такие явления стали обычными для институтов, то никто не мог бы взять на себя руководство с должной ответственностью.

Из Вашего письма у меня создалось впечатление, что Вы сами признаете все сказанное мною выше.1 По-видимому, имеются особые обстоятельства, которые заставили сделать такой выбор (конфликт между обязательствами). Я не хочу судить о том, правильно ли Вы поступили. Однако я хочу надеяться, что это решение отвечает Вашим интересам. При данных обстоятельствах единственное, что я могу сделать, — это спешно искать Вам замену. Вы, конечно, знаете, что в настоящий момент это не так просто.

Нашу совместную работу нужно довести до конца.2 Во всяком случае это столь же важный долг чести, как и любой другой. Я охотно принимаю Ваше предложение приехать сюда в декабре па несколько недель. Твердо рассчитываю на это.

С глубоким уважением

доктор В. К. Рентген

Д. 377, л. 1—2. Автограф на немецком языке на личном бланке.

См. письмо № 1.

В. К. Рентген имеет в виду комплекс работ А. Ф. Иоффе по механическим и электрическим свойствам кристаллов. Их результаты позднее были опубликованы учеными в совместных статьях (1913, 1921, 1923 гг.); см.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Л., т. 1, 1974, с. 153—182; т. 2, 1975, с. 90—139; см. также настоящее издание, с. 22—23.

№ 3

Э. Ангерер — А. Ф. Иоффе

28 октября 1906 г.Геттинген

Дорогой господин доктор!

Где же найдут Вас эти строки? Возможно, погруженным в некую физическую проблему — тогда это было бы доказательством того, что Вам по меньшей мере не совсем плохо.

Во время каникул я однажды посетил тайного советника Рентгена в Вейльгейме и попросил совета, чем мне следует заниматься в зимнем семестре. Он мне настоятельно посоветовал поехать в Геттинген, и я с этим согласился. Когда я пришел к нему во второй раз, чтобы показать письмо к тайному советнику Рикке, то он рассказал о Вашем отказе и, казалось, был очень рассержен коротким сроком, который Вы ему оставили для выбора преемника на Ваше место. Затем он сказал, что, поскольку я хочу (?) уехать в Геттинген, он намерен поручить Ваши обязанности господину Байеру.

Я ужо восемь дней в Геттингене и буду участвовать в работе Листельмайера: точные измерения отношения е/ц посредством катодных лучей, которые порождаются Х-лучами (вторичные лучи).

Слыхали ли Вы, что В. Вин отклонил приглашение в Берлинский институт в качестве преемника Друде и что его принял Рубенс? Знаете ли Вы, что Геккель написал возражение на брошюру Хвольсона,1 которое, возможно, еще превосходит ее по силе? Как поживаете Вы и как поживают Ваши дамы? Если Вы вознамеритесь ответить мне — за что я был бы Вам очень благодарен, — имейте в виду, что самая короткая почтовая открытка для меня намного ценнее, чем письмо, которое становится столь остроумным и подробным, что остается ненаписанным.

В Геттингене мне совсем хорошо. Институт заново отстроен в 1905 г. и поражает целесообразностью, элегантностью и красотой. И все же я нахожу, что в Мюнхене работают чище и прилежнее. Здесь же, однако, весьма приятное и стимулирующее общение с молодыми профессорами и доцентами. Я не могу привыкнуть к беседам тайного советника Рикке, который так и бросается ионами и электронами.2 Листельмайер считает, что изменение направления кривых в моих опытах с трубкой Кюри могло бы быть вызвано также мягкими катодными лучами, которые отклоняются назад на платиновую пластинку ^Х^.

С наилучшими пожеланиями

Ваш благодарнейший Эрнст Апгерер

Д, 52, л. 1—2. Автограф на немецком языке,

Имеются в виду книги: Haeckel Е. Die Weltratseln. [Мировые загадки]. Bonn, 1899; С h w о 1 s о п О. D. Hegel, Haeckel, Kossuth und das zwolfte Gebot. 1906; см. русское издание: Хвольсон О. Д. Гегель, Геккель, Кошут и двенадцатая заповедь. СПб., 1911. В. И. Ленин дает оценку этим книгам в работе «Материализм и эмпириокритицизм» (Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 18, с. 370—372).

См. настоящее издание, с. 27—28.

№ 4

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

28 ноября 1906 г.МюнхенДорогой доктор Иоффе!

Когда Вы появитесь? Рентген спрашивал об этом и ждет Вас к началу декабря, как Вы ему обещали.

После сомнений, высказанных Вами в июле, для меня не было неожиданностью, что Вы совсем остаетесь в России. Но, конечно, тайный советник был не очень рад Вашему внезапному

128

увольнению перед 1 октября, хотя он нашел Ваши мотивы оправданными и вообще пребывал в мирном расположении духа.

Мы нашли замену — господина Байера, но, увы, я бы сказал, нам Вас не хватает. Вот и Вильямса нет — он получил место ассистента в Бангоре, и как результат — острая нехватка теории и дискуссий. Лишь присутствие Зоммерфельда и его ассистента действует на нас освежающе благодаря теории Максвелла. Она читается в векторном представлении, однако вполне ясно.

Моя работа на ближайшее время: влияние давления на термоэлектродвижущую силу. Кох выдохся. Ангерер и Прингсгейм в Геттингене. Приезжайте поскорее, мы тогда все обсудим, я буду очень рад услышать от Вас о Вашей новой жизни.

До свидания, а если Вы еще успеете предварительно написать, так напишите, пожалуйста, чтобы я мог сообщить об этом Рентгену. Дружеский привет!

Э. Вагнер

Д. 120, л. 1—2 об. Автограф на немецком языке на бланке Физического института Мюнхенского университета.

№5

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

15 декабря 1906 г.

Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

Ваше любезное письмо от 27 ноября я получил вовремя и сообщаю Вам, что мне не только удобно, но я буду очень рад, если Вы приедете сюда, как обещали, 18 декабря. Пожалуйста, не позже, лучше раньше, если получится. Меня радует, что Вы держите слово!

С наилучшими пожеланиями

преданный Вам В. К. Рентген

Д. 377, л. 3. Автограф на немецком языке на личном бланке.

Geheimer Rath Rontgen

Muschen, 0E№^ .4^ ^.. .

to^t^,*. *^V /«^«^rt ^ Л# .^ /г t^ "/ум^Л^. Д t%^< 4.-№-4Wtl -^<^>4/*и>';*«АГ hmCA»’^^.-, />C>h44u4 «&<м ( »i i/2 ^^««k. йлЛж- *;^*- *M£ ^t 4.44 ^ -И?**<&. tfw/w О?*а(С" efc^A. «tu^A '^#^*<««X1 **^ Ж^«4^ ^ff Я*"

-км*<и.«> ^,M/.^^ ^yH^v^Ur ^^AM^fc*),^*^

«4 4am- &4f/^ *^X*- *-- ^-. *^ ^^ ^-^ '

/нг»« i^A >,lw -/$«Jfc*Mwy W№)4a 4л ^Ду»<< <^3^*^.-^4*3^ „„

Письмо В. К. Рентгена А. Ф. Иоффе. 13 декабря 1907 г. Автограф.

№ 6

Э. Ангерер — А. Ф. Иоффе

14 января 1907 г.*

ГеттингенДорогой господин доктор!

К сожалению, я могу только письменно попрощаться с Вами и пожелать Вам всего хорошего в Новом году. Пусть Ваши весы будут равноплечными, Ваши измерительные инструменты — свободными от последействия и Ваши трубки Крукса — герметичными! Оставайтесь верным российским подданным, не считайте слишком много и не забывайте совсем

Вашего благодарного Эрнста Ангерера

Д. 52, л. 3. Автограф на немецком язике.

№ 7

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

10 апреля 1907 г.

Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

Только что вернулся из путешествия на озеро Комо, где я отдыхал, и увидел Ваше письмо от 4-го сего месяца. Отвечаю Вам кратко, так как накопилось много других дел. Итак: 1. Надеюсь, что Ваше заболевание глаз уже прошло. 2. Сожалею, что работа не продвинулась. 3. Сообщаю Вам, что будем очень рады, если Вы приедете на летний семестр. 4. Очень прошу Вас ни перед кем и ни перед каким обществом не делать сообщения о нашей работе — это было бы не только против нашего уговора, но и, кроме того, преждевременно и нецелесообразно. Поскольку я к Вам питаю полное доверие, то убежден, что Вы выполните мое пожелание, — больше ничего не добавляю.

Напишите, пожалуйста, когда Вы приедете!

С наилучшими пожеланиями преданный Вам В. К. Рентген

Д. 377, л. 4—4 об. Автограф на немецком язике на личном бланке.

Дата получения.

№ 8

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

15 августа 1907 г.

■Риги-Шайдек

В правом выдвижном ящике большого стола в моем кабинете, где стоит ультрамикроскоп, лежат кусочки кварца и каменной соли, подвергнутые облучению радием, которые я вынул из коробочки, когда мне нужен был Ra на лекции. Пожалуйста, положите кусочек кварца на его прежнее место, рядом со вторым. Каменную соль, видимо, потом надо будет вынуть.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Р.

Д. 377, л. 5. Автограф на немецком языке.

№ 9

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

24 сентября 1907 г.

Вейльгейм

Глубокоуважаемый господин доктор!

С каким кварцем проводился последний «поляризационный опыт» незадолго до Вашего отъезда в Швейцарию? На составленной Вами в Риги-Шайдек таблице стоит «дымчатый кварц I»; на соответствующем листе наблюдений я нашел знак Vc, значение которого мне не понятно. Означает ли это «кварц V»? С таким толкованием совпало бы то, что у Вас отмечено на другом листе: кварц V «освещался приблизительно 15 часов, 5 часов 52 минуты не освещался» и затем в течение 15 часов исследовался на проводимость. (N. В. Освещался 1.5 или 15 часов? Под цифрой 5 виднеется ранее написанная цифра 2). Это могло бы служить подготовкой к «поляризационному опыту».1

Если нет, то как тогда приготовлялся «дымчатый кварц I»? В Вашем письме от 19 августа не упомянуто об опыте, который был предпринят для решения вопроса, становится ли кварц в результате длительного облучения нечувствительным к освещению. На одном листе наблюдений я пашел данные Ваших опытов с дымчатым кварцем I и Ваше указание: «Нечувствительность не наблюдается; [пластинка] подвергалась значительно более слабому облучению, чем пластинки, ставшие нечувствительными». Так вот мои вопросы: Проделаны ли эти опыты в августе? Лежала ли пластинка дымчатого кварца I «в течение 1 дня на

солнце»? Держали ли ее потом в темноте, и было ли это все до Вашей поездки в Швейцарию? Вебер ли осуществлял эту экспозицию. и помещение в темноту?

С наилучшими пожеланиями

преданный Вам В. К. Рентген

Пожалуйста, ответьте мне в Вейльгейм, Верхняя Бавария.

Д. 377, л. 6—6 об. Автограф на немецком языке на личном бланке.

Работы А. Ф. Иоффе по электрическим свойствам кварца и, в частности, по влиянию проходящего через кристалл тока на величину его электропроводности (поляризационные эффекты) были обобщены в докторской диссертации «Упругие и электрические свойства кварца», защищенной в Петрограде в 1915 г. и опубликованной отдельным изданием в том же году; см.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 1. Л., 1974, с. 32—124. В табл. 30— 33 (с. 103—107) этой диссертации помещены данные, касающиеся «дымчатого кварца I» и «кварца V».

№ 10

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

12 октября 1907 г.

Мюнхен

Получили ли Вы мое последнее письмо из Вейльгейма?

Рентген

Д. 377, л. 7. Автограф на немецком языке.

№ И'

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

3 ноября 1907 г.■ ВейльгеймДорогой господин доктор!

Вашу короткую и, как мне кажется, интересную заметку по поводу опыта Э. Ладенбурга я представил вчера Баварской Академии для включения в «Sitzungsberichte».1 Я думаю, Вы с этим согласитесь, особенно если узнаете, что таким образом можно быстрее осуществить публикацию, намного быстрее, чем в «Phy- sikalische Zeitschrift». Я думаю, что в конце недели Вы уже сможете получить оттиски, — преимущество ввиду актуальности вопроса немаловажное. Сразу же после этого работу можно будет напечатать в каком-либо другом месте, где Вы захотите. А те-

перь еще — я позволил себе внести одно небольшое изменение. Вместо «удивительным образом» я написал «в некоторых существенных пунктах». К этому добавлю, что хотя и подтвердилось эйнштейновское линейное соотношение меду Р\ и vi, однако требуемая Эйнштейном независимость наклона прямых от природы вещества не подтвердилась (по Эйнштейну, все прямые должны быть параллельными линиями). Если Вы по какой-то причине не согласны с этим изменением, то, пожалуйста, сообщите мне об этом немедленно — тогда легче внести исправления. Спросить Вас заранее не мог, так как не было времени. Подробный ответ на Ваш вопрос, который очень интересен, дам позже; может быть, еще до того получу от Вас обещанную работу по каменной соли.

С наилучшими пожеланиямипреданный ВамВ. К. Рентген

Д. 377, л. 8—8 об. Автограф на немецком языке на личном бланке.

Речь идет о статье А. Ф. Иоффе, содержащей критический анализ экспериментального исследования фотоэффекта, предпринятого немецким физиком Э. Ладенбургом. Эта работа Иоффе была первой на русском языке (и едва ли не первой в мире), в которой был сделан вывод об экспериментальном подтверждении эйнштейновской теории фотоэффекта. Обозначения в письме Рентгена: Vj — частота света, освещающего образец, фотоэффект с которого излучался; Рг — положительный потенциал образца, при котором прекращался фототок. См.: Иоффе А. Ф. Заметка о фотоэлектрическом эффекте. (По поводу статьи Э. Ладенбурга). — ЖРФХО, ч. физ., 1907, т. 39, вып. 8, с. 248—252;..см. также: Ioffe A. Bine Bemerkung zu der Arbeit von E. Ladenburg «Uber Anfangsgeschwindigkeit und Menge der photoelektrischen Elektronen u. s. w.». — Ann. Phys., 4. Folge, 1907, Bd 24, H. 15, S. 939—940.

№ 12

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

18 ноября 1907 г.

Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

Одновременно по Вашему адресу отправлены 25 отдельных оттисков Вашей заметки, представленной Баварской Академии 2 ноября.1 Вместе с оттисками я посылаю Вам список физиков, с которыми я более близко знаком и которые, возможно, проявят интерес к Вашему сообщению. Русские физики — Голицын, Лебедев, Метц и др. — в список не внесены, так как я думаю, что Вы сами пошлете им свою работу. Для простоты я послал отсюда

отдельные оттиски лицам, внесенным в список (числом 46), и попросил также В. Вина быстро напечатать Вашу заметку в «Ап- nalen». Полагаю, что в целом в меру моих сил представил Ваши интересы.

Может быть, все же Ладенбург выполнил измерения недостаточно точно, поскольку полученная из его опытов постоянная Планка не оказалась универсальной, да и ее численное значение получилось неправильным? Вероятно, он недостаточно надежно исключил электроны, которые испускались стенками сосуда под действием рассеянного света и могли доходить до улавливающей пластинки? Это вопросы, решение которых нужно предоставить самому Ладенбургу. У меня нет с ним никакой связи, поэтому я не послал ему отдельного оттиска Вашей заметки; он наверняка узнает о Вашей «находке» от берлинских физиков. Придется подождать, что он тогда сделает. Несомненно, Ваше предложение использовать в работе длинные волны очень перспективно. Однако необходимо накопить известный опыт в этой области, чтобы можно было опубликовать безупречные результаты. Тот, у кого есть такой опыт, обладает преимуществом по сравнению с другими. Если Вы не намерены прийти post festum,* работайте вовсю — это дело достаточно интересное.

Как идет работа с каменной солью? Я задаю этот вопрос только потому, что хочу знать, когда я смогу что-нибудь опубликовать. Подгонять Вас не намерен!

С сердечным приветомпреданный Вам

В. К. Рентген

Д. 377, л. 9—10. Автограф на немецком языке на бланке Физического института Мюнхенского университета.

См. письмо М» 11.

№ 13

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

13 декабря 1907 г.

Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

В последние несколько недель у меня было немного больше свободного времени и я занимался каменной солью, естественно и искусственно окрашенной, а также облученной. Такая постановка опытов действует безупречно, однако я их еще не закончил. В прежних результатах, которые также нельзя было счи-

* Прийти после праздника (лат.).

тать вполне надежными, видимо, кое-что придется изменить. Сообщу Вам обо всем, когда закончу. Надеялся получить от Вас какие-либо данные по этой теме; в последнем письме Вы мне обещали это. Предполагаю, однако, что работа по излучению Вас теперь очень интересует, и это мне вполне понятно. Несколько раз перечитав Ваше последнее письмо, я все же не совсем понял, обнаружили ли Вы, что каменная соль, не облученная предварительно Х-лучами или лучами радия, в результате облучения коротковолновым светом становится более чувствительной к последующему освещению длинноволновым светом, или такое влияние коротковолнового света наблюдается лишь у каменной соли, предварительно облученной Х-лучами или лучами радия. Поясните, пожалуйста.

Если Вы хотите докладывать о наших опытах по облучению кальцита (я только о них делал сообщение в Баварской Академии), то я ничего не имею против. Все остальное я считаю еще незаконченным.

С наилучшими пожеланиями■

■Ваш В. К. Рентген

Доктор Кох — приват-доцент!

Д. 377, л. 11—11 об. Автограф на немецком языке на личном бланке.

№ 14

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

4 января 1908 г.Майнинген

Дорогой доктор Иоффе!

Последний раз я видел Вас на РигиДШайдек] и с тех пор все хотел написать Вам, особенно после того, как белокурая русская девушка передала мне Ваш привет и несколько поручений, связанных с библиотекой. К сожалению, нет времени! После Нового года, если в этом еще будет необходимость, я охотно пошлю Вам список книг, тем более, что я должеп их заново перенумеровать. Я не писал, поскольку у меня были самые веские причины, какие только может иметь человек, заваленный работой и окруженный приятными людьми. Вскоре после начала семестра (октябрь) я продолжил работу по изучению влияния давления на термоэлектродвижущую силу. Порой я приходил просто в отчаяние — из-за поломки янтарного конуса; потом, однако, более изящная форма конуса стала вполне надежной и прекрасно служит и по сегодняшний день, а новое заземленное устройство для конденсации выпускаемых водяных паров (которые, конечно,

оказывают значительное электростатическое воздействие) обеспечило гораздо меньший диапазон колебаний стрелки гальванометра. Итак, я уже покончил почти со всеми металлами (12), за исключением РЬ и Pd, и теперь занялся математической обработкой результатов. Большое влияние давления обнаружено у Bi, в сплавах, в Ni, Fe; среднее — у Ап, Mg, Ag (у Си и Al — малое). Знаки все, за исключением А1, Mg, Au (возможно, ошибка в знаке), одинаковы. Перемена знака с самого начала делает теоретическое рассмотрение более трудным. Однако я надеюсь еще кое-что обдумать и сожалею об отсутствии экспериментальных исследований влияния давления на электрическую проводимость в тех пределах температур, в которых я производил мои измерения. Вильямс проводил исследования только при 18 °C.

Рентген сказал мне, что Вы хотели сами продолжить работу Ладенбурга по фотоэлектрическому эффекту. Это было бы в высшей степени интересно. Ваша заметка в [«Sitzungsberichte»] очень порадовала нас.1 Только пересечение кривых, которое ведь противоречит Эйнштейну, вызывает сомнение: 2 если бы кривые были параллельными, то знак эффекта Вольта стал бы противоположным:

Далее, нам вообще непонятно, как потенциал у одного и того же металла в диапазоне длинных волн может менять знак фотоэффекта; при этом знак потенциала «сам по себе», т. е. взятый по отношению к эфиру (а не по отношению к произвольно выбранному уровню, например, земле), кажется мне сомнительным. Во всяком случае все это весьма интересно, как и вопрос о длине волн от X до Х-лучей. Вы, вероятно, читали Штарка, высказавшего подобные соображения в «Physikalische Zeitschrift». Рентген думает, что он воспользовался Вашей заметкой, не упомянув об этом; Штарк, вероятно, получил ее в день отправки! И все, что связано с Вашей мыслью, стоит у него в примечании, которое легко могло быть вставлено в корректуру.

Что касается института, то следует сказать, что Кох стал приват-доцентом, и все прошло очень гладко. Он работает над дифракционной решеткой.

Ангерер — теперь наш ассистент, вместо Байера. Защитили докторские диссертации Басслер и Лиссауер, который, возможно, перейдет в Берлин, в Палату мер и весов. Далее, Валентинер перешел на место Штарка в Ганновер.

У меня все хорошо — работа ладится и заботы приятные. Рентген в последнее время более, чем обычно, занимался исследованием кристаллов и все делал сам очень тщательно и чисто. Кроме того, он заказал новые кварцевые пластинки, которые не

кии господин должен исследовать с помощью ультрамикроскопа Зидентопфа на наличие частиц Na.

Наши беседы в кафе иногда очень милы, но менее регулярны, до сих пор мы встречаемся с Зоммерфельдом и занимаемся кинетической теорией газов и теорией относительности.

Вероятно, я еще буду занят своей работой до Пасхи, так как мне интересно рассмотреть еще несколько образцов различной выделки одного и того же металла.

Конечно, я был бы рад узнать о Вас и Вашей работе. К сожалению, те богатые и заблуждениями и стимулами беседы, которые мы обычно вели под деревьями в Hofgarten, нельзя осуществить в письмах.3

Надеюсь, что в личной жизни и преподавательской деятельности у Вас все идет хорошо и успешно.

У нас сейчас российские холода, и мы мерзнем, как собаки. Рентген — в Давосе.

Так как Ваша система времяисчисления, я полагаю, несколько отстает, то могу пожелать Вам доброго Нового года, в котором очень надеюсь на свидание с Вами.

Ваш Э. Вагнер

Д. 120, л. 5—8 об. Автограф на немецком языке.

См. письмо № 11.1

Замечание Э. Вагнера о пересечении кривых графика Р^и мДобозна- чения см. в коммент. 1 к письму № 11) справедливо и связано, видимо, с погрешностями в обработке данных опытов, проведенных Ладеибургом.

См. настоящее издание, с. 34.

№ 15

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

29 мая 1908 г.

МюнхенДорогой доктор Иоффе!

В ответ на Ваше письмо господину тайному советнику * мне поручено сообщить, что он, разумеется, разрешит Вам работать здесь в институте, но он весьма удивлен, более того — поражен и возмущен Вашим упорным молчанием в ответ даже на заказные письма. Он не раз спрашивал меня, не зпаю ли я что-нибудь о Вас, но у меня тоже не было от Вас никаких известий. В этом заключается данное мне официальное поручение.

Со своей стороны я, пожалуй, могу Вам сказать, что господин тайный советник весьма серьезно был раздражен, и я должен добавить, что у него есть для этого основания; несмотря на это я убежден, что он скоро смирится, и посоветовал бы Вам сперва написать ему в таком смысле еще раз (или мне, чтобы я мог показать ему это письмо).'

* Здесь и далее имеется в виду В. К. Рентген.

Едва ли нужно уверя1ь Вас в гом, что мы, молодежь, были бы очень рады видеть Вас здесь, у нас. У меня закончена экспериментальная часть работы, и тут есть, над чем подумать. Я исследовал 18 металлов.

Думаю все-таки, что господин тайный советник как человек и как ученый, без сомнения, заслуживает большого уважения.

Жду от Вас в скорейшем времени приятных известий.

Сердечно Ваш Вагнер

Д. 120, л. 9—10 об. Автограф на немецком языке на бланке Физического института Мюнхенского университета.

№ 16

В. К. Рентген — Л. Ф. Иоффе

8 июня 1908 г.Вейльгейм

Глубокоуважаемый господин доктор!

Из Вашего письма от 21 мая (3 июня) я заключил, что в середине декабря прошлого года Вы послали мне письмо с таблицами, графиками и т. д. К сожалению, я его не получил. Последнее Ваше письмо от 3(16) ноября прошлого года не содержит таблиц, и в нем идет речь о незаконченной работе с NaCl.

Я ответил на него заказным письмом. Таким образом, письмо от Вас, вероятно, затерялось, и в этом я вижу объяснение того поразительного факта, что не получил от Вас ответа на мое письмо.

Сам я интенсивно работал зимой над NaCl и собрал много наблюдений. Я надеюсь, что Вы завершите свою работу и приедете в Мюнхен. Тогда мы сможем многое обсудить. Напишите мне, пожалуйста, по возможности точно, когда Вы приедете.

Преданный Вам

В. К. Рентген

Д. 377, л. 12—12 об. Автограф на немецком языке.

№ 17

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

6 августа 1908 г.

Риги-ШайдекДорогой господин доктор!

Ваше сообщение очень меня порадовало, больше не надо ломать голову над сомнительными гипотезами! С Вашим намерением приехать сюда в воскресенье, через 8 дней, я совершенно согласен. Если бы Вы смогли еще до этого прислать мне какие- либо результаты с наблюдениями (заказным), я был бы рад их получить.

С наилучшими пожеланиями и от доктора Вагнера

Ваш В. К. Р.

Д. 377, л. 13. Автограф ца немецком языке.

№ 18

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

24 сентября 1908 г.

Мюнхен

Прошу срочно паписать, использовалась ли во второй серии опытов по распределению потенциала в кальците пластинка с нанесенной на нее мною полоской графита (как я это себе представляю) или одна из пластинок с нанесенной на нее Вами полоской станиоля. Я должен знать, как расположены зонды. Имеются в виду два ряда (каждый по 4 опыта), результаты которых Вы нанесли на втором листе миллиметровки.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Рентген

Д. 377, л. 14. Автограф на немецком языке.

№ 19

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

23 марта 1909 г.

МюнхенДорогой доктор Иоффе!

Итак, как Вы видите, я теперь тоже доцент. Летом я должен читать часовые математические дополнения к курсу экспериментальной физики. Надеюсь, что Вы с удовольствием занимались 440

термодинамикой и у Вас есть некоторые соображения по принципиальным вопросам.1 Макс Лауз из Берлина этим летом собирается защищать у нас диссертацию; надеюсь, что в его лице мы будем иметь физика первой величины. Кох по-прежнему занят фотометрическими исследованиями ступенчатой решетки,* в то время как я еще не начал никаких новых экспериментов. Зимой под руководством Дебая в Академии был весьма интересный коллоквиум. Зоммерфельд бесконечно много занимался теорией относительности вместе с Минковским и др. Летом он будет читать курс по оптике. Я очень рад, что Вы и Тимошенко приедете.

Вы, вероятно, уже закончили работу по магнитному действию катодных лучей и фотоэлектрические эксперименты?2

В институте многое перестраивается заново, надстраивают башню и т. д. Его превосходительство тайный советник очень много работает. [...] **

Всего доброго, с наилучшими пожеланиями

Э. Вагнер

Д. 120, л. 11. Автоераф на немецком языке.

В 1908/09 учебном году А. Ф. Иоффе читал курс лекций по термодинамике студентам Горного института, который позднее был издан литографским способом. См.: Иоффе А. Ф. Термодинамика. Ч. 1. Основные начала. Лекции. СПб., 1912.

Результаты соответствующих работ А. Ф. Иоффе были опубликованы в 1911—1913 гг.: ЖРФХО, ч. физ., 1911, т. 43, вып. 1, с. 7—14; Ann. Phys., 1911, Bd 34, Н. 15, S. 1026—1032; Элементарный фотоэлектрический эффект. Магнитное поле катодных лучей (опытное исследование). СПб., 1913 (магистерская диссертация); см. также: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 2. Л., 1975, с. 26-89.

№ 20

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

6 января 1910 г. ■ Давос-Дорф Дорогой господин доктор!

Вы и Ваша жена *** доставили нам истинную радость Вашими поздравлениями с Новым годом на прелестных открытках, которые пришли точно 1 января. Примите нашу благодарность и самые сердечные пожелания! Пусть Новый год принесет большое счастье Вам и Вашей семье, радость и успех в работе. Из последнего письма мы с радостью узнали, что Ваша жена теперь чувствует себя лучше.

Как обстоит дело с работой по излучению?1 В теперешнем виде я не мог представить ее в Академию. Вы, вероятно, этогои

* Эшелона Майкелъсона.

** Последняя фраза не поддается переводу, так как текст письма поврежден.

*♦* Вера Андреевна Кравцова.

не ожидали. Я надеюсь, что представление может произойти на ближайшем заседании — в первую субботу февраля, йоскольку я думаю, что Вы преодолеете возникшие трудности и доведете Вашу работу до конца.;

У меня к Вам вопрос: не создает ли облучение цварца Вашим аппаратом помех для измерения электропроводности? Я здесь прилежно писал работу по кальциту. Вероятно, она скоро будет готова к печати. Писание — не очень увлекательная работа, и я буду очень рад, когда она будет закончена. Слишком много было «загадок», и часть их еще осталась.

Однако я не могу закончить ее до тех пор, пока у меня не будет необходимой ясности и полного понимания.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Рентген

Д. 377, л. 15—15 об. Автограф на немецком язике на личном бланке.

Имеется в виду работа А. Ф. Иоффе «К теории лучистой энергии» (ЖРФХО, ч. физ., 1910, т. 42, вып. 9, с. 409—425; Ann. Phys., 4. Folge, 1911, Bd 36, H. 13, S. 534-552).

№ 21

К. Рентген — Л. Ф. Иоффе

25 августа 1910 г.

Понтрезина

Глубокоуважаемый господин доктор!

Поскольку я не знал Вашего адреса, я послал письмо Планка доктору Вагнеру—отель «Бельком», Абендберг, близ Интерлакена — позавчера. Планк точно указывает, где он может ждать Вас.1 Надеюсь, что Вы воспользуетесь этой возможностью.

Преданный Вам

В. К. Рентген

Д. 377, л. 16. Автограф на немецком язике.

О встрече А. Ф. Иоффе с М. Планком см. с. 63,

№ 22

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

1 мая 1911 г.

Вейльгейм

Дорогой господин доктор!

Вы совершенно не правы в предположении, будто в Вашем предыдущем письме меня что-то обидело! Надеюсь, что предположения, на которые Вы опираетесь в Вашей научной деятельности, более основательны. Если я так долго не отвечал, то только потому, что всегда был ленив на письма и что с годами этот недостаток не стал меньше.

Работу Шапошникова пошлю Вам из Мюнхена.1 Кажется, я уже писал Вам, что ничего не имею против опубликования ее в России; полагаю, что ответственность Вы возьмете на себя. На публикацию в «Annalen» и т. д. я бы согласился после напечатания моего собщения о нашей совместной работе и ее продолжении. Это, видимо, теперь не затянется надолго, хотя я все время снова нахожу, что надо еще исправить или добавить. Работа, а особенно подготовка к печати, к сожалению, не идет у меня так гладко, как раньше!

Также очень радует успешно сданный Вами магистерский экзамен. Желаю Вам того, чего Вы хотите и сами, — чтобы Ваша карьера без помех вела к цели. Но я был бы очень, очень огорчен, если бы было правдой, что Ваш «коэффициент полезного действия» уже понизился. Это было бы преступлением с Вашей стороны.

Совсем ли Вы бросили заниматься вопросами излучения?

Планк — я его встретил в Берлине — ждал от Вас сообщения. Нахожу также неправильным, что Вы совсем отказались от исследования скоростей электронов. Учитывая важность проблемы, было бы очень полезно и ценно, даже если бы Вы указали, почему потерпело крушение Ваше исследование. Как Вы собираетесь измерять «остаточное давление с помощью термоэлемента»? Я не понимаю, но надеюсь, что соответствующее исследование приведет к желанной цели и скоро может быть опубликовано. Если работа будет удачной, я охотно представлю ее здешней Академии.

Вы, наверно, уже знаете, что Дебай приглашен на место Эйнштейна в Цюрих. Для нас это настоящая потеря, но для него — важное изменение, которое много может дать для его роста. Из Дебая может получиться что-то очень значительное. Его преемник — ученик Зоммерфельда, получивший недавно ученую степень. В лице Зоммерфельда я сделал удачный выбор, самый лучший после отказа Лоренца. В институте работают над многим, что было бы интересно и Вам. Поговорить об этом мы сможем при встрече, которая, я надеюсь, снова состоится этим летом. Мо-

В. К. Рентген.

жет быть, на этот раз Вы приедете с Вашей милой женой, которой я прошу передать приветы от нас обоих.

Ваши возражения по поводу опытов Эренгафта достойны внимания, как, впрочем, и возражение, что теория Стокса предполагает шарообразную форму падающей частицы.2 Дело можно считать полностью решенным.

Что Вы скажете насчет опытов Ленарда о поведении облученного фосфора в электрическом поле? Они имеют нечто общее с нашими опытами с каменной солью, которые я в последнее время расширил. Я нахожу противоречия в работе и не знаю, что такое «действенное диэлектрическое смещение». Но поскольку это название звучит -учено, оно на многих здесь производит впечатление.

Надеюсь вскоре получить от Вас добрые вести, еще раз заверяю, что питаю к Вам прежнее расположение и ни на что не обижаюсь.

Остаюсь преданный Вам

В. К. Рентген

Д. 377, л. 17—18 об. Автограф на Немецком языке на личном бланке.

Установить точное название упоминаемой работы не удалось. Рентгена могла заинтересовать статья А. А. Шапошникова «Ионизация кристаллического кварца» (ЖРФХО, 1911, ч. физ., т. 43, вып. 8А, с. 423—435). А. Ф. Иоффе неоднократно передавал В. К. Рентгену работы А. А. Шапош-

никова. См. об этом в книге «Эренфест—Иоффе. Научная переписка (1907— 1933 гг.)» yi., 1973, с. 213).

Имеется в виду статья А. Ф. Иоффе «По поводу работ Ф. Эренгафта „К вопросу бб атомистическом строении электричества"» (ЖРФХО, ч. физ., 1911, т. 43, вцп. 2, с. 40—42; Phys. Z., 1911, Bd 12, Н. 7, S. 268—269; см. также в кн.: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 2. Л., 1975, с. 25—26).

№ 23

М. Планк — А. Ф. Иоффе

12 июля 1911 г.

Берлин—Груневальд

Глубокоуважаемый доктор!

Я с интересом прочел Вашу работу о теории излучения1 и благодарю Вас за ценное письмо, а равно и за оттиски статей. Все же я полагаю, что должен снова вернуть Вам рукопись, главным образом из-за одного моего принципиального соображения, противоречащего основной идее Вашей теории. Конечно, в Ваших замечаниях о некоторых приложениях Ваших взглядов к определенным, доступным экспериментальному наблюдению процессам содержится много здоровых ростков, но по тому, как Вы обосновываете идею о том, что частоту колебаний можно просто считать параметром интенсивности энергии излучения (в § 1), Ваша теория не может, пожалуй, быть принята, не вызвав серьезных размышлений. А именно, я указываю на то, что монохроматическое излучение в пустоте с частотами колебаний от "Vi до -vi + Av в условиях обратимого и адиабатического сжатия непременно перестанет быть монохроматическим и распространится на весь конечный интервал от vi до va, если va представляет наибольшую частоту колебаний, которые возникают при конечном сжатии. Цикл Карно, как Вы его себе представляете, состоящий из двух изохром и двух адиабат, также неосуществим даже в качестве мысленного эксперимента. Я вообще не думаю, чтобы было возможно использовать цикл Карно для Вашей теории, не имея какой-либо принципиально новой гипотезы. Но во всяком случае желательно, чтобы Вы обезопасили Ваши выводы от возражений вроде моих. Возможность для этого я хотел бы Вам предоставить заблаговременно.

Разрешите мне еще одно маленькое замечание. На с. 33 Вы говорите, что в идеальном газе... присущее ему распределение скоростей не может измениться, пока он заключен между абсолютно отражающими стенками. Справедливо как раз обратное, поскольку в том-то и состоит фундаментальное различие между поведением идеального газа и излучением в пустоте, что в первом случае наиболее вероятное состояние устанавливается само собою, а в последнем — при наличии излучающего и поглощаю-

щего вещества. Или Вы понимаете под идеальным такой газ, молекулы которого вообще не сталкиваются? Тогда Вы получите газ, который не удовлетворяет ни уравнению состояния p=RT[V, ни закону Авогадро, то есть, другими словами, вообще не является газом.

Если Вы тем не менее захотите отослать рукопись в «Апна- 1еп» для публикации, я прошу Вас адресовать ее прямо главному редактору, господину тайному советнику В. Вину, в Вюрцбург.

С наилучшим приветом преданный Вам

М. Планк

Д. 359, л. 1—2 об. Автограф на немецком языке,

См. письмо № 20, коммент. 1.

№ 24

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

27 августа 1911 г.

Бад-Гаштейн Дорогой доктор Иоффе!

Наконец я подаю признаки жизни. После восьмилетней приверженности Абендбергу я должен был приехать сюда, чтобы подлечить одолевающий меня ревматизм. Я слышал от доктора Эпштейна, что Вы в этом году в Финляндии, и завидую Вашим разговорам о физике с Эренфестом, которому прошу передать мой привет.

В Мюнхене у нас был самый горячий семестр, и все крайне устали. Кох был болен, Рентген валился с ног, я тоже. Дела мои идут все еще не так, как надо бы. Моя работа об эффекте Доплера и каналовых лучах продвигается и может стать интересной. К сожалению, необходимы снимки с сорокачасовой экспозицией!

Как дела с вашим фотохимическим равновесием? [...]* Рентген часто спрашивал об этом. Рентген сказал мне, что теперь у Вас появилась возможность продвинуться. Как дела с экзаменами? Напишите несколько слов, если у Вас есть хорошие новости.

Привет Вашей супруге и Вам от

Вашего Э. Вагнера

Д. 120, л, 12—12 об. Автограф на немецком языке.

* Даме край открытки поврежден и четыре строчки текста не поддаются расшифровке.

№25

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

23 января 1913 г.МюнхенДорогой коллега Иоффе!

Вашу очень для меня интересную и вообще прекрасную работу я с удовольствием представлю 1 февраля здешней Академии.

Не будете ли Вы так добры дать мне более четкие пояснения по поводу таблицы IV и вытекающих из нее рассуждений?

Мне и доктору Коху, с которым я обсудил этот вопрос, осталось не вполне ясным, как проводились соответствующие опыты и что значат различные ряды I, II и т. д. Является ли, например, ряд IV, содержащий четыре наблюдения, продолжением ряда III с шестью наблюдениями? Какое значение имеет то, что в ряду I строка 6 не равна сумме строк, а дается как «15 + 15+48»? Обозначают ли числа, названные «средними», также и среднее от соответствующих чисел рядов? Тогда они не совсем правильно вычислены, и, кроме того, видимо, нельзя взять среднее из 10 чисел, которые колеблются между 270 и 2 (ряд II), чтобы затем с помощью других средних, полученных таким неточным способом, сделать вывод об относительно малом различии этих величин. Итак, эта часть работы нам не вполне понятна, и я прошу Вас дать мне срочное разъяснение, чтобы я смог с Вашего разрешения еще до заседания внести небольшое изменение в рукопись.

Наверное, у Вас есть копия работы, но для надежности я поручу завтра с утра переписать соответствующую часть и затем эту копию отошлю Вам.

Не могу как следует представить себе рисунок, так как в работе Вы его нигде не используете, и т. д.

Итак, прошу срочно разъяснений.

С наилучшими пожеланиями преданный Вам

В. К. Рентген

Опубликовано1. Иоффе А. Ф. Моя жизнь и работа. М.—Л., 1933, вклейка. Факсимиле автографа на немецком языке.

№26

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

2 февраля 1913 г.Мюнхен

Глубокоуважаемый коллега Иоффе!

-Вчера я представил Ваше сообщение, и оно принято к печати.1 В соответствии с предоставленными полномочиями, я внес небольшие изменения и добавил несколько коротких фраз. Надеюсь, Вы с ними согласитесь. Одно маленькое добавление связано с моей неуверенностью в том, что процесс поглощения света, как Вы это утверждаете, носит статистический характер. Возможно, что большой разброс промежутков времен возникает за счет вращения частиц песферической формы или же связан с различиями их свойств (быть может, химических), равно как с возможными изменениями их поверхностного слоя (усталостью). Такие вращательные состояния могут поддерживаться броуновским движением, и под облучение попадают различные участки поверхности частицы.

Второе сомнение, которое я хотел бы рассеять, вызвано, к сожалению, недостаточным согласием Ваших данных с законом Стокса. Мне не совсем понятна содержащаяся в Вашем последнем письме просьба вычеркнуть одну фразу на стр. 34, и поэтому я не смог ее выполнить. Ведь скорость падения частиц не могла подтвердить, что каждый раз удалялось элементарное количество электричества; таким образом, нет доказательства, что Вы наблюдали отщепление одного электрона. Целочисленные величины измеренных Вами отношений потенциалов доказывают только то, что каждый раз отщеплялось одно и то же количество электричества, но не говорят ничего большего о его величине. По этому поводу я прошу Вас дать разъяснение при корректуре — я Вам ее вышлю. Этот вопрос кажется мне очень важным. Впрочем, должен заметить, что большие изменения в корректуре принимаются неохотно, поэтому прошу Вас быть кратким.

Во многих отношениях опыты с шариками ртути были бы желательны. Может быть, Вы срочно пришлете какие-либо разъяснения по этому поводу.2

К сожалению, я был еще не настолько здоров, чтобы остаться на заседании в Академии дольше, чем продолжается доклад, а то я бы услышал отзывы о Вашей работе. В общем она, кажется, была принята хорошо.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Рентген

Д. 377, л. 19—20. Автограф на ненецком, языке.

См. коммент. 1 к письму № 25.

А. Ф. Иоффе в своих экспериментах по определению элементарного электрического заряда работал с твердыми металлическими пылинками, поскольку испарение жидких капель (масла, ртути) приводило к систематической ошибке.

№ 27

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

17 февраля 1913 г.Мюнхен

Глубокоуважаемый господин доктор!

14 дней (!) тому назад я написал Вам письмо, содержащее несколько вопросов (в частности, относительно элементарного заряда), на которые я просил ответить как можно скорее. Мне представлялось это необходимым. Однако до сих пор я ничего не получил и хотел бы знать, в чем причина.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Рентген ДАРЛ, л. 21. Автограф на немецком языке.

№28

Зоммерфелъд — А. Ф. Иоффе

22 февраля 1913 г.

МюнхенГлубокоуважаемый коллега!

С величайшим интересом на днях я узнал на академическом заседании о Ваших исключительно интересных результатах по фотоэлектрическому эффекту.1 Вероятно, Вы не будете против дать мне (как обещал мне Рентген) экземпляр второй корректуры, если она уже есть.

У нас с Дебаем лежит рукопись большой совместной работы о фотоэффекте, в которой пока готов только заключительный параграф— «Противоречие с опытными данными».2 В нем я хотел бы использовать Вашу работу. По сравнению с тем, что я набросал для доклада в Карлсруэ,3 теперь прибавилось следующее: свет рассматривается не как монохроматический, а как некоторая узкая спектральная линия, состоящая из очень большого числа монохроматических линий с неупорядоченным 'распределением фаз. При этом, естественно, не получается никакого определенного «времени накопления» т, но только средняя его величина с характерной вокруг нее дисперсией.

Я прилагаю к этому письму две кривые, из которых Вы это тотчас поймете.* ж обозначает фотоэлектрическую энергию, выраженную в единицах Avo (vo — частота собственных колебаний электронного осциллятора); у — время накопления, выраженное в единицах некоторого среднего периода накопления О, W (ж) и W(y)— это вероятности определенных значений х и у в соответствующих интервалах dx и dy. Как видите, согласно нашему определению, значения х и у могут быть как больше, так и меньше своих наивероятнейших и средних величин.

Из замечаний Рентгена, как мне показалось, следует, что, по Вашему мнению, моя точка зрения приводит к некоторому вполне определенному значению т. Имея в виду статистический характер падающего света, — это очевидное недоразумение, вероятно, связанное со слишком конспективным изложением в докладе в Карлсруэ. Может быть, Вы могли бы для печати видоизменить надлежащим образом Ваши замечания об этом. Впрочем, мы, так же как и Планк, проводим вычисления, исходя из нулевого значения коэффициента затухания. Этого же, как будто, требуют и Ваши наблюдения. Для нас это временная мера, для Планка — сознательная модификация Максвелла.

С пожеланием дальнейших успеховвесьма преданный Вам А. Зоммерфельд

Д. 204, л. 1. Автограф на немецком языке на личном бланке.

См. письмо № 25, коммент. 1.

См.: Sommerfeld A., D е Ь а у Р. Theorie des lichtelektrischen Effektes vom Standpunkt des Wirkungs Quantums. [Теория фотоэлектрических эффектов с точки зрения действия квантов]. — Ann. Phys., 1913, Bd 41, S. 873.

А. Зоммерфельд имеет в виду доклад на собрании немецких естествоиспытателей и врачей в Карлсруэ в 1911 г.

№ 29

К. Рентген — А. Ф. Иоффе

25 февраля 1913 г.

Мюнхен

Многоуважаемый господин доктор!

И на второе мое письмо, написанное 8 дней тому назад, я до сих пор не получил никакого ответа. Прошу объяснения.

С глубоким уважением

доктор В. Рентген

Д. 377, л. 22. Автограф на немецком языке на личном бланке.

* Приложение не сохранилось.

№30

К. Рентген — А. Ф. Иоффе

Дорогой господин доктор!Дорогой господин доктор!1 марта 1913 г.Мюнхен1 марта 1913 г.Мюнхен

Дорогой господин доктор!

Дорогой господин доктор!

1 марта 1913 г.Мюнхен

1 марта 1913 г.Мюнхен

Пос: е Вашего последнего письма все пришло в некоторый порядок. Одновременно посылаю Вам полученную сегодня корректуру с просьбой скорее с ней разделаться.1

В моем предыдущем втором замечании я не имел в виду, что : Вашей работе должно содержаться определение величины е. , 1 хотел только сказать Вам, что необходимо выяснить, насколько отщепляемое каждый раз количество электричества (определенное с помощью формулы Стокса—Каннингема) хотя бы приблизительно соответствует элементарному заряду. Иначе повисло бы в воздухе неоднократно высказываемое Вами утверждение: каждый раз отщепляется один электрон. Ведь Ваши электрические опыты, как я Вам написал, лишь показывают, что от отдельной частицы каждый раз отщепляется одно и то же количество электричества, но не доказывают, что это количество равно элементарному заряду.

В Вашем последнем письме содержится сообщение о порядке величины. Прошу Вас включить эти данные в подходящей форме в Вашу работу.

С паилучшими пожеланиями

преданный Вам В. К. Рентген

Р. S. Вы так любезно спрашиваете о моем здоровье. Оно сносно, можно надеяться, что в скором времени оно будет лучше.

Пожалуйста, вышлите корректуру обратно на мое имя.

Д. 377, л. 23—23 об. Автограф на немецком язике.

Имеется в виду выполненная совместно с В. К. Рентгеном работа А. Ф. Иоффе: Ioffe A. F. Uber die Elektrizitatsleitung in einigen Kristal- len und uber den Einfluss der Bestrahlung darauf. [Об электропроводности некоторых кристаллов и о действии на нее облучения]. Teil 1. — Ann. Phys., 1913, Bd 41, H. 8, S. 449-498.

№31

Л. Брэгг — А. Ф. Иоффе

Дорогой профессор Иоффе!Дорогой профессор Иоффе!23 июня 1921 г.Манчестер

Дорогой профессор Иоффе!

Дорогой профессор Иоффе!

Профессор Эренфест попросил меня написать Вам и выяснить, удобно ли Вам будет посетить Манчестерский университет во время Вашего пребывания в Англии.1

Я рад в любое время показать Вам нашу лабораторию. В Манчестере я буду вплоть до выпускного дня 2 июля. Если Вы известите меня, когда Вас ждать, буду очень рад познакомиться с Вами.

В связи с тем что меня не было в Манчестере, я не мог до сих пор ответить на письмо Эрепфеста. Надеюсь, что у Вас достаточно времени на подготовку поездки.

Искренне Ваш

В. Л. Брэгг

Д. 110, л. 1. Автограф на английском языке на бланке Манчестерского университета.

А. Ф. Иоффе вместе с П. Л. Капицей посетил В. Л. Брэгга в Манчестере в самом конце 1921 г. и, вероятно, обсуждал с ним свои исследования по рентгенограммам напряженных кристаллов. См.: Эренфест— Иоффе. Научная переписка (1907—1933 гг.). Л., 1973, с. 156, 158.

№32

К. Рентген — А. Ф. Иоффе

8 августа 1921 г.Понтрезина, Швейцария

Дорогой господин коллега!

Ваше любезное письмо от 3-го сего месяца только что пришло, большое за него спасибо! Я уже полторы недели в Швейцарии, чтобы вновь повидать те места, где я пережил столько прекрасного. Мои друзья посоветовали мне отправиться в это путешествие несмотря на все трудности. Я не могу сказать, как долго еще буду путешествовать. Мне придется послать рукопись Вашего ученика в Петроград, раз Вы пробудете в Германии только до 15-го сего месяца. Сообщите, пожалуйста, Ваш тамошний

Э. Вагнер.

адрес. (Писать мне можете в Вейльгейм). Все результаты наблюдений над кальцитом, которые можно отделить от наблюдений над NaCl, я во всяком случае смогу прислать Вам, как только вернусь в Мюнхен. Было бы очень любезно, если бы Вы прислали мне до публикации корректуру или, может быть, рукопись краткого сообщения.

Надеюсь, что Вы останетесь довольны поездкой и, может быть, Ваше намерение приехать зимой в Мюнхен осуществится.

С наилучшими пожеланиями

Ваш В. К. Р.

Д. 877, л. 24. Автограф на немецком языке.

№ 33

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе

13 июля 1922 г.МюнхенДорогой профессор Иоффе!

Жаль, что Вы так неожиданно исчезли, еще многое нужно было сказать о рентгеновских спектрах, а также о Вашей работе

в «Philosophical Magazine».1 Рентген поручил мне спросить, получили ли Вы его открытку?

Сердечный привет. Напишите же еще.

Ваш Э. Вагнер

Д. 120, л. 14. Автограф на немецком языке.

См. настоящее издание, с. 79, коммент. 74.

№34

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

11 сентября 1922 г.Мюнхен

Дорогой коллега Иоффе!

Одновременно с этим письмом высылаю рукопись, присланную для меня в адрес госпожи Ферингер с просьбой передать ее Вам.1 На первых страницах рукописи я сделал небольшое изменение, с которым Вы, как я надеюсь, согласитесь. Когда Вы пришлете работу Вину для «Annalen»? Надеюсь, что скоро. Столь позднее возвращение рукописи объясняется тем, что я по приглашению моего друга 4 недели провел в Швейцарии, а она пришла в мое отсутствие. Но до сих пор я не получил журналов наблюдений и моих рукописей. Не взяли ли Вы их с собой в Петроград? Я очень надеялся после Вашего последнего сообщения вскоре их получить, а теперь даже не представляю, Где они. Пожалуйста, напишите мне об этом поскорее или же пришлите их мне.

Довольны ли Вы своей поездкой? 2 И когда Вы вернулись на родину?

С дружеским приветом

Ваш В. К. Рентген Д. 377ДХ 25. Автограф^на немецком языке.

Речь идет о совместной работе А. Ф. Иоффе и В. К. Рентгена: Ioffe A. F. Elektrizitatsdurchgang dutch Kristalfe. [Прохождение электричества через кристаллы]. — Ann. Phys., 4. Folge, 1923, Bd 72, H. 22, S. 461—500. См. ее перевод на русский язык: Иоффе А. Ф. Избранные труды. Т. 1. Л., 1974, с. 153—182.

Имеется в виду первая после революции за оаничная командировка А. Ф. Иоффе. См. настоящее издание, с. 38.

№35

В. К. Рентген — А. Ф. Иоффе

12 ноября 1922 г.

Дорогой коллега Иоффе!

Благодаря любезному содействию госпожи А. Ферингер я посылаю Вам рукопись Вашей публикации. Так как я лишь недавно получил журналы наблюдений, необходимые мне, чтобы сделать кое-какие замечания, то не мог отправить Вам рукопись раньше. В рукописи Вы найдете карандашные пометки, сделанные мною, с одной стороны, чтобы разобраться самому, а с другой стороны, чтобы они послужили Вам стимулом для некоторых небольших изменений, которые, на мой взгляд, сделают изложение более ясным для непосвященных. Какие из них Вы используете — решать, разумеется, Вам. К первой странице я позволил себе сделать примечание, более подробно освещающее ход нашей работы и содержащее ссылки на соответствующую литературу. Я надеюсь, что Вы с этим согласитесь, но не возражаю против изменений, если Вы их предложите. Когда Вы прочитаете работу и подготовите к печати, я прошу Вас прислать ее мне сюда для передачи Вину. Надеюсь, что это будет скоро. Рисунки, которые относятся к ходу напряжения в кальците ^ ^'^ и m д , я не получил обратно, об этом я написал госпоже Ферингер.

С наилучшими пожеланиями и дружескими приветствиями остаюсь преданный Вам

В. К. Рентген

Вагнер стал ординарным профессором в Вюрцбюрге после того, как Ценнек и Поль (последний был предложен не мной) отказались, — Вы уже, наверно, знаете.

Д. 377, л. 26—26 об. Автограф на немецком языке.

№36

Г. А. Лоренц — А. Ф. Иоффе

12 мая 1923 г.

ГаарлемГлубокоуважаемый коллега!

От имени Научного комитета Международного Сольвеевского института физики имею честь довести до Вашего сведения, что заседания ограниченного числа физиков состоятся в Брюсселе в 1924 г., вскоре после Пасхи.1 Организационный комитет своевременно пригласит Вас на этот «Четвертый конгресс физиков». Он будет посвящен изучению вопроса о механизме металлической проводимости.

^м«*/^

fc^ NlS^lC" М4**Ьи,1к*^<А^р*» * ^€4 ^44* i®&*X^ <44^4" j4^-*Cf« <* <4*4»^ ч^Сдд,

<UU- <4*4..^ з£д*^^ ^й**^ №*<ей*м»*1^. ^ ^' 5*4Ht^^t< У9Т^^З^. e^2**t<^H<№ .

^"^IL j«^ ^i.#. 4»*^ iZt* ^4*» Kt4^t*д< <$*» /Лг»!^* ^l^xY^t* ^^ ^^^v-tZeui» ^^

gm.^^ Лх^

-&&^,Г <^;.^J l;?J ^ v *-) ^ '^ A*r-«&#».'•< z^*^,^. ; ^ «#<*«; ^«.'I’VMv##*-

®4e /'^-.- ^f^^^-> •*

Письмо В. К. Рентгена А. Ф. Иоффе. 12 ноября 1922 г. Автограф.

( Продолжение )

К концу следующего месяца я сообщу Вам обо всем более детально и только после этого жду Вашего ответа, но хотел бы сказать Вам уже теперь, что мы были бы очень рады Вашему сотрудничеству.

Примите, дорогой коллега, выражение моего высокого и искреннего уважения.

Г. А. Лоренц, президент Научного комитета Международного

Сольвеевского института физики

Д. 299, л. 1. Подлинник на французском языке.

Об участии А. Ф. Иоффе в работе 4-го Сольвеевского конгресса см. настоящее издание, с. 48, 116 (коммент. 38).

№37

Ю. В. Вульф — А. Ф. Иоффе

3 ноября 1923 г.

Многоуважаемый Абрам Федорович!

Я встретился с удивительным фактом. П. А. Купер в «Nature» за 1921 г. опубликовал строение кристаллов цианистого калия KCN, которые оказались построенными по типу хлористого натрия с ребром элементарного куба, [равным] 6.54 А. Положение азота осталось ему неизвестным. Я задумался над возможной структурой и пришел к следующему.

Расположив К по решетке куба с центрированными гранями так, чтобы атомы К соприкасались или почти соприкасались, мы получим вышеуказанный размер куба (диагональ грани куба равна 6.54 X V^ — 9.25, что весьма приблизительно равно удвоенному диаметру атома К: 4.60X2 = 9.20). Атомы С и N проще всего было бы расположить в центрах тетраэдров, образуемых атомами К, по одному в каждом из четырех тетраэдров, вперемежку. Тогда было бы по четыре атома К, С и N в единице структуры, как и надо по определению рентгеновскими лучами. Однако же для этого надо было бы разрознить ион GN, а главное, место оказывается слишком тесным: в нем помещается лишь шарик с диаметром в 0.96 А, тогда как для С надо 1.54 А, а для N 1.30 А. Остается еще только место на ребрах куба и в его центре. Там может поместиться шарик диаметром в 1.94 А, это место достаточно лишь для одного из атомов — или С, или N — и даже с некоторым избытком. Если поместить один из этих элементов, то получим 4 частицы в единице структуры, но для другого элемента уже места во всей структуре не найдется. Как же быть? Единственный выход из затруднения — это предположить, что GN является сложным атомом, объем которого равен сумме объемов составляющих его атомов С и N. Действительно, 1.88 приблизительно равно ^1.543 -}-1.302 ( = 1.80). Это очень странно, но и GN — странный ион. Мы пока имеем дело с ионами NH4, СО3, NO3, СЮз, имеющими особую симметрию и слагающимися из отдельных атомов. Но это группы непрочные, не существующие в свободном состоянии, a CN — прочное соединение, вполне аналогичное по химическим свойствам атомам С1, Вт, I и дающее частицу (GN)2, как и частицы С12, Вг2, 12. Это настоящий атом. Это все настолько необычно, что я спешу поделиться с Вами этими соображениями.1

Ваш Ю. Вульф

Д. 143, л. 1—2. Автограф.

В письме Г. В. Вульф касается вопроса о строении цианистого калия, исследованного П. А. Купером. П. А. Купер считал, что структура KCN построена по типу известной структуры хлористого натрия, где атомы натрия и хлора в плоскостях граней куба чередуются подобно черным и белым клеткам шахматной доски. Приняв такое строение, Купер полагал, что в структуре цианистого калия аналогичным образом чередуются ионы калия и ионы углерода. Однако Г. В. Вульф усомнился в структуре, предложенной Купером, и предположил, что с ионами калия чередуются ионы циана. Соображение Г. В. Вульфа согласуется с современными данными о структурах цианидов. Эти рассуждения представляют существенный исторический интерес, демонстрируя, каким образом исследователи кристаллических структур подходили к их расшифровке. (Комментарий составил И. И. Ша- фра новский).

№38

М. Борн — Л. Ф. Иоффе

5 апреля 1924 г.Геттинген

Глубокоуважаемый господин коллега!

Ваша последняя работа в «Zeitschrift fur Physik» о прочности кристаллов доставила мне такую радость, что я чувствую необходимость написать Вам несколько слов благодарности,1 Несоответствие между наблюдаемой прочностью и прочностью, вычисленной на основе электростатических данных, всегда меня беспокоило; это был самый неясный пункт теории кристаллической решетки. Разъяснение, которое Вы даете, чрезвычайно меня порадовало; Ваши эксперименты с рентгеновскими лучами прекрасны, но еще лучше опыт с водой, обновляющей поверхностный слой. Надеюсь, что вскоре Вы сможете продолжить свои опыты.

Недавно меня известили о том, что некоторые русские коллеги, бывшие ранее в Германии, собираются послать мне через Московский Дом ученых почтовую посылку с русскими лакомствами — в память о том времени. Это известие меня глубоко тронуло и обрадовало, поскольку оно служит доказательством преданности, а также научной и человеческой общности, связывающих нас, физиков. Если я правильно предполагаю, что и Вы имеете отношение к этой посылке, то позволю себе выразить Вам свою самую сердечную признательность!

Примите мои сердечные приветы.

Преданный Вам

М. Борн

Д. 97, л. 1. Автограф на немецком языке.

Речь идет о работе: Ioffe A. F. Deformation und Festigkeit der Kri- stalle. [Деформация и прочность кристаллов]. — Z. Phys., 1924, Bd 22, Ц. 5, S. 286—302 (совместно с M. В. Кирпичевой и М. А. Левитской).

№39

И. Ланжевен — А. Ф. Иоффе

20 августа 1924 г.Родье

Дорогой коллега!

В связи с перенесением каникул Ваше любезное приглашение дошло до меня с большим опозданием, и я огорчен, что не смог быть [в Ленинграде], несмотря на огромное желание увидеть Вас снова и мое искреннее стремление содействовать возобнов-

лению контактов с русскими физиками.1 Плохое состояние здоровья вынуждает меня к полному покою, по крайней мере до октября. Мне очень трудно оправиться от долголетней усталости и снова найти необходимые для работы силы.

Нельзя ли отложить мой визит до следующей весны, я надеюсь чувствовать себя лучше и быть свободным в марте или апреле. Было бы очень приятно иметь возможность провести сейчас некоторое время с Вами и принести доказательства моей большой симпатии.

Передайте, прошу Вас, своим коллегам по Обществу русских физиков мою благодарность и искреннее сожаление, а также надежду скоро обрести возможность оказаться среди них.

Искренне преданный Вам

П. Ланжевен

Д. 282, л. 1. Автограф на французском языке на бланке Лаборатории экспериментальной физики Коллеж Эе Франс.

Речь идет о приглашении П. Ланжевена на IV съезд русских физиков, который проходил в Ленинграде с 15 по 20 сентября 1924 г.

№40

А. Зоммерфелъд — А. Ф. Иоффе

3 октября 1924 г.

Мюнхен

Дорогой профессор Иоффе!

Из письма Хвольсопа Фивегу1 я узнал, что Вы написали мне в апреле или мае 1923 г. относительно русского перевода моей книги.2 Могу Вас с определенностью заверить, что это письмо в мои руки не попало.

Через несколько недель выйдет четвертое издание этой книги на немецком языке, так что русский перевод третьего издания объективно нецелесообразен и для меня нежелателен. К тому же я бы не решился способствовать переводу, на который не получено разрешение издателя. Переводу по четвертому изданию, начатому господином фон дер Паленом, окончательно отказано в поддержке.

Я сердечно поздравляю Вас с прекрасными работами, выполненными в последнее время в Вашем институте. Работы о сопротивлении и удельной проводимости кристаллов особенно порадовали бы Рентгена.3

С дружеским приветом

преданный Вам А. Зоммерфельд

Д. 2047*- 2. Подлинник-на немецком языке,

А. Эйнштейн.

Имеется в виду издательство «Фридрих Фивег и сыновья».

Речь идет о книге А. Зоммерфельда «Строение атома и спектры» (М., 1926, под редакцией А. Ф. Иоффе и П. И. Лукирского). В ее основу была положена 1-я часть 3-го немецкого издания 1922 г. и добавлены пять новых параграфов из 4-го издания 1924 г. Этот классический труд А. Зоммерфельда выходил на русском языке еще в 1933 и 1956 гг.

► 3 Имеются в виду работы по электропроводности, деформации и прочности кристаллов, результаты которых были опубликованы в ряде советских и иностранных журналов.

№ 41

Эйнштейн — А. Ф. Иоффе

23 февраля 1925 г.

Дорогой господин Иоффе!

161161Доктор Громмер,1 с которым Вы ведь знакомы лично, очень хочет приехать в Россию и заняться там преподавательской деятельностью. Поэтому он попросил меня написать Вам и спросить, не можете ли Вы подобрать ему место? Он хорошо знает математику и теоретическую физику и был в прошлом году моим личным ассистентом. Он очень трудолюбивый человек и мог бы вы-

161

161

полнить с большой отдачей любую работу, которая соответствовала бы его знаниям. У него скромные требования, и он прежде всего хочет найти для себя какую-то область деятельности и быть полезным. Лучше всего он мог бы вести семинарские занятия или выполнять какую-либо другую работу на должности ассистента. Поскольку Вы знакомы с ним лично, то мне незачем более подробно распространяться на эту тему.

Примите сердечнейшие приветы от Вашего Эйнштейна

Большой привет Тане Эренфест!

Д. 512, л. 1. Автограф на немецком языке.

В письме идет речь о докторе философии Геттингенского университета Я. П. Громмере, который с 1915 по 1928 г. работал под руководством А. Эйнштейна в Институте физики Кайзера Вильгельма в Берлине. В соавторстве с ним А. Эйнштейн опубликовал две работы по единой теории поля — «Доказательство несуществования всюду регулярного центрального симметричного поля в теории поля Т. Калуцы» и «Общая теория относительности и закон движения» (см.: Эйнштейн А. Собрание научных трудов. Т. 2. М., 1966, с. 130, 198). А. Ф. Иоффе предпринял шаги для устройства Я. П. Громмера в нашей стране. В 1928 г. Громмер приехал в СССР и начал работать в качестве профессора Белорусского государственного университета в Минске; с 1931 г. он одновременно сотрудничал в Физико-техническом институте АН БССР.

№ 42

Витней — А. Ф. Иоффе

9 сентября 1925 г.Скенектеди

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Во время отпуска доктора Ленгмюра Ваше письмо к нему попало на мой стол.

Профессор Дебай рассказывал о Вас, когда он был здесь, и мы были бы очень рады видеть Вас нашим гостем в любое время, когда Вам удобно. Кроме того, если Вам будет удобно выступить с неофициальным докладом на одном из наших утренних субботних коллоквиумов, как выступал профессор Дебай, то мы с большой радостью выплатили бы Вам небольшой гонорар, который мог бы, вероятно, превысит ь Ваши железнодорожные расходы.

Весьма искренне Ваш

В. Витней

Д. 437, л. 1. Подлинник на английском языке на бланке Исследовательской лаборатории компании «Дженерал электрик».

№43

Ч. Э. Менденхол — А. Ф. Иоффе

10 сентября 1925 г.Париж

Дорогой профессор Иоффе!

Я с большим интересом узнал от моего друга, доктора Троубриджа, что Вы планируете в ближайшем будущем поездку в Соединенные Штаты. С большим интересом прочитал некоторые из Ваших последних статей, касающихся электрических свойств кристаллов и связанных с этим вопросов. Я очень хотел бы знать, достаточно ли далеко на Средний Запад предполагается Ваша поездка по Соединенным Штатам, чтобы посетить нас в Мадисоне (Висконсинский университет, штат Висконсин). Если Вы едете с лекциями, то весьма возможно, что мы можем организовать одну-две лекции по Вашей специальной тематике.

Позапрошлой весной у нас был Ваш друг, доктор Эренфест.

Преданный Вам

профессор Ч. Э. Менденхол

Вы можете писать мне по адресу: Висконсинский университет, Мадисон, Висконсин.

Я возвращаюсь в Соединенные Штаты через несколько дней.

Д. 312, л. 1. Подлинник на английском языке.

№44

Л. Лёб — А. Ф. Иоффе

14 января 1926 г.

БерклиДорогой профессор Иоффе!

Я узнал от доктора Герты Спонер, что Вы намерены побывать в нашей стране и на Тихоокеанском побережье. Я тщетно пытался узнать Ваш адрес через Международное бюро по образованию. Теперь благодаря профессору Эпштейну мы его знаем. Приглашаю Вас в наш институт на любой удобный для Вас срок. Постараемся сделать Ваше пребывание по возможности интересным и показать, что делается и у нас, и в лаборатории профессора Гильберта Льюиса. Если нужно, я постараюсь получить для Вас комнату в помещении факультетского клуба, раздобуду гостевой билет, так что Вам будет удобно. Напишите, когда Вы намерены приехать и на какой станции предполагаете выйти,

чтобы можно было Вас встретить. Извещая нас, во избежание путаницы сообщите пе только станцию и время прибытия, ио и номер поезда. Ожидаю Вас в Беркли в ближайшем будущем.

Сердечно Ваш Л. Лёб

Д. 289, л. 1. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

№45

Л. Лёб — А. Ф. Иоффе

12 февраля 1926 г.

БерклиДорогой профессор Иоффе!

Ваше письмо с дороги доставило мне большую радость. Я хотел бы знать, получили ли Вы мое письмо, которое я послал Вам в Висконсин. Я писал, что у нас, по всей вероятности, будет возможность пригласить Вас в качестве лектора па весенний семестр 1927 г. Гонорар, который мы можем Вам предложить, составит около 2000 долларов и вполне покроет Ваши расходы. Этот вопрос обсуждался бюджетной комиссией и решен положительно. Последнее слово, однако, остается за президентом, а это потребует одного-двух месяцев. Если все будет хорошо, в июне Вы получите официальное извещение. Надеюсь, что от предложения Вы не будете отказываться, а Ваше правительство утвердит Вашу поездку.

В своем письме Вы подняли интересные вопросы. Мы с Кондоном их обсуждали. 1. О расчетах в Вашем письме. Вероятно, Кондон и я займемся ими совместно, так как лично я не очень полагаюсь на свою математическую подготовку. 2. Мне кажется, что новый метод измерения массы иона очень интересен. Выяснение возможности использования этого метода потребует проведения сложных расчетов и экспериментального искусства. Ёсе это не просто, но, возможно, позволит, измеряя градиент концентрации ионов в быстро вращающемся воздушном потоке, получить сведения о массе иона. Необычайно остроумный метод.

После Вашего отъезда вместе со Спонер я осуществил опыт по определению присутствия атомарного азота в трубке Вуда. Пока результаты незначительны, и я очень сомневаюсь, можно ли будет вообще что-либо получить. Активный азот мне удалось наблюдать с пятнадцатисекундным послесвечением. Я пришел к выводу, что для наблюдения необходимо присутствие достаточного количества кислорода в газе. Любопытно отметить, что во время разряда в отсутствие кислорода характерный цвет, вызванный активным азотом и, надо думать, окислами азота, наблюдается только у поверхности трубки, а не в ее центре.

Сейчас я занялся измерением подвижности в сероводороде, желая проверить соображения Кондона о том, что низкая подвижность отрицательных ионов связана со свойствами диполей, которые имеют структуру такого же типа, что и у хлористого водорода. В H2S подвижность отрицательных ионов должна быть меньше, чем у положительных, кат; это имеет место в НС1 п Н2О.

Я также занимаюсь теоретическим анализом Вашего предложения, касающегося измерения скорости рекомбинации полностью сформированных ионов. Я вывел несколько уравнений и думаю, что с этим методом не будет затруднений. В ближайшем будущем я сам займусь измерениями.

Скоро собираюсь дать задание одному из моих лучших аспирантов — разработать метод изучения захвата электронов молекулами газов. Идея принадлежит частично мне, частично Крей- вету, который этим и займется.

Высокочастотное поле между топкими проволоками сетки G. Они удерживают электроны со скоростями до 104 см/с, но пропускают ионы. Сетка — искусная модификация идеи, предложенной Крейветом.

91 и 0 г — гальванометры для. измерения ионного и электронного токов

Под действием постоянного поля известной величины электроны, созданные за счет фотоэффекта на пластине А, проходят через металлическую сетку G. Над сеткой G находится пластина Е, на которую поступают ионы, G — не обычная сетка, а ряд параллельных металлических нитей, отстоящих друг от друга на 1—2 мм. Последние подсоединены к высокочастотному генера-

тору переменного тока. Таким образом, электроны удерживаются сеткой, а ионы проходят через псе. Конфигурация поля между пластинами А, Е и сеткой такова, что положение сетки совпадает с некоторой определенной эквипотенциальной поверхностью. При разработке прибора мы руководствовались статьей Семенова «О проникновении поля через сетки». Эту работу я прочел с большим удовольствием. Мы получили также очень интересные результаты при исследовании фототока в воздухе и азоте в функции давления. Давление изменялось от 76 до 1 см. Результаты показывают, что начальный ток увеличивается в 20 раз, когда давление падает до 1 см. Между нами говоря, мы с Кондоном полагаем, что разработали удачную теорию, объясняющую этот факт. В основу теории положено рассмотрение образования ионов путем захвата электронов молекулами. Вам, вероятно, понравится простота теории. Я Вам вышлю результаты, когда она будет более детально разработана. Мне бы хотелось держать Вас в курсе дела, сообщая о ходе работы.

Если Вы не приедете к нам следующим летом, то я скорее всего в течение ближайшего года-двух попытаюсь съездить в Россию на 3 месяца. Однако с финансовой точки зрения это более затруднительно для меня, чем для Вас. Дело в том, что мы можем взять на себя все Ваши путевые издержки^ Приехав в Россию, я буду вынужден не только оплатить их сам, но и моя зарплата в течение всего отпуска будет урезана на 30%. Это единственная причина, которая может мне помешать. Если же Вы не приедете, я определенно поеду в Россию.

Еще раз благодарю за Ваше любезное письмо и особенно за ту радость, которую доставило мне Ваше посещение.

Сердечно Ваш Л. Лёб

Р. S. Рукопись моей статьи не пришла, и я опасаюсь, что она затерялась. Статьи, где описывается постановка опытов, появились в февральском номере журнала Национальной Академии. Журнал Института Франклина еще не вышел в свет.

Д. 289, л. 5—9. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

№46

Р. Милликен — А. Ф. Иоффе

18 марта 1926 г.

Посадена

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Я только что получил Ваше письмо, отправленное с борта «Олимпика», и в ответ я прежде всего хочу сказать Вам, каким большим удовольствием для всех был Ваш визит в наш институт. Наши контакты оказали несомненно стимулирующее влияние на нас и, я надеюсь, были не бесполезны Вам.

Я хотел бы задать один вопрос относительно поля, о котором Вы нам говорили на семинаре. Он заключается в следующем: в каких некристаллических веществах удавалось создать поляризацию типа, представленного СаСОз? Отличается ли метод создания такой поляризации от техники, используемой в случае с кальцитом?

Я очень надеюсь на то, что смогу снова увидеть Вас в скором времени в Америке либо в Европе.

Искренне Ваш

Р. Милликен

Д. 314, л. 1. Подлинник на английском языке на бланке Калифорнийского технологического института.

№ 47

Л. Лёб — А. Ф. Иоффе

10 июня 1926 г.

.Беркли

Дорогой профессор Иоффе!

Прошло много времени с тех пор, как я писал Вам. Частично это объясняется тем, что я надеялся выяснить у Вашего родственника относительно Вашего приезда к нам следующей весной. Не получив от Вас письма, пишу Вам с запозданием. После окончания семестра я ездил в восточные штаты, в Вашингтон, Нью-Йорк и другие места, посетил различные учреждения и совещания. В Нью-Йорке я видел профессора Левина, он сообщил мне, ссылаясь на Вас, что Вы надеетесь приехать к нам. Желаю этого от всего сердца.

Вернувшись в Беркли, я готовил книгу для публикации, работал над чертежами и библиографией. Через две недели книга в первом приближении будет готова. Сделал также наброски лекций вводного курса физики, работу эту надеюсь закончить через

две недели. Потом у меня будет возможность вернуться в исследовательскую лабораторию, куда я стремлюсь уже несколько ме- сяпев.

Получил оттиски Ваших статей и некоторые из них прочитал с большим удовольствием. Неясно только, сколько высланных Вами оттисков дошло до .меня. Я получил четыре, однако бандероль оказалась надорванной. По карандашной нумерации на углах видно, что было послано больше.

Относительно исследований могу сказать следующее: я понял происхождение необычных эффектов при отражении атомов цинка от кристаллов. Это вторичное отражение от стен печи. Когда мы устранили его влияние, обнаружилось, что имеет место обычный закон косинуса. В это же время я прочитал очень много литературы (так как пишу главу книги), посвященной влиянию низкого давления па отражение молекул. Прочитал статью Френкеля и много взял из нее для книги. Это хорошая статья, в ней более четко и изящно, чем у Ленгмюра, приводится математическое обоснование конденсации.1 По юзреваю, однако, что в вопросе об отражении он встал на довод* но узкую и догматическую точку зрения. Опыты Милликена и многих его учеников недвусмысленно показывают, что молекулы юркально отражаются от поверхности только в незначительно! степени. Так происходит на поверхности масла, ртути или шечтака— безразлично. Безусловно, что наиболее часто мы имеем цело с поверхностями, покрытыми пленкой абсорбированного гоза У таких поверхностей сродство с молекулами газа очень мало. Мне представляется, что в случаях конденсации, которые рассматривали Френкель и Ленгмюр, имеется как зеркальное отражение (предполагаемое Вудом), так и аккомодация. Все зависит от величины поверхностных сил.

Я получил крайне любезное письмо от Фюрта и оттиски его работ. Он лишь в малой степени использовал результаты моих наблюдений в парах.

Ассистент, работающий у меня, после тридцатой или сороковой попытки все же получил осаждение на отрицательном электроде, в среднем большее, чем на положительном. Не могу пове. рить, что возникающие радиальные силы настолько велики, чтобы стать причиной наблюдаемых явлений.

Что касается теории, выдвинутой независимо друг от друга Вами и Вашим соотечественником Алексеевским, которую он очень изящно разработал математически, то. к сожалению, я нашел в ней уязвимое место. Алексеевский считает, что ионы НС1 заключены в капельке жидкости, сконденсированной вокруг заряда. Вывод из теории Алексеевского, который может быть проверен экспериментально, состоит в пропорциональности скоростей ионов давлению паров НС1. Это действительно так в смеси HCI—воздух, т. е. теория справедлива. В парах HCI подвижность в точности обратно пропорциональна давлению вплоть до 3 см. Согласно теории, приведенная подвижность должна быть значительно больше при низком давлении, Похоже, что ионная газовая

фаза лабильна, но этим не объясняется существо дела. В ближайшее время я буду разрабатывать несколько задач.

Надеюсь, что Вы сможете приехать. Жду вестей.

Сердечно Ваш Леопард Лёб

Д. 289, л. li—17. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

Имеется в виду статья: Frenkel J. I. Theorie der Adsorption und verwandte Erscheinungen. [Теория адсорбции и связанных с ней явлений]. — Z. Phys., 1924, Bd 2b, S. 117—138. Русский ее вариант, опубликованный в том же году (ЖРФХО, ч. физ., 1924, т. 56, выл. 2—3, с. 148—166), вошел в книгу: Френкель Я. И. Собрание избранных трудов. Т. 2. М.—Л., 1958, с. 239—253.

№ 48

Л. Лёб — А. Ф. Иоффе

23 июня 1926 г.

Беркли Дорогой профессор Иоффе!

Ваше письмо от 25 мая доставило мне большое удовольствие. Сожалею, что отправил последнее письмо за три дня до получения Вашего. Очень рад, что Вы планируете приехать к нам. Жаль, что у нас нет денег, которыми бы нам хотелось располагать. Нам так необходимо Ваше присутствие, что мы с радостью пожертвовали бы многим, чтобы пригласить Вас на весь срок. Наш бюджет, однако, утвержден, и все попытки внести в него изменения оказались бы тщетными.

Профессор Холл попросил меня официально уведомить Вас, что мы консультировались с вице-президентом университета. Он говорит, что Вам будет дано разрешение читать лекции в Кеймбридже и прибыть в Беркли в начале февраля. Я надеюсь, что это облегчит Ваш приезд к нам. Мы будем рады видеть Вас у себя и сделаем все, что в наших силах, чтобы Ваше пребывание было приятным. Итак, если Вы приедете в феврале (желательно в цервой половине), наша администрация не будет возражать. Если же Вы не сможете урегулировать дела с доктором Нортоном, то, возможно, удастся организовать ряд лекций в Калифорнийском технологическом институте. При этом администрация не будет возражать против Вашего отсутствия в течение месяца.

Я рад, что Вы считаете осуществимым метод центрифугирования ионов. Меня очень заинтересовало описание Ваших последних опытов. К сожалению, после моего последнего письма я не занимался ничем, кроме составления заданий для студентов-первокурсников. Поэтому ни о чем новом не могу сообщить. На-

деюсь, что в ближайшем будущем, т. е. через несколько педель, вернусь в свою лабораторию.

Миссис Лёб должна скоро приехать и пробудет здесь до сентября. Вы с ней можете встретиться. Она была польщена тем, что Вы позвонили ей в Балтимору. Ей было приятно с Вами познакомиться.

Как только появится что-нибудь новое, нуждающееся в обсуждении, сразу же папишу Вам.

Жду Вашего приезда. Думаю, что Калифорния Вам понравится.

Сердечно Ваш Л. Лёб

Р. S. Если у Вас возникнут затруднения с визой для въезда в нашу страну или еще что-либо, в чем мы можем помочь, дайте нам знать. Мы сделаем все, что в наших силах, и устроим все наилучшим образом.

Д. 289, л. 18—19. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

№49

Ч. Нортон — А. Ф. Иоффе

29 ноября 1926 г.

Кеймбридж

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Я получил Ваше письмо от 9 ноября. Мы с большим удовольствием ожидаем Вас в десятых числах и планируем Ёаши лекции 11, 13, 14, 18, 20 и 21 января на 4 часа — в это время свободно большинство сотрудников.

Я был бы благодарен, если после получения этого письма Вы послали бы мне общее название Ваших шести лекций или отдельно каждой. Мне это нужно для подготовки надлежащего извещения. По соседству с нами много студентов-старшекурсников, которые были бы рады приехать и послушать Вас, если их заранее и подробно известить. Я пишу в Париж, как Вы указывали.

С сердечным приветом

искренне Ваш Ч. Нортон

Д. 336, л. I. Подлинник на бланке физического факультета Массачусетского технологического института.

№50

Л. Лёб — А Ф. Иоффе

7 декабря 1926 г.

Беркли

Дорогой профессор Иоффе!

Надеюсь, что Вы получите это письмо до отъезда из Ленинграда. Хочу просто пожелать приятного путешествия и сказать, насколько мы счастливы, зная, что Вы скоро будете с нами. Если мы можем что-нибудь сделать для Вас, пожалуйста, дайте знать.

К Вашему приезду я надеюсь закончить книгу о кинетической теории и буду готов работать с Вами над вопросами теории или над чем-либо иным. Молодой человек, работающий над предложенным Вами экспериментом по рекомбинации ионов, хорошо наладил прибор. Надеюсь, что, когда Вы приедете, мы будем вознаграждены за Ваше блестящее предложение.

Желаю Вам счастливого пути.

Сердечно Ваш Л. Лёб

Д. 289, л. 88. Подлинник на английском язике на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

№51

Л. Бриллюэн — А. Ф. Иоффе

18 декабря 1926 г.

Париж Господин профессор!

Я хочу поблагодарить Вас за присланный том «Трудов» Вашей лаборатории.1 Мне доставило большое удовольствие найти там многие работы, которые Вы нам представляли несколько лет назад. Это безусловно прекрасное начинание — публиковать таким образом сборник трудов Вашего института. Позвольте мне Вас за это поблагодарить и послать Вам мои сердечнейшие новогодние пожелания. Передайте также, пожалуйста, наилучший привет Френкелю.

Надеюсь, что смогу Вас увидеть, если Вы снова будете в Париже, по крайней мере если случай не позволит мне самому приехать в Ленинград, чего мне бы очень хотелось.2

Заверяю Вас в наилучших чувствах

Л. Бриллюэн

Д. 107, л. 1—2. Автограф на французском языке на бланке Лаборатории экспериментальной физики Коллеж де Франс.

1 Имеется в виду книга: Reports of the Physical and Technical Rontgen Institut and the Leningrad Physical and Technical Laboratory. [Труды Физико-технического рентгенологического института и Ленинградской физико-технической лаборатории]. Leningrad, 1926.

! Л. Бриллюэн был на VI съезде русских физиков в СССР в 1928 г. и, в частности, в Ленинграде.

№ 52

М. Лауэ — Л. Ф. Иоффе

19 февраля 1927 г.Целендорф

Глубокоуважаемый господин коллега!

Одновременно с этим Вы получше письмо четырех редакторов «Zeitschrift fur Kristallographie», из которого Вы узнаете, что мы хотели бы привлечь к сотрудничеству в журнале некоторое ограниченное число выдающихся физиков и кристаллографов всего мира.

По поручению остальных трех коллег 1 я позволю себе обратиться к Вам с вопросом: поддержите ли Вы нас и разрешите ли указать Ваше имя в числе сотрудников в порядке алфавита?

На основании добрых связей, которые Вы до сих пор поддерживали с немецкой наукой, в особенности с нашим высокочтимым Рентгеном, мы глубоко уверены в Вашем положительном ответе.

Насколько знаю, в настоящий момент Вы часто бываете в заграничных командировках, и я не могу предвидеть, сколько потребуется времени, чтобы это письмо застало Вас. Тем более я прошу Вас ответить скорее. Если Вы приедете в Берлин, буду рад возможности приветствовать Вас здесь.

С сердечным приветомвсецело преданный Вам

М. фон Лауэ

Д. 286, л. 1. Подлинник на немецком языке на бланке журнала uZeitschrijt filr Krlstallographin.

М. Лауэ имеет в виду остальных редакторов журнала — Ниггли, К. Фаянса, П. Эвальда, которые обратились к А. Ф. Иоффе с аналогичной просьбой в своем письме от 19 февраля 1927 г. (Архив АН СССР, ф. 910, оп. 3, д. 332). А. Ф. Иоффе принял предложение и сотрудничал с редколлегией «Zeitschrift fur Kristallographie».

№53

Г. Льюис — А. Ф. Иоффе

27 октября 1927 г.Беркли

Мой дорогой профессор Иоффе!

Нам здесь очень Вас недостает. Я не веду более полуночных дискуссий по физике и думаю, что Бак давно уже не был в кино.1 Мы сейчас работаем над старыми и некоторыми новыми проблемами, однако пока мало о чем можно сообщить. Я думаю, что Вы уехали в то время, когда доктор Майер и я получили окончательное опровержение теории воздействия излучения на ход химической реакции. Мы пропустили молекулярный пучок через область с полем излучения и не зафиксировали реакции,, хотя за это же время и при той же температуре она должна была завершиться более чем на 99%. Аналогичным методом доктор Майер собирается сейчас проверить, достаточно ли при отсутствии излучения одних столкновений, чтобы активизировать молекулы.

Я все еще работаю над изучением распределения излучения, однако встретился с некоторыми серьезными математическими трудностями. Я могу решить эту проблему только при предположении, что фотоны обладают вероятностью, являющейся линейной функцией плотности, а также в общем случае любой произвольной функции. Однако сейчас я исследую другое свое допущение, а именно, что спектр можно разделить на тонкие «ломтики», энтропии которых независимы. Конечно, это только приближение, и при попытке найти более строгий подход я столкнулся с многочисленными трудностями.

Я был рад Вашему письму, которое получил во время пребывания в Чикаго. Мы все в принципе принимаем эксперимент Дэвиссона.2 Некоторые, по-видимому, считают, что подобный эксперимент вместе с новой волновой механикой решит вопрос о дуалистической природе света: волны и фотоны. Что касается меня, то я решительно не согласен с этим. Проблема стала еще более сложной. Мы не только должны объяснить, почему фотон не проходит определенную запрещенную точку в интерференционном поле, но также и почему этого не делают другие частицы.

Профессор Вильямс, который был в Европе в прошлом году, провел у нас очень хороший семинар по новой механике, который все мы находим крайне интересным, хотя понимание использованной математики и выше возможностей старомодного химика.

Мне было бы очень интересно услышать, будут ли реализованы планы Волжского конгресса. Если Вы считаете проведение

этого съезда возможным и если я буду приглашен, то надеюсь, хотя еще и не вполне уверен, что смогу приехать.3

С самыми сердечными приветами от всех нас, и в надежде увидеть Вас в ближайшем будущем либо в России, либо в Америке

искренне Ваш Гильберт Льюис

Д. 302, л. 1—2. Подлинник на английском языке на бланке химического факультета Калифорнийского университета.

См. об'этом также с. 235, № 112.

Имеется в виду известный эксперимент Дэвиссона и Джермера по дифракции электронов на монокристаллах. Позднее были проведены опыты по дифракции молекул.

Г. Льюис приезжал в Советский Союз в 1928 г. и принимал участие в работе VI съезда русских физиков, на котором выступил с докладом о новых статистических обоснованиях термодинамики.

№54

П. Ланжевен — А. Ф. Иоффе

6 декабря 1927 г.

Париж Дорогой коллега!

Наш Комитет 1 был бы счастлив, если бы Вы смогли приехать на некоторое время в Париж, чтобы организовать несколько конференций по интересным вопросам, которыми Вы ванимаетесь. Мы располагаем субсидией и сможем покрыть если не всю, то по крайней мере большую часть Ваших расходов по путешествию и проживанию.■

Я был бы очень благодарен, если бы Вы дали знать, располагаете ли Вы временем для этого визита и когда он мог бы иметь место.

Примите, дорогой коллега, уверения в лучших чувствах и глубокой преданности..

П. Ланжевен

Д. 282, л. 2. Автограф на французском языке на бланке Французского комитета по научным связям с Россией.

В середине 20-х годов прогрессивные ученые Франции создали Комитет для установления научных, связей с СССР, председателем которого был П. Ланжевен.

П. Ланжевен и А. Ф. Иоффе (1928 г., Ленинград).

№55

П. Ланжевен — А. Ф. Иоффе

15 января 1928 г.

ПарижДорогой коллега!

Я надеюсь, что Ваше путешествие удачно. Хочу Вам сообщить, что Ваши лекции состоятся, как мы это предполагали, в четверг 19-го и в субботу 21 февраля в 20 часов 45 минут в физической аудитории факультета естественных наук Сорбонны.

Я буду Вам очень благодарен, если Вы сообщите, собира-1 етесь ли Вы демонстрировать снимки на Ваших лекциях.

Наш Комитет организует в Вашу честь завтрак в пятницу 20-го в половине первого в Кружке возрождения,1 ул. Пуатье, 12. Надеюсь, что мадемуазель Иоффе сможет Вас туда сопровождать. Я был бы счастлив также, если бы Вы смогли пообедать у меня в следующее воскресенье, 22 января, в 8 часов вместе с мадемуазель Иоффе. Не известите ли Вы меня заранее, я надеюсь, что в этот день Вы еще будете в Париже, иначе мы изменим дату.

С лучшими чувствами и искренней преданностью

П. Ланжевен

Д. 282, л. 3. Автограф на французском язике на бланке Муниципальной школы промышленной химии и физики.z

Речь идет о Кружке новой России, организованном прогрессивной общественностью Франции вскоре после победы Великой Октябрьской социалистической революции. Его целью являлось возобновление культурных связей с Советской Россией. П. Ланжевен был в числе основателей этого кружка.

№56

П. С. Эпштейн — Л. Ф. Иоффе

13 февраля 1928 г.

Пасадена

Дорогой Абрам Федорович!

Как видите, я опять у себя дома. После отъезда из России я пробыл два месяца в Германии, читал лекции в Аахене. В общем был доволен своей аудиторией, которая следила за лекциями с большим интересом. По возвращении в Пасадену я прочитал несколько лекций о европейской физике, в том числе две лекции о Вашем институте, которые произвели на слушателей наибольшее впечатление. В общем мой опыт, полученный в Европе и Америке, [показывает], что физики легко понимают существо и важность Ваших работ о механизме пробоя, но электротехникам почему-то понимание это не дается, даже тем, которые стараются вникнуть в эти работы.

Меня очень поразило на днях известие о смерти Лоренца. Мысль о нем меня всегда мирила с предстоящей старостью: пример старика, который никому не в тягость и всеми любим. По- видимому, смерть наступила быстро и неожиданно, так как две недели тому назад я еще имел от него письмо.

Ватсон, которого Вы знаете, очень заинтересовался моим отчетом об изготовлении тонких слоев металлов на бумаге и т. д. Для работы ему нужны возможно тонкие металлические пленки. Он просил меня запросить, не могли бы Вы прислать нам несколько пленок, приготовленных методом каменной соли, и две других, отложенных на бумаге. Он мне говорит, что Вы имеете метод точно определять толщину, поэтому он просит указать толщину пленок, которые Вы пришлете.

С Ланжевеном вышло какое-то недоразумение. Он не явился в Пасадену, и никто не знает, где он. Франк сейчас в Берлине и приедет к нам в марте.

Передайте сердечный привет Вере Андреевне.

Искренне преданный Вам

П. С. Эпштейн

Д. 514, л. 1. Автограф на русском языке на бланке Калифорнийского технологического института.

№57

Р. Поль — А. Ф. Иоффе

11 марта 1928 г.

Дорогой господин Иоффе!

Очень благодарен за Ваши дружеские строки от 25 февраля. Само собой разумеется, я весьма охотно приму Вашего Гольд- гаммера будущей зимой — тогда уже будет отделано новое здание. Я очень доволен доктором Арсеньевой и Маслаковцем: они люди дельные и симпатичные.1.

Мы с женой были бы очень рады, если бы конгресс на Волге состоялся, и уже теперь благодарим Вас за дружеские хлопоты.2 Сейчас мы пребываем в лени, чередуя катание на лыжах и сон.

В качестве двойного монохроматора можно с наибольшим основанием, по моему мнению, рекомендовать конструкцию, установленную [фирмой] «Шпиндлер и Хойер» в Геттингене. Она представляет собой просто копию аппарата, используемого в моем институте. Госпожа Арсеньева работает на нем. Доктор Хильш разрабатывает новую модель с автоматической установкой линз и сменой призм, но я не знаю, когда опа будет готова и как будет работать. Все-таки, пожалуй, напишу сегодня «Шпиндлер и Хойер» и попрошу сообщить Вам примерную цену.

Собираетесь ли Вы продолжать начатое Гурвичем? За хаосом ошибок там безусловно стоит великое открытие.3

Я все еще не видел Вашей книги.4 Где она вышла? Ее-то я немедленно закажу.

Доктор Рупп воспроизвел опыты по отклонению электронов по Томсону с медленными электронами (150—300 вольт) и получил очень красивые «кольца Дебая—Шерера» на пленке из Ag, Al и Au. У меня с собой, увы, только очень плохие фотографии, одну из них прилагаю.

Сердечный привет и от моей жены тоже.

Ваш Р. Поль

Д, 363, л. 1—1 об. Автограф на немецком языке на личном бланке.

А. Д. Гольдгаммер работал в Физико-техническом институте в конце 20-х годов и занимался проблемами электропроводности кварца. А. Н. Арсеньева и Ю. П. Маслаковец — сотрудники Физико-технического института АН СССР.

Речь идет о приглашении Р. Поля на VI съезд русских физиков. Поль принимал участие в работе съезда.

* Имеются в виду открытые в 1923 г. А. Г. Гурвичем митогенетические лучи — сверхслабое ультрафиолетовое излучение ряда живых тканей и химических реакций, стимулирующее деление клеток. Монография

А. Г. Гурвича «Митогенетическое излучение» (М., 1932) выдержала ряд изданий на русском языке; в 1959 г. издана в Иене на немецком языке. В Физико-техническом институте АН СССР этими работами занимался Г. М. Франк.

Речь идет о книге А. Ф. Иоффе «Физика кристаллов». См. о ней письма и воспоминааия Л. Лёба (письма №62, 112).

№ 58

М. Борн — А. Ф. Иоффе

9 июня 1928 г.

Геттингеп Дорогой господин Иоффе!

Я хотел бы Вам лично и как главе русских физиков выразить свою благодарность за приглашение на Вашу конференцию.1 Я уже официально направил свой положительный ответ па имя президиума. Будем надеяться, что здоровье не перечеркнет мои планы. Я не особенно хорошо себя чувствовал прошедшей зимой и немного опасаюсь нагрузок длительного путешествия. Но если я до той поры в течение лета приду в себя, то, будем надеяться, смогу принять участие во всех мероприятиях. Очень рад возможности снова увидеть Вас и других русских коллег. Мой сотрудник доктор Иордап только что опубликовал в «Die Naturwissenschaften» краткое обозрение Ваших работ относительно прочности на пробой.2

С самым сердечным приветом и от моей жены тоже преданный Вам М. Борн

Д. 97, л. 3. Подлинник на немецком языке на бланке Института теоретической физики Геттингенского университета.

М. Борн имеет в виду VI съезд русских физиков, на который он приехал в СССР и принял активное участие в его работе, в частности выступил в дискуссии о теории Шредингера и ее отношении к квантовой механике. Этот съезд произвел глубокое впечатление на всех участников. М. Борн посвятил VI съезду русских физиков специальную статью, которую опубликовал в «Naturwissenschaften» (1928, Ed 39). См. русский перевод: Телефония и телеграфия без проводов, 1928, № 51.

Речь идет об обзоре П. Иордана: Iordan Р. Ioffes Untersuchungen uber die elektrische Durchschlagsfestigkeit. [Исследования Иоффе по электрической прочности]. — Naturwissenschaften, 1928, Bd 28, Н. 23, S. 460— 462. Обзор составлен в основном на материале статьи А. Ф. Иоффе: Ioffe A. F. Mechanical and electrical strength and cohesion. [Механическая и электрическая прочность и силы сцепления]. — Trans. Farad. Soc., 1928, v. 24, N 2, p. 65—72.

m

№ 59

С. И. Вавилов, Э. В. Шполъский, Т. К. Молодый — А. Ф. Иоффе

21 июля 1928 г.

Москва

Глубокоуважаемый Абрам Федорович!

Очень важное дело для всей физической Москвы заставляет нас обратиться к Вам с этим письмом. Речь идет о предстоящем переходе проф. Л. И. Мандельштама из Москвы в Ленинград.1 Вам прекрасно известен средний уровень состояния московской физики за последние 10—15 лет. Здесь были отдельные- люди, достаточные средства, но отсутствовали нужные руководители. В итоге создалась печальная провинциальная атмосфера, в которой интересы дела отошли на второй план. Деятельность Мандельштама за последние 2 года была единственным светлым пятном на общем тусклом фоне. Для Москвы особенно важно, что Л. И. начал здесь очень успешно создавать школу теоретической физики. Отсутствие настоящей теоретической физики было истинным московским несчастьем. Под исключительно опытным и талантливым руководством Л. И. теоретическая физика в Москве появилась, появилась, можно сказать, на пустом месте. Все надежды на возрождение физики в Москве возлагались именно на Мандельштама и физиков, вокруг него группирующихся.

Сейчас мы стоим перед крушением наших надежд. Поверьте, что в этих словах нет никакого преувеличения. Мы вполне осве- домлепы о непосредственных причинах перехода Л. И., которые, конечно, известны и Вам. Мы делаем все, что в наших возможностях, для устранения этих причин и имеем основания надеяться, что многое в ближайшее время удастся сделать. Но усилия наши окажутся бесплодными, если переход Л. И. осуществится. Л. И. Мандельштама, по нашему мнению, заменить некем. В Москве условия необычные, здесь нужен человек с очень большим авторитетом, истинным талантом и большим педагогическим опытом. Лицо, не обладающее всеми этими данными сразу, не в состоянии выполнить трудной и экстраординарной московской миссии.

Нет сомнения, то положительное, что приобретает процветающий Ленинград с переходом Л. И., совершенно не эквивалентно «по абсолютной величине» непоправимому вреду, который будет нанесен Москве.

Вы согласитесь, что мы имеем все основания желать, чтобы физика в Москве существовала и притом физика настоящая. За это и московское прошлое, и в особенности будущее.

В связи со всем этим мы просим Вас, Абрам Федорович, о самопожертвовании, мы просим Вас, как лицо, наиболее способ-

ствовавшее облегчению перехода Л, И., попытаться уговорить его остаться в Москве.

Мы знаем, что при приглашении Л. И. Мандельштама в Ленинград Вами прежде всего руководили интересы самого Л. И. и оставление здесь Л. И. мыслимо только при изменившихся условиях. Если эти изменения осуществятся, и даже до этого, мы надеемся на Вашу помощь.

Говорим мы здесь не только от своего лица, с нами все здравомыслящие московские физики, для всех ясны непоправимые печальные результаты перехода Л. И. Мандельштама, вероятность которого, к сожалению, столь велика.

С. Вавилов, Э. Шпольский, Т. Молодым

Д. П9, л. 1—2. Подлинник.

Л. И. Мандельштам в середине 20-х годов сотрудничал с Государственным физико-техническим и рентгенологическим институтом. Однако его приезд в Ленинград не состоялся. Вопрос о концентрации исследований по теоретической физике в рамках одного института обсуждался А. Ф. Иоффе с II. С. Эренфестом в пх переписке. См.: Эренфест — Иоффе. Научная переписка (1907- 1934 гг.). Л., 1973, с. 204—206, 228—229, 239, 263, 282, 286.

№60

М. Планк — Л. Ф. Иоффе

Многоуважаемый коллега!Многоуважаемый коллега!21 июня 1928 г.Берлин21 июня 1928 г.Берлин

Многоуважаемый коллега!

Многоуважаемый коллега!

21 июня 1928 г.Берлин

21 июня 1928 г.Берлин

Мне доставляет особую радость известить Вас о том, что сегодня наша Академия избрала Вас своим членом-корреспондентом.1 Мое поздравление имеет чисто личный характер. Официальное уведомление вышлют Вам в скором времени. Я просто спешу сообщить Вам уже сейчас, насколько я рад тому, что мы можем надеяться считать Вас своим членом.

Я все еще жалею, что во время своего последнего визита Вы не смогли побывать у нас. Мы с женой были бы Вам очень обязаны, если бы Вы при следующей возможности нашли время провести вечер у нас.

С товарищеским приветом

искренне Вам преданный

М. Планк

Д. 359, л. 4. Автограф на немецком язике на бланке Прусской Академии наук.

А. Ф. Иоффе состоял членом-корреспондентом Берлинской Академии наук с 1928 г. См. также настоящее издание, с. 117, коммент, 56,

№ 61

В. Г. Брэгг — А. Ф. Иоффе

29 июня 1928 г.

ЛондонМой дорогой коллега!

Рад был получить от Вас письмо, из которого узнал, что Вы активно заняты Вашей работой и являетесь, как я понимаю, председателем Российской ассоциации физиков.1 Боюсь, что из-за занятости у меня не будет возможности присутствовать на Вашей конференции. Я желаю ей всяческого успеха.2

Меня очень интересует работа, которую Вы публикуете, и я надеюсь, что Вы сможете послать мне оттиски, когда у Вас будет такая возможность.3

Прошу Вас передать г. Орелкину мой сердечный привет, когда Вы его увидите.

Искренне Ваш

В. Г. Брэгг

Д. 111, л, 1. Подлинник на английском языке на бланке Исследовательской лаборатории им. Дэви и Фарадея.

А. Ф. Иоффе был председателем Ассоциации физиков с 1918 по 1930 г.

Речь идет о приглашении В. Брэгга на VI съезд русских физиков.

Вероятно, имеется в виду работа: Ioffe A. F. Mechanische und elektrische Festigkeit und Molekularkrafte. [Механическая и электрическая прочность и молекулярные силы]. — Phys. Z., 1927, Bd 28, Н. 24, S. 911—916.

№62

Л. Лёб — А. Ф. Иоффе

22 августа 1928 г.

БерклиДорогой профессор Иоффе!

Хочу поблагодарить Вас за любезное письмо от 8 июля. Лора и я благодарим Вас за поздравление и добрые пожелания. Вы, конечно, понимаете, что я был расстроен больше Вас тем, что не смог приехать на конгресс.1 Для меня это была бы большая честь и прекрасная возможность встретиться с физиками. Насколько возможно, я откладывал окончательное решение, пока не убедился, что это не выйдет. Дело пе только в деньгах. В этом году у меня два элементарных, но очень важных курса, и месяц занятий пропустить невозможно. Это практически вынудило бы меня взять отпуск на весь семестр. У Гильберта Льюиса другое положение, он не читает лекций.

Было бы очень приятно снова встретиться с Вами. Чтобы получить приглашение с оплатой по крайней мере Ваших личных расходов, Вам надо заранее сообщить, что Вы собираетесь приехать в Беркли следующим летом. Лучший период для этого — с 1 июля по 10 августа. Я, вероятно, поеду в Европу и возьму полугодовой отпуск. Не знаю только, когда это произойдет. В следующий Ваш приезд я приму Вас в своем собственном доме, так как у меня есть комната для гостей, рассчитанная для друзей из Европы. Уверен, что там Вам будет удобнее, чем в факультетском клубе.

Прошло почти два месяца после выхода книги в свет, увереп, что Вы получили авторский экземпляр.2 Я рад, что проявил настойчивость, побуждая Вас написать эту книгу, и что у меня хватило смелости читать корректуру и выпустить книгу в свет. Это чувство возникло у меня при чтении двух обзоров. Один подписан В. Вернером в «Annalen der Physik» (кажется, т. 86, № 9, с. 95), другой — Велигером в одном из номеров «Physikalische Zeitschrift» за последние три месяца. В последнем обзоре явным образом сделана попытка принизить важность проверки закона Ома при исследовании проводимости в кристаллах. Утверждается, что для электропроводности в диэлектриках это несущественно. Критики со стороны такого знающего человека, как Велигер, не было бы, если бы он понимал важную связь между этой и другой Вашей работой, посвященной пробою и потерям в диэлектриках. Ваша книга выбьет почву из-под ног критиков вроде Велигера. Статья Вернера, ученика Нернста, тоже странная. Он считает, что пробой в диэлектриках аналогичен пробою в газах и, если я его правильно понимаю, постулирует наличие газовых пузырей в диэлектриках. Время, действительно, назрело для публикации Вашей книги, п я надеюсь, что она будет принята с энтузиазмом, как того и заслуживает.3 [...]

Поздравляю Вас с избранием в Прусскую Академию наук.4 Любопытно было следить за успехами Ваших учеников по их статьям в «Zeitschrift fur Physik» и в других журналах. Ваши опыты по волновой механике в высшей степени интересны, я полагаю, что Вам известны опыты Дж. П. Томсона по дифракции электронов, проходящих через тонкие пленки. Подобные исследования проводились в Бартоловском институте и дали положительный результат. Однако приоритет принадлежит Томсону. Опыт по определению поляризации электронов при двукратном отражении, о котором Вы упоминаете, уже, к сожалепию, поставлен, по крайней мере в двух лабораториях в Америке. Джермер в лаборатории телефонной компании «Белла» занимается такими экспериментами. Кроме того, в августовском номере «Physical Review» опубликовано сообщение Кэролмейера и др. о предварительных результатах опытов по этому вопросу.5 Второй и третий опыты, о которых Вы говорите, так же оригинальны и изобретательны, как и все Ваши эксперименты. Надеюсь, что они будут

успешными, как всегда. Я восхищаюсь Вашей экспёримейтатор- ской смелостью. Терпение и присущая русским ученым дисциплина, их мастерство поощряют и меня проводить столь деликатные опыты. Между прочим, я тоже получил удовольствие от чтения статьи Лукирского о фотоэлектрических явлениях.6 [...]

Скоро у меня появится сотрудник, который займется изучением подвижности электронов и ионов в высокочастотных полях, используя прямоугольные импульсы. Другой будет продолжать опыты Мехонея, а еще один будет работать над исследованием подвижностей в ряду аминов, начиная со смеси аммиака с другим газом, например водородом, чтобы определить влияние размеров молекулы на подвижность образующегося из нее иона.

Оказалось, что те идеи, которые мы с Вамп пытались сформулировать относительно рекомбинации ионов, были впервые высказаны 20 лет назад Лапжевепом в заметке в «Comptes rendus».7 Однако Лапжевеп не довел свои идеи до результатов, как это сделали мы. При переработке моей книги, я, пожалуй, упомяну об этом факте. Надеюсь, что Вам попадется моя последняя статья по ионам, напечатанная в июльском номере «Physical Review». Она, может быть, Вас заинтересует.

Жаль, что Вы не приедете этой зимой. На время весеннего семестра приедет О. Штерн и ненадолго — Зоммерфельд, летом был К. Т. Комптон, Вас надеюсь увидеть следующим летом. С той поры, как я писал Вам последний раз, в пашу лабораторию вошел доктор Лоуренс, который до этого был в Йельском университете. Вместе с Броде получилась прекрасная группа молодых ученых. У нее с каждым днем крепнет стремление к обсуждениям и коллективным исследованиям. В следующем году, и, надеемся, навсегда, приедет Оппенгеймер, молодой специалист по математической физике, работающий в области волновой механики. Попытаемся заполучить Уленбека или Брейта, что, однако, сомнительно. Об этом не следует говорить до тех пор, пока нам не удастся все это устроить.

Надеюсь, что в следующем письме у меня будет больше новостей. Не можете себе представить, какое удовольствие и пользу доставил и доставит мне подаренный Вами том «Handbuch der Physik». Он облегчает мне преподавание и научную работу. Надеюсь на скорую встречу. Наилучшие пожелания госпоже Иоффе и дочери.

Сердечно Ваш Л. Лёб

Д, 289, л. 61—67. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Калифорнийского университета.

Речь идет о несостоявшейся поездке Л. Лёба на VI съезд русских физиков.

Имеется в виду книга: Ioffe A. F. The physics of crystals. [Физика кристаллов]. New York—London, 1928; ее русский перевод увидел свет позже (М.—Л., 1929).

Лёб говорит о двух работах: Werner W. Uber der Durchschlag fester Isolatoren. [О пробое твердых изоляторов]. — Ann. Phys., 1928, Bd 86, H. 9, S. 95—128 (обсуждается исследование А. Ф. Иоффе по тонкослойной изоляции); Seeliger R. Bemerkung zur Theorie der Stromleitung in festen Isolatoren. [Замечания к теории электропроводности твердых изоляторов]. — Phys. Z.,4928, Bd_29, Н. 14, S.489—493 (реферируется полемика А. Ф. Иоффе с немецким физиком Г. Шиллером по вопросу о природе диэлектрических потерь), — а также об исследованиях учеников_А.^Ф. Иоффе — К. Д. Синельникова и А. К. Вальтера, посвященных этой же проблеме.

А. Ф. Иоффе был избран в Берлинскую Академию наук в 1928 г.

Работы Кэролмейера в ^Physical Review» [за^1928 г. отсутствуют.

Имеется в виду статья: Lukirsky Р., Prileiaev S. Uber den normalen Photoeffekt. [О нормальном фотоэффекте]. — Z. Phys., 1928, Bd 49, H. 3—4, S. 236—258; см. также: ЖРФХО, ч. физ., 1928, т. 60, вып. 2, с. И —138.

Эти работы П. Ланжевена позднее были подробно прореферированы Л. Лёбом в специальном параграфе его монографии: Loeb L. Fundamental processes of electrical discharge in gases. New York, 1939. См. также русский перевод: Л ё б Л. Основные процессы электрических разрядов в газах. М.—Л., 1950, гл. 4, § 6, «Теория рекомбинации ионов Ланжевена», с. 98—102; в этом параграфе Л. Лёб упоминает, в частности, и о дискуссиях с А. Ф. Иоффе, относящихся к критике теории Ланжевена.

№ 63

П. Прингсгейм — А.Ф. Иоффе

17 сентября 1928 г.Мюнхен

Дорогой господин Иоффе!

После моего краткого пребывания в Берлине остаток отпуска я провожу теперь в Мюнхене, в родительском доме, и хотел бы наконец (это я должен был бы сделать, собственно, в день отъезда из Ленинграда) еще раз выразить Вам свою самую сердечную благодарность. Хотя мне известно, что официальное приглашение исходило не от Вас лично, что и другие члены комитета внесли свой вклад в устройство конгресса, однако никого из нас ни на минуту не оставляло сознание того, что Волжский конгресс явился Вашим творением и стал, без сомнения, большим Вашим личным успехом. И, видимо, не ошибусь, что я был приглашен в эту поездку по Волге хотя бы отчасти благодаря нашей старой дружбе, прекрасное начало которой было положено здесь, в Мюнхене. ■

Вряд ли нужно еще раз говорить о том, насколько превзошла все ожидания эта поездка, какой она была исключительно интересной и приятной для всех нас. Это Вам постоянно повторяли Ваши иностранные гости. Всеобщее восхищение было вызвано тем, что такое чрезвычайно трудное предприятие, казавшееся фантастическим, прошло так гладко и без малейших неприятностей. Чем больше проходит-времени, тем больше я начинаю понимать, как много мы смогли увидеть за относительно короткое

Группа участников VI съезда русских физиков (1928 г., на пароходе).

Слева направо, сидят: П. Дирак, Л. Д. Ландау, Ч. Дарвин, О. Ричардсон, Д. Д. Иваненко, Я. И. Френкель, Ф. Франк, П. Дебай, Р. Поль.

время, со многим познакомиться — и при таких чрезвычайно приятных обстоятельствах.

О невероятном, для нас беспримерном гостеприимстве, которое придавало нам в продолжение всего путешествия ощущение, что мы — действительно любимые и желанные гости, также вряд ли следует повторять. Обратное наше путешествие прошло счастливо, без всяких неприятностей; поездка по Черному морю, оттуда до Москвы и, наконец, до Ленинграда проходила в точности по программе. В Москве, проведя еще один день с Вавиловым и Потапенко, мы распрощались с последними участниками конгресса. В Ленинграде мы осмотрели столько, сколько это было возможно сделать за короткое время собственными силами. В Вашем институте, осиротевшем на данное время, я не был. Надеюсь, это удастся сделать в другой раз. Зато один раз я был гостем Рождественского, который принял нас чрезвычайно любезно и подробнейшим образом рассказал мне о поистине достойных удивления успехах, достигнутых им при создании и развитии Оптического института.

И, наконец, морское путешествие в Штеттин прошло при великолепной, солнечной погоде. Мы прибыли домой, полные прекрасных впечатлений. В Берлине я провел только несколько дней, чтобы кое-что уладить. На заседание естествоиспытателей в Гамбург я не поехал.

Здесь, в Мюнхене, я узнал некоторые подробности о кончине Вилли Вина — первое известие для меня из Германии. [...] Мне интересно, кто будет его преемником. Я делаю ставку

прежде всего на Дебая, возможно, Поля; Кох вряд ли имеет шансы. Причем мне пришло в голову, что и чудак Э. Вагнер отказался от должности в Вюрцбурге «по состоянию здоровья».

А теперь примите еще раз мою благодарность. Надеюсь вновь увидеться с Вами в Берлине. Наилучшие пожелания также от моей жены.

Ваш Прингсгейм

Д. 369, л. 1—2. Автограф на немецком языке.

№ 64

Р. Поль — А. Ф. Иоффе

24 декабря 1928 г.

Геттинген Дорогой господин Иоффе!

Я должен Вас очень поблагодарить за Ваше дружеское письмо от 14 декабря. Мне очень жаль, что на этот раз Вам не хватило времени на Геттинген. Я бы с удовольствием об очень многом переговорил с Вами лично и среди прочего — о прилагаемой маленькой заметке, написанной Хильшем и мной. Вы, конечно, правильно поймете нашу цель. Между тем господин Гольдгаммер из Казани провел расчеты, основанные на нашем представлении о действительных размерах решетки для случая гетерополярных кристаллов с единственным допущением, что в каждом ее узле находится единичный заряд, и подтвердил результат нашего рассуждения о том, что у него действительно получаются углы отклонения правильного порядка величины.

Теперь все сводится к тому, чтобы решить, прав ли Рупп в своем опыте с решеткой. Но пока отсутствуют, на мой взгляд, два пункта: 1) пусть он покажет, что он действительно использует — как и в опытах с рентгеновскими лучами — полное внутреннее отражение на решетках; 2) пусть он покажет, что наблюденные углы действительно меняются, когда он по-другому насекает свои решетки. Если опыты Руппа сохраняются при соблюдении обоих этих условий, то это, пожалуй, первый, по моему мнению, опыт, по отношению к которому классическое представление оказывается совершенно беспомощным.

Вы написали мне 21 октября, что визуально наблюдали дебаевские кольца электронных волн на отверстии шириной 1— 2 мм при 20—40 кВ. Мы с Хильшем также, само собой разумеется, воспроизвели эти опыты с моделью одного или нескольких двойных слоев, но этого, естественно, не упомянули, поскольку я не хотел использовать сведения, полученные из Вашего частного

письма. Я очень надеюсь, Однако, что Вы тем временем уже опубликовали Ваш результат и так, чтобы, во-первых, я мог на него сослаться и, во-вторых, нпкто другой Вас не опередил. Дело в том, что, послав Руппу пашу с Хилыпем работу, я в ответ сразу получил вопрос, нельзя ли объяснить аналогичным образом и два других новых явления: 1) кольцеобразные фигуры как изображение дырочной диафрагмы, которое было показано Руппу Беккером в Гейдельберге, п 2) похожие на дифракцию полосы на острие (лезвие бритвы), которые наблюдали сотрудники Рам- зауэра в Данциге. Я, разумеется, тотчас же написал Руппу, что о дифракции на отверстии мне уже известно несколько месяцев из Вашего письма.

Как Вы уже знаете, Флексиг нашел для желтой каменной соли в области действия закона Ома значение, подобное температурному коэффициенту металлов. Первичный фотоэлектрический ток при [температуре] жидкого воздуха примерно в четыре раза сильнее, чем при комнатной температуре. Мы понимаем это как четырехкратное увеличение пути пробега электронов. Следовательно, при [температуре] жидкого воздуха напряжение насыщения должно быть в четыре раза меньше, чем у такого же образца при комнатной температуре, что и подтвердил Флексиг. Абсолютная величина тока насыщения остается, напротив, при низких температурах такой же, как и при комнатной. Разве это не [...]

Д. 363, л. 2—3. Подлинник на немецком языке на бланке Первого физического института Геттингенского университета.

№65

Р. Поль — А. Ф. Иоффе

1G января 1929 г.ГеттингенДорогой господин Иоффе!

Нам решительно не везот с воспроизведением опыта, о котором Вы мне писали в октябре, — дифракции электронов у отверстия в металле. Правда, мы получаем па экране электронно-лучевой трубки очень хорошие системы колец, которые можно легко сфотографировать. Я посылаю Вам фотоснимок. Все же, если говорить об этих кольцах, то речь идет лишь только о вторичном оптическом эффекте полного внутреннего отражения в стекле. В этом легко убедиться путем повторения. Это явление всегда возникает, если покрыть стеклянную пластину с одной стороны порошкообразным веществом. Не будете ли Вы так любезны написать мне при случае несколько подробнее об условиях, при ко

торых Вы наблюдали кольца дифракции? Мне крайне важно познакомиться с достаточно простым опытом, в процессе которого можно видеть кольца дифракции непосредственно на экране электронно-лучевой трубки.

С сердечнейшим приветом

Ваш Поль

Д. 363, л. 4. Подлинник на немецком языке на бланке Первого физического института Геттингенского университета.

№ 66

А. Ф. Иоффе — Н. Бору

18 января 1929 г.ЛенинградДорогой профессор Бор!

Благодарю Вас за Ваше письмо от 27 декабря. Я был рад отметить, что Вы довольны результатами работ Гамова и им самим.

Мои эксперименты, относящиеся к поляризации электронных воли, приводили неуклонно к отрицательному результату. Ни первоначальное отражение или рассеяние, ни намагничивание электронного пучка не оказывают влияния на интенсивность и распределение рассеянных электронов. Как я сам, так и мои коллеги сейчас занимаемся серией экспериментов, целью которых является изучение физических свойств периодических явлений, наблюдаемых в эксперименте Дэвиссона. Мы стараемся обнаружить: 1) селективные потенциалы при отражении; 2) резонансные явления при аномальной рефракции в твердых телах и парах: 3) степень связи (число периодических волн в пучке электронов) ; 4) магнитный момент электрона; 5) элементарный закон, определяющий взаимодействие двух электронов (зависимость кулоновских сил от разности фаз и поляризации), и, наконец, 6) у меня возникла мысль использовать сильное электрическое поле (108 В/см), которое мне удалось создать во многих диэлектриках, для прямого эксперимента с прохождением электронов через область негативной энергии.

Все эти эксперименты сейчас ведутся, еще ничего не готово и не закончено, кроме поляризации.

С искренним уважением

А. Ф. Иоффе

Архив Института Нильса Бора при Копенгагенском университете. Фотокопия на английском язике.

№ 67

Г. А. Гамов — А. Ф. Иоффе

3 января 1930 г.

КембриджДорогой Абрам Федорович!

Собрался Вам написать о последних кембриджских новостях. Самое интересное — это, пожалуй, новая теория пли, вернее, всего лишь новая идея Дирака касательно »±трудности». По дираковской теории вращающегося электрона, существует, и весьма даже большая, вероятность перехода электрона с уровня + тс2 на —тс2 (конечно, с излучением соответствующего светового кванта hv = = 2тс2).

Однако мы никогда по наблюдаем в лаборатории или где бы то ни было электронов с отрицательной массой: ведь они должны были бы обладать необычайными свойствами. Например, чтобы остановить такой электрон, необходимо ему добавить энергии, а всякие препятствия будут его лишь ускорять. .. Обычно думали, что это недостаток в теории Дирака, которую де, мол, нужно исправить. Дирак же теперь обиделся и заявил: нет, теория вполне справедлива, да только наблюдаемые нами электроны валиться в «погреб» уже не могут, ибо там все «полки» заняты. Все уровни отрицательной энергии забиты электронами с отрицательной массой. Заметить их мы по можем, ибо они распреде-

— Электрон

—+ тсг

0

лепы равномерно (с бесконечной плотностью!) по всему пространству. Если один из отрицательных уровней освободится, то это будет протон; можно показать, что эта «вакуоля» будет двигаться как точка с положительным зарядом и положительной массой. Заряд будет по абсолютной величине тот же, но масса другая — какая, он по вычислил: если получится ~ 1800 или ~1/1800, то тогда идея действительно общая. Теперь свалиться вниз электрону значительно труднее, ибо только одна «щелка» (называемая протоном) свободна; если это произойдет, то мы имеем annihilation of matter. Вот собственно и все — вплоть до дальнейших разъяснений.1

Добавлю, что, должно быть, очень трудно совместить эту бесконечную плотность с хотя бы общей теорией относительности

(кривизна = ~; или, может быть, отрицательная масса не влияет па кривизну пространства?). Бору, насколько я знаю из его письма, это все очень нс нравится, и он думает, что «±трудность» должна быть объяснена совсем иначе, а именно в связи с «несохранением энергии».

О том, что Эддингтон получил теперь 137 вместо 136, Вы, вероятно, уже знаете.2

Мотт подсчитал, что при рассеянии а-частиц в гелии благодаря квантовому резонансу между двумя идентичными ядрами нужно ожидать весьма забавного максимума аномального рассеяния. Чедвик заинтересовался, промерил и как будто получил подтверждение ожидаемого эффекта, хотя измерения лежат уже на границе чувствительности.

Фаулер разрабатывает теорию для объяснения опытов Эллиса по измерению «internal conversion coefficients», когда у-луч вырывает электрон с одной из орбит собственного атома. Согласно Эллису, коэффициенты этого, так сказать, внутреннего фотоэффекта (хотя термин уже занят для кристаллов. . .) не подчиняются ни волновой механике, пи здравому рассудку. Два близких компонента некоего у-дублета дают совершенно различные (в десятки раз) значения коэффициента внутреннего поглощения. Очевидно, мы здесь имеем дело с прямой механической связью (типа Roseland-Auger) между ядром и К—L—М.. .-оболочками. По Фаулеру, ядерные электроны вылазят наружу на время подобно щупальцам осьминога, чтобы вытолкнуть что-либо с К—А-оболочки. Точнее [это] тоже пока не разработано.3

Кокрофт наконец наладил свою трубку и скоро надеется получить искусственные пучки а- и Я-частиц большой мощности. Вот тогда раздроблять ядра будет весьма вольготно!4

Я готовлю к печати работу о массовых дефектах и их связи с моделью ядра — как будет готова, пришлю копии манускрипта. Вожусь также немного с теорией p-распада, но довольно безрезультатно — очевидно, новую механику нужно выдумывать, хотя <есть некоторые просветы с точки зрения новых идей Дирака — юбмен энергией между ядрами по underground-railway (т. е. через уровни отрицательной энергии). [...]

Искренне Ваш

Г. Гамов

Д. 147, л. 1—5. Автограф.

Г. А. Гамов мастерски дает популярный набросок теории Дирака. Речь идет о том, что дырка в «море Дирака» — море отрицательных электронов — соответствует протону. Большая масса, которая при этом должна была быть приписана дырке («вакуоле»), являлась доводом против гипотезы Дирака о существовании частиц с отрицательной массой. Па самом деле, как известно, этой дырке соответствует позитрон, экспериментально обнаруженный в 1932 г. Открытие позитрона явилось триумфом теории Дирака.

Речь идет о работе А. Эддингтона (Eddington A. The interaction of electric charges. [Взаимодействие электрических зарядов]. — Proc. Roy. Soc., 1930. v. 126, p. 696—728), в которой число 137 — обратная величина постоянной тонкой структуры а — определялось (с помощью матриц Ди-

1 he 16 . 15

рака) следующим образом:— =-^^г = 16 4-—2—+ См. об этом в кп : Eddington A. New pathways in science. Cambridge, 1935.

Напомним, что эта краткая аннотация работ по теории явления внутренней конверсии написана до того, как протоп-пейтронная модель ядра (1932 г.) исключила представление о внутриядерных электронах. Упомянутая разница в величинах коэффициента поглощения объясняется разными механизмами взаимодействия возбужденного ядра с электронами К, А-оболочек, с одной стороны, и обычного фотопоглощения — с другой. «Прямая механическая связь», о которой пишет Гамов, — это явление снятия возбуждения ядра, аналогичное эффекту Оже.

Возможность «раздробления» ядер с помощью искусственным образом ускренных частиц (на эту возможность в самом конце 10-х годов указывал А. Ф. Иоффе) была реализована в известных опытах Кокрофта и Уолтона (1932 г.).

№ 68

В. Г. Брэгг — А. Ф. Иоффе

14 апреля 1930 г.Лондон

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

В начале 1929 г. Лондонское Фарадеевское общество созвало собрание для обсуждения вопроса о структуре и химическом строении кристаллов. В центре повестки дня стоял доклад профессора Гольдшмидта из Осло. Поскольку многие кристаллографы из разных стран приняли приглашение Общества, представлялось, что это заседание создает благоприятную возможность для обсуждения определенных вопросов, по которым можно было бы же- лате. достичь единодушия. Я рискнул поэтому созвать специальное собранно в Королевском обществе в пятницу 15 марта 1929 г. для обсуждения упомянутых мною вопросов. Господин Дж. Д. Бернал был так любезен, что приготовил реферат, на котором могло основываться обсуждение.

Состоялась живая и удачная дискуссия. В заключение собрание постановило назначить три комитета, в обязанность каждому из которых вменено изучение одной группы трудностей, требующих решения. Присутствовавшие полагали, что они не могут брать па себя окончательные ответы на вопросы, поставленные перед ними, и не могут направлять деятельность кристаллографов во всех частях света. Сложилось, однако, мнение, что назначение комитетов может обеспечить удобную возможность для сбора мнений кристаллографов и что, после того рак это будет

сделано, можно будет созвать действительно представительную конференцию для рассмотрения отчетов. Ваша кандидатура была предложена для работы в издательском комитете. Надеюсь, что Вы найдете возможным работать в этом качестве. Задача издательского комитета — преимущественно совещательная, с целью получить как можно более широкую основу для соглашения. Если Вы найдете невозможным исполнять эти обязанности, не смогли бы Вы указать секретарю имя кого-нибудь из Ваших соотечественников, кто согласился бы занять место в комитете?

Надеюсь, что Вы сочтете предпринятые действия подходящими для настоящей ситуации и будете столь любезны, чтобы дать комитетам совет или информацию, которую посчитаете нужной.

В приложении к письму Вы найдете краткий отчет о заседаниях этого собрания, результаты, к которым оно пришло, и имена членов комитетов. Как вы увидите, господин Дж. Д. Бернал согласился быть секретарем всех комитетов. Его адрес — Минералогический музей, Кембридж, Англия.

Искренне Ваш

В. Г. Брэгг

Д. 111, л. 2. Подлинник на английском языке на бланке Исследовательской лаборатории им. Дэви и Фарадея.

№69

П. Дебай — А. Ф. Иоффе

19 мая 1930 г.ЛейпцигДорогой господин Иоффе!

Прежде всего — запрошенные Вами даты: родился 24 марта 1884 г. в Маастрихте (Голландия), там посещал вплоть до 1901 г. Хогере Бургерсхол. Образование — Высшая техническая школа в Аахене. 1905 г. — экзамен на дипломированного инженера по электротехнике. 1905—1911 гг. — в Мюнхене; с 1905 г,— ассистент Зоммерфельда; защита докторской диссертации — 1 июля 1908 г. (в Мюнхене); получение доцентуры в Мюнхене — в июле 1908 г.; экстраординарный профессор теоретической физики в Цюрихском университете — 1911 г.; профессор теоретической физики в Утрехтском университете — 1912 г.; женился в апреле 1913 г.; профессор теоретической физики в Институте теоретической физики Геттингенского университета — 1914 г.; профессор физики в Цюрихской государственной высшей технической школе — 1920 г.; с 1927 г.—в том же качестве в Лейпцигском университете; с 1915 г. — соредактор «Physikalische Zeitschrift»,

П. П. Лазарев, Н. Вор и А. Эйнштейн.

Начал с работы часто математического характера (об интерференции волн), позднее приобщился к статистической теории. Первыми работами были: теория удельной теплоемкости (Т3) (1912 г.); основа теории диполей (1912 г.); тепловое возбуждение и интерференция рентгеновских лучей (1913 г.); рассеяние электронов (1913 г.); уравнение состояния твердого тела (1913 г.); порошковый метод (1915 г.); силы сцепления Ван дор Ваальса (1920 г.); электролитическая теория и ионные силы (1923 г.); теория электропроводности (1928 г.); рассеяние рентгеновских лучей от отдельных молекул (1929 г.).

Я весьма охотно приму господина Гохберга в Лейпциге и посылаю Вам приглашение для него на отдельном листе.

Был бы очень рад, если бы Вы приехали в Лейпциг в середине июня. Если сообщите мне о Вашем приезде дня за два, то я смогу сделать так, чтобы Вы посмотрели все как можно быстрее.

С наилучшим приветом

преданный Вам П. Дебай

193193Д. 170, л. 1. Подлинник ни немецком языке ни блинке Физического институти Лейпцигского университете.

193

193

№70

Л. Эйнштейн — А. Ф. Иоффе

24 октября 1931 г.

Капут, окрестность

ПотсдамаДорогой Иоффе!

Я не знаю, требуются ли Вам еще молодые квалифицированные люди с физико-техническим образованием, желающие и способные полностью включиться в жизнь Вашей страны. Ассистент профессора Эренгафта, много лет работавший у него в Вене, определенно принадлежит к их числу.1 Он очень подходящий человек, легко адаптируется, прилежный, интеллигентный и настойчивый. Если Вы могли бы найти применение его знаниям, то, пожалуйста, напишите прямо господину Эренгафту.

С сердечным приветом

А. Эйнштейн

Д. 512, л. 2. Подлинник на немецком языке.

Речь идет об австрийском физике Вассере.

№71

В. Гейзенберг — А. Ф. Иоффе

14 ноября [1931 г.]Лейпциг

Глубокоуважаемый господин профессор!

Большое спасибо за Ваше весьма дружеское письмо. Во втором издании моей книги я существенно переделаю разделы об испускании и т. д., излучениях и о колебательных явлениях (гл. V, от § 4 до § 7). Было бы очень хорошо, если бы эти изменения были внесены в издание на русском языке. Я готов послать Вам переделанные разделы, когда их завершу. Правда, работа займет еще около четырех недель, поскольку в настоящее время я слиш-

Йом занят лекциями. Если Вы в состоянии столько ждать, то вышлю Вам рукопись.

Прошу передать привет господину Иваненко и поблагодарить его за письмо.

Преданный Вам

В. Гейзенберг

Д. 148, л. 1. Автограф на немецком языке на бланке Института теоретической физики Лейпцигского университета.

№72

А. Г. Вильсон — А. Ф. Иоффе

4 февраля 1933 г.КембриджДорогой профессор Иоффе!

Весьма благодарен Вам за Ваше письмо и Ваши предложения. Я решил рассмотреть только теоретические аспекты проблемы полупроводников, и, по-видимому, Ваша программа не очень сильно перекрывается моей. Прилагаю экземпляр моего доклада, так что Вы можете увидеть точно, что и написал. Единственной проблемой в Вашем списке, которую и я рассматриваю, является эффект Дембера; я не занимаюсь им со всей полнотой, так как опустил экспериментальную сторону, которую Вы рассмотрите гораздо лучше меня. Как Вы увидите, мой доклад совсем краток, но надеюсь, что его все равно можно понять.

Прилагаю оттиск недавно появившейся статьи.

Искренне Ваш Л. Г. Вильсон

Д. 133, л. 1. Автограф на английском языке на бланке Эммануэль-колледж.

№ 73

Л. Бриллюэн — А. Ф. Иоффе

19 июня 1933 г.

Париж

Мой дорогой коллега!

Я рад, что увижу Вас в Париже в октябре на нашем конгрессе Общества физической химии, и надеюсь, что многие из русских коллег смогут приехать с Вами.1 У нас безусловно будут интересные дискуссии как о теоретических вопросах, так и об экспериментальных исследованиях. Я собираюсь со своей стороны воспользоваться этим, чтобы представить теорию сверхпроводи-

мости, которую разработал этой весной и которая кажется разумной. Поскольку у меня не было возможности попасть в Россию в последние годы, то просил бы Вас, если Вы сможете, привезти некоторую сумму денег за мою книгу.2 Мы уже говорили об этом в июле прошлого года, и я надеюсь, что на этот раз это будет для Вас возможно.

Наилучшие приветы и выражение моих дружеских чувств Вам и всем моим коллегам в Ленинграде.

Всецело Вам преданный

Л. Бриллюэн

Д. 107, л. 3—4. Автограф на французском языке на бланке Коллеж де Франс.

Речь идет о Международной конференции ио физической химии, посвященной празднованию 25-летия Французского общества физической химии (октябрь 1933 г.).

В СССР в первой половине 30-х годов были изданы две книги Л. Бриллюэна: Квантовая статистика. Харьков—Киев, 1934; Атом Бора. Л.—М., 1935.

№ 74

Н. Бор — А. Ф. Иоффе

10 марта 1934 г.Копенгаген

Дорогой профессор Иоффе!

Как я уже говорил Вам в Брюсселе, мы с женой будем очень рады принять Ваше любезное приглашение посетить Россию. Я предложил бы следующее, если это Вам удобно. В начале мая мы бы прибыли в Ленинград. Из Ленинграда собираемся поехать через Москву в Харьков, куда нас пригласил Ландау на небольшую конференцию, которая состоится примерно в середине мая.1 Возможность ближе узнать Россию будет для нас обоих большим событием. Вместе с нами хотел бы приехать в Ленинград мой сотрудник Розенфельд, особенно интересующийся развитием Вашей страны и даже владеющий русским. Сам я, к сожалению, не знаю русского языка. Если Вы хотите, чтобы я сделал в Ленинграде один-два доклада по-немецки или по-английски, то я готов.2

С сердечным приветом от моей жены и меня

Ваш Нильс Бор

Д. 96, л. 1. Подлинник на немецком языке на бланке Института теоретической физики Копенгагенского университета.

Н. Бор и Л. Розенфельд приняли участие в работе Всесоюзной конференции по теоретической физике, проходившей в Харькове с 1 по 22 мая 1934 г. Н. Бор выступил на ней с докладом «Проблемы причинности в атом- 196

II. Бор и А. Ф. Иоффе (1934 г., Ленинград).

ной физике», доклад Л. Розенфельда был посвящен теории диссоциативного равновесия молекул в звездных атмосферах.

В Ленинграде Н. Бор также выступил с докладом и принимал участие в работе семинаров Ленинградского физико-технического института. См. об этом также настоящее издание, с. 76—77.

№ 75

Л. Ф. Иоффе — Н. Бору

23 марта 1934 г.

Ленинград Дорогой профессор Бор!

Возвратившись из Москвы, я сегодня с радостью обнаружил сообщение о Вашем предстоящем визите.

Мы сделаем все от пас зависящее, чтобы Ваше и госпожи Бор пребывание было приятно и по возможности неутомительно.

Мы хотели бы показать Вам характерное в развитии Советского Союза. Начало мая — очень удобное время. Было бы прекрасно, если бы Вы смогли остановиться дней на 10 в Ленинграде, 3—4 дня пробыть в Москве и 5—6 дней — в Харькове. Затем, если бы у Вас осталось еще время, Вы смогли бы одну или две недели отдохнуть на южном берегу Крыма (Дирак делает это охотно).

Мы хотели бы попросить Вас прочитать доклад в Академии наук для широкого круга ученых и еще один для физиков в нашем институте.

Если это для Вас очень утомительно, то можно отменить один или оба доклада.

Господина Розенфельда мы, конечно, хотим использовать больше, и я надеюсь, что он это охотно примет.

Что касается языка, то совершенно все равно какой — немецкий или английский.

Все расходы по проезду и Вашему проживанию в Советском Союзе (естественно, и Вашей жены, и Розенфельда) будут оплачены моим институтом и в Харькове. В Ленинград, вероятно, удобнее ехать через Гельсингфорс или Ревель (Таллин).

Для своевременного оформления визы сообщите, пожалуйста, мне необходимые сведения: о Вас, Вашей супруге и докторе Розенфельде — возраст, место рождения, имя.

Если Вы приедете сюда к 1 мая, то сможете посмотреть одну из интереснейших массовых демонстраций.

Мы будем очень рады Вашему приезду. Вас ждут с глубоким уважением и любовью не только те немногие физики, которых Вы знаете лично, по п многие, которых Вы никогда не видели.

Глубоко преданный Вам

А. Иоффе

Архив Института Нильса Бора при Копенгагенском университете. Фотокопия автографа на немецком язике на личном бланке.

№ 76

А. Ф. Иоффе — А. Зоммерфелъду

8 октября 1934 г.ЛенинградДорогой Зоммерфельд!

Я получил Ваше дружеское письмо из Ганновера и сейчас же навел необходимые справки. Кажется, что валютный вопрос доставит большие трудности, так как речь шла только о добрых намерениях издательства. Разрешение от финансовых органов все еще не получено. В Советском Союзе нет препятствий для пересылки причитающейся Вам суммы (немногим более 1000 руб.) по указанному Вами адресу.1 Этих денег хватило бы примерно на полгода для покрытия расходов одного человека. Насколько я могу понять из Вашего письма, это вполне соответствовало бы Вашим намерениям.

Мы очень сожалели, что Вы не смогли приехать на Менделеевский съезд.2 Ваше первое посещение ограничилось югом, тогда как русская физика находится в Ленинграде и Москве. В последнее время мы получили некоторые интересные результаты. Я, в частности, занят выяснением связей в полупроводниках и ходом работы вполне доволен. Большой институт, отнимавший у меня почти все мое время и энергию, я превратил в пять более мелких.3 Теперь я опять могу заняться экспериментальной работой, которая приносит мне гораздо больше удовлетворения.

Кроме «Physikalischc Zeitschrift der Sowjetunion», издающегося в Харькове и посвященного чистой физике, мы начинаем выпускать журнал прикладной физики — «Журнал технической физики», который будет Вам выслан.

Надо надеяться, что отношения не всегда будут напряженными и общение физиков не так затруднено.

Передайте, пожалуйста, мой сердечный привет моим мюнхенским коллегам Герлаху, ПТмаусу, Ангереру, Шуману и др. Я всегда с большим удовольствием вспоминаю время, проведенное в Мюнхене.

Преданный Вам А. Иоффе

Библиотека немецкого музея. Ксерокопия автографа на немецком языке.

Речь идет о переиздании на русском языке книги А. Зоммерфельда; см. коммент. 2 к письму № 40.

Имеется в виду VII Менделеевский съезд, который проходил в Ленинграде с 10 по 13 сентября 1934 г. В нем приняли участие 274 ведущих химика, в том числе 28 иностранных ученых из 13 стран.

В начале 1930-х годов в результате реорганизации Физико-технического института из пего были выделены самостоятельные институты: Институт химической физики, Электрофизический институт, Теплотехнический институт, Институт музыкальной акустики,

№77

А. Ф. Иоффе — Н. Бору

5 декабря 1940 г. Ленинград Дорогой господин Бор!

В связи с установленным Петржаком и Флеровым явлением спонтанного распада урана возникает некоторое сомнение, связанное с Вашим объяснением этого явления. Я посылаю Вам одновременно с этим письмом соответствующее замечание Бере- стецкого и Мигдала.1

Несколько дней тому назад у нас в Москве состоялась конференция по физике ядра и космическим лучам с интересными докладами по теории мезонов.2 К сожалению, мы не имеем почти

никаких сведений о соответствующих научных достижениях за пределами нашей страны. Мы надеемся, что это жестокое время не сказалось на Вашей личной судьбе и желаем Вам, Вашей жене и Вашим сотрудникам всего самого хорошего.

Глубоко преданный Вам

А. Иоффе

Архив Института Нильса Бора при Копенгагенском университете. Фотокопия автографа на немецком языке на личном бланке.

В упомянутой А- Ф. Иоффе и Н. Бором работе авторы показали, что разложение энергии ядра по степеням параметра деформации аномально плохо сходится. Даже при сравнительно малой деформации требуется учитывать большое число членов ряда. Причина плохой сходимости в том, что для тяжелых ядер изменение поверхностной энергии почти полностью компенсируется изменением энергии кулоновской — вплоть до очень больших деформаций. Это же явление проявляется в том, что теоретическое время жизни спонтанпого деления, выраженное через высоту барьера и частоту малых колебаний, оказывается несравненно меньшим, чем наблюденное в опытах Флерова и Петржака. Отсюда можно заключить, что реальный барьер спонтанного деления гораздо шире, чем тот, который получается из первых членов ряда по параметру деформации. Численные расчеты подтвердили эти заключения. Таким образом, статья представляет скорее не критику, а уточнение работы Бора: разложение в ряд по параметру деформации можно использовать только в непосредственной близости к границе нестабильности, и даже полуэмнирические формулы, полученные из такого разложения, не могут претендовать на точность. (Комментарий акад. А. Б. Миг- дала). См. также коммент. 1 к письму № 78.

Совещание по физике атомного ядра было созвано Отделением физикоматематических наук АН СССР 20—26 ноября 1940 г. С докладами на нем выступили И. Б. Тамм, И. В. Курчатов п др. См.: Изв. АН СССР. Сер. физ., 1940, т. 5, № 4—5, с. 602.

№ 78

II. Бор — А. Ф. Иоффе

23 декабря 1940 г.КопенгагенДорогой Иоффе!

Спасибо за Ваше любезное письмо и за пересланную мне работу Берестецкого и Мигдала о «Механизме деления ядер».1 Я не могу, однако, согласиться с их критикой нашей (Уиллера и моей) статьи на ту же тему.2 Мы, конечно, вполне отдаем себе отчет в том, что деление урана, вызванное поглощением нейтрона, не является результатом малых деформаций компаунд-ядра и, как ясно сказано в нашей статье, оценка критической энергии деления урана основана непосредственно на анализе экспериментальных наблюдений. Те соображения и вычисления в пашей статье, на которые ссылаются в своей критике Берестецкий и Мигдал, использованы лишь в качестве приема для оценки крайне малых

энергий деления, которое следует ожидать для элементов со Сравнительно более высоким зарядом и массой, очень близкой к границе нестабильности. На деле цель этих вычислений, как объясняется в нашей статье, заключалась только в том, чтобы получить некоторую основу для построения полуэмпирической кривой, при помощи которой были даны грубые оценки критических Энергий деления ядер, соседствующих с ураном.

Что касается проблемы спонтанного деления, там нет, конечно, возможности для использования аргументов, обсуждаемых Берестецким и Мигдалом, и в статье, написанной Уиллером и мною, этот вопрос также рассматривается совершенно по-другому и опять же в тесной связи с непосредственной информацией, полученной в опытах с делением, вызванным нейтроном. Как мы подчеркивали, наша трактовка этой проблемы может дать лишь порядковую оценку величины ожидаемого времени жизни, и нашей главной целью было показать, что вероятность спонтанного деления урана никоим образом не противоречит хорошо известному, исключительно большому времени жизни урана. В этой связи, конечно, чрезвычайно интересно то, что эксперименты Флерова и Петржака3 фактически как будто подтверждают наше предсказание и даже показывают, что время жизни существенно меньше, чем по нашей оценке, хотя порядок величины и тот же. В высшей степени желательно, чтобы эти важные эксперименты были продолжены в ближайшее время.

В это неспокойное и печальное время величайшим источником надежды является, может быть, исключительное и многообещающее развитие науки. И мы благодарны судьбе, что имеем возможность продолжать работу. В течение прошлого года мы в Копенгагене уделяли специальное внимание вопросам прохождения продуктов деления через вещество. Для меня было особым удовольствием оживить свой давний интерес к этим проблемам. Мы часто вспоминаем наших коллег в Вашей стране. Моя жена и я хотели бы самым сердечным образом поздравить Вас с тем признанием, которое недавно получило великое дело Вашей жизни.4

С сердечным приветом Вам и всем нашим русским друзьям Ваш Нильс Бор

Р. S. Буду стараться, насколько позволяет почтовая связь, посылать Вам все печатные труды института.

Д. 96, л. 2. Подлинник на английском языке на бланке Института теоретической физики Копенгагенского университета.

Вероятно, А. Ф. Иоффе направил Н. Бору машинописный текст статьи В. Б. Берестецкого и А. Б. Мигдала «О механизме деления ядер», которую он представил к публикации в «Докладах АН СССР» 28 ноября 1940 г. Она

поступила в редакцию 6 декабря 1940 г. и была опубликована в 1941 г. См.: ДАН СССР, 1941, т. 30, № 8, с. 701—702. См. письмо № 77, коммент. 1.

См.: Bohr N., Wheeler J. A. The mechanism of nuclear fission. [Механизм деления ядер]. — Phys. Rev., 1939, v. 56, p. 426—450. См. русский перевод: В о p H. Избранные научные труды. Т. 2. М., 1971, с. 299— 349.

См.: Петржак К. А., Флеров Г. И. Спонтанное деление урана. — ЖЭТФ, 1940, т. 10, вып. 9—10, с. 1013—1017.

В 1940 г. в связи с 60-летием со дня рождения и 35-летием научнопедагогической деятельности А. Ф. Иоффе был награжден орденом Ленина.

№ 79

П. II. Кобеко — А. Ф. Иоффе

16 сентября 1941 г.

Ленинград

Дорогой Абрам Федорович!

В институте пока было благополучно. Я, как и многие, переехал в Лесной. Живу в квартире Анатолия. Уговорил Валентину Абрамовну переехать к Вам. Во-первых, наш район в городе больно неприятен. Во-вторых, их дом не совсем в порядке. В-третьих, возможно заселение квартиры другими.

Письмо посылаю с нашими командированными. Они торопят, и потому пишу кратко. Из работ — гоним эскапон, сколько успеваем, Левинзон налаживает производство выпрямителей. Их все время требуют, особенно интересуются сернистой медью по Вашим заявкам.

Делаем смеси. Валентина Абрамовна работает по гидрофоби- зации. Есть и ряд других заданий.

Живем пока неплохо. Столовая работает хорошо и питаемся вполне удовлетворительно. На отсутствие разнообразия в жизни и недостаток впечатлений тоже не жалуемся. Мать Игоря зачислили в эшелон Академии паук, но точных сведений о том, когда он сформируется, у меня нет.

Привет всем нашим

Ваш И. Кобеко

Д. 232, л. 1—2. Автограф.

П. П. Кобеко.

№80

Л. Н. Крылов — Л. Ф. Иоффе

[Апрель 1943 г.]

Курорт Боровое

Глубокоуважаемый и дорогой Абрам Федорович!

Спасибо Вам за Ваше письмо и добрые пожелания.

Посылаю Вам ряд предложений о кандидатах в академики, во- первых, об И. Е. Тамме, и в члены-корреспонденты — о Т. П. Кравце и Н. И. Идельсоне.

О Тамме прилагаю копию моего письма П. Л. Капице. В этом письме я сперва со слов Л. И. Мандельштама излагаю сущность работы Тамма о свечении жидкости при флуоресценции,

возбуждаемой радиоактивными веществами. Эта работа не может почитаться за отвлеченно теоретическую, ибо она является основанием экспериментальной работы и подобно другим работам Тамма в ней математика непрерывно связана с опытом.

О Т. П. Кравце: я считаю, что Торичан Павлович вполне достоин звания члена-корреспондента Академии наук. У меня здесь нет списка его работ, из которых я помню лишь одну замечательную его работу «О сейшах Байкала» — не поверхностных, а скрытых, подводных, температурных. Здесь Торичан Павлович открыл повое, весьма замечательное явление.

Из работ последнего времени С. И. Вавилов весьма высоко ставит его исследование как бы скрытою фотографического эффекта и ряд других работ в ГОИ.

Наконец, Академия наук многократно поручала Торичану Павловичу составить речи о почивших научных деятелях. Эти речи всегда составлены с полным знанием дела, освещением эпохи и состояния науки в то время. Достаточно привести речи «О Ньютоне», «О Лазареве», подготовляемую речь «О Лобачевском».

Мне думается, что заслуги Торичаиа Павловича перед Академией вполне заслуживают звания члена-корреспондента, п я надеюсь, что Вы не откажетесь поддержать это мое ходатайство.

Н. И. Идельсон является по своим работам вполне заслуженным астрономом (список его работ прилагаю), но, кроме этих специальных работ, Наум Ильич в последнее время сделал три очень важные работы: 1) о Галилее, 2) о Копернике, 3) о Ньютоне. Эти работы потребовали большого труда, отчетливого знания итальянского и латинского языков и умения разобраться в средневековых сочинениях.

Я считаю Наума Ильича нашим весьма выдающимся астрономом и геофизиком и надеюсь, что Вы поддержите его кандидатуру в члены-корреспонденты Академии наук.

С глубочайшим уважением искренне Вам преданный А. Крылов

Р. 8. Будьте любезны передать мой и Евгении Николаевны привет Анне Васильевне. Л. И. Мандельштам и Л[идия] С[оло- моновна] просили меня передать Вам и Анне Васильевне их привет.

А. Крылов

Д. 262, л. 22. Подлинник.

№ 81

М. Н. Саха — АФ. Иоффе

[Не ранее 15 июня 1945 г.

Москва]

Дорогой профессор Иоффе!

Как Вам, вероятно, известно, я интересуюсь вопросами планирования науки и изучил некоторую литературу об огромной работе по планированию в России.

В 1939 г. Джавахарлал Неру, лидер Индийского национального конгресса, самой большой из наших политических партий, организовал по моему предложению Национальный комитет по планированию. Мы работали примерно в течение года. Затем британское правительство арестовало Неру.

Я узнал из газет, что Неру освобожден. Возможно, что британское правительство пойдет на компромисс и Неру смогут предложить сформировать правительство. Если это произойдет, то он организует работу по планированию.

Мы будем очень рады, если Вы окажете любезность и порекомендуете мне, как можно собрать хорошую подборку трудов по планированию в России. Очень жаль, что русский язык так мало знают в Индии и мы можем читать только по-английски.

Я буду очень благодарен, если Вы сможете помочь подобрать также книги па английском языке об организации, управлении и т. п. Очень полезной была бы информация о достижениях в области планирования и роли Академии наук в этом вопросе. [...]

Подбор литературы по планированию — одна из целей моего визита. Я буду глубоко Вам признателен, если Вы поможете мне приобрести и отправить книги в Индию.

Искренне Ваш М. Н. Саха

Д. 392, л. 4—4 об. Автограф на английском языке на бланке Королевского Азиатского общества Бенгалии.

№82

М. Борн — А. Ф. Иоффе

24 июня 1945 г.ЛенинградДорогой Иоффе!

Уверен, что британская делегация от Королевского общества выразит президенту Вашей Академии паук благодарность за оказанное нам роскошное гостеприимство и за множество интересных вещей, которые Вы нам показали.1 И я считаю своим долгом особо поблагодарить Вас и всех моих русских друзей и коллег. Поскольку я не могу всем им написать, позвольте мне выразить мои чувства Вам. Вы весьма откровенно выделяли меня вместе с моим другом Гордоном Чайльдом перед моими британскими коллегами: нам оказали честь, предоставив возможность сидеть среди особых гостей президента в президиуме собрания, мое имя было упомянуто в речи, и Вы предоставили в мое распоряжение автомобиль в Ленинграде. Меня очень глубоко тронули эти и другие знаки дружбы и уважения. Я знаю, что не заслуживаю такого отличия, так как я делал свое дело просто для собственного удовольствия, а не для того, чтобы открыть вещи, нужные другим. Но я рад, если вижу, что за моей работой признается некая ценность. Как бы там ни было, мне кажется, что я получил здесь гораздо больше, чем мог дать. Я восхищен тем, как Вы и другие ученые сохранили подлинно научный дух в течение тех страшных лет и создаете прочную основу для организации дальнейших исследований. Жаль, что мои ревматические боли не позволили мне наблюдать экспериментальную работу в таком объеме, как я бы хотел. Но и то, что я видел, произвело глубокое впечатление. Самое сильное впечатление — это дух оптимизма и энергии, который я везде наблюдал. По возвращении в Шотландию я постараюсь дать отчет обо всем, что видел в Вашей стране, с целью установления добрых отношений между Британией и СССР.2 Я надеюсь, что связи вскоре улучшатся. [. ..] Надеюсь, что скоро придет время, когда мы сможем обмениваться студентами.

Позвольте повторить самую искреннюю благодарность за всю Вашу любезность и гостеприимство.

С самыми сердечными поклонами госпоже Иоффе всегда Ваш Макс Борн

Д. 97, л. 4—6. Подлинник на английском языке.

М. Борн имеет в виду юбилейную сессию по случаю 220-летия Академии наук, которое торжественно отмечалось с 16 по 30 июня 1945 F. в Москве В Ленинграде. В работах юбилейной сессии Академии наук СССР принимало участие 1200 советских и иностранных ученых. М. Борн выступил с докла* аве

дом «О квантовой механике кристаллов в применении к2явлениям термоэлектричества» и вместе с И. Ленгмюром рассказал в Физико-техническом институте о результатах работ в области квантовой механики и электрических свойствах поверхностных слоев. Эта юбилейная сессия стала, по существу, первым в нашей стране международным научным съездом после Великой Отечественной войны. Участники сессии посетили многие институты Академии наук СССР, научные и культурные учреждения Москвы и Ленинграда.

По впечатлениям о поездке в СССР М. Борн написал статью «Наука в СССР. Теоретическая физика», опубликованную в журнале «Nature» (1945, v. 156, р. 325—326). Своими впечатлениями о советской науке поделились на страницах этого журнала и другие известные английские ученые.

№83

М. И. Саха — А. Ф. Иоффе

30 июня 1945 г.

МоскваДорогой профессор Иоффе!

Я очень огорчен, что не получил книги и статьи о пятилетних планах. Поскольку я улетаю завтра в 5 утра, то вряд ли их уже получу. Если книги подобраны, то не откажите в любезности дать указание об их отправке по моему адресу в Калькутту.

Позвольте еще раз выразить мою сердечную благодарность лично Вам и Вашим коллегам за их удивительное гостеприимство и дружелюбие.

С сердечным приветомискренне Ваш М. Н. Саха

Д. 392, л. 1—1 об. Автограф на английском языке.

№ 84

К. Аркадьев — А. Ф. Иоффе

25 декабря 1945 г.

Глубокоуважаемый и дорогой Абрам Федорович!

Горячо поздравляю Вас с исполнившимся двадцатипятилетием созданного Вами института, славное имя которого широко известно во всех уголках земного шара. По состоянию здоровья зимой я остерегаюсь делать большие выезды из Москвы, и потому, к моему крайнему сожалению, мне пришлось отказать себе в удовольствии присутствовать на Вашем торжестве. Ятем более сожалею об этом, что, просматривая план Физико-Технического института на 1946 г., я почувствовал необходимость по-

бывать у Вас в институте, чтобы воспользоваться результатами Ваших работ для конструирования чувствительных термоэлементов и для расчета «всемирного отталкивания» малых тел, о котором я не раз говорил. Надеюсь об этом беседовать с Вами и с П. И. Лукирским при Вашем или его приезде в Москву.

Еще раз поздравляю и желаю Вам долгого здоровья и сил для радостного труда на пользу нашей и международной науки.

Передайте мои искренние поздравления и лучшие пожелания Анне Васильевне.

Преданный Вам

В. Аркадьев Д. 58, л. 1. Подлинник.

№ 85

И. В. Курчатов — А. Ф. Иоффе

27 декабря 1945 г.

Дорогие Анна Васильевна и Абрам Федорович!

К большому соясалению, вынужден ограничиться этим письмом, хотя очень хотелось видеть Вас в эти замечательные дни.

Обращаясь сейчас к Вам, я переношусь в Лесной, где прошли лучшие годы, так тесно с Вами связанные.

Поздравляю сердечно Вас, Абрам Федорович, мой дорогой учитель, и Вашу верную помощницу — Анну Васильевну. От всей души желаю счастливой жизни и больших, больших успехов.

И. Курчатов

Д. 271, л. 3. Автограф.

№ 86

Р. Ладенбург — А. Ф. Иоффе

5 августа 1946 г.

Эстес Парк, Колорадо

Дорогой Иоффе!

Я рад воспользоваться этой возможностью, чтобы возобновить контакты с Вами после долгого перерыва. Я все еще нахожусь на той же должности в Припстоне, которую получил 15 лет назад, и вижу, что и Вы занимаете Ваш старый пост директора знаменитого института в Ленинграде. Мне бы очень хотелось узнать,

И. В. Курчатов.

как Бы поживаете и как пережили трудное время второй мировой войны. Имеется ли какая-либо надежда, что Вы сможете приехать в Соединенные Штаты и навестить нас в Принстоне? Вы будете очень желанным гостем. С моей женой и друзьями мы часто вспоминаем очень интересную поездку по Волге вместе с Вами и многими коллегами, много приятных и радостных событий во время путешествия, которое было почти 25 лет назад.

Оттиски и публикации, которые будут посланы Вам отдельной бандеролью комитетом Федерации американских ученых, отражают то беспокойство, которое я и многие из наших коллег в этой стране испытывают в связи с подоплекой развития «атомной энергии», или, скорее, «ядерной энергии». К счастью, закон, принятый недавно правительством США, исключил опасное влияние военных кругов, и мы искренне надеемся, что все усилия в этой стране скоро будут направлены только па мирное использование ядерной энергии.

Я пишу эти строки в Скалистых горах, где провожу несколько недель отпуска после напряженных последних лет, однако я скоро вернусь в Принстон и буду ждать вестей от Вас.

С сердечным приветом и пожеланиями всего самого доброго также и от моей жены

искренне Баш Рудольф Ладенбург

Д. 273, л. 1—1 об. Автограф на английском языке.

№87

ГО. Б. Харитон — А. Ф. Иоффе

[1948 г.]Дорогой Абрам Федорович!

Горячо, от всего сердца поздравляю Вас со славным тридцатилетием Вашего института — колыбели советской физики. Как и все Баши ученики, я всегда буду чувствовать безграничную благодарность за то, что Вы научили нас любить пашу науку и быть патриотами советской физики.

Очень грустно, что я никак не могу сейчас приехать в Ленинград и лично выразить те теплые чувства, которые всегда возникают, когда вспоминаешь о Вас и о нашем институте.

Шлю Вам сердечный привет и горячие пожелания удачи во всех Ваших делах.

Ваш 10. Харш он

Д. 458, л. 1. Автограф.

№ 88

И. Вавилов — А. Ф. Иоффе

24 ноября 1950 г.

Дорогой Абрам Федорович!

Шлю Вам искренний привет по случаю Вашего юбилейного чествования. Обстоятельства, к сожалению, сложились так, что сам я приехать не смог.

Я имел возможность сорок лет быть свидетелем Вашей поразительной по таланту и объему деятельности. Еще в 1910 г., на XII съезде естествоиспытателей Ваши реплики по различным докладам произвели на меня, студента-первокурсника, совершенно особое впечатление своей глубиной и остроумием.

Это первое впечатление. в последующие годы усиливалось и укреплялось.

Для советской физики Вы сделали самое главное — создали ряд превосходных институтов и воспитали превосходных физиков. Возник корень, из которого росла и будет расти наша наука.

От души желаю Вам многих лет спокойной, творческой жизни п надеюсь, что Вы еще многое дадите родной стране и родной науке.

Прошу передать мой привет Анне Васильевне. Ольга Михайловна горячо поздравляет Вас и Анну Васильевну.

Искренно и глубоко ценящий Ваш научный талант С. Вавилов

Д. 118, л. 3—3 об. Автограф.

№ 89

М. Борн — А. Ф. Иоффе

11 июня 1953 г.

ЭдинбургДорогой профессор Иоффе!

Сегодня утром прочитав в газетах сообщение о многих дружественных актах и об установлении добрых отношений с Восточной Германией, я решил под влиянием внезапного импульса написать Вам и продолжить нашу старую личную научную дружбу.1 Она была надолго прервана.

Я горжусь тем, что я член Вашей Академии,2 и весьма благодарен за то, что Вы посылаете мне все Ваши публикации, хотя должен, к своему стыду, признаться, что не могу их читать. Если только там попадается что-нибудь кажущееся мне очень важным, то отдаю переводить.

Я очень бы хотел узнать, как поживаете Вы и госпожа Иоффе, а также все другие коллеги и друзья в России.

Чго касается меня, я ухожу в отставку в конце этого семестра. Мы сохраним за собой, по крайней мере в ближайшем будущем. нага дом в Эдинбурге, но жить будем большую часть года в Бад-Пирмонте. Пенсия мне назначена, и я могу жить там со всеми удобствами. Но мы будем постоянно возвращаться на несколько месяцев в Великобританию, где живут все наши дети и внуки. Я буду по-прежнему много занят научной работой. В издательстве «Оксфорд пресс» находится готовая к печати книга о кристаллах, паписанная в соавторстве с учеником-китайцем доктором Хуан Кунем.3 Надеюсь очень скоро получить гранки. Далее, готовится английское, весьма расширенное издание книги по оптике в соавторстве с моим доцентом доктором Э. Вольфом.4 Мы надеемся завершить рукопись в этом году. Наконец, у меня по- Прежнему есть новые идеи, в частности одна, которая грозит оказаться либо нелепой, либо фундаментальной. Она касается связи между космическим красным смещением и радиопомехами, про-

исходящими от Солнца и звезд, и основана па одной эмпирической формуле, выведенной Фрейндлихом..

С сердечным приветом и наилучшими пожеланиями также и от моей жены

искренне Ваш Макс Борн

Д. 97, л. 7. Подлинник на английском языке на бланке физико-математического факультета Эдинбургского университета.

Вероятно, М. Борн имеет в виду Коммюнике о заседании Политбюро ЦК СЕПГ 9 июня 1953 г., опубликованное в газете «Нойес Дойчланд» от 11 июня 1953 г., которое определяло конкретные мероприятия по сближению обеих частей Германии («Правда», 12 июня 1953 г.).

М. Борн был избран иностранным членом-корреспондентом АН СССР 6 декабря 1924 г. по представлению А. Ф. Иоффе, П. П. Лазарева и Н. С. Кур- накова (см. записку о его ученых трудах: Изв. РАН, 1924, т. 18, № 12—18, с. 464—465), а 12 февраля 1934 г. — почетным членом.

Речь идет о книге М. Борна и Хуан Куня «Динамическая теория кристаллической решетки», которая вышла в Оксфорде в 1954 г., а в 1958 г. была переведена на русский язык. Подробнее о ней см.: Борн М. Размышления и воспоминания физика. М., 1977, с. 201—214.

Имеется в виду книга М. Борна и Э. Вольфа «Основы оптики», опубликованная в Лондоне в 1959 г. и вышедшая в СССР двумя изданиями (М., 1970, 1973).

№90

А. И. Алиханов — А. Ф. Иоффе

28 октября 1955 г.

Москва

Дорогой Абрам Федорович!

Вы знаете, как все Ваши ученики любят и ценят Вас — крупнейшего ученого Советского Союза, основателя советской школы физиков. В числе их и я хочу выразить со всей теплотой, которую можно вложить в слова, мою глубокую любовь и уважение к Вам. Поздравляю Вас с семьдесят пятым днем рождения, желаю Вам здоровья, долгой жизни, полной присущего Вам всегда юношеского, горячего увлечения наукой, полной творческих успехов, любви и уважения Ваших многочисленных учеников.

Вечно Вам обязанный один из них

Алиханов

Д. 49, л. 1—2. Телеграмма на телеграфном бланке.

П. Л. Капица.

№ 91

II. Л. Капица — А. Ф. Иоффе

28 октября 1955 г.Москва

Дорогой Абрам Федорович!

С радостью поздравляю Вас с Вашим 75-летием. Вспоминая свою жизнь физика, я с восхищением вижу Вас неизменно молодым ученым. Вы были молоды, когда мы со студенческой скамьи стали Вашими первыми учениками, вы оставались молоды, когда мы уже стали самостоятельными учеными. Теперь, когда вся наша научная общественность дружно приветствует 50-лстие Вашей плодотворной научной и общественной деятельности, для меня вы неизменно тот же молодой, деятельный ученый, полный энтузиазма и любви к передовой науке. Ваша жизнь — для нас прекрасный пример того, как любовь и преданность науке вознаграждается вечной молодостью. От всего сердца я и Анна Алексеевна

желаем Вам счастья. Передайте наш горячий привет и наилучшие пожелания Анне Васильевне

Ваш П. Л. Капица

Д. 213, л. 5—7. Телеграмма на телеграфном бланке.

№ 92

И. Е. Тамм — Л. Ф. Иоффе

29 октября 1955 г.

Москва

В день Вашего славного юбилея все советские физики отмечают громадную определяющую роль, которую Вы сыграли в создании советской физики и выборе правильного пути ее развития. У меня к этим чувствам присоединяется большая личная благодарность за Ваше непосредственное благотворное научное влияние. Преклоняюсь перед Вашей неисчерпаемой творческой активностью и негаспущим увлечением наукой. Примите самые сердечные поздравления и пожелания.

Тамм

Д. 413, л. 1—2. Телеграмма на телеграфном бланке.

№93

Д. Д. Бернал — А. Ф. Иоффе

17 января 1957 г.

Дорогой академик Иоффе!

Я думаю, что Вы захотите иметь эту фотографию в память о Вашем посещении моего факультета.1 Мы храним приятные воспоминания о Вашем визите и надеемся, что Вы слова посетите нас.

Я сам собираюсь быть в Москве в августе на симпозиуме по происхождению жизни,2 организуемом академиком Опариным, но не уверен, смогу ли включить в программу поездку в Ленинград в это же время.

Искренне Ваш Дж. Д. Бернал

Д. 77, л. 3. Подлинник на английском язык# на личном бланке.

В начале октября 1956 г., возвращаясь с международной конференции по электропроводности в металлах и твердых телах (Канада), А. Ф. Иоффе посетил лаборатории Д. Бернала и П. Блэкетта/в Лондонском университете он выступил с докладом «О механизме теплопроводности», а А. В. Иоффе рассказала о нестационарном методе измерения теплопроводности.

Г. Фюрт, А. Ф. Иоффе, А. В. Иоффе и Д. Д. Бернал (1956 г., Лондон).

2^В 1955 г. Генеральная ассамблея Международного биохимического союза высказала пожелание о созыве в СССР международного симпозиума нс/происхождению жизни, который был созван Академией наук СССР в августе-сентябре 1957 г. в Москве. В нем участвовало более 40 ученых разных специальностей из 16 стран мира. Д. Бернал сделал доклад о градации структурных единиц в процессе возникновения жизни. См.: Вести. АН СССР, 1957, № 12, с. 55—61.

№ 94

Д. Д. Бернал — 4. Ф. Иоффе

26 апреля 1957 г.Дорогой Иоффе!

Очень благодарен за то, что Вы прислали мне Вашу книгу «Физика полупроводников» и отдельный оттиск статьи, которые представляют для нас большой интерес п окажутся ценным дополнением изданий на русском языке в нашей библиотеке.

Пользуюсь этой возможностью, чтобы послать Вам самые теплые приветствия, и надеюсь, что Вы и госпожа Иоффе находитесь в наилучшем здравии.

Искренне Ваш Дж. Д. Бернал

Д. 77, л. 4. Подлинник на анзлийском языке на личном бланке.

№ 95

М. Гайсинский — А. Ф. Иоффе

30 апреля 1957 г.

Париж

Глубокоуважаемый Абрам Федорович!

Первая вещь, которая попалась мне на глаза на моем столе при возвращении из Москвы, была Ваша книга «Физика полупроводников». Я тем более обрадовался ей, что в Москве я должен был бороться против сильного искушения купить ее, но мне казалось, что это означало бы некоторое недоверие к Вам и к Лине Васильевне. Так что и весьма благодарен Вам обоим за эту столь ценную посылку, которую я ждал с нетерпением в связи с моими работами по радиационной химии. Я далеко еще пе окончил чтения книги, но не сомневаюсь (и не сомневался до ее получения), что найду в пей все основные актуальные знания по этому вопросу.

Принимая во внимание последние 3 строки стр. 9 Вашей книги, я разрешаю себе сделать незначительное историческое замечание по поводу Поля Кюри (стр. 11). Брата Пьера Кюри все звали Жак, хотя его официальное имя было Поль-Жак. Мадам Кюри, например, в своей книге о муже всегда говорит о Жаке, никогда пе упоминая второго имени.

Несколько недель тому назад вышла в продажу третья часть книги «La famille Boussardel». Я хочу послать ее Вам, но мне почему-то кажется, что Вы здесь получили только первую часть без второй (Agnes), хотя я просил обе. Как только получу от Вас соответствующее указание, я с удовольствием пришлю Вам обе или последнюю часть.

С наилучшими приветствиями Вам и Анне Васильевнеглубоко уважающий Вас М. Гайсинский

Д. 146, л. 2. Подлинник на русском языке на бланке лаборатории Кюри Института радия.

№96

К. Херринг — Л. Ф. Иоффе

2 июля 1957 г.

Мерри-ХиллДорогой профессор Иоффе!

На днях я с большим удовольствием получил из Вашего института * экземпляр книги - «Физика полупроводников» и хочу поблагодарить Вас за любезность. Некоторое время тому назад доктор Вавилов послал мне экземпляр Вашей книги 1954 г. издания, и я нашел весьма интересной и полезной основную часть этой книги и смог оцепить широту взглядов ученого, который работал с полупроводниками вообще, а не с модными в данный момент. Я уверен, что повое издание будет иметь еще большее значение для меня и моих коллег в США.

Оттиски, полученные мною в это же самое время, также пришли весьма кстати, так как я в настоящее время интересуюсь как явлениями теплопроводности, так и термомагнитпыми эффектами. Результаты Мочан, Образцова и Крыловой 1 весьма сходны с результатами, полученными примерно в это же время Гебаллом и мною и еще не опубликованными, за исключением резюме и моего обзорного доклада на конференции в Гармиш-Партенкпр- хепе летом прошлого года. Результаты, полученные в Вашем институте, по-впдпмому, достаточно хорошо согласуются в количественном отношении с нашими в области сильных нолей, где коэффициент Нернста положителен, по несколько хуже — в слабых, где этот коэффициент отрицателен. Это понятно в свете наших наблюдений, которые показывают, что различные образцы могут значительно отличаться в области слабого поля. Эти эффекты дают мощное средство для изучения деталей электрои-фо- нонных и фонон-фононных взаимодействий. Уверенность в их воспроизводимости в различных лабораториях ценна для интерпретации.

Я очень сожалею, что упустил возможность встречи с Вами на конференции в Оттаве, куда собирался поехать, однако вынужден был отказаться из-за болезни моих домашних. Тем не менее я надеюсь, что мы сможем увидеть Вас в 1958 г. на Международной конференции по полупроводникам в Рочестере.

Искренне Ваш Кониерс Херринг

Д. 464, л. 1—2. Подлинник на английском языке на бланке Телефонных лабораторий Белла.

Речь идет о работе упомянутых авторов «Исследования термоэлектрических эффектов у дырочного германия» (ЖТФ, 1957, т. 27, № 2, с. 242—259). В ней впервые удалось показать, что поперечный эффект Нернста—Эттингс- гаузена определяется увлечением дырок фононами.

* Имеется в виду Институт полупроводников АН СССР.

№97

М. Борн — А. Ф. Иоффе

6 августа 1957 г.Бад-ПирмонтДорогой Иоффе!

Большое спасибо за присланную Вашу статью о термоэлектрических свойствах полупроводников.1 Я прочел ее за один присест и был счастлив вновь увидеть в ней характерные для Вас ясность и остроумие. Меня очень заинтересовал способ, примененный Вами для решения этого вопроса при помощи всех экспериментальных и теоретических методов, а также то, что Вы пишете о технических приложениях. Мне представляется, что использование солнечной энергии было бы много более предпочтительным по сравнению с использованием атомных реакторов.

Я был несколько разочарован тем, что в конверте не оказалось письма, так как я хотел бы что-нибудь узнать о Ваших личных делах, здоровье и жизненных обстоятельствах. Что касается меня, то, достигнув 70-летнего возрастного предела, я ушел в 1953 г. в отставку с профессорской должности в Эдинбурге. Мы с женой построили небольшой, славный дом в этом месте, представляющем тихий, приятный курорт на водах, окруженный холмами, поросшими лесом. Все напоминает мне о моем родном городе в Силезии, а моей жене — о ее Геттингене. Мы живем здесь очень тихой жизнью, но принимаем изредка не только немецких друзей, но и гостей из-за границы.

Я не веду никакой исследовательской работы, но как раз завершаю совместно с доктором Э. Вольфом, живущим сейчас в Нью-Йорке, английский вариант моего учебника по оптике.2 Я опубликовал недавно сборник своих публичных лекций под заглавием «Физика в жизни моего поколения»,3 а также издал эту книгу на немецком языке. Я распорядился, чтобы ее экземпляр послали Вашей Академии.

С сердечным приветом

искренне Ваш

Макс Борн

Д, 97, л. 8. Подлинник на английском языке.

Речь идет о статье: Ioffe A. F. Propri6t4s thermodlectriques et ther- miques des semiconducteurs. [Термоэлектрические и тепловые свойства полупроводников]. — J. phys. radium, 1957, t. 18, N 4, p. 209—213.

См. коммент. 4 к письму № 89.

См. русский перевод: Борн М. Физика в жизни моего поколения. М., 1963.

Ф. Жолио-Кюри.

Ns 98

Ф. Жолио-Кюри — А. Ф. Иоффе

Дорогой коллега!Дорогой коллега!2 октября 1957 г.Париж2 октября 1957 г.Париж

Дорогой коллега!

Дорогой коллега!

2 октября 1957 г.Париж

2 октября 1957 г.Париж

Я получил оттиск Вашей статьи «Термоэлектрические и тепловые свойства полупроводников», опубликованной в «Journal de physique et le radium» в апреле 1957 г., за что искренне Вам благодарен.

Меня очень заинтересовала эта статья, и я, так же как и Вы, убежден в том, что широкое использование термоэлементов в качестве источников энергии является одним из наиболее многообещающих средств в будущем.

Мое здоровье значительно улучшилось, и я смог отдохнуть в хороших условиях в Бретани вместе с моими детьми и внуками.

О Вас я получил добрые вести от встреченных мною Советских коллег.

В этом году я тоже смогу по-настоящему возобновить научную работу. Наш новый л большой Институт ядерной физики в Орсе в настоящее время почти готов.

. Прошу Вас передать мое почтение мадам Иоффе.

Примите, дорогой коллега, выражение моих дружеских чувств.

Искренне Ваш Фредерик Жолио

Д. 192, л. 1. Подлинник на французском языке на бланке Коллеж де Франс.

№99

П. Эгреи А. Ф. Иоффе

23 ноября 1957 г.

ПарижГосподин профессор!

Получил Ваше любезное письмо, за которое бесконечно Вас благодарю. Я был бы весьма счастлив встретить Вас еще до кон- Iросса в Рочестере (США), куда я собираюсь приехать, либо в Брюсселе во время конгресса по полупроводникам, либо, еще лучше, в Париже, где я хотел бы показать Вам свою лабораторию более детально, так как во время Вашего последнего посещения я отсутствовал.

С величайшим удовольствием я узнал также, что Пикус и Ржанов могли бы приехать, чтобы провести некоторое время в нашей лаборатории. Я встречал этих двух исследователей в Ва- ренне 1 и вынес самое благоприятное о них впечатление. Я получил согласие дирекции лаборатории и поэтому готов принять их, как только они смогут приехать.

Профессор Пайне также очень рад перспективе их пребывания здесь. Пайне останется во Франции до июня будущего года. Для того чтобы воспользоваться его присутствием, Пикусу и Ржа- пову желательно приехать своевременно.

На всякий случай для облегчения формальных затруднений прилагаю два письма, подтверждающих, что я готов принять Пикуса и Ржапова.

Примите выражение моих лучших чувств,.

П. Эгреп

Д- 510, л. 2. Подлинник на французском языке на бланке лаборатории физики Высшей нормальной школы.

В июле—августе 1957 г. в Варение работала Международная школа по физике имени Э. Ферми, посвященная проблемам полупроводников.

№ 100

П. М. Блэкетт — А. Ф. Иоффе

30 апреля 1958 г.

Лондон

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Мы с женой прибываем из Праги в Москву 26 мая в 20 часов 45 минут на самолете ТУ-104. Это мой долго откладывавшийся визит по приглашению Академии. Я горю желанием посмотреть Вашу работу в Ленинграде, особенно потому, что собираюсь в ближайшем будущем организовать группу по изучению физики твердого тела. Мы с женой с огромным удовольствием ожидаем новую встречу с Вами и Вашей женой.

Я пока не знаю, как .лучше составить программу визитов, по мы надеемся'провести в Советском Союзе приблизительно три недели, главным образом, думаю, в Москве и Ленинграде. Кроме того, крайне интересно будет посмотреть работы по космическим лучам в Армении.

С наилучшими пожеланиями

искренне Ваш П. М. Блэкетт

Д. 84, л. 1. Подлинник на английском языке на личном бланке.

№ 101

Буш — А. Ф. Иоффе

6 ноября 1958 г.

Белмонт

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Я с большим удовольствием прочел Вашу последнюю статью в „«Scientific American» 1 .и поздравляю Вас.

Она напомнила мне приятные беседы, которые мы вели много лет назад и у меня дома в Массачусетсе, и в Вашем институте в Ленинграде.2 Надеюсь, что в будущем у пас будет много таких бесед на научные темы, интерес к которым должен быть, как Вы пишете, международным.

Сердечно Ваш В. Буш

Д. из, л. 2. Подлинник на английском языке на личном бланке.

Имеется в виду статья: Ioffe A. F. The revival of thermoelectricity. [Возрождение термоэлектричества]. — Sci. Amer., 1958, v. 5, p. 31—37.

А. Ф. Иоффе был в гостях у В. Буша в 1927 г., а американский ученый дважды приезжал в СССР — в 1927 и 1945 гг. См. об этом также письмо № 109.

№ 102

В. Раман — А. Ф. Иоффе

5 января 1959 г.

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Мне доставляет большое удовольствие сообщить вам, что Вы были единодушно избраны почетным членом Индийской Академии наук на двадцать четвертом ежегодном собрании, имевшем место в Бароде 27 декабря 1958 г., в знак признания Вашего высокого положения в пауке и Ваших выдающихся вкладов в пауку-

Мне доставляет большое удовольствие направить Вам от имени Академии и от себя лично сердечное предложение принять звание почетного члена Академии, что не повлечет за собой никаких обязанностей с Вашей стороны. «Труды» Академии, выпускаемые двумя сериями, А и В, будут Вам посылаться бесплатно. В «Трудах» публикуются работы Исследовательского института Академии, а также работы ее членов и сотрудников, находящихся в других районах Индии. Опп будут выходить регулярно в последний день каждого месяца. Надеюсь, что Вам будет приятна возможность соприкоснуться с научными исследованиями, ведущимися в Индии, которую Вам дадут эти «Труды» и звание почетного члена.

Я предвкушаю удовольствие получить от Вас согласие па наше сердечное предложение. Заранее Вас благодарю.

С самым сердечным уважением искренне Ваш Ч. В. Раман

Д. 375, л. 1—2. Подлинник на английском языке на бланке Индийской Академии наук.

№ 103

Д. Бардин — А. Ф, Иоффе

10 июня 1960 г.

Глубокоуважаемый профессор Иоффе!

Большое спасибо за присланный мне оттиск Вашей обзорной статьи по некристаллическим полупроводникам. В течение первых двух или трех недель сентября я планирую посетить СССР. Визит устраивается в рамках соглашения об обмене между нашей Академией и Академией наук СССР. Мне было бы удобнее приехать в Ленинград приблизительно 13—17 сентября. Пожа-

А. Ф. Иоффе, Г. В. Курдюмов и С. В. Вонсовский, И. И. Новиков (1957 г., Рим).

луйста, сообщите мне, будете ли Вы в Ленинграде и удобно ли для Вас время моего визита.

Пожалуйста, передайте мои наилучшие пожелания госпоже Иоффе.

Искренне Ваш

Джон Бардин

Д. 65, л. 1. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Иллинойского университета.

№ 104

П. Флери, — А. Ф. Иоффе

21 сентября 1960 г.

Дорогой профессор Иоффе!

В момент, когда кончается срок Ваших полномочий члена Исполнительного комитета нашего союза, я хочу выразить горячую благодарность за услуги, которые Вы ему оказывали.1

Я надеюсь, что Вы согласитесь в будущем помогать своими советами комитету.

Примите, дорогой профессор Иоффе, мои лучшие чувства.

П. Флери

Д. 446, л. 3. Подлинник на французском языке на бланке Международного союза чистой и прикладной физики.

П. Флери имеет в виду деятельность А. Ф. Иоффе в Международном союзе чистой и прикладной физики, где он исполнял обязанности вицепрезидента союза и был председателем Международной комиссии по полупроводникам.

№ 105

Д. Бардин — Л. В. Иоффе

10 ноября 1960 г.

[...] Для меня было честью знакомство с профессором Иоффе, одним из величайших ученых мира, личностью, наделенной большим обаянием, предельной честностью и высокими идеалами, вызывавшим всеобщее глубокое уважение. Он и его многочисленные ученики сыграли ведущую роль в развитии физики не только в Советском Союзе, но и в мире в целом. Поразительно плодотворный ум Иоффе оставался, к счастью, активным вплоть до самого конца; хотя потеря невосполнима, по его влияние будет чувствоваться в будущем еще в течение многих лет.

Я благодарен профессору Иоффе за предоставленную возможность посетить его институт в сентябре. На меня произвел большое впечатление высокий уровень ведущейся там исследовательской работы. Передайте, пожалуйста, мою благодарность доктору Регелю и другим за их гостеприимство.

Искренне Ваш Джон Бардин

Д. 553, л. 1. Автограф на английском языке на бланке физического факультета Иллинойского университета.

№ 106

Т. А. Эренфест — А. В. Иоффе

7 декабря 1960 г.

Лейден

[...] Абрам Федорович был несомненно лучшим другом моего мужа и, как я думаю, всей нашей семьи. Как-то мы говорили о возможности нашей смерти, и Павел Сигизмундович решил про-

Т. А. Афанасьева-Эренфест и П. С. Эренфест.

сить Абрама Федоровича стать в этом случае опекуном наших детей. Когда Павел Сигизмундович погиб, Абрам Федорович был в Брюсселе на конгрессе Сольвея.1 Он написал, что никак не может приехать к нам. Тогда наш сын Павлик отправился в Брюссель, где Абрам Федорович познакомил с ним Ланжевена и парижского профессора физика Эдмунда Бауэра, будущего лучшего друга Павлика. Таким образом он все-таки выполнил важную часть опекунства — все, что при тогдашних способах сообщения было возможно!

Их знакомство началось, так сказать, на расстоянии: Абрам Федорович увидел у кого-то (вероятно, у Герглотца) снимок Павла Сигизмундовича с Танечкой на руках, которой тогда был год, и выразил желание получить копию. Кажется, это случилось потому, что Танечка так ему понравилась. Примерно в это же время он встретился с Павлом Сигизмундовичем. У Павла Сигизмундовича было впечатление, что Иоффе голландец. Был приятный сюрприз, когда оказалось, что Абрам Федорович из России и живет хоть и не в [самом] Петербурге, куда мы приехали в 1907 г., но все же близко — в Лесном. Они сразу сошлись. Когда Абрам Федорович бывал в Петербурге, он часто заходил к нам. Он тогда с большим уважением отзывался

225225i/215 А. Ф. Иоффе

225

225

о старом профессоре [В. Л.] Кирпичеве, который был деканом научного отделения Политехникума. Через посредство Иоффе Павел Сигизмундович был приглашен Кирпичевым прочесть курс для доцентов и самых усердных студентов об избранных вопросах современной физики. Когда у нас организовались коллоквиумы по физике (раз в две недели), Абрам Федорович, конечно, был одним из наиболее активных участников.

Накануне экзамена по теории вероятности у профессора Маркова — одного из многих экзаменов по математике, которые приходилось сдавать для получения степени магистра при Петербургском университете, перед предъявлением диссертации и ее защитой, Абрам Федорович приехал к нам, чтобы от Павла Сигизмундовича узнать, в чем состоит курс и что нужно знать, чтобы удовлетворить грозного профессора Маркова. Павел Сигизмундович, который незадолго до того сам успел выдержать подобный экзамен (так как он надеялся навсегда устроиться в России, которую он очень полюбил), в один вечер сообщил ему все, что было нужно и что Абрам Федорович со свойственной ему способностью схватывать существенное и значительное хорошей памятью так хорошо воспринял, что потом Марков говорил, что Иоффе знает теорию вероятности лучше даже, чем Эренфест.

Мне Абрам Федорович помог тем, что заинтересовался моей статейкой о «размерностях физических величин», в которой я старалась показать условность и произвольность этого понятия, и тем, что обратил мое внимание на некоторое сходство с теорией подобия, после чего я смогла углубить мои исследования в этой области.2

Знаете ли Вы, как он познакомился с Рентгеном? Вот, что он рассказал нам. После того как его исключили с первого курса Технологического института за участие в очередной студенческой стачке, он на средства своей тетушки3 (из ее заработков — ее он причислял к немногим ему знакомым замечательным женщинам) отправился изучать физику в Мюнхен, где профессором был Рентген. Во время своих ежедневных обходов лаборатории Рентген заметил, что один новый молоденький студент несколько дней возится с одним и тем же опытом. Оказалось, что в кривой, представлявшей результаты опыта, одна точка выскакивала из общего ровного ряда. Рентген узнал, что этот юноша успел подумать обо всех возможных причинах неточности и много раз проверил свои измерения, так что причина отклонения лежала, наверное, не в них. Тогда Рентген принялся сам проделывать тот же опыт... с тем же непонятным результатом. В конце концов причину нашли: опечатка в таблице логарифмов! По-види- мому, много других студентов получали тот же неудачный результат, но просто смазывали его. Рентген тотчас же назначил Иоффе своим личным ассистентом.

После этого Абрам Федорович заметил изменчивость электропроводности кварца и предложил Рентгену изучить это явление тщательнее. Рептгеп его отклонил, так как был занят другим 226

П. С. Эренфест с сыном Павликом.

П. С. Эренфест с дочерью Галей.

вопросом. Но Абрам Федорович не мог на этом успокоиться и, улучая свободное от исполнения своих обязанностей время, успел заметить действие света на эту электропроводность. Когда он показал Рентгену достигнутые результаты, тот согласился, чт0 они стоят изучения, и заявил, что хочет работать вместе с Абрамом Федоровичем. Однако у пего не нашлось времени на это, а Абрам Федорович уже не мог продолжать один.

Потом он вернулся в Петербург, потом началась война, революция. ..

Только через пятнадцать лет Абрам Федорович снова посетил Рентгена. Тот возвратил все его заметки, которые раньше он от пего отобрал, и сказал, что сам он уже не чувствует в себе энергии, чтобы заниматься такими опытами. Но за 15 лет кое-что было найдено и другими. Когда Павел Сигизмундович узнал об этом, он возмутился, а Абрам Федорович уверял, что Рентген убедил его, что не мог поступить иначе и что на пего не следует сердиться. Павел Сигизмундович после этого старался всех своих друзей убедить в первенстве Иоффе на этом поприще.

Знаете ли Вы, почему Абрам Федорович заинтересовался физикой? Он рассказал нам, что его заинтересовало необычайно быстрое распространение некоторых запахов: он не мог поверить, чтобы частички пахучей материи могли двигаться так быстро. Он был уверен, что тут дело в каких-то волнах, аналогичных волнам света, и принялся за физику с целью открыть эти волны. Я не знаю, продолжал ли он интересоваться запахами и после. Говорил ли он с Вами об этом? [...]-

С сердечным приветом

Ваша Т. Эренфест

Д. 605, л. 1—3 об. Автограф на русском языке.

Речь идет о 7-м Сольвеевском конгрессе в Брюсселе (1933 г.).

Имеется в виду работа Т. А. Афанасьевой-Эренфест «Принцип размеренностей» (ЖРФХО, ч. физ., 1912, т. 44, вып. 7Б, с. 245—260).'

Речь идет о сестре матери А. Ф. Иоффе — Софье Абрамовне Шефтель. Еще до Великой Октябрьской социалистической революции она уехала из России, получила степень доктора социальных наук Брюссельского университета и была профессором университета в Нортгемптоне- (США).

№ 107

М. Борн — А. В. Иоффе

16 декабря 1960 г.

Бад-Пирмонт

[...] Если мне не изменяет память, я познакомился с профессором А. Ф. Иоффе, когда был приват-доцентом в Геттингене. Он приезжал туда, как и многие иностранные физики, чтобы участ-

М. Борн.

вовать в дискуссиях нашего коллоквиума, руководимого с 1921 по 1933 г. Джеймсом Франком, Робертом Полем и мной. Это было время становления квантовой механики, и поэтому в Геттинген приезжали Гейзенберг, Иордан, Эренфест, Дирак, Ферми и многие другие физики.

В 1928 г. профессор Иоффе организовал совершенно особый конгресс. Он начался в Ленинграде, затем участники поездом прибыли в Москву, где заседания продолжались. Через несколько дней мы приехали на Волгу (я думаю, в Нижний Новгород) и на пароходе отправились вниз по Волге. На пароходе велись не только научные дискуссии, по было и весело. Молодежь до поздней ночи пела и танцевала. Нас, более старших, это иногда утомляло. В целом путешествие было чрезвычайно интересным, так как прошло в тесном контакте не только с русскими учеными, но и со студентами. В нем принимали участие и многие западные ученые. Я вспоминаю среди них Гильберта Льюиса, Ланде, Дирака и Филиппа Франка. Было просто удивительно, каким образом Иоффе держал вместе всех этих людей и как ему удавалось знакомить нас со всем интересным — с природой и культурой страны.

Особенно я вспоминаю Казань. Мы туда прибыли с многочасовым опозданием. Зал заседаний был полон. Люди внимательно слушали доклады, несмотря на долгое ожидание. Иоффе бегло говорил на всех европейских языках и выступал переводчиком. Казань произвела на меня большое впечатление.

Лишь много лет спустя, в июне 1945 г., я снова приехал в Россию вместе с английской делегацией на празднование 220-летия Академии наук.1 В московском аэропорту нас приветствовал Иоффе и отвез меня в своей машине в отель. В последующие дни я много раз видел Иоффе и беседовал с ним на научные, личные и политические темы. Я имел возможность особенно долго говорить с ним в экспрессе по дороге в Ленинград. Это был удивительный человек, спокойный и уравновешенный, очень объективный, одухотворенный внутренним огнем.

В Ленинграде я увидел руководимый им и восстановленный после войны институт. Я удивлялся многосторонности Иоффе. Раньше я знал главным образом его работы по кристаллам, теперь он показал мне свои исследования в области полупроводников и многое другое.

В последние годы он присылал мне оттиски своих статей на английском языке. В общем его идеи всегда были плодотворными. Но однажды, как я помню, его постигло разочарование. Он надеялся создать легкий емкостный аккумулятор на основании эффекта высоковольтной поляризации. Но технического выхода не получилось.

Иоффе был не только хорошим экспериментатором, но также хорошо разбирался в теоретической физике. В трудных вопросах основных положений теории относительности и квантовой теории у нас было много сходных взглядов, хотя некоторые его соображения по квантовой теории я не разделял. О его больших организаторских способностях я только слышал и не могу об этом ничего сообщить. Его смерть является потерей не только для русской науки, но и для физической науки во всем мире.

Макс Борн Д, 558, л. 2—3. ПоЭлинник на немецком язике.

См. коммент. 1 к письму № 82.

№ 108

Р. Поль — А. В. Иоффе

20 декабря 1960 г.

Геттинген

[...] Профессор Кох, многолетний ассистент В. Рентгена в Мюнхене, затем — до 1945 г. — директор Физического института при университете в Гамбурге, неоднократно рассказывал мне

о том, что Рентген очень рано заметил одаренность Иоффе как физика. Когда Иоффе работал в институте в качестве практиканта, он получил при одном из измерений результат, который расходился с обычным, получаемым в течение ряда лет всеми студентами. Предположили, что здесь ошибка, и предложили Иоффе повторить измерение. Повторное измерение Иоффе дало то же самое, что и первое. Тогда Рентген решил сам проверить этот результат; Иоффе оказался прав. Это было неприятно для ассистентов и остальных студентов. А Рентген с тех пор стал особенно ценить Иоффе. Как известно, он- привлек его тогда к своим исследованиям по электропроводности известкового шпата и каменной соли.

Когда после первой мировой войны я начал заниматься электронами в каменной соли, Иоффе посетил меня в Геттингене. Я вспоминаю до мелочей нашу живую беседу у меня дома.

Физический конгресс, организованный Иоффе в 1928 г. на одном из волжских пароходов, стал для меня одним из интереснейших путешествий. Во время этого путешествия мне стало ясно также то выдающееся положение, которое занимал Иоффе среди русских коллег. [...]

Преданный Вам Р. Поль

Д. 591, л. 1. Автограф на немецком языке.

№ 109

. Буш — А. В. Иоффе

, 19 января 1961 г.

[...] Я всегда восхищался А. Ф. Иоффе и много раз с удовольствием беседовал с ним на научные темы. Я очень хорошо помню посещение его лабораторий в 1927 г.

Когда Абрам Федорович приехал в Соединенные Штаты незадолго до моей поездки в Россию —■ мне помнится, это было весной 1927 г.,1 — он занимался разработкой теории механизма пробоя изолирующих материалов. Тогда же он читал лекции по физике кристаллов в Массачусетском технологическом институте, а затем в Калифорнийском университете. В академическом мире лекции его воспринимались с громадным интересом, они привлекали внимание также и промышленников из-за возможности практически применять его идеи. Во время этой поездки Абрам Федорович был гостем у меня в доме, и я помню очень приятный вечер, проведенный вместе с ним, когда мы сидели на веранде и беседовали о путях развития мировой науки.

После того как Абрам Федорович вернулся в Россию, мы провели экспериментальную работу по механизму пробоя у ‘себя, в Массачусетском технологическом институте, но у нас возникли

некоторые затруднения. Результатом явилась моя поездка в Ленинград, во время которой я получил возможность поработать с А. Ф. Иоффе и его сотрудниками.

В Ленинграде я нашел чрезвычайно интересную лабораторию. Абрам Федорович был окружен группой молодых и способных людей, увлеченных наукой и с головой ушедших в многочисленные и увлекательные исследования. С некоторыми из них я хорошо познакомился. Один раз я выступал перед всей группой, но большую часть времени проводил в личных беседах.

Профессор А. Ф. Иоффе и я поехали вместе в Москву для беседы с некоторыми лицами. Хорошо помню, что в поезде мы обсуждали его работы о предельной прочности кристаллической решетки и опыты, которые он недавно опубликовал по этому сложному вопросу. Мы настолько были увлечены, что почти всю ночь просидели в поезде за этой беседой.

В последние годы я встречался с ним, конечно, нечасто; время от времени мы переписывались по научным вопросам.

Я всегда считал его исключительным человеком, полностью преданным науке, настолько ей преданным, что любой аспект человеческих отношений представлялся ему второстепенным, когда дело шло о развитии науки. Несомненно, для развития науки А. Ф. Иоффе сделал очень много. В нашей стране к нему всегда относились с восхищением. Одной из наиболее выдающихся его заслуг я считаю великолепную работу, выполненную им уже в преклонном возрасте и посвященную изучению полупроводников, и я был счастлив узнать, что Абрам Федорович напечатал ее не только у себя на родине, но и у нас в Америке.

В. Буш

Д. 561, л. 1—2. Подлинник на английском языке. Опубликовано: Воспоминания об А. Ф. Иоффе. Л., 1973, с. 139—140.

В. Буш приезжал в Ленинград в сентябре 1927 г., А. Ф. Иоффе находился в командировке в США с января по июнь 1927 г.

№ НО

В. Фридрих — А. В. Иоффе

24 января 1961 г.

[...] Я познакомплся с господином профессором А. Ф. Иоффе у тайного советника Рентгена в Мюнхене. Я был занят тогда своей диссертацией и очень часто встречался с господином Иоффе. Рентген чрезвычайно высоко ценил его, и мы видели в нем, так сказать, любимца нашего профессора.

После первой мировой войны он посетил меня во Фрайбурге (в Брейсгау), где я в своем маленьком институте разрабатывал в основном биофизические вопросы. Во время своего путешест- 232

вия по западным странам Иоффе считал необходимым посетить центры, в которых ведутся биофизические исследования, но прежде всего он был занят закупкой для Советского Союза физических инструментов и аппаратуры, потому что тогда там не было достойной упоминания промышленности. Я, естественно, был очень рад снова встретить профессора Иоффе, и мы провели вместе много приятных часов.

Однако я был особенно рад увидеть его в Москве, которую я посетил в качестве члена делегации Академии наук.1 Я думаю, что большая радость этой встречи, которая дала возможность обменяться старыми воспоминаниями, была обоюдной.

Из наших знакомых времен профессора Рентгена почти никого нет в живых. Профессора П. П. Кох, Э. Вагнер, Э. фонАн- герер умерли. Я, правда, не уверен, знал ли профессора Иоффе один из более молодых, профессор Глоккер, работающий теперь в Технической высшей школе в Штуттгарте. [. . .]

Примите мои наилучшие пожелания.

Ваш В. Фридрих

Д- 601, л. 1. Подлинник на немецком языке на бланке Института медицины и биологии Академии наук ГДР.

Речь идет о юбилее Академии наук СССР в 1945 г. См. коммент. 1 к письму № 82.

№ 111

П. М. Блэкетт — А. В. Иоффе

11 мая 1961 г.

[...] Я был особенно восхищен, увидев Иоффе три года назад ведущим столь активную деятельность и при этом с присущими ему безграничными энтузиазмом и инициативой.1 Я счастлив, что знал его в течение долгих лет, хотя мы встречались и не очень часто. Я прекрасно понимаю, какой огромный вклад он внес в развитие советской науки, — почти все первое поколение советских физиков состояло, как я полагаю, из учеников Вашего мужа.

Мы с женой шлем Вам паши наилучшие пожелания и надеемся когда-нибудь снова увидеться.

Искренне Ваш П. М. Блэкетт

Д. 555, л. 1. Подлинник на английском языке на бланке физического факультета Импириал-колледж науки и техники,

См. коммент. 1 к письму № 93.

233233Ц, А. Ф. Иоффе

233

233

№ 112

Воспоминания Л. Лёба

[Не ранее 1961 г.] ♦

Поздней весной 1926 г. (возможно, в конце апреля) профессор Иоффе во время своей непродолжительной поездки в Соединенные Штаты на одип день заехал на физическое отделение Калифорнийского университета.1 Я был представлен профессору Иоффе и сопровождал его по отделению.

Был один из красивейших весенних дней, солнце сверкало, и все было в полном цвету. Профессору Иоффе, видимо, очень понравился Беркли, он интересовался ведущимися у нас работами. Из разговора с ним я узнал о том, что он работал в качестве ассистента у профессора В. К. Рентгена, в частности о его работе по физике кристаллов, сделанной в лаборатории Рентгена. Фактически это была новаторская работа по физике твердого состояния — области, которой тогда занималось относительно небольшое число физиков, в частности специалистов по новой атомной физике. Исключением в то время, может быть, являлись профессора Поль, Прингсгейм и Ленард. Я особенно заинтересовался работой Иоффе по электрическим свойствам и электрическому пробою ионных кристаллов. Профессор Иоффе выразил желание побыть подольше в Беркли и сказал, что, возможно, ему удастся получить отпуск на семестр, для того чтобы прочитать здесь курс лекций.

В то время на физическом и химическом факультетах существовал обычай приглашать выдающихся ученых из других стран для чтения лекций в весенний семестр. Для проведения таких лекций приезжали Л. Ф. Иоффе (1927 г.), А. С. Эддингтон (1924 г.), Д. Франк (1928 г.), О. Штерн (1929 г.), Г. А. Крамере (1931 г.) и позднее, под другой эгидой, Симон (1933 г.), Р. Г. Фаулер (1934 г.) и П. Припгсгейм (1941 г.).

Я передал предложение Иоффе председателю и другим членам комитета, и в результате профессору Иоффе было послано приглашение приехать на весенний семестр. Из-за задержек в Ленинграде Иоффе не смог приехать в январе, к началу семестра, и приехал в начале февраля. В тот год зима в Беркли была особенно сырой, дожди лили, почти не переставая, весь февраль и до середины марта. Это очень разочаровало Иоффе, ожидавшего увидеть прекраспую прошлогоднюю апрельскую погоду.

Профессор Иоффе был помещен в гостеприимном факультетском клубе на территории университета, где среди многочисленных интересных людей факультета он вскоре почувствовал себя как дома. Ему особенно нравился математик профессор То-

♦ Датируется на основании письма А. В. Иоффе от декабря 1960 ?, (Архив АН СССР, ф. 910, on. 3, д. 536),

Мас Вак. On был близко знаком также с профессором Г. Льюисом, председателем химического отделения. В течение долгого времени я также встречался с ним почти ежедневно. Он читал лекции на английском языке. Сначала эти лекции были написаны у него в общих чертах. Перед лекциями мы вместе часто просматривали эти наброски. Его записи лекций вместе с моими записями с его помощью были использованы мною для их издания. В конечном счете в 1928 г. они были опубликованы издательством «McGraw-Hill Book С°» под мо£*й редакцией под заглавием «Физика кристаллов». Это была исчерпывающая книга по физике твердого тела. Лекции основывались па исследованиях Иоффе, выполненных под руководством Рентгена, и па последующих его самостоятельных работах и работах его сотрудников в Ленинградском физико-техническом институте. Подготовка к лекциям и их обсуждение с разными учеными и студентами занимали у него весь день.

Когда профессор Иоффе приехал, он мне сказал, что очень устал, так как все годы — с начала первой мировой войны, затем в годы революции и восстановлепия русской науки — он очень много работал.

В результате профессор Иоффе, приехав в США, впервые с начала войны использовал каникулы, хотя и имел значительную педагогическую нагрузку. Его главным развлечением, помимо поездок за город, было кино. Несколько раз в неделю вечером, после обеда в клубе, Иоффе подходил к профессору Баку, ко мне или к кому-нибудь ■ другому и предлагал пойти в кипо. В те времена американское кино не было загружено приводящими в уныние проблемными картинами и было, пожалуй, в расцвете как развлечение. Иоффе его очень любил.

В свободные дни конца недели Иоффе любил пешеходные прогулки. Я вспоминаю одну из них, совершенную вместе с профессором Аллисоном и другими к берегу реки Стинсон, где их застигли дождь и темнота. Аллисон и Иоффе заблудились. Они вернулись в клуб в 10 часов вечера, мокрые и грязные. Иоффе все воспринял с юмором и, к счастью, не простудился. Я помню, что он собирался выбросить свои брюки, так как они были сильно запачканы, и был очень обрадован, когда я отослал их в чистку и получил почти новыми.

Во время пребывания Иоффе в США знаменитый русский певец Шаляпин давал концерты в Bay Area, и Иоффе ходил его слушать. Во время своих вечерних посещений кино, концертов и других культурных развлечений Иоффе познакомился с известным фотографом-портретистом Иоганом Хагемейером, у которого была студия в Сан-Франциско. Хагемейер тогда фотографировал известных ученых, включая Эйнштейна, Эренфеста, Гильберта Льюиса и других. Хагемейер фотографировал и Иоффе, и в дальнейшем они стали хорошими друзьями.

Когда погода улучшилась, Иоффе, как только выпадало свободное время, вовсю наслаждался Калифорнией. Пасхальные ка-

йикулы он провёл в Йосемитском национальном парке, а потом как-то мы вместе с ним посетили красивый полуостров Монтерей. Иоффе пе курил, не пил и обладал чрезвычайно острым обонянием. Помню, как он во время наших многочисленных прогулок восхищался ароматом цветов, садовых или полевых.

Иоффе обладал замечательным воображением, а также хорошей научной интуицией. Во время наших совместных прогулок мы с ним часто обсуждали какое-нибудь физическое явление. Мне всегда доставляло большое удовольствие наблюдать, как он стремился найти этому явлению новое техническое применение и возможность использовать его для блага человечества. В то время он чрезвычайно интересовался результатами, полученными некоторыми его научными сотрудниками. Дело заключалось в том, что если, как думал Иоффе, сделать пленку изолятора столь тонкой, что в ней не сможет возникнуть лавинная ионизация и ионизационный пробой под действием электронных столкновений, то электрическая прочность изолятора должна возрасти на несколько порядков величин. Он намеревался получить такие тонкие пленки. В случае, если бы это удалось, а перед отъездом из России Иоффе думал, что это удастся, он надеялся создать маленькие конденсаторы очень большой емкости. Профессор Иоффе мечтал с помощью таких конденсаторов снабжать энергией индивидуальные самолеты и другие механизмы. Он предвидел также возможность использования коротких электромагнитных волн для концентрации энергии в какой-либо удаленной точке пространства. Таким образом, Иоффе надеялся передавать значительные мощности без потерь, присущих передаче электрической энергии по проводам. Этот принцип в настоящее время экономически невыгоден.

Перед его возвращением в мае 1927 г. домой рукопись книги «Физика кристаллов» была совсем закончена.

Его пребывание в США сопровождалось ярко выраженным успехом. Его вклад в физику твердого тела в виде его лекций, явившихся основой книги, нельзя оценить словами.

В лекциях, прочитанных в Беркли, и в упомянутой книге он впервые сделал достоянием науки свои прекрасные исследования. Это обстоятельство уже само по себе придает посещению им Америки большое значение. Те из нас, кто работал с ним, многому научились от него. В самом деле, мой теперешний докторант недавно решил проблему поверхностной и объемной проводимости боросиликатных стекол. Очень жаль, что Иоффе ушел от нас, не увидев результатов этой работы. Анализ измерений так хорошо согласуется с физической картиной явления, развитой Иоффе в его книге о физике кристаллов, что это очень порадовало бы его. Я убежден, что частично успех этого изящного исследования обязан моему общению с Иоффе.

Иоффе обладал исключительными человеческими качествами. Это был гуманист, благороднейшая личность, великий ученый, блестящий и оригинальный физик и в то же время очень скром- 236

пый человек. Он был замечательным учителем и вдохновлял молодежь своим энтузиазмом. Он всегда очень много работал, часто даже будучи больным. Несмотря на трудности он всегда был жизнерадостен и приятен в общении. Где бы он ни был, у него всюду появлялись друзья, и на нашем факультете его все очень любили. Несмотря па его выдающееся положение как ученого его простота и скромность привлекали к нему друзей среди всех слоев общества. Его прощальный банкет для сотрудников физического факультета и многих других ученых университета, аспирантов и техников состоялся в русском ресторане в Сан-Франциско..

11 мая 1927 г. профессор Иоффе получил степень почетного доктора прав, присужденную ему Калифорнийском университетом. Это показывает, как высоко его оценивали и с каким уважением относились к нему в университете, потому что такое присуждение степени профессору, приглашенному на семестр, — и в самом деле явление редкое.

Прилагаю текст: «Степень почетного доктора права, присвоенная Калифорнийским университетом на торжественной церемонии 11 мая 1927 г. Текст гласит: Физику, которого знают в равной степени и как теоретика, и как экспериментатора, известному своими исследованиями механических и электрических свойств кристаллов, открывшему эффективные методы высоковольтной изоляции; человеку, всецело преданному делу поддержки физики в годы войны, революции и восстановления.

В. Кэмпбелл, президент университета».

Опубликовано: Воспоминания об А. Ф. Иоффе. Л., 1973, с. 103—106.

А. Ф. Иоффе находился в командировке в США с декабря 1925 г. до конца февраля 1926 г.

№ 113

Воспоминания В. Вустера

[Не ранее 1961 г.]

Впервые я встретился с академиком Иоффе в 1945 г., на заседании, посвященном 220-летию со дня основания Академии наук СССР. Я нашел его чрезвычайно привлекательной личностью. Его веселость, доброжелательность и скромность произвели на меня большое впечатление, и во время всех последующих встреч с ним я отмечал в нем те же самые качества.

Мой последующий визит в СССР и встреча с ним были в 1957 г., когда после заседания в Хельсинки члены Всемирной

федерации ученых были приглашены в Советский Союз. Я встретился с Абрамом Федоровичем в Институте полупроводников (в приемной бывшего французского посольства), и он рассказал мне о техническом применении основных научных работ, сделанных в институте. Было очень интересно его слушать. И хотя я уверен, что он рассказывал те же вещи многим людям и во многих случаях, он и на этот раз дал живой, полный энтузиазма очерк о радиоприемниках, работающих на тепле от керосиновых ламп в условиях Дальнего Севера, о холодильниках, не имеющих движущихся деталей, о микроскопных столиках, охлаждаемых прохождением тока через специальные термопары, и о приборах для улавливания солнечного тепла и превращения его в полезную электрическую энергию. После этого замечательного интервью я спросил, смогу ли я осмотреть институт. Академик Иоффе, сославшись на недостаток времени, просил меня прийти на следующий день в 9 часов утра.

Так я и сделал. А. Ф. Иоффе сам провел меня по всему институту. В 10 часов он должен был уйти. Он подарил мне один из часов своей жизни, который я никогда не забуду.

В мае 1959 г. академик и мадам Иоффе приехали в Англию на конференцию по полупроводникам. Мы пригласили их в Кембридж, показали колледжи и принимали у себя дома. Профессор Р. В. Йорриш провел их также по новому Институту химии. Академик Иоффе проявлял чрезвычайно живой интерес ко всему, быть его гидом было большим удовольствием.

С 1957 г. моя дочь Анна училась в Хореографическом училище имени Вагановой в Ленинграде. И академик, и мадам Иоффе были всегда чрезвычайно добры к ней. Они живо интересовались балетом, и Анна чувствовала себя совершенно как дома в их квартире на набережной Кутузова.

В конце июня 1960 г., будучи в СССР, я и моя жена были приглашены супругами Иоффе на их дачу. Академик Иоффе в то время был нездоров и, когда мы приехали, выглядел довольно усталым, но к концу вечера он совсем оправился и пришел в свое обычное хорошее настроение. Он рассказал очень подробно о работе над выращиванием помидоров в условиях, когда растение само устанавливает, сколько света, тепла и воды оно должно получать. Он предвидел увеличение урожайности всех сортов растений даже в очень холодных или очень засушливых областях, если их обильно освещать электричеством. Этот разговор я тоже никогда не забуду, и я чрезвычайно рад, что для нас оказалось возможным повидаться с ним и насладиться его обществом незадолго до конца его замечательной и вдохновляющей жизни.

Опубликовано: Воспоминания об А. Ф. Иоффе. Л., 1973, с. 188—189.

№ 114

Выступление академика 10. Б. Харитонана сессии Президиума АН СССР,Отделения общей физики и астрономии АН СССР,Отделения ядерной физики АН СССРи Ордена Ленина Физико-технического институтаим. А. Ф. Иоффе АН СССР,посвященной 100-летию со дня рожденияакадемика А. Ф. Иоффе

28 октября 1980 г.Ленинград

Об Абраме Федоровиче много написано и много говорилось, и я постараюсь просто напомнить некоторые отдельные эпизоды, которые, может быть, не всем здесь находящимся известны. Прежде всего — первое впечатление. Я увидел впервые Абрама Федоровича 60 лет тому назад. Мне в то время было 16 лет. Я поступил на первый курс электромеханического факультета Политехнического института, и мне очень повезло — я попал в поток студентов, которому ряд разделов общего курса физики читал Абрам Федорович. И вот ярко запомнилась такая картина. Большая аудитория главного корпуса Политехнического института. Ранняя, холодная зима. Корпус не отапливался и промерз насквозь. Студенты сидят в пальто, в шубах, кто посчастливее — в валенках. С правой стороны от огромной доски Большой физической аудитории открывается дверь и из препараторской в 10 часов утра появляется в дверях, между демонстрационным столом и доской, высокая фигура Абрама Федоровича, в строгом, темном костюме с белоснежным воротничком. Начинается лекция; проходит некоторое время, и вся аудитория буквально замирает, завороженная яркими образами и схемами, которые Абрам Федорович показывает, рассказывая о том или ином явлении.

Особенно ярко мне запомнилось, как Абрам Федорович излагал явления переноса, выводил коэффициенты диффузии, теплопроводности и т. д. Как-то так случилось в моей жизни, что мне очень много приходилось считать всякие явления, в которых используются коэффициенты внутреннего трения, диффузии и т. д. И буквально каждый раз, когда я этим занимаюсь, передо мной возникают Большая физическая аудитория и фигура Абрама Федоровича.

После нескольких лекций Абрама Федоровича я понял, что самое главное — это не электротехника, которой я в то время увлекался, а физика, и стал размышлять, что же делать. Не было границ моему счастью, когда я совершенно случайно узнал, что за год до моего поступления в Политехнический институт в нем был создан физико-механический факультет и организован он Абрамом Федоровичем, который стал к тому времени моим кумиром, и что оц же является деканом этого факультета.

Во второй половине учебного года я перешел на физико-механический факультет и понял, что это именно то место, которое мне действительно нужно.

Абрам Федорович очень любил общение с молодой аудиторией и несмотря на огромную занятость в течение ряда лет продолжал читать некоторые разделы общего курса, всегда придавая им большое значение.

Весной 1921 г. я закончил первый курс обучения, и в моей жизни произошло важнейшее событие. Меня пригласил Николай Николаевич Семенов и предложил мне и еще двум моим однокурсникам (А. Ф. Вальтеру и В. Н. Кондратьеву) работать в его лаборатории. Это было огромным счастьем.

Здесь уже много говорили о замечательном семинаре, который вел Абрам Федорович в Физико-техническом институте и еще до его организации — начиная с 1916 г. Я тоже хочу рассказать о некоторых характерных эпизодах. Вот один из них.

1928 год. Один из блестящих молодых теоретиков докладывает о только что появившейся работе о подбарьерном прохождении альфа-частиц. Рассказывая, он делает ряд критических высказываний по поводу математического аппарата, использовавшегося в этой работе. Внезапно Абрам Федорович его прерывает и говорит: «Ну как же можно входить в такие несущественные детали, когда открыто такое замечательное и такое важное физическое явление, позволившее дать трактовку альфа-распада». Я уверен, что в то время и применительно к этому явлению замечание Абрама Федоровича было абсолютно правильным. (Но чтобы на меня не рассердились современные физики-теоретики, я не могу не сказать, что случается и так, что математическая красота приводит к важному физическому следствию). И совсем недавно я подумал о том, что Абрам Федорович, если бы он был с нами, с большим удовольствием прочел бы появившиеся недавно сведения о том, что подбарьерные переходы существенны не только в случае альфа-распада, но и в химических реакциях.

Второй эпизод. Один из толковых, но нечетко мыслящих сотрудников института докладывает у доски; его трудно понять. Тогда Абрам Федорович вежливо останавливает и спрашивает его: «Скажите, пожалуйста, что отложено на осях координат?». Докладчик, повернувшись к доске, задумывается и вдруг говорит: «На осях ничего не отложено». Зал бурно реагировал па это, а Абрам Федорович, долго сдерживаясь, наконец, засмеялся со всеми.

Почти после каждой поездки за рубеж Абрам Федорович делал сообщение о том, что оп видел и слышал. Это всегда было очень интересно. А однажды, вернувшись из Испании, Абрам Федорович, закончив деловую часть своего сообщения, вдруг сказал: «Вы знаете, со мной произошел очень странный случай. Меня пригласили на корриду, и мне неудобно было отказаться. Хотя я и не очень хотел идти на такое варварское зрелище, но все же пришлось пойти. Начался бой, и вот я заметил, что слежу 240

за ним с азартом. Никогда не думал, Что у меня прорвется такое чувство».

На семинаре Абрам Федорович часто выступал как с соображениями общего характера, так и с очень конкретными. И вот в том, что касается применения конкретных физических явлений в технике, я часто замечаю в последние годы, что читаю о тех или иных технических новостях, о которых еще 40—50 лет тому назад слышал от Абрама Федоровича. Не так уж быстро доходят идеи до их реального воплощения.

Воспитанник семинара Абрама Федоровича, я обнаружил, когда поехал работать в Кембридж, в Англию, что там работает семинар, организованный учеником Абрама Федоровича, П. Капицей, — «Kapitza club». И для меня было неожиданным, что там собираются кембриджские физики и идет семинар того же типа, к которому П. Капица привык, взаимодействуя с Абрамом Федоровичем в Петрограде. Выступали там с докладами и приезжавшие в Кембридж из разных стран гости. Мало того: эта «русская зараза» разлетелась и дальше. Прослышав о существовании клуба Капицы, кавендишская молодежь организовала «Junior club». Вот как далеко распространилось влияние Абрама Федоровича!

Все знают и много читали о роли Абрама Федоровича в работах по каменной соли. Ими так восхищался Борн, вычисливший в свое время теоретическую прочность каменной соли и радовавшийся тому, что его вычисления совершенно справедливы. Но не все знают, что по этому поводу в Физико-техническом институте были написаны две поэмы. Одна из них была произнесена на «капустнике», который в годовщину основания института обычно устраивался в Физико-техническом институте.

Я, естественно, не буду читать всю поэму, посвященную Абраму Федоровичу, но позволю себе привести несколько строчек из нее:

Наступает эра поваренной соли, И я верю, что вскоре соляной экспресс Меня повезет на Сольвейский конгресс.

Этот Сольвеевский конгресс упомянут здесь не случайно, потому что Абрам Федорович был почти постоянным участником заседаний этого конгресса, на которых собиралась элита физиков того времени. В течение ряда лет он был членом Сольвеевского комитета, который определял тематику конгрессов.

В дни, когда мы отмечаем столетие со дня рождения Абрама Федоровича Иоффе, нельзя не сказать несколько добрых слов о В. В. Скобельцыне, который был одно время директором Политехнического института и преподавал в нем физику. Именно он привлек Абрама Федоровича к работе в этом институте.

Хорошо известно стремление Абрама Федоровича к усилению общения физиков. Одним из самых блестящих примеров тому был «плавучий» VI съезд физиков в 1928 г. Я тоже имел счастье

принимать участие в этом съезде. После нескольких заседаний в Москве все сели на поезд и отправились в Нижний Новгород. Из Новгорода поездка была продолжена по Волге — на пароходе, с остановками в университетских городах. Таким образом, студенты и преподаватели приволжских университетских городов могли встретить и услышать крупнейших физиков, в том числе и большое количество иностранных гостей, потому что на этом съезде были Борн, Дебай, Дирак, Льюис, Мизес... Завершился съезд в Тбилиси, потрясшем гостей своей экзотикой.

Хорошо известна роль Абрама Федоровича в развитии советской ядерной физики. Он включил интересовавшую его тематику в план института. Основными его помощниками в этой работе были Курчатов и Алиханов. Надо отметить, что постановка этих работ потребовала большого мужества от Абрама Федоровича, потому что в начало 30-х годов все считали, что ядерная физика — это предмет, совершенно не имеющий никакого отношения к практике и технике. От Физико-технического института ждали технических выходов, потому что это был промышленный, а не академический институт.1 Занятие же таким далеким, как казалось, от техники и практики делом было очень нелегким и могло грозить разными неприятностями. В частности, оно послужило одной из причин той критики, которой Абрам Федорович, как руководитель института, подвергался в 1936 г.

Но безошибочная интуиция Абрама Федоровича четко подсказывала ему, что в Физико-техническом институте нельзя не заниматься тем разделом фундаментальной науки, который является самым передовым в физике. Развернуть это дело было не так просто, поэтому Абрам Федорович даже на некоторое время возглавил эту работу, а своим заместителем назначил Игоря Васильевича Курчатова. И только поставив исследования на твердые рельсы, он передал руководство этим разделом — ядерной физикой — Игорю Васильевичу.

В течение длительного времени Абрам Федорович вел также специальный семинар по ядерной физике, очень интересный и очень живой семинар, на который приезжали в Физико-технический институт практически все ленинградские ядерщики.

Занятно, и я это хорошо помню, что Абрам Федорович очень пропагандировал необходимость создания прибора, который подобно вильсоновской камере позволял бы видеть треки частиц, но который работал бы не в отдельные моменты, как вильсоновская камера, а был бы непрерывно готов к принятию какого-либо возникающего внезапно ядерного процесса. Он высказывал разные идеи о том, как это нужно сделать. И только много лет спустя была создана хорошо всем известная искровая камера и появились другие методики, в которых была реализована высказанная им тогда идея.

Очень активно Абрам Федорович занимался также организацией международных конференций по ядерной физике. Участвуя в подготовке и редактировании докладов, которые были прочи- 242

таны на первой из таких конференций (1933 г., Ленинград), я видел, с каким вниманием относился Абрам Федорович к выбору темы докладов и к отбору приглашаемых из-за рубежа гостей, вообще ко всему, что относилось к проведению конференций и дискуссий.

В 1939 г. вместе с Игорем Васильевичем Курчатовым мне снова пришлось действовать вместе с Абрамом Федоровичем в «возглавляемой В. Г. Хлопиным комиссии Академии наук. Но тогда уже никто не говорил о том, что Физико-технический институт занимается предметом, далеким от практики.

Последний раз я встретился с Абрамом Федоровичем после Общего собрания Академии наук весной 1960 г. В феврале этого года скончался Игорь Васильевич Курчатов. Мы условились с Абрамом Федоровичем, что я зайду к нему в гостиницу, где он остановился вместе с Анной Васильевной. Я пришел к нему. Мне нужно было поговорить о постановке одной работы по полупроводникам, которая тогда была очень существенной при решении некоторых технических вопросов. Мы начали разговор. Но скоро я понял, что Абраму Федоровичу трудно сейчас говорить на эту тему. После нескольких фраз, касавшихся непосредственно того, о чем мы говорили, он как-то замолкал, а потом начинал говорить об Игоре Васильевиче. Он не только высоко ценил, но и любил его и был очень потрясен его преждевременным уходом из жизни.

Неоценим вклад Абрама Федоровича в развитие советской науки и техники. Чем больше проходит времени, тем более явственным становится его подвиг.

Д. 323, л. 1—8. Стенограмма с правкой и подписью автора.

Ленинградский физико-технический институт вошел в систему Академии наук СССР в 1939 г. См.: Научно-организациоииая деятельность А. Ф. Иоффе. Л., 1980, с. 92, 313.

ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

Аарденне-Эренфест Татьяна Павловна, ван (р. 1905), голландский математик, дочь П. С. Эренфеста 36, 225

Авенариус Михаил Петрович (1835— 1895), физик, член-корреспонденг Петербургской Академии наук (1876); работы по электричеству, термоэлектричеству, физике 96

Александров Анатолий Петрович (р. 1903), физик, академик АН СССР (1953); работы в области физики диэлектриков, полимеров, ядерной физики и энергетики; с 1976 г. — президент АН СССР 202

Алексеевский А. П., американский физик; работы по физике газового разряда 168

Алиханов Абрам Исаакович (1904— ■1970), физик, академик АН СССР (1943); работы по ядерной физике, физике и технике ядерных реакторов, физике элементарных частиц 77, 212, 242

Аллисон Самуэль (1900—1965), американский физик; работы по рентгеновским лучам и ядерной физике 235

Альберт I (1875—1934), бельгийский король (1909—1934) 41, 44

Ангерер Эрнест (1881—1951), немецкий физик 30, 32, 115, 127—129, 131, 137, 199, 233

Анна, см. Вустер Анна

Аниа Васильевна, см. Иоффе А. В.

Апкер Ле Рой (р. 1915), американский физик; работы по физике полупроводников 86

Аркадьев Владимир Константинович (1884—1953), физик, член- корреспондент АН СССР (1927); работы в области физики магнитных явлений 96, 207, 208

Арсеньева Агнесса Николаевна (р.

1901), физик; работы в области физики полупроводников 39, 61, 177

Архангельский Александр Андреевич, физик; работы по оптике 39

Астон Фрэнсис (1877—1945), английский физик, иностранный член-корреспондент РАН (1924); работы в области атомной физики и химии 80

Афанасьева Т. А., см. Эрепфест- Афанасьева Т. А.

Байер Фридрих (1882—?), немецкий физик 127, 129, 137

Бак Томас, американский математик 173, 235

Бардин Джон (р. 1908), америкап- ский физик; основные научные труды по теории твердого тела и физике низких температур; один из создателей транзисторов и квантовой теории сверхпроводимости 81, 93, 222—224

Баркла Чарлз (1877—1944), английский физико-химик; основные труды по физике рентгеновских лучей 24

Басслер Эжен (1882—?), немецкий физик 137

Бауэр Эдмонд (1880—1963), французский физик; работы по физике, квантовой механике, оптике и химической физике 225

Бах Иоганп Себастьян (1685—1750), немецкий композитор 36, 65

Беккер Август (1879—1953), немецкий физик; работы по электрическим свойствам кристаллов 187

Беккер Рихард (1887—1955), немецкий физик 69

Бслипский Виссарион Григорьевич (1811—1848), литературный критик, публицист 111

Бельтов Н., см. Плеханов V". В.

Берестецкий Владимир Борисович (1913—1977), физик-теоретик; работы по квантовой теории поля и физике элементарных частиц 199—201

Бернал Джон (1901—1971), английский физик, иностранный член ЛН СССР (1958); основные научные труды в области физики твердого тела; президент-исполнитель Президиума Всемирного Совета Мира (1959—1965), лауреат Международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» (1958) 81, 191, 192, 214, 215

Бетховен Людвиг, ван (1770—1827), немецкий композитор 65

Блондло Рене (1849—1930), французский физик; работы по физике рентгеновских лучей 17, 18, 92

Блэкетт Патрик (р. 1897), английский физик, иностранный член АН СССР (1966); работы в области ядерной физики и физики космических лучей 79, 81, 82, 214, 221, 233

Бозе Шатьендранат (1894—1974), индийский физик; работы по квантовой статистике 102, 117

Больцман Людвиг (1844—1906), австрийский физик, один из основоположников статистической физики 30, 33, 115

Бонгоффер Карл (1899—1957), немецкий физико-химик; 1934— 1947 — сначала профессор, а потом директор физико-химического института Лейпцигского университета 46, 70

Бор Маргарет (р. 1891), жена Н. Бора 197, 198

Бор Нильс (1885—1962), датский физик, иностранный член-коррес- попдент РАН (1924), почетный иностранный член АН СССР (1929), создатель первой квантовой теории атомов, один из основоположников квантовой механики 6. 7, 36, 40, 44, 46, 76— 79, 118, 188, 190, 196, 197, 199— 201

Боргман Иван Иванович (1849— 1914), физик; работы по электромагнетизму д электрическим разрядам в газах; основатель Физического института при Петербургском университете 38, 98, 100, 104, 114

Борн Макс (1882—1970), немецкий физик, иностранный член-корреспондент РАН (1924), почетный иностранный член АН СССР (1934); один из основоположников квантовой механики 4, 60— 62, 68, 70, 116, 159, 178, 206, 207, 211, 212, 218, 228, 230, 241, 242

Брамс Иоганнес (1833—1897), немецкий композитор 65

Брапли Эдуард (1844—1940), французский физик; работы в области электромагнитных воли, беспроволочной телеграфии 97

Браттейп Уолтер (р. 1902), амеои- капский физик; работы по физике полупроводников, один из создателей транзисторов 93

Брейт Грегори (р. 1899), американский физик; работы по квантовой механике и электродинамике 92, 183

Бриджмен Перси (1882—1961), американский физик; основополагающие работы по физике сверхвысоких давлений 82

Бриллюэн Леон (1889—1969), французский физик; работы в области квантовой механики, оптики, физики твердого тела и радиофизики 59, 171. 172, 195, 196

Бриллюэн Марсель (1854—1948), французский физик; работы по молекулярной физике, электродинамике, радиотелеграфии 46, 59

Броде Роберт (р. 1900), американский физик; работы в области космических лучей и электроники 183

Бройль Луи, де (р. 1892), французский физик, иностранный члеп АН СССР (1958); один из основоположников квантовой механики 52

Бронштейн Матвей Петрович (1906— 1938), физик-теоретик; работы в области физики полупроводников и теории гравитации 102

Брэгг Вильям Гепри (1862—1942), английский физик; основополагающие работы по физике рентгеновских лучей и кристаллов 80, 181, 191, 192

Брэгг Вильям Лоренс (1890—1971), английский физик; основополагающие работы по физике рентгеновских лучей и кристаллов 4, 41, 80, 152

Булгаков Николай Александрович (1867—1936), физик-теоретик; ра-

боты по математической физике 100

Бурсиан Виктор Робертович (1886— 1945), физик-теоретик; работы по электродинамике и ее приложениям, термодинамике и физике кристаллов 102, 121

Буш Ванневер (1890—1974), американский физик и электротехник; один из руководителей работ по проблеме урана 7, 82, 83, 221, 231, 232

Вавилов Виктор Сергеевич (р. 1921), физик; работы в области физики полупроводников 92, 217

Вавилов Сергей Иванович (1891— 1951), физик, академик АН СССР (1932); работы по оптике; президент АН СССР (1945—1951) 32, 75, 98, 118, 121, 179, 180, 185, 204, 210, 211

Вавилова Ольга Михайловна (1899— 1978), жена С. И. Вавилова 211

Вагнер Эрнст (1876—1928), немецкий физик; работы по физике кристаллов и рентгеновских лучей 15, 30, 32, 34, 36, 71, 115, 125, 128, 129, 136, 138—142, 146, ,153—155, 186, 233

Вайнберг Стивен (р. 1933), американский физик-теоретик; работы по квантовой механике и теории поля 118

Валентипа Абрамовна, Валя, см. Иоффе В. А.

Валентинер Зигфрид (1876—?), немецкий физик; работы по молекулярной физике, физике кристаллов и радиоактивности 137

Вальтер Александр Филиппович (1898—1941), физик, член-корреспондент АН СССР (1933); основные работы по физике диэлектриков 240

Вальтер Антон Карлович (1905— 1965), физик, академик АН УССР (1951); работы по физике диэлектриков и ядерной физике 184

Ванье Грегори (р. 1911), америкап- ский физик; работы по физике полупроводников и статистической физике 93

Вассер Эммануил Оскар (р. 1901), австрийский физик-эксперимеп- татор; работы в области электрических свойств газов и твердых тел 194

Ватсон, американский физик 176

Вебер Вильгельм Эдуард, фон (1804—1891), немецкий физик;

основные работы по электромагнетизму 68

Вебер, комендант зданий Физического института Мюнхенского университета 28, 133

Вейхардт Георгий Петрович (?—1919), физик 102

Вера Андреевна, см. Иоффе В. А.

Вернер В., немецкий физик 182

Верховский Владимир Павлович (1838—?), адмирал 14

Вильгельм И (1859—1941), германский император и прусский король (1888—1918) 29

Вильсон Аллан Г. (р. 1906), английский физик; работы по квантовой теории твердого тела 195

Вильямс Виллиам, английский физик 129, 137

Вильямс, американский физик-теоретик 173

Вин Вильгельм (1864—1928), немецкий физик; классические работы по тепловому излучению и исследования электромагнитных явлений 32, 46, 69, 128, 135, 146, 154, 155, 185, 186

Витней Виллис Родней (1868—1958), американский физик 84, 85, 162

Вихерт Эмиль (1861—1928), немецкий физик и геофизик, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1912); работы по электродинамике, рентгеновским и катодным лучам, геофизике 33

Вольф Эмиль (р, 1922), американский физик; работы по оптике 211, 212, 218

Вуд Роберт (1868—1955), американский физик, почетный иностранный член АН СССР (1930); ра- роты по физической оптике 17, 18, 92, 168

Вульф Юрий (Георгий) Викторович (1863—1925),кристаллограф,

член-корреспондент РАН (1921); работы по физике кристаллов, кристаллооптике и рентгеноструктурному анализу 157, 158

Вустер Анна, английская балерина, дочь профессора В. Вустера 238

Вустер Вильям Альфред (р. 1903), английский физик; работы по физике кристаллов и рентгеновских лучей 7, 80, 237

Гааз (Хаас) Вандер Иоханес, де (1878—1960), голландский физик; работы по физике низких температур п сверхпроводимости 39, 50

Гааз-Лоренц Гертруда, де (р. 1885),

голландский физик, дочь Г. А. Лоренца 50

Габер Фриц (1868—1934), немецкий химик, иностранный член-кор- респоидент РАН (1924), почетный иностранный член АН СССР (1932); исследования по физической химии; наиболее известна работа по фиксации атмосферного азота 66—68

Газенерль (Хазенерль) Фридрих (1874—1917), австрийский физик- теоретик; работы в области термодинамики, электродинамики и оптики движущихся сред 68, 69

Гайсинский Моисей (р. 1898), французский физик; работы по физике ядра, радиохимии и физической химии 59, 216

Галилей Галилео (1564—1642), итальянский физик, механик и астроном 204

Гамов Георгий Антонович (1904— 1968), американский физик; работы по физике ядра, астрофизике и биофизике 79, 188—191

Ган Отто (1879—1968), немецкий физико-химик; работы по радиохимии и атомной физике 70

Гаудсмит Самуэль (1902—1978), американский физик; работы по квантовой механике, атомной н ядерной физике 40

Гаусс Карл (1777—1855), немецкий математик, астроном и физик; классические работы по математическому анализу, дифференциальной геометрии и др. 68

Гебалл Теодор (р. 1920), американский физик; работы по физике полупроводников 217

Геде Вольфганг (1878—1945), немецкий физик, изобретатель вакуумных и воздушных насосов 69

Гезехус Николай Александрович (1845—1919), физик; работы по оптике, молекулярной физике, физическому приборостроению 11, 12, 15, 102, 114

Гейзенберг Вернер (1901—1976), немецкий физик-теоретик; один из основоположников квантовой механики 45, 46, 70, 78, 116, 194, 195, 229

Геккель Эрнст (1834—1919), немецкий естествоиспытатель-м атериа- лист, биолог, дарвинист; один пз создателей материалистического учения о закономерностях происхождения и исторического развития живой природы 128

Гельмгольц Гермап, фон (1821— 1894), немецкий физик; классические работы по гидродинамике, физиологической оптике п акустике, электромагнетизму 28, 32, 66

Георгиевский Николай Николаевич (1864—1938?), физик; работы в области электротехники- и термодинамики 12

Герглотц Густав (1881—1953), немецкий математик; работы в разных областях математики и ее приложениях к физике 225

Герлах Вальтер (1889—1979), немецкий физик; работы по атомной физике, оптике, магнетизму 199

Германн Лудимар (1838—1914), немецкий физиолог 13

Герц Густав (1887—1975), немецкий физик, иностранный член АН СССР (1958); работы по атомной теории и спектроскопии 61, 117, 118

Герцен Александр Иванович (1812— 1870), писатель, публицист, философ 111

Гершун Александр Львович (1868— 1915), физик; работы по физической и прикладной оптике 38, 102

Гильберт Давид (1862—1943), немецкий математик, иностранный член-корреспондент РАН (1922) и почетный иностранный член АН СССР (1934); классические работы по математике, математической физике, теории относительности 48, 60

Глоккер Рихард (1890—1978), немецкий физик; работы по физике рентгеновских лучей 233

Глэншоу Шелдон (р. 1932), американский физик-теоретик; работы по квантовой механике и теории поля 118

Голицын Борис Борисович (1862— 1916), физик, академик Петербургской Академии наук (1898); основоположник отечественной сейсмологии, труды по оптике и молекулярной физике 38, 102,104, 119, 121, 134

Гольдгаммер Александр Дмитриевич (1899—1941), физик; работы по электрическим свойствам твердых тел 61, 177, 186

Гольдгаммер Дмитрий Александрович (1860—1922), физик; работы по оптике, магнетизму и метеорологии 96

Гольдшмидт Генрих (1857—1937),

норвежский минералог, физико- химик 191

Горький (Пешков) Алексей Максимович (1868—1936), писатель; основоположник литературы социалистического реализма 28,84, 98, 111

Гохберг Борис Михайлович (р. 1907), физик; специалист в области физики диэлектриков и физики ускорителей 118, 193

Грец Лео (1856—1941), немецкий физик 17, 33

Грийо Эдмон, французский физик 60

Гринберг Георгий Абрамович (р. 1900), физик, член-корреспондент АН СССР (1946); работы в области математической физики, электродинамики и теории электронных приборов 33

Гринберг Иозеф (1877—1932), немецкий врач 71

Громмер Яков Пинхусович (1881 — 1933), физик; работы по общей теории относительности 161, 162

Гросс Евгений Федорович (1897— 1972), физик, член-корреспондент АН СССР (1946); труды по молекулярной оптике, оптике и спектроскопии полупроводников 60

Грузинцев Григорий Алексеевич (1880—1929), математик; работы по теории функций, обоснованию математического анализа 96

Губкин Иван Михайлович (1871— 1939), геолог, академик АН СССР (1929); один из создателей советской нефтяной геологии; вице-президент АН СССР (1936— 1939) 98, 119

Гудден Бернард (1892—1945), немецкий физик; работы по электрическим явлениям в твердых телах 22

Гурвич Александр Гаврилович (1874—1954), биолог; работы в области гистологии, цитологии, биофизики и теоретической биологии 177, 178

Дебай Петер (1884—1966), голландский физик-теоретик, иностранный член-корреспондент РАН (1924); работы по физике твердого тела, теории диэлектриков, растворов и электролитов 33, 34, 36, 41, 44, 46, 48, 70, 118, 141, 143, 149, 162, 186, 192, 193, 242

Джермер Лестер Гальберт (1896—

1971), американский физик; работы по атомной физике и физике кристаллов 174, 182

Джолли Филипп, фон (1809—1884), немецкий физик 64

Дирак Поль (р. 1902), английский физик-теоретик, иностранный член-корреспондепт АН СССР (1931); создатель релятивистской квантовой механики 80, 81, 116, 189, 190, 197, 229, 242

Дорфман Яков Григорьевич (1898— 1974), физик; работы по физике металлов, магнетизму, истории науки 108

Друде Пауль (1863—1906), немецкий физик; работы по оптике и электронной теории 128

Дукельский Владимир Маркович (р. 1900), физик; работы по физике рентгеновских .лучей и физике электронных и атомных столкновений 118

Дэвиссон Клинтон (1881—1958), американский физик; работы по электронике и физике кристаллов; выполнил классический эксперимент (совместно с Л. Джер- мером) по дифракции электронов на кристаллах 173, 174

Дэшмен Саул (1883—1954), американский физик; работы по атомной физике, электронике и вакуумной технике 84

Дюгем Пьер (1861—1916), французский физик-теоретик и философ; работы в области термодинамики, гидродинамики, теории упругости, истории и философии естествознания 15

Евгения Николаевна, см. Моисеенко Е. Н.

Егоров Николай Григорьевич (1849— 1919), физик; работы по оптике 15, 102, 104

Жолио-Кюри Ирен (1897—1966), французский физик, иностранный член-корреспондент АН СССР (1947); классические работы по физике радиоактивности 45, 54— 58, 76

Жолио-Кюри Фредерик (1900—1958), французский физик, иностранный член-корреспондент АН СССР (1947); классические работы по физике ядра, ядерной химии и ядерной технике; первый председатель Всемирного Совета Мира (1950—1958), лауреат Международной Ленинской премии

«За укрепление мира между народами» (1951) 45, 54—59, 76, 80, 81, 219, 220

Зелигер Рудольф (1886—1965), немецкий физик 182

Зенер Кларенс (р. 1905), американский физик; работы по электрическим свойствам твердых тел 83

Зоммерфельд Арнольд (1868—1951), немецкий физик, иностранный член-корреспондент (1925) и почетный иностранный член АН СССР (1929); работы по квантовой теории атома, спектроскопии, квантовой теории металлов, математической физике 7, 27, 33—36, 44, 46, 48, 62, 76, 86, 129, 138, 141, 143, 149, 150, 160, 161, 183, 192, 198, 199

Иваненко Дмитрий Дмитриевич (р. 1904), физик-теоретик; работы по атомному ядру, квантовой электродинамике, теории гравитации 58, 117, 195

Идельсон Наум Ильич (1885—1951), астроном, математик; работы в области астрометрии, математической хронологии, эфсмерид- пой астрономии, по истории науки 203, 204

Иордан Паскуаль (р. 1902), немецкий физик-теоретик; работы по квантовой механике и электродинамике 178, 229

Иоффе (урожд. Ечеистова) Анна Васильевна (р. 1903), физик; работы по физике полупроводников; жена А. Ф. Иоффе по второму браку 7, 204, 208, 211, 214— 216, 220, 223, 224, 228, 230—233, 234, 237, 238, 243

Иоффе Валентина Абрамовна (р. 1910), физик; работы по физике диэлектриков и полупроводников; дочь А. Ф. Иоффе 175, 183, 202

Иоффе (урожд. Кравцова) Вера Андреевна (1881—1948), врач- стоматолог; жена А. Ф. Иоффе по первому браку 141, 176, 183

Кабрера Блэз (1878—1945), испанский физик 45

Камерлинг-Оннес Гейке(1855—

1926), голландский физик; иностранный член-корреспондент АН СССР (1925); классические работы по физике низких температур и сверхпроводимости 39, 50, 51

Капица Анна Алексеевна (р. 1903), жена И. Л. Капицы 213

Капица Петр Леонидович (р. 1894), физик, академик АН СССР (1939); работы по физике низких температур, по сверхмощным магнитным полям, электронике больших мощностей и физике высокотемпературной плазмы 78, 79, 108, 121, 152, 203, 213, 214, 241

Карман Теодор, фон (1881—1963), немецкий физик; работы по теории твердых тел и прикладным • вопросам аэродинамики 60

Кассо Лев Аристидович (1865— 1914), реакционный министр просвещения в России 12, 96, 114

Кеезом Виллем Гепдрик (1876— 1956), голландский физик; работы по физике низких температур и химии изотопов 51

Кикоин Исаак Константинович (р. 1908), физик, академик АН СССР (1953); работы по физике твердого тела, атомной и ядерной физике, ядерной технике 118

Кирпичев Виктор Львович (1845— 1913), механик; работы по теоретической и строительной механике, сопротивлению материалов 115, 226

Кирпичева Милитта Владимировна (1887—1923), физик; работы в области физики прочности и электропроводности кристаллов 118

Клейн Феликс (1849—1925), немецкий математик; работы по неэвклидовой геометрии, теории групп и др., по истории математики 60

Клемансо Жорж (1841—1929), французский политический и государственный деятель 51

Книппинг Пауль (1883—1935), немецкий физик; работы по физике твердого тела и рентгеновским лучам 26, 35, 36

Кобеко Павел Павлович (1898— 1954), физик, член-корреспондент АН СССР (1943); работы в области физики аморфного состояния, сегнетоэлектричества, физико-химических свойств высокомолекулярных соединений 108, 202

Кобзарев Юрий Борисович (р. 1905), физик, академик АН СССР (1970); работы по теоретической и прикладной радиотехнике и теории колебаний 122

Кокрофт Джон (1897—1967), английский физик; работы по ядер- ной физике и атомной энергетике 79, 190, 191

Колли Роберт Андреевич (1845— 1891), физик; работы по электромагнетизму 96

Кольрауш Фридрих (1840—1910),немецкий физик-экспериментатор; работы по электромагнетизму и электрохимии 15

Комптон Артур (1892—1962), американский физик; работы по физике рентгеновских лучей, атомной и ядерной физике и физике космических лучей 92

Комптон Карл Тэйлор (1887—1954), американский физик; работы по физике твердого тела 183

Кондон Эдвард (1902—1974), американский физик; работы по квантовой механике, спектроскопии и физике твердого тела 164—166

Кондратьев Виктор Николаевич (1902—1979), физико-химик, академик АН СССР (1953); работы в области химической кинетики, строения молекул 61, 118, 240

Коперник Николай (1473—1543), польский астроном; создатель гелиоцентрической системы мира 204

Корн Артур (1870—1945), немецкий физик 33

Косоногов Иосиф Иосифович (1866— 1922), физик; работы по оптике, физике диэлектриков, метеорологии 96

Кох Петер Пауль (1879—1945), немецкий физик; работы по оптике н спектроскопии 15, 30,129, 136, 137, 141, 146, 147, 186, 230, 233

Кравец Торичан Павлович (1876— 1955), физик, член-корреспондент АН СССР (1946); работы в области оптики и истории физики 96, 203, 204

Крамере Хендрик (1894—1952), голландский физик; работы по квантовой механике 234

Крейвет, американский физик 165

Кришнан Кариаманиккам Сриии- ваза (1898—1961), индийский физик; работы в области физики кристаллов и оптики 119

Кропоткин Петр Алексеевич (1842— 1921), революционер, социолог, географ и геолог 111

Прутков Юрий Александрович (1890—1952), физик-теоретпк,

член-корреспондент АН СССР (1933); работы в области квантовой теории, статистической механики и теории гироскопов 39, 40, 101, 102, 121

Крылов Алексей Николаевич (1863— 1945), математик, механик, кораблестроитель, академик Петербургской Академии паук (1916); работы по теории корабля, девиации магнитных компасов, теории приближенных вычислений и дифференциальных уравнений 38, 98, 102, 104, 108, 121, 203, 204

Крылова Татьяна Владимировна (р. 1932), физик; работы по физике полупроводников 217

Кубо Масайя (р. 1911), японский физико-химик; работы по квантовой химии 93

Кулидж Вильям Давид (1873—1975), американский физик; работы по технической электронике и порошковой металлургии 4, 84, 85

Кундт Август Адольф (1839—1894), немецкий физик; работы по оптике, акустике, физике жидкостей и твердых тел 18, 29

Купер П. А., английский кристаллограф 157, 158

Курдюмов Георгий Вячеславович (р. 1902), физик, академик АП СССР (1953); работы в области физики металлов и металловедения, рентгеноструктурного анализа и фазовых превращений 118

Курнаков Николай Семенович (1860—1941), химик, академик Петербургской Академии наук (1913); основатель теории физико-химического анализа, создатель школы в области общей и неорганической химии 212

Курчатов Игорь Васильевич (1903— 1960), физик, академик АН СССР (1943); классические работы по сегнетоэлектричеству, физике атомного ядра и ядерной технике 108,121, 200,202, 208,242, 243

Курчатова Мария Васильевна (?—1942), мать И. В. Курчатова 202

Кэмпбелл Вильям (1862—1938), американский астроном; работы по спектральному излучению звезд 237

Кэролмейер, американский физик 182, 184

Кюри Ирен, см. Жолио-Кюри Ирен Кюри Мария, см. Склодовская-Кюри

Мария

Кюри Морис, племянник П. Кюри 54

Кюри Поль Жак (1855—1941), французский физик; работы по физике кристаллов 216

Кюри Пьер (1859—1906), французский физик; основополагающие работы по физике кристаллов, магнетизму и радиоактивности 4,

5, 16—18, 54, 55, 58, 76, 80, 115, 117, 216

Ладенбург Рудольф(1882—1954),

американский физик; работы по атомной и ядерной физике, спектроскопии 30, 32, 70, 71, 208,210

Ладенбург Эрих (1878—1908), немецкий физик; работы в области спектроскопии и фотоэлектрического эффекта 71, 118, 133—135, 137, 138

Лазарев Петр Петрович (1878— 1942), физик, академик Петербургской Академии наук (1917); работы по физике, физической химии и биофизике 96—98, 119, 204, 212

Ландау Лев Давидович (1908—1968), физик-теоретик, академик АН СССР (1946); работы по общим проблемам квантовой механики и электродинамики, физике конденсированного состояния, физике элементарных частиц 40, 46, 116, 196

Лайде Альфред (1888—1975), американский физик; работы по атомной физике и квантовой механике 229

Ландсберг Григорий Самуилович (1890—1957), физик, академик АН СССР (1946); работы по оптике и спектроскопии 94, 98, 119

Лапжевен Поль (1872—1946), французский физик, иностранный член-корреспондент РАН (1924), почетный иностранный член АН СССР (1929); один из основоположников теории магнитных явлений; работы по физике газового разряда, философии науки 4, 5, 41, 44—46, 51—55, 58, 76, 79, 80, 111, 116, 159, 160, 174—176, . 183, 184, 225

Лауэ Макс, фон (1879—1960), немецкий физик, иностранный члеп- корреспондент РАН (1924), почетный иностранный чИен АН СССР (1929); основополагающие исследования по физике рентгеновских лучей, работы по теории

относительности 24, 26, 33— 36, 62, 65, 69, 141, 172

Лёб Жак (1859—1924), американский биолог; работы по физиологии мозга, поведению животных, по регенерации тканей и др. 119

Лёб Леонард (1891—1978), американский физик; работы в области физики газового разряда 7, 88, 90, 91, 119, 122, 163, 164, 166, 167, 169—171, 178,181.183,184, 234

Лёб (урожд. Лейп) Лора, жена Л. Лёба 170, 181

Лебедев Петр Николаевич (1866— 1912), физик, основатель крупнейшей в России физической школы; классические работы по световому давлению, молекулярной физике и акустике 5, 12, 38, 96, 97, 100, 114, 115, 119, 134

Левин Фебиус (1869—1940), американский биохимик 167

Левинзои Абрам Захарович (1902— 1972), физик; работы по физике диэлектриков и полупроводниковых приборов 202

Лейпунский Александр Ильич (1903—1972), физик, академик АН УССР (1934); работы в области ядерной физики, физики и техники ядерных реакторов 79

Ленард Филипп (1862—1947), немецкий физик; работы по электронике 21, 24, 30, 65, 68—71, 112, 144, 234

Ленгмюр Ирвинг (1881—1957), американский физик; работы по молекулярной физике и электронике 4, 84—86, 92, 119, 162, 168, 207

Ленин Владимир Ильич (1870—1924), великий вождь и учитель трудящихся всего мира, организатор Коммунистической партии Советского Союза, основатель Советского социалистического государства 38, 86, 111, 119, 128

Лермантов Владимир Владимирович (1845—1919), физик 100, 102

Лесгафт Петр Францевич (1837— 1909), педагог, анатом и врач; основоположник научной системы физического образования и врачебно-педагогического контроля в физкультуре, один из создателей теоретической анатомии 12, 114

Лидия Соломоновна, см. Мандельштам Л. С.

Линдеман Фердинанд (1852—1939), немецкий математик 33—35

Лиссауер Вальтер (1882—?), немецкий физик 137

Листельмайер, немецкий физик 127, 128

Лобачевский Николай Иванович (1792—1856), математик; создатель неевклидовой геометрии 204

Ломмель Эжен (1837—1899), немецкий физик; работы по оптике 20

Лоренц Гендрик Антоон (1853— 1928), голландский физик, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1910), почетный иностранный член АН СССР (1925); классические работы по электродинамике, термодинамике и теории металлов 9, 33, 40, 41, 44, 46, 48—50, 76, 143, 155, 157, 176

Лоуренс (Лаурснс) Эрнст Орландо (1901—1958), американский физик, почетный иностранный член АН СССР (1942); работы по ускорительной технике и ядерной физике 183

Лукирский Петр Иванович (1894— 1954), физик, академик АН СССР (1946); работы по физической электронике и ядерной физике 108, 121, 161, 183, 208

Льюис Гильберт (1875—1946), американский физико-химик, почетный иностранный член АН СССР (1942); классические работы по химической термодинамике 4, 88, 90, 119, 163, 173, 174, 181, 229, 235, 242

Магнус Альфред (1880—1960), немецкий физико-химик 24

Майер Йозеф (р. 1904), американский физик; работы по статистической и квантовой механике 173

Максвелл Джеймс (1831—1879), английский физик; основополагающие работы по электродинамике, молекулярной и статистической физике 18, 49, 63, 150

Мальтус Томас (1766—1834), английский экономист, священник 70

Мандельштам Леонид Исаакович (1879—1944), физик, академик АН СССР (1929); работы по теории колебаний, оптике и квантовой механике 94, 98, 119, 179, 180, 203, 204

Мандельштам Лидия Соломоновна (1884—1962), врач; жена Л. И. Мандельштама 204

Манн Катя(1883—1980),жена

Т. Манна 32

Манн Томас (1875—1955), немецкий писатель 32

Марич Милева (1877—1948), жена А. Эйнштейна по первому браку 76

Марков Андрей Андреевич (1845— 1922), математик, академик Петербургской Академии наук (1896); классические работы по теории чисел и теории вероятностей 226

Марешаль Андре (р. 1916), французский физик; работы по оптике 60

Маслаковец Юрий Петрович (1899— 1967), физик; работы в области физики полупроводников и термоэлектрического преобразования энергии 61, 177

Мах Эрнст (1838—1916), австрийский физик и философ-идеалист; исследования в области механики, акустики и оптики 15

Мейтнер Лиза (1878—1968), австрийский физик и радиохимик; работы по ядерной химии и физике 45, 70

Менделеев Дмитрий Иванович (1834—1907), химик, член-корреспондент Петербургской Академии наук (1876); создатель периодического закона химических элементов 10, 114, 119

Менденхол Чарлз (1872—1935), американский физик; работы по оптике 92, 163

Метц Георгий Георгиевич, де (1861— 1947), физик; работы по оптике и молекулярной физике 134

Мехоней Д. Д., американский физик 183

Мигдал Аркадий Бейнусович (р. 1911), физик-теоретик, академик АН СССР (1966); работы по квантовой теории поля, физике ядра, электронной теории твердых тел 199—251

Мизес, Рихард (1883—1953), немецкий математик; работы по теории вероятностей и прикладной механике 242

Милеев, учитель физики 10

Милликен Роберт (1863—1953), американский физик-экспериментатор, ипостраппый член-корреспондент АН СССР (1924); работы в области атомной физики, физики космических лучей 4, 71, 86-88, 119, 167, 168

Минковский Герман (1864—1909), немецкий физик и математик; классические работы по теории относительности 39, 141

Миткевич Владимир Федорович (1872—1951), электротехник, академик АН СССР (1929); работы по электромагнитным явлениям и передаче электрической энергии 38

Моисеенко-Крылова Евгения Николаевна (1881—1972), жена А. Н. Крылова по третьему браку 204

Молодый Трофим Конопович (1889— 1929), физик; работы по акустике и молекулярной физике 179, 180

Мотт Невилл (р. 1905), английский физик; работы по физике твердого тела, теории атомных столкновений, физике металлов и полупроводников 81, 93, 190

Мочап Ирина Викторовна (1904— 1978), физик; работы в области физики полупроводников 217

Мусхелишвили Николай Иванович (1891—1976), математик и механик, академик АН СССР (1941); работы по теории упругости, интегральным уравнениям; президент (1941—1972) и почетный президент (1972—1976) АП ГССР 108, 121

Нернст Вальтер (1864—1941), немецкий физик и химик, иностранный член РАН (1923), почетный иностранный член АН СССР (1926); классические работы в области термодинамики, физики низких температур и физической химии 9, 25, 62, 66—68, 118, 182

Неру Джавахарлал (1889—1964), политический и государственный деятель Индии, вице-премьер п министр иностранных дел (1946), премьер-министр и министр иностранных дел Индии (1947—1964) 205

Ниггли Пауль (1888—1953), швейцарский кристаллограф; работы по кристаллографии, минералогии, петрографии 172

Николай II (1868—1918), последний российский император (1894— 1917) 100

Норриш Рональд (р. 1897), английский физико-химик; работы по кинетике химических реакций 238

Нортон Чарлз (1870—1939), американский физик 82, 169. 170

Ньютон Исаак (1643—1727), английский физик, математик, механик, один из основоположников классической физики 80, 204

Образцов Юрий Николаевич (р. 1913), физик-теоретик; работы в области теории полупроводников 217

Обреимов Иван Васильевич (1894— 1982), физик, академик АН СССР (1958); работы по молекулярной физике, физике и оптике твердого тела 39, 108

Одюбер Рене (1892—1957), французский физик; работы по физике, фото- и электрохимии 59

Оже Пьер Виктор (р. 1899), французский физик; работы по атомной и ядерной физике, физике космических лучей 58, 59

Олифант Маркус (р. 1901), австралийский физик; работы по ядерной физике, ускорительной технике и физике высоких энергий 79

Ольга Михайловна, см. Вавилова О. М.

Опарин Александр Иванович (1894— 1980), биохимик, академик АН СССР (1946); основные труды по теории возникновения жизни на Земле, биохимическим основам переработки растительного сырья, действию ферментов в растении 214

Оппенгеймер Юлиус Роберт (1904— 1967), американский физик; работы по квантовой механике и ядерной физике 183

Орелкип Борис Петрович (1884— 1931), химик; работы по органической химии и кристаллографии 181

Орлик Эмиль (1870—1932), немецкий художник и гравер 71

Павел, Павлик, см. Эренфест П. П.

Павлов Владимир Ивапович (1884— 1951), физик; работы по молекулярной физике и электронике 79

Пайерлс Рудольф (р. 1907), английский физик-теоретик; работы по квантовой теории твердых тел, атомной и ядерной физике 81

Пайне Дэвид (р. 1924), американский физик-теоретик; работы в области квантовой физики твердых и жидких тел, физики плазмы 93, 220

Пален, фон дер, переводчик 160

Папалекси Николай Дмитриевич (1880—1947), физик, академик АН СССР (1931); работы по теории колебаний и радиофизике 98, 121

Паули Вольфганг (1900—1958), швейцарский физик-теоретик; основополагающие работы по квантовой механике; исследования по теории относительности и квантовой электродинамике 35, 36

Паули Вольфганг Йозеф (1869— 1955), австрийский физико-хи- мик 35

Перрен Жан (1870—1942), французский физик, иностранный член-корреспондент РАН (1924) и почетный иностранный член АН СССР (1929); классические работы по молекулярной физике и броуновскому движению 4, 58

Перреи Франсис (р. 1901), французский физик; работы по молекулярной физике, ядерной физике и ядерной технике 58, 59, 117

Петржак Константин Антонович (р. 1910), физик; работы по физике ядра 199—201

Пикус Григорий Езекиелевич (р. 1923), физик; работы по теории полупроводников 220

Планк Макс (1858—1947), немецкий физик-теоретик, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1913) и почетный иностранный член АН СССР (1926); основоположник квантовой теории; классические труды по термодинамике 32, 36, 46, 62—66, 69, 74, 76, 115, 117, 118, 142—146, 150, 180

Плеханов Георгий Валентинович (псевдоним Бельтов Н.) (1856— 1918), теоретик и пропагандист марксизма, деятель российского и международного рабочего и социалистического движения 15

Половцов Валериан Викторович (1862—1918), ботаник; работы по физиологии растений 114

Поль Роберт (1884—1956), немецкий физик; работы по оптике, электричеству, атомной физике, физике кристаллов 4, 22, 32, 60— 62, 155, 177, 186—188, 229—231, 234

Поляии Михаэль (1891—1976), английский физик; работы по мо

лекулярной физике, физике твердого тела и экономике 67

Попов Александр Степанович (1859—1906), русский физик и электротехник; изобретатель электрической связи без проводов 38

Потапенко Геннадий Васильевич (р. 1894), физик; работы по электромагнитным колебаниям и волнам, спектральному анализу 185

Прингсгейм Катя, см. Манн Катя Прингсгейм Петер (1881—1963), немецкий физик; труды по оптике 30, 32, 70, 129, 184, 186, 234

Пуанкаре Апри (1854—1912), французский математик, физик и астроном, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1895); классические работы по математике, небесной механике и физике 17, 46

Пуанкаре Раймон (1860—1934), французский политический и государственный деятель; премьер- министр (1922—1924 и 1926—1928) 51

Пьес Георг Вильям (1820—1882) английский парфюмер 11

Раман Чандрасекхара Венката (1888—1970), индийский физик, иностранный член-корреспондент АН СССР (1947); работы по оптике и молекулярной физике 94, 95, 119, 222

Рамзауэр Карл (1879—1955), немецкий физик; работы по физике газового разряда и фотоэлектрическому эффекту 187

Ратенау Вальтер (1867—1922), германский промышленник и политический деятель, с февраля 1922 г. министр иностранных дел, подписал Раппальский договор (1922) с Советской Россией; убит членами националистической террористической организации 69, 117

Регель Анатолий Робертович (р. 1915), физик; работы по физике полупроводников и термоэлектрического преобразования энергии; директор Института полупроводников АН СССР (1960— 1971) 224

Резерфорд Эрнест (1871—1937), английский физик, иностранный член-корреспондент РАН (1922) и почетный иностранный член АН СССР (1925); один из осно-

йоположникой учения о радиоактивности и строении атома 4, 16, 17, 45, 46, 58, 76, 78—80, 111, 118

Рентген Вильгельм Конрад (1845— 1923), немецкий физик; в 1895 г. открыл лучи, названные по его имени рентгеновскими; работы по физике кристаллов 5—7, 9, 12, 15—30, 32—35, 61, 63, 65, 68— 72, 74, 76, 92, 104, 111, 115, 125— 144, 146—156, 160, 172, 226, 228, 230—235

Ржаиов Анатолий Васильевич (р. 1920), физик, член-корреспондент АН СССР (1962); работы в области физики полупроводников и полупроводниковой электроники 220

Рикке Эдуард (1845—1915), немецкий физик; работы по физике газового разряда и физике кристаллов 127, 128

Рожанский Дмитрий Аполлинарьевич (1882—1936), физик, член- корреспондент АН СССР (1933); работы по физике газового разряда и радиофизике; под его руководством в СССР начали успешно разрабатываться вопросы радиолокации 38, 104, 108, 121, 122

Рождественский Дмитрий Сергеевич (1876—1940), физик, академик АН СССР (1929); работы по оптике и спектроскопии, теории микроскопа и др. 38, 100, 104, 108, 121, 185

Розенфельд Леон (1904—1974), датский физик; работы по квантовой электродинамике, ядерной физике, статистической механике 196—198

Романов Вячеслав Ильич (1880— 1954), физик; работы по физике коротких волн, их техническому применению и вакуумпой технике 96

Рубенс Генрих (1865—1922), немецкий физик; работы по оптике 128

Рузвельт Франклин Делано (1882— 1945), государственный деятель США, президент США (1933— 1945) 75, 82

Рунге Карл Давид (1856—1927), немецкий физик и математик; работы в области спектроскопии и теории дифференциальных уравнений 60

Рупп Эмиль (р. 1898), немецкий физик 177, 186, 187

Салам Абдус (р. 1926), физик-теоретик, иностранный член АН СССР (1971); работы по квантовой механике и теория поля; директор Международного центра теоретической физики в Триесте 118

Сапдовал-Валларта Мануэль (р. 1899), мексиканский физик; работы по физике космических лучей 83

Саха Мегнад (1893—1956), индийский физик и астрофизик; работы в области термодинамики, статистической механики, физики космических лучей 94, 205, 207

Семашко Николай Александрович (1874—1949), государственный деятель, один из организаторов и теоретиков советского здравоохранения 98

Семенов Николай Николаевич (р. 1896), физик и физико-химик, академик АН СССР (1932), создатель теории цепных реакций; академик-секретарь ОХН АН СССР (1957—1963), вице-президент АН СССР (1963—1971) 108, 118, 121, 166, 240

Симон Артур (1893—1962), английский физик; работы по физике низких температур 234

Синельников Кирилл Дмитриевич (1901—1967), физик, академик АН УССР (1948); работы по ускорительной технике, ядерной физике и физике плазмы 79, _118, 184

Склодовская-Кюри Мария (1867— 1934), польский и французский физик и химик, иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук (1907) и почетный иностранный член АН СССР (1926); основополагающие работы по физике радиоактивности и радиохимии 44, 45, 52— 55, 57, 58, 76, 80, 97, 116, 216

Скобельцын Владимир Владимирович (1863—1947), физик; работы по экспериментальной физике 108, 126, 241

Скобельцын Дмитрий Владимирович (р. 1892), физик, академик АН СССР (1946); работы по физике космических лучей и атомного ядра 55, 116

Слэтер Джон (1900—1976), американский физик-теоретик; работы по квантовой теории и ее применению к физике атомов, моле-

Кул и кристаллов, микроволновой электронике 93

Смекаль Адольф (р. 1895), австрийский физик; работы по квантовой теории, физике кристаллов, атомной и технической физике 67, 68

Соколов Алексей Петрович (1854— 1928), физик; работы по электролизу и радиоактивности 96

Соломон Жак (1908—1942), фран цузский физик-теоретик; работы по атомной физике 52

Сольвей Эрнст (1833—1922), бельгийский химик-технолог и промышленник, основатель «Соль- вссвского фонда» 41

Спонер Герта (1895—1968), шведский физик; работы по оптике и спектроскопии твердых тел 163, 164

Столетов Александр Григорьевич (1839—1896), физик; работы по электромагнетизму, оптике, молекулярной физике 96, 104

Сюите, американский физик 86

Тамм Игорь Евгеньевич (1895— 1971), физик, академик АН СССР (1953); работы по квантовой механике и электродинамике, оптике, физике ядра и управляемого термоядерного синтеза 34, 40, 81, 200, 203, 204, 214

Таммап Густав (1861—1938), немецкий физико-химик, ипостраппый член-корреспондент Петербургской Академии наук (1912), почетный иностранный член АН СССР (1927); работы по физическому металловедению 60

Танечка, Таня, Таня-штрих, см. Аарденне-Эренфест Татьяна Павловна

Тартаковский Петр Саввич (1895— 1940), физик; работы по экспериментальной физике и физической электронике 108, 122

Татьяна Алексеевна, см. Эренфест- Афанасьева Т. А.

Тимирязев Аркадий Климентьевич (1880—1955), физик; работы по кинетической Теории газов 96

Тимирязев Климент Аркадьевич (1843—1920), естествоиспытатель- дарвинист, член-корреспондепт Петербургской Академии наук (1890); один из основоположников русской школы физиологии растений; основные работы в области фотосинтеза 12

Тимошенко Степан Прокофьевич (1878—1972), специалпст в области механики, иностранный член- корреспондент АН СССР (1928); работы по теории упругости, механике, истории науки 83, 84, 119, 141

Тиндаль Джон (1820—1893) , английский физик; работы в области акустики, оптики И, 24

Томсон Дяюзеф Джоп (1856—1940), английский физик, иностраппый член-корреспондент Петербургской Академии наук^ (1913) и почетный иностранный член АН СССР (1925); основополагающие работы по физике газового разряда и строению атомов 19, 49, 79, 80, 100

Томсон Джордж Паджет (1892— 1975), английский физик; работы по квантовой и ядерной физике 182

Троубридж Аугустус (1870—1934), американский физик, директор Европейского Рокфеллеровского фонда 163•

Уилер Джон Арчибальд (р. 1911), американский физик-теоретик; работы по физике ядра и теории относительности 200, 201

Уленбек Джордж (р. 1900), американский физик-теоретик; работы по квантовой и статистической механике, атомпой и ядерной физике 40, 116, 183

Умов Николай Алексеевич (1846— 1915), физик; работы по электродинамике, экспериментальные исследования по оптике и молекулярной физике 96, 100

Уолтон Эрнст (р. 1906), ирландский физик; работы в области ядерной физики, ускорительной техники и физики космических лучей 191

Фарадей Майкл (1791—1867), английский физик , иностранный член Петербургской Академии наук (1830); основополагающие исследования по электромагнетизму и оптике 80

Фаулер Ральф (1889—1944), английский физик и математик; работы по квантовой теории, статистической физике и астрофизике 190, 234

Фаянс Казимир (1887—1975), американский физик и физико-химик,

иностранный член АН СССР (1924); работы по физике радиоактивности и физической химии 172

Форингер Липа Богдановна (1871—?), физик; работы по геофизике 154, 155

Ферми Энрико (1901—1954), американский физик-теоретик, иностранный член-корреспондент АН СССР (1929); один из основоположников квантовой статистики; работы по физике высоких энергий, ядерной физике и технике 45, 58. 76, 78, 80, 229

Финлей-Фрейндлих Эрвин (1885— 1964), английский астрофизик; работы по астрономическим эффектам теории относительности 212

Фицджеральд Джордж Фрэисис (1851—1901), ирландский физик; работы в области оптики и электромагнитных волп 21

Флексиг, немецкий физик 187

Флери Пьер (р. 1894), французский физик; работы по оптике 60,223. 224. 230

Флеров Георгий Николаевич (р. 1913), физик, академик АН СССР (1968); работы по физике ядра и ее приложениям к технике 199—201

Фок Владимир Александрович (1898—1974), физик-теоретик, академик АН СССР (1939); работы по квантовой механике, квантовой электродинамике, теории относительности 40, 102

Франк Глеб Михайлович -(1904— 1976), биофизик, академик АП СССР (1966); работы по биофизике и цитологии 178

Франк Джеймс (1882—1964), немецкий физик, иностранный член- корреспондент АН СССР (1927); классические работы по экспериментальному подтверждению квантовой механики, исследования по атомпоп физике 4, 60, 61, 68, 70, 75, 117, 118, 176, 229, 234

Франк Илья Михайлович (р. 1908), физик, академик АН СССР (1968); работы по оптике, ядерной физике, физике нейтронов 34

Франк Филипп (1884—1966), американский физик; работы по математической физике и философии 75, 229

Фредерикс Всеволод Константино

вич (1885—1943), физик; работы по оптике, электродинамике, молекулярной физике 102, 121

Фрейндлих, см. Финлей-Фрейндлих Э.

Фрелих Герберт (р. 1905), английский физик-теоретик; работы по физике твердого тела, сверхпроводимости 81

Френкель Яков Ильич (1894—1952), физик-теоретик, член-корреспоп- дент АН СССР (1929); работы в области квантовой механики, статистической физики, физики конденсированного состояния 108, 121, 168, 171

Фридман Александр Александрович (1888—1925), физик и математик; работы в области гидромеханики, теории относительности и теоретической геофизики 102. 108

Фридрих Вальтер (1883—1968), немецкий физик и биофизик; работы по физике рентгеновских лучей и их применению в биологии и медицине 26, 35, 36, 232, 233

Фрумкип Александр Наумович (1895—1976), физико-химик, академик АН СССР (1932); работы по теории поверхностных явлений и электрохимических процессов 118

Фюрт Г., английский физик 168

Хагемейер Иоганн, американский фотограф 235

Харитон Юлий Борисович (р. 1904), физик, академик АН СССР (1953); работы по химической кинетике, физике горения и взрыва, разделению изотопов, ядерной физике 8, 79, 210, 239

Хвольсоп Орест Даниилович (1852— 1934), физик, почетный академик РАН (1920); работы по оптике, электрофизике, актинометрии 10. 100, 114, 128, 160

Хебб, американский физик 86

Херринг Вильям Кониерс (р. 1914). американский физик; работы по физике твердых тел и их электрическим и магнитным свойствам 93, 217

Хильш Рудольф (р. 1903), немецкий физик; работы по физике кристаллов 177, 186, 187

Хлопин Виталий Григорьевич (1890—1950), химик, физико-химик, академик АН СССР (1939); основные работы по химии и гео-

химии радиоактивных элементов 243

Холл Эдвин (1855—1938), американский физик; работы по термоэлектричеству, электро- и теплопроводности металлов 84, 86, 169

Хольвек Фернан (1890—1941), французский физик; работы по физике рентгеновских лучей и молекулярной физике 54

Хуан Кунь, китайский физик-теоретик; работы по физике твердого тела 61, 211, 212

Цваадемакер Гендрик (1857—1930), немецкий физиолог и биофизик 51

Цендер Людвиг (1854—1949), немецкий физик-экспериментатор; работы по электромагнетизму и излучениям 30, 32

Ценнек Ионатан (1871—1959), физик; работы по акустике и физике атмосферы 155

Чайлд Гордоп (1892—1957), английский археолог; основные труды по древнейшей истории Европы и Востока 206

Чедвик Джеймс (1891—1974), английский физик-экспериментатор; работы по физике нейтронов и ядерной физике 79, 190

Черенков Павел Алексеевич (р. 1904), физик, академик АП СССР (1964); работы в области оптики и ядерной физики 34

Чехов Антон Павлович (1860—1904), русский писатель 28, 111

Чулановский Владимир Михайлович (1889—1969), физик; работы по оптике и молекулярной физике 39

Шаляпин Федор Иванович (1873— 1938), русский оперный певец 235

Шанявский А. Л. (1837—1905), генерал, либеральный деятель народного образовапия 119

Шапошников Александр Алексапд- рович (1878—1942), физик; работы по электропроводпости кристаллов и газов, технической электронике 143—145

Шафрановский Иларион Иларионович (р. 1907), кристаллограф, минералог; работы по кристаллографии и истории науки 158

Шеель Карл (1866—1936), немецкий физик, редактор журнала «Zeit- schrift fur Physik» 69

Шенгубер Франц, немецкий физик 33

Шефтель Софья Абрамовна, социолог, профессор Брюссельского университета, тётя А. Ф. Иоффе 228

Шиллер Ганс (р. 1900), американский физик; работы по электрическим свойствам твердых тел 184

Широких, ассистент кафедры микробиологии Петербургского технологического института 13

Шмаус Август (1877—1954), немецкий физик; основные работы в области метеорологии 15, 199

Шмидт Ядвига Ричардовна (1889— 1940), физик; специалист в области физики радиоактивности и технической электроники 79

Шпольский Эдуард Владимирович (1892—1975), физик; работы по оптике, истории науки 179, 180

Шредингер Эрвин (1887—1961), австрийский физик-теоретик, иностранный член-корреспондент (1928) и почетный иностранный член АН СССР (1934); один из создателей квантовой механики; работы в области статистической физики, общей теории отпосп- тольности 41, 44. 45, 116, 118,119

Штарк Иоганн (1874—1957), немецкий физик; работы по газовому разряду, оптике и спектроскопии, по физике радиоактивности и физике атомов 39, 69, 137

Штейнмец Чарлз (1865—1923), американский электроинжеиер 86

Штерн Отто (1888—1969), американский физик; работы по квантовой, атомной и молекулярной физике 183, 234

Шубников Лев Васильевич (1901— 1946), физик; работы по физике кристаллов и низких температур 39

Шуман Винфрид Отто (1888—1974), немецкий физик; работы по электрическим свойствам твердых тел 199

Щукин Николай Леонидович (1848— 1924), инженер-технолог; работы в области теоретической и прикладной механики 11

Эвальд Пауль (р. 1888), немецкий физик; работы по физике кри- сталлрв 34, 35, 172

Эгрен Пьер (р. 1924), французский фпзпк; работы по физике попу проводников 60, 220

Эддингтон Артур Стэнли (1882 — 1944), английский физик и аст- «офизик; работы по квантовой шзике, физике звезд, теории относительности 190, 191, 234

Эйнштейн Альберт (1879—1955), физик, иностранный член-корреспондент РАН (1922) и почетный иностранный член АН СССР (1926); один из основоположников современной физики, создатель теории относительности; фундаментальные исследования по статистической физике, квантовой теории и квантовой статистике 5, 6, 9, 25, 30, 32, 36, 40, 44, 46, 62, 65, 66, 68-76, 102, 117, 118, 134, 137, 143, 161, 162, 194, 235

Эйнштейн Эльза (1877—1936), жена А. Эйнштейна по второму браку 76

Эйхенвальд Александр Александрович (1864—1944), физик, академик АН УССР (1919); работы по электричеству, оптике и акустике 96, 100

Эллис Чарлз (р. 1895), английский физик; работы по атомной физике и рентгеновским лучам 79, 190

Эпштейн Пауль (Павел Сигизмун

дович) (1883—1966), американский физик-теоретик; работы по оптике, квантовой теории и квантовой механике 87, 146, 163,176

Эренгафт Феликс (1879—1952), австрийский физик; работы по физике атомов и электронов 144, 145, 194

Эренфест Пауль (Павел Павлович) (1915—1939), голландский физик; работы по космическим лучам; сын П. С. Эренфеста 225

Эренфест Пауль (Павел Сигизмундович) (1880—1933), голландский физик-теоретик, иностранный член-корреспондент РАН (1924); работы по общим проблемам ста- шстической механики, квантовой 1еории и теории относительности 5, 6, 36—41, 46, 48, 50, 55, 62, 65, 66, 76, 87, 97, 102, 112, 115, 116, 146, 152, 163, 180, 224—229, 235 Эренфест-Афанасьева Татьяна Алексеевна (1876—1964), математик; работы по статистической механике и термодинамике 36, 40, 162, 224, 228

Эриа Филипп (1898—1971), французский писатель 216

Эрцбергер Маттиас (1875—1921), германский политический деятель, вице-канцлер и министр финансов Германии (1919—1920) 69, 117

СОДЕРЖАНИЕ

Стр.

Вступление (Г. В. Курдюмов} 3

От составителей 6

Предисловие 9

Глава I. Годы учения в России 10

Глава II. Работа в Мюнхене. Вильгельм Конрад Рентген . . .15

Глава III. Павел Сигизмундович Эренфест 36

Глава IV..Встречи на Сольвеевских конгрессах 41

Глава V. Научные центры германской физики 60

Глава VI. Альберт Эйнштейн 70

Глава VII. Нильс Бор 76

Глава VIII. Встречи в Англии . . . 78

Глава IX. Поездки за океан 82

Глава X. Раман и Саха 94

Глава XI. Несколькослов о физиках России 96

Заключение 109

Комментарии 114

ПРИЛОЖЕНИЕ

ПИСЬМА И ВОСПОМИНАНИЯ

А.Ф. Иоффе — В. К. Рентгену.[Август—сентябрь 1906 г.] . . .125

В.К. Рентген — А. Ф. Иоффе.29 сентября 1906 г 126

Э.Ангерер — А. Ф. Иоффе. 28октября 1906 г 127

, 4. Э.Вагнер — А. Ф. Иоффе. 28ноября 1906 г 128

. |В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 15 декабря 1906г 129

Э.Ангерер — А. Ф.Иоффе. 14 января 1907 г 131

В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 10 апреля 1907 г 131

[В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 15 августа 1907г 132

В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 24 сентября 1907 г 132

В.К.Рентген —А.Ф.Иоффе.12 октября1907г 133

,В.К.Рентген —А.,Ф.Иоффе.3 ноября 1907 г 133

В.К.Рентген —А.Ф.Иоффе.18 ноября1907г 134

В.К.Рентген —А.Ф.Иоффе.13 декабря1907г 135

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе. 4 января 1908 г 136

|Э.Вагнер — А. Ф.Иоффе. 29 мая 1908 г 138

В.К. Рентген — А.Ф. Иоффе. 8 июня 1908 г 139

В.К. Рентген — А. Ф. Иоффе. 6 августа 1908 г 140

В.К. Рентген — А.Ф. Иоффе. 24 сентября 1908 г 140

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе. 23 марта 1909 г 140

В.К. Рентген — А.Ф. Иоффе. 6 января 1910 г 141

В.К. Рентген — А.Ф. Иоффе. 25 августа 1910г 142

Й.К. Рентген — A. Ф. Иоффе. 7 мая 1911г 143

М.Планк — А. Ф. Иоффе. 12 июля 1911 г 145

Э.Вагнер — А. Ф. Иоффе. 27 августа 1911г 146

В.К. Рентген — А. Ф. Иоффе. 23 января1913 г 147

В.К.Рентген —А. Ф. Иоффе. 2 февраля 1913 г 148

В.К.Рентген —А. Ф. Иоффе. 17 февраля 1913г 149

А. Зоммерфельд — А. Ф. Иоффе. 22 февраля 1913 г 149

В.К.Рентген —А. Ф. Иоффе. 25 февраля 1913г 150

В.К.Рентген —А. Ф. Иоффе. 1 марта 1913 г 151

В.Л.Брэгг — А. Ф. Иоффе. 23 июня 1921 г 152

В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 8 августа 1921г 152

Э. Вагнер — А. Ф. Иоффе. 13 июля 1922 г 153

В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 11 сентября 1922г 154

В.К.Рентген — А.Ф. Иоффе. 12 ноября 1922г 155

Г. А. Лоренц — А. Ф.Иоффе.12 мая 1923 г 155

Ю. В. Вульф — А. Ф.Иоффе.3 ноября 1923 г 157

М. Борн — А. Ф. Иоффе. 5 апреля 1924 г 159

П. Ланжевен — А. Ф.Иоффе.20 августа 1924г 159

А. Зоммерфельд — А. Ф. Иоффе. 3 октября 1924г 160

А. Эйнштейн — А. Ф.Иоффе.23 февраля 1925г 161

В. Витней — А. Ф. Иоффе. 9 сентября 1925 г 162

Ч. Э. Менденхол — А. Ф. Иоффе. 10 сентября 1925 г 163

Л.Лёб —А.Ф.Иоффе.14января 1926г 163

Л.Лёб —А.Ф.Иоффе.12февраля 1926г 164

Р. Милликен — А. Ф. Иоффе. 18 марта 1926 г 167

Л.Лёб —А.Ф.Иоффе.10июня 1926 г 167

Л.Лёб —А.Ф.Иоффе.23июня 1926 г 169

Ч. Нортон — А. Ф. Иоффе. 29 ноября 1926 г.170

Л.Лёб — А. Ф. Иоффе. 7 декабря 1926 г 171

Л.Бриллюэн — А. Ф. Иоффе. 18 декабря 1926г 171

М.Лауэ — А. Ф. Иоффе. 19 февраля 1927 г 172

Г.Льюис — А. Ф. Иоффе. 27 октября 1927 г 173

П.Ланжевен — А. Ф. Иоффе. 6 декабря 1927г 174

П.Ланжевен — А. Ф. Иоффе. 15 января 1928г 175

П.С. Эпштейн — А. Ф. Иоффе. 13 февраля 1928 г 176

Р.Поль — А. Ф. Иоффе. 11 марта 1928 г 177

М.Борн — А. Ф. Иоффе. 9 июня 1928 г 178

С. И. Вавилов, Э. В. Шпольский, Т. К. Молодый — А. Ф. Иоффе. 21 июня 1928 г 179

М.Планк — А. Ф. Иоффе. 21 июня 1928 г 180

В.Г. Брэгг — А. Ф. Иоффе. 29 июня 1928г 181

Л.Лёб — А. Ф. Иоффе. 22 августа 1928 г 181

П.Прингсгейм — А. Ф. Иоффе. 17 сентября 1928 г 184

Р.Поль — А. Ф. Иоффе. 24 декабря 1928г 186

Р.Поль — А. Ф. Иоффе. 16 января 1929 г 187

А.Ф. Иоффе — Н. Бору. 18 января 1929 г 188

Г.А. Гамов — А. Ф. Иоффе. 3 января 1930 г 189

В.Г. Брэгг — А. Ф. Иоффе. 14 апреля 1930 г 191

П. Дебай — А. Ф. Иоффе. 19 мая 1930 г 192

А.Эйнштейн — А. Ф. Иоффе. 24 октября 1931г 194

В.Гейзенберг — А. Ф. Иоффе. 14 ноября [1931г.} 194

А.Г. Вильсон — А. Ф. Иоффе. 4 февраля 1933г 195

Л.Бриллюэн — А. Ф. Иоффе. 19 июня 1933г 195

Н.Бор — А. Ф. Иоффе. 10 марта 1934 г 196

А.Ф. Иоффе — Н. Бору. 23 марта 1934 г 197

А. Ф. Иоффе — А. Зоммерфельду. 8 октября 1934 г 198

А.Ф.Иоффе — Н.Бору. 5 декабря 1940 г 199

Н.Бор — А. Ф. Иоффе. 23 декабря 1940 г 200

П.П.Кобеко — А.Ф. Иоффе. 16 сентября 1941г 202

А.Н.Крылов — А.Ф. Иоффе. [Апрель 1943г.]........203

М. Н. Саха — А. Ф. Иоффе. [Не ранее 15 июня 1945 г.] 205

М. Борн — А. Ф. Иоффе. 24 июня 1945 г. . . 206

М.Н. Саха — Л. Ф.Иоффе. 30 июня 1945 г 207

В.К. Аркадьев — А.Ф. Иоффе. 25 декабря 1945г 207

И.В. Курчатов — А.Ф. Иоффе. 27 декабря 1945г 208

Р.Ладенбург — А. Ф. Иоффе. 5 августа 1946 г 208

Ю. Б. Харитон — А. Ф. Иоффе. [1948 г. J 210

С. И. Вавилов — А. Ф. Иоффе. 24 ноября 1950г 210

М. Борн — А. Ф. Иоффе. 11 июня 1953 г 211

А. И. Алиханов — А. Ф. Иоффе. 28 октября 1955 г 212

П. Л. Капица — А. Ф. Иоффе. 28 октября 1955г 213

И.Е.Тамм — А. ф.Иоффе. 29 октября 1955 г 214

Д.Д.Бернал — А.Ф. Иоффе. 17 января1957г 214

Д.Д.Бернал — А.Ф. Иоффе. 26 апреля1957г 215

М.Гайсинский — А.Ф. Иоффе. 30 апреля1957г 216

К.Херринг — А. Ф. Иоффе. 2 июля 1957г 217

М.Борн — А. Ф. Иоффе. 6 августа 1957 г 218

Ф. Жолио-Кюри — А. Ф. Иоффе. 2 октября 1957 г 219

П.Эгрен — А. Ф. Иоффе. 23 ноября 1957 г 220

П.М. Блэкетт — А. Ф. Иоффе. 30 апреля 1958 г 221

В.Буш— А. Ф. Иоффе. 6 ноября 1958 г 221

Ч.В. Раман — А. Ф. Иоффе. 5 января 1959г 222

Д.Бардин — А. Ф. Иоффе. 10 июня 1960 г 222

П.Флери — А. Ф. Иоффе. 21 сентября 1960г 223

Д.Бардин — А. В. Иоффе. 10 ноября 1960 г 224

Т. А. Эренфест — А. В. Иоффе. 7 декабря 1960 г 224

М.Борн — А. В. Иоффе. 16 декабря 1960 г 228

Р.Поль — А. В. Иоффе. 20 декабря 1960 г 230

В. Буш — А. В. Иоффе. 19 января 1961 г 231

В.Фридрих — А. В. Иоффе. 24 января 1961г 232

П.М. Блэкетт — А. В. Иоффе. 11 мая 1961 г 233

Воспоминания Л. Леба. [Не ранее 1961 г.] 234

Воспоминания В. Вустера. [Не ранее 1961 г. 1 237

Выступление академика Ю. Б. Харитона на сессии Президиума АН СССР, Отделения общей физики и астрономии АН СССР, Отделения ядерной физики АН СССР и Ордена Лепина Физико-технического института им. А. Ф. Иоффе АН СССР, посвященной 100-летию со дня рождения академика А. Ф. Иоффе. 28 октября 1980 г 239

Именной указатель 244

Абрам Федорович Иоффе

ВСТРЕЧИ С ФИЗИКАМИ

МОИ ВОСПОМИНАНИЯО ЗАРУБЕЖНЫХ ФИЗИКАХ

Утверждено к печатиАрхивом Академии наук СССР

Редактор издательства А. Л. ИвановаХудожник М. И. РазулевичТехнический редактор Н. А. КругликоваКорректоры Э. Н. Липпа и И. 3. Петрова

ИБ № 20369

Сдано в набор 22.06.82. Подписано к печати 01.03.83. М-20147. Формат бОхЭО'/и- Бумага № 1. Гарнитура обыкновенная. Печать высокая. Печ. л. 16’/г-|-1 вкл. Cie печ. л.) = 16.62 усл. печ. л. Усл. кр.-отт. 16.62. Уч.-изд. л. 17.5. Тираж 13200. (2-й завод 3001—13200J.

Изд. № 8175. Тип. зак. 1545. Цепа 1 р. 50 к.

Ленинградское отделение изчаюльства «Наука»155164, Ленинград, В-164, Менделеевская линия, 1

Ордена Трудового Красного Знамени

Первая типография издательства «Наука»159034, Ленинград, В-34, 9 линия, 12

* * *

Открытие рентгеновых лучей —одно из самых блестящих проявлений таланта экспериментатора, и не только по новизне са-

11 А. Ф. Иоффе

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

АРХИВ АН СССР

.Ф. ИОФФЕ

ВСТРЕЧИсФИЗИКАМИ

Мои воспоминанияо зарубежных физиках

ЛЕНИНГРАД«НАУКА»ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ1983

УДК 92

Встречи с физиками. Мои воспоминания о зарубежных физиках. Иоффе А. Ф. Л., «Наука», 1983. 262 с.

Книга содержит воспоминания выдающегося советского физика академика А. Ф. Иоффе о встречах с крупнейшими физиками нашего времени и письма к нему В. К. Рентгена, П. Ланжевена, Н. Бора, М. Борна, А. Эйнштейна и многих других ученых. Со страниц книги встают живые портреты физиков конца XIX в. и середины XX в. Ил.—71.

Составители:

Н. Я. МОСКОВЧЕНКО, В. Я. ФРЕНКЕЛЬ

Редакционная коллегия:.

А. В. ИОФФЕ, Б. В. ЛЕВШИН,В. Я. ФРЕНКЕЛЬ (ответственный редактор)

Рецензенты:

Н. М. МИТРЯКОВА, Л. С. СТИЛЬБАНС

„ 1704010000-550Q1>.И— 45-82, кн. 2042 (02)-83„ 1704010000-550Q1>.И— 45-82, кн. 2042 (02)-83© Издательство «Наука», 1983 г.© Издательство «Наука», 1983 г.

„ 1704010000-550Q1>.

И— 45-82, кн. 2

042 (02)-83

„ 1704010000-550Q1>.

И— 45-82, кн. 2

042 (02)-83

© Издательство «Наука», 1983 г.

© Издательство «Наука», 1983 г.