ПРЕДИСЛОВИЕ

В предлагаемом читателю сборнике помещены воспоминания друзей, сотрудников и учеников виднейшего ученого и общественного деятеля нашей страны академика А. Ф. Иоффе. Большая их часть написана специально для настоящего сборника.

На I съезде писателей А. М. Горький выступил с предложением создать в нашей стране галерею жизнеописаний великих людей. Действительно, может быть, нигде так не отражается жизнь эпохи, величие и значение новых идей и открытий, взаимосвязь и истоки общественных событий, как в биографиях людей, ставших в силу своих выдающихся личных качеств выразителями этих идей и активными участниками этих событий. Это тем более заметно в биографиях, написанных талантливыми писателями, способными не только по-настоящему увидеть яркую жизнь человека, но и суметь обобщить его биографические данные в общенаучном, общеисторическом плане.

Жизнь и деятельность Абрама Федоровича Иоффе еще ждет пера крупного писателя, который сумел бы создать произведение, долженствующее быть памятником не только ученому и человеку, но и целой эпохе первых пятидесяти лет становления науки вообще и физики в частности в условиях рождения нового общественного строя. Нет сомнения, что с течением времени все яснее будет видна, с одной стороны, роль нового общественного строя в обеспечении столь быстрого научного прогресса в нашей стране и, с другой стороны, роль, которую сыграл быстрый научно-технический прогресс для обеспечения победы нового строя.

Одной из важнейших заслуг Абрама Федоровича являлось ясное понимание с первых же дней Октябрьской революции взаимозависимости социальных перемен и научно-технического прогресса.

Описание его жизни и деятельности смогло бы оказаться исключительно ценным для понимания этого важнейшего явления общественной и научной жизни нашей эпохи и, в более узком аспекте, того сочетания объективных условий и личных качеств Абрама Федоровича, которое позволило ему создать крупнейшую научную физическую школу Советского Союза.

Долг же сотрудников, друзей и учеников А. Ф. Иоффе ——возможно полнее воссоздать все стороны деятельности и жизни этого исключительного человека.

Н. Н. Семенов

Впервые я встретился с Абрамом Федоровичем Иоффе в 1913 г., будучи студентом I курса Петербургского университета. Я занимался химией и физикой, которые интересовали меня уже в реальном училище. Став студентом, я читал университетские учебники, в частности Хвольсона, разные популярные книги по физике и химии; и хотя я мало что понимал, увлекался новыми идеями науки XX в. Слушать университетские курсы мне было не интересно, и я вскоре перестал ходить на лекции. В середине учебного года было объявлено, что для старшекурсников приват- доцент А. Ф. Иоффе будет читать необязательный курс по теории излучения. Ему было тогда несколько более 30 лет. Слава о молодом талантливом ученом Политехнического института быстро распространилась среди студентов старших курсов. Некоторые из них уже были учениками А.①.Иоффе и П. С. Эренфеста. В 1912 г. Эренфест уехал в Голландию, где ему предложили заведовать кафедрой, возглавляемой до этого времени великим теоретиком Лоренцем. Я стал регулярно посещать лекции Иоффе, и он очаровал меня. Я впервые почувствовал научный дух новой физики XX в., увидел подлинные пути раскрытия новых явлений ——и прежде всего начало становления теории квантов,—— понял, какой упорный труд, знание и вдохновение требуются для раскрытия новых принципов строения вещества, понял, что ничего в сущности об этом не знаю; и меня с огромной силой потянуло к этому увлекательному труду.

Я не знаю никого, кто бы с такой ясностью, без всякой аффектации умел показать глубину науки в ее исключительной четкости и простоте. И я решил, что только у него хочу учиться и работать.

Быстро сдав экзамены и практику за I и II курсы, я в конце второго года обучения стал просить Абрама Федоровича дать мне возможность вести научную работу под его руководством, на что он согласился. Я был приглашен также участвовать в его семинаре в Политехническом институте. Этот семинар посещали молодые преподаватели физики, стипендиаты (теперь их называют

аспирантами), студенты III и IV курсов, в числе которых были П. Л. Капица, Я. И. (Френкель, П. Й. Лукирский, Я. Г. Дорфман и другие. На этих семинарах реферировали все существенные экспериментальные и теоретические новинки мировой науки, а также собственные результаты учеников А. Ф. Иоффе. Я получил задание разобрать и доложить одну большую, только что вышедшую интересную работу.

Самое ценное в этих семинарах ——длительные дискуссии, в результате которых мы были в курсе общих достижений самой современной науки. При этом Иоффе, а понемногу и мы сами на- чали строить предположения о близком будущем тех или иных научных областей, высказывали новые точки зрения по различным вопросам, намечали конкретные эксперименты на ближайшее время. Иоффе учил нас строгости и определенности в суждениях, смелости мысли, полету фантазии и увлеченности наукой. Этот семинар сыграл очень большую роль в организации Физико- технического института и в целом в развитии физики в нашей стране.

А. Ф. Иоффе с самого начала горячо приветствовал Октябрьскую революцию и считал, что наконец наступает долгожданное время развития нашей отечественной науки. Уже в 1918 г. А. Ф. Иоффе, Д. С. Рождественский, Л. С. Коловрат-Червинский ставят перед правительством вопрос о необходимости энергичного изучения строения вещества, в результате чего создается правительственная комиссия, деятельность которой приводит к созданию соответствующих институтов. Сперва был создан единый институт, опирающийся на соответствующие кафедры вузов, а затем, в самом начале 20-х годов, были созданы три основных физических института: Физико-технический — под руководством А. Ф. Иоффе; Оптический ——под руководством Д. С. Рождественского; Радиевый ——под руководством Л. С. Коловрат-Червин- ского и В. Г. Хлопина.

В это время Абрам Федорович Иоффе как ученый уже имел мировую известность, особенно в результате его работ по элементарному фотоэффекту и по электрическим и механическим свойствам твердых тел. В 1920 г. его избирают действительным членом Российской академии наук.

После Октябрьской революции начинается второй этап деятельности А. Ф. Иоффе. Прошел период, я бы сказал, интенсивной, но подсознательной подготовки к большим делам науки нашей страны, наступило время сознательного осуществления намеченных планов. У Иоффе был хотя небольшой, но хороший коллектив молодых ученых. Перед этой горсточкой людей стояли огромные задачи, стояла страна, нуждавшаяся в больших свершениях целеустремленной науки, которая, конечно, в будущем должна стать опорой индустриализации. Прежде всего А. Ф. Иоффе создает институт и называет свой институт физико-

техническим, иначе говоря, в самой основе полагает союз физики и техники. Кроме этого, он организует в Политехническом институте физико-механический факультет для подготовки инженеров- физиков, соединяющих в себе глубокое знание современной физики и разных разделов техники. Этот факультет был призван готовить новые кадры ——в первую очередь для удовлетворения запросов бурно развивающегося Физико-технического института. Наряду с физиками А. Ф. Иоффе привлекает к работе на факультете таких выдающихся ученых-инженеров, как радиотехник А. А. Чернышев, высоковольтник А. А. Горев, теплотехник М. В. Кирпичев, механик Н. Н. Давиденков и других молодых профессоров Политехнического института.

В Физико-техническом институте А. Ф. Иоффе создает лаборатории, и прежде всего физические лаборатории во главе с его совсем молодыми учениками по семинару. Абрам Федорович стремится также к тому, чтобы институт развивал направление, связанное с химией, он договаривается об этом со знаменитым химиком Л. А. Чугаевым, но как раз в это время тот заболевает тифом и умирает. Иоффе не оставляет своей мысли и направляет развитие лаборатории, в которой я работал, в сторону исследования физических основ химии.

Абрам Федорович понимает, что при таком интенсивном росте институт не может обходиться теми учебными помещениями, которые предоставляет ему Политехнический институт. Физикотехническому институту было необходимо новое, хорошо оборудованное здание. Советское правительство оказывает ему в этом широкую помощь. В тяжелых условиях разрухи и гражданской войны Иоффе получает для института здание, которое требовалось достроить и оборудовать, и валюту для приобретения необходимых приборов и оборудования,——и это в тот период, когда правительство имело в своем распоряжении считанные рубли. В 1921 г. Иоффе выезжает за границу. В Германии он закупает необходимые для института приборы и оборудование. Благодаря своей широкой известности как ученого, Иоффе ведет большую политическую работу, рассеивая за границей мрак, окутывающий все, что делается в Советской Республике.

В это время я, как его помощник, при энергичной поддержке В. В. Куйбышева делаю все, чтобы превратить отданное нам здание бывшего психиатрического госпиталя в помещение, пригодное Для института, с разводкой газа, электричества, мастерской, хорошо оборудованной станками, и т. д. И вот 4 февраля 1923 г. мы торжественно праздновали переезд в новое здание, в общем оборудованное не хуже заграничных институтов того времени.

Между тем развертываются работы созданного А. Ф. Иоффе факультета. Уже в 1921——1922 гг. подбирается очень способная, жаждущая знаний студенческая молодежь, с интересом занимающаяся на новом факультете. Со II курса студенты начинают

научную работу в Физико-техническом институте, и многие из них проявляют большие способности. К 1924 г. уже появляется первое новое поколение ученых. Это будущие академики И. В. Курчатов, Ю. Б. Харитон, К. Д. Синельников, В. Н. Кондратьев, С. А. Векшинский и другие.

Быстро растет Физико-технический институт. К 1930 г. он уже становится мощным многоотраслевым институтом. Для него строятся новые здания, число квалифицированных молодых специалистов раз в 50 превышает число научных работников в 1918— 1920 гг. Многие из молодежи обучались в лучших заграничных институтах.

Уже в конце 20-х годов А. Ф. Иоффе понял, что Ленинградский физико-технический институт и Московский институт физики (под руководством академика П. П. Лазарева) не могут полностью определять направления физико-технического развития всей огромной страны. Настала пора передачи опыта Физикотехнического института институтам других городов Советского Союза. Первым был организован Харьковский физико-технический институт. Туда согласились ехать крупные ученые из Ленинградского физтеха во главе с И. В. Обреимовым, к которому присоединились К. Д. Синельников, А. К. Вальтер, Л. Д. Ландау и многие другие. Абрам Федорович вместе с ними определял направление и разрабатывал планы нового института, помогал получить деньги и организовать строительство здания. Харьковский физико-технический институт в рекордно короткое время был построен и начал свою блестящую деятельность. Вслед за этим на базе Ленинградского физико-технического института были организованы Свердловский и Томский физико-технические институты.

Одновременно Абрам Федорович начал реорганизацию Ле- пинградского физико-технического института, ставшего к этому времени одним из больших научно-исследовательских институтов страны. Он активно способствовал выделению в самостоятельный институт химической физики отдела, которым я руководил. Он также считал, что за 10 лет научно-технические отделы глубоко усвоили и развили физические основы выбранного ими технического направления и теперь настало время выделять их в самостоятельные прикладные институты, развивающие технику на научных физических основах. Так родился Теплотехнический институт под руководством М. В. Кирпичева и Электрофизический институт под руководством А. Ф. Вальтера. Все эти институты, а также Ленинградский, Харьковский и Свердловский физико-технические институты и Институт химической физики состояли при ВСНХ, а затем в ведении Наркомтяжпрома и неразрывно были связаны с промышленностью. Для нужд сельского хозяйства был создан Ленинградский агрофизический институт, руководство которым Абрам Федорович взял на себя.

Во время Отечественной войны в Москве была организована специальная лаборатория (ныне Институт атомной энергии им. И. В. Курчатова). Абрам Федорович принимал деятельное участие в ее организации. На должность директора лаборатории Иоффе предложил своего любимого ученика и соратника Игоря Васильевича Курчатова, а для работы с ним он выдвинул блестящую плеяду ученых Физико-технического института, в том числе А. И. Алиханова, А. П. Александрова, Л. А. Арцимовича, И. К. Кикоина и многих других.

Этим завершился процесс особенно активной в то время и непосредственной помощи ученых Ленинградского физико-технического института в создании и укреплении других физических центров нашей страны. Необходимо отметить, что весь этот процесс, начавшийся по инициативе А. Ф. Иоффе в 1918—1920 гг., продолжался более двух десятков лет. За все это время бурной организационной деятельности А. Ф. Иоффе не переставал лично проводить экспериментальные работы, руководить творческими дискуссиями и докладами, по-прежнему заражать всех своим энтузиазмом и поражать вихрем новых идей. Во второй половине 40-х годов он целиком отдался научной работе, развивая новую область физики — физику полупроводников, считая проблему полупроводников одной из основных в физике того времени. В сущности, А. Ф. Иоффе следует считать первым во всем мире открывателем полупроводимости, и было несправедливостью со стороны Нобелевского комитета невключение академика Иоффе в число лауреатов по этой проблеме. Ведь именно он широко поставил эту научную проблему и получил основные принципиальные результаты.

В 1950 г. праздновали 70-летие А. Ф. Иоффе. Со всех концов нашей родины собрались его ученики и последователи. В этот период он был поглощен идеей создания специального института полупроводников. В 1954 г. его мечта осуществилась. Надо было видеть, как этот 74-летний человек с огромным энтузиазмом организовывал еще один институт и с какой юношеской страстью начал свои замечательные работы в близкой ему новой области. Он по-прежнему работал в своей лабораторной комнате, и Анна Васильевна Иоффе была его непосредственной помощницей.

В 1955 г. вся физическая научная общественность торжественно отметила 75-летие А. Ф. Иоффе. В этот юбилей он получил звание Героя Социалистического Труда.

Абрам Федорович до самой своей смерти продолжал работать, а во время отдыха любил ходить пешком и даже играл в теннис. Умер он легко, не болея, за две недели до своего 80-летия.

Я думаю, что во все времена ни у одного народа не было физика, который бы, подобно Иоффе, вырастил такое огромное число крупных ученых из своих учеников. Свободный и принципиальный научный дух, научная сплоченность коллектива, стрем-

ление к пониманию внутренних причин явлений, наблюдаемых в природе, — все это отмечает школу Иоффе. Теперь его ученики, став руководителями, поддерживают этот дух в своих научных организациях.

Абрам Федорович Иоффе считал, что искусство руководства молодыми научными сотрудниками сводится к нескольким простым требованиям.

Подбирай по возможности только способных, талантливых учеников, притом таких, в которых видно стремление к научному исследованию.

В общении с учениками будь прост, демократичен и принципиален. Радуйся и поддерживай их, если они правы, сумей убедить их, если они неправы, научными аргументами. Если ты хочешь, чтобы ученик занялся разработкой какой-либо новой твоей идеи или нового направления, сделай это незаметно, максимально стараясь, чтобы он как бы сам пришел к этой идее, приняв ее за свою собственную, пришедшую ему самому в голову под влиянием разговоров с тобой.

Никогда не приписывай своей фамилии к статьям учеников, если не принимал как ученый прямого участия в работе. Если интересы дела требуют от тебя, как от руководителя, переключения группы сотрудников на новую тематику, объясни, почему эта новая область интересна, почему она нужна государству. Объясни, почему ты заинтересован в том, чтобы именно данный сотрудник был на новой работе, никогда не заставляй что-либо делать, пользуясь своей силой и положением.

Не увлекайся чрезмерным руководством учениками, давай им возможность максимально проявлять свою инициативу, самим справляться с трудностями. Только таким образом ты вырастишь не лаборанта, а настоящего ученого. Давай возможность ученикам идти их собственным путем.

На примере Абрама Федоровича видно, какой счастливой старости может достигнуть ученый, если в нем не увядает страсть к науке, если он сумел завоевать любовь и уважение своих учеников, если с самых первых шагов в науке один только факел истины освещал ему путь, если ложные светильники личных интересов, честолюбия, высокомерия, зависти не сбивали его с пути служения науке и через это своему народу.

Б. П. Константинов

...До революции в России были выдающиеся физики — Столетов, Попов, Лебедев, Умов, Гагарин и другие,——физики2 которыми по праву гордится наш народ. Но творчески работавших физиков во всей стране было несколько десятков. Сейчас армия советских физиков насчитывает, пожалуй, несколько десятков тысяч человек, людей высокообразованных и активно работающих в разных областях науки и новой техники.

...Оглядываясь на прошло% следует признать одним из самых поразительных результатов Октябрьской революции быстрый рост культуры нашего народа, создание многочисленных высококвалифицированных кадров во всех областях общественной деятельности, расцвет талантов и творческой активности. Именно новые благоприятные условия социалистического общества позволили А. Ф. Иоффе сделать то, что сделал он для развития науки и техники в нашей стране. Абрам Федорович Иоффе с первых дней революции встал на сторону Советской власти】 он стал одним из выдающихся руководителей фронта физического образования и науки.

Огромный талант ученого, педагога, организатора а также доброжелательное отношение к люднм, личное обаяние, преданность общественным интересам — все это определило неоценимый вклад А. Ф. Иоффе в развитие советской физики. Многие мои товарищи ——физики, как и я сам, считают и называют академика Иоффе отцом советской физики, и это мнение, я верю, будет общепризнанным в истории советской науки.

Для меня А. Ф. Иоффе был недосягаемым образцом ученого и гражданина в течении более 35 лет моей сознательной жизни. Я хорошо помню тот день, когда я первый раз пришел в Физикотехнический институт и в первый раз увидел А. Ф. Иоффе. Это было в осенние дни 1924 г” после великого наводнения, постигшего Ленинград. Еще всюду были видны следы стихийного бедствия, не везде восстановлено движение трамваев. В Лесном, по Дороге в Сосновку, где и сейчас расположен институт^ наводнения не было. Мой брат, А. П. Константанов, привел меня в лабораторию старшего физика Л. С. Термена, где он работал, и показал новый музыкальный инструмент ——《терменвокс», не имевший ни клавишей, ни струн, ни труб. На нем можно было исполнять музыкальные произведения, даже не касаясь его. Плавные движения рук изменяли поле электромагнитных колебаний инструмента и создавали музыкальный звук, напоминавший звук скрипки или виолончели, звук прекрасного певческого голоса. Мне показали также радиосигнализацию, обнаруживающую злоумышленника при одном лишь его приближении к охраняемому объекту.

Я увидел и многое другое, включая первые разработки телевизионных аппаратов.

Началось заседание Ученого совета института. Я робко прошел вместе с братом в соседнюю с лабораторией Л. С. Термена большую комнату ——зал заседаний Совета. Как я помню, народу было немного — человек 20, может быть, 25. За председательским столом сидело несколько человек, но я сразу понял, кто из них академик Иоффе, и следил за тем, что он делал и говорил? с напряженным вниманием, как говорится, раскрыв рот. Я не помню,——да, вероятно, это было и выше возможностей понимания 14-летнего школьника, — о чем говорилось на этом Совете. Обсуждение каких-то хозяйственных вопросов перемежалось с обсуждением научных вопросов, по-видимому, всем присутствующим известных, так как ясно было, что они понимают друг друга с полуслова. У меня осталось эмоциональное впечатление необыкновенной живости обсуждения, равенства участников и, конечно, отсутствия всякого формализма, так как члены Совета перебивали друг друга4 не спрашивая разрешения председателя. Это мое первое посещение Физтеха вселило в меня глубочайшее, трепетное почтение к 巾изик% к ученым института и их руководителю ——могучему академику Иоффе.

В 1926 г. я пошел работать в ФТИ препаратором и учиться на физико-механическом факультете Ленинградского политехнического института. Декан факультета А. Ф. Иоффе читал студентам первого курса молекулярную физику. Я помню впечатление необыкновенной скромности, какое производил А. Ф. Иоффе как лектор. Излагал он физику не как завершенную науку. Всем становилось ясно, что вот это еще не сделано, это требует уточнения, а вот здесь еще не все ясно. Ясными студентам становились задачи науки, ясными становились пути, по которым им предстоит идти в физике. Даже извиняющиеся интонации в голосе лектора при изложении того или иного еще недостаточно изученного вопроса физики поднимали интерес к науке, поднимали творческую активность будущих физиков.

...В заключение мне хотелось бы сказать несколько слов о моей последней встрече с А. Ф. Иоффе. Эта встреча произошла за три дня до безвременной скоропостижной кончины Абрама Федоровича в его кабинете в Институте полупроводников. На мою долю выпала большая честь и большая ответственность возглавлять с 1957 г. Физико-технический институт ——институт, созданный и в течение 30 лет руководимый А. Ф. Иоффе. Все основные направления этого института были инициированы или поддержаны Абрамом Федоровичем, поэтому неудивительно, что академик Иоффе сохранял до конца жизни интерес к научным работам Физтеха; с 1957 г. он снова стал членом Ученого совета ФТИ. В этой памятной последней встрече я рассказал Абраму Федоровичу о результатах и планах ФТИ в области физики плазмы и

регулируемого термоядерного синтеза. Мой рассказ не был коротким и занял у Абрама Федоровича около двух часов. Я помню, как будто это было вчера, живейший интерес, понимание, доброжелательные советы Абрама Федоровича. Я уехал от него убеж- ценный в том, что 80 лет не притупили в этом замечательном человеке ни остроты ума, ни свежести чувств и что он так же молод и полон творческих сил, как и в те далекие послереволюционные годы, когда я его увидел в первый раз.

А. Н. Крылов

БОЛЬШОЙ УЧЕНЫЙ

Исполнилось 60 лет со дня рождения и 35 лет научной деятельности выдающегося ученого нашей страны академика Абрама Федоровича Иоффе. Он родился в 1880 г. в г. Ромны; там же в возрасте восьми лет поступил в реальное училище, по окончании курса которого был принят в Петербургский технологический институт. В 1902 г. он окончил институт со званием инженера-технолога.

Летнюю практику А.①.Иоффе проходил на Путиловском заводе. Своими способностями в первый же год он обратил на себя внимание главного инженера завода и был приглашен на летние месяцы 1900 г. исполнять обязанности инженера завода, причем ему была поручена самостоятельная работа по сборке и установке ферм нескольких мостов, построенных Путиловским заводом.

Но Абрам Федорович недолго прослужил на заводе. Интересуясь со студенческих лет физикой, он в 1902 г. выехал в Германию, поступил в Мюнхенский университет и стал работать в лаборатории знаменитого Рентгена. Вскоре Рентген заметил оригинальность и самостоятельность, проявленные А. Ф. Иоффе в его работе по изучению некоторых физических свойств кварца, которыми в то время занимался сам Рентген. А. Ф. Иоффе установил и самостоятельно изучил электропроводность кварца, предварительно подвергнутого действию лучей Рентгена, и открыл ряд новых явлений, о которых не раз докладывал Рентгену, так что Рентген его начал встречать словами: «Вы опять мне приносите какое-нибудь открытие?».

Работа А. Ф. Иоффе была неразрывно связана с работой самого Рентгена и опубликована за их общей подписью в немецком журнале «Физические известия》.В этот журнал статьи принимались с большим разбором. Достаточно указать, что в нем

помещали свои исследования Гаусс, Александр фон Гумбольдт, Лаплас, Ом, Нейманы, отец и сын, Гельмгольц, Клаузиус, Герц и др., чтобы убедиться в достоинстве работы Иоффе, тогда практиканта физической лаборатории Мюнхенского университета.

В Мюнхене А. Ф. Иоффе проработал до конца 1906 г. и после блестящей защиты докторской диссертации, заслужившей редкое заключение ——«наивысшая похвала», вернулся в Россию и поступил на службу заведующим физической лабораторией Политехнического института. Здесь он привлек своих помощников и лучших студентов к исследовательской работе.

Уже было сказано, что А. Ф. Иоффе учился в реальном училище, а не в классической гимназии. Значит, так называемого аттестата зрелости он не имел. Докторский диплом Мюнхенского университета, ряд его выдающихся работ, помещенных в одном из самых знаменитых физических журналов, ему никаких прав не давали, и он не мог бы получить не только кафедру в университете, но даже занять место учителя в гимназии или прогимназии. Так оберегало себя тогдашнее Министерство народного просвещения от «вторжения» реалистов. Политехнический институт состоял в ведении Министерства финансов и был свободен от формализма Министерства народного просвещения. Докторский диплом избавлял Иоффе от необходимости сдавать экзамен «на аттестат зрелости» и предоставлял ему право сдать при любом из университетов магистерский экзамен, защитить магистерскую и докторскую диссертации, чтобы считаться «по лнопр авным» ученым.

Я теперь не помню, что помешало мне присутствовать на защите Абрамом Федоровичем магистерской диссертации, но я помню защиту им докторской диссертации «Упругие и электрические свойства кварца». На этой защите В. А. Стеклов, выступая как частный оппонент, сказал: «Произведенная вами при помощи самых простых средств экспериментальная работа может быть уподоблена по проявленной вами систематической и неуклонной настойчивости работам Фарадея. Вместе с тем она является выдающейся и в другом отношении: часто экспериментальные работы грешат в математической обработке наблюдаемых явлений; в этом ваша работа столь же безукоризненна, как работы английских физиков Максвелла, Томсона, Рэлея, Стокса и других, и я отдаю лишь должное, признавая вашу диссертацию превосходной во всех отношениях».

Получив таким образом все «ученые права», А. Ф. Иоффе не покинул Политехнического института, а, расширив в нем физическую лабораторию, привлек к работе в ней интересующихся сту-

центов и «оставленных при институте для приготовления к профессорскому званию», как тогда называли аспирантов. Сам будучи инженером, он обращал внимание на значение физики для техники и создал свою школу прикладной физики, указывая примерами, что сколь бы малым ни казалось новое физическое явление, оно заслуживает самого обстоятельного и глубокого изучения и может всегда найти самое неожиданное техническое применение.

У теперешних молодых людей создается впечатление, что спо- кон веков существуют телефоны и электрическое освещение, электрические трамваи, подводные лодки и т. п. Между тем я помню то время, когда все применения электричества ограничивались электрическим звонком и электрическим телеграфом. Я был в гардемаринских классах Морского училища и плавал на деревянном корвете «Аскольд». Мы стояли перед концом кампании в Кронштадтской гавани; к корвету подошла шлюпка, на которой приехал главный командир адмирал С. П. Шварц. Вызвав гардемаринов на стенку гавани, он сказал: «Посмотрите, на чем я приехал». Преподавателю Минного класса лейтенанту Тверити- нову было предложено объяснить нам устройство электродвигателя и аккумуляторов как диковинку, впервые примененную для движения небольшой шлюпки. А теперь подводные лодки достигли водоизмещения свыше 2000 т. Большая часть американского флота работает через электропередачу развиваемой мощности от паровых турбин к гребным винтам корабля, и на авиаматках «Лексингтон» и «Саратога» эта мощность составляет по 160 000 л. с.

Абрам Федорович мог бы привести своим ученикам сотни подобных примеров. При Советской власти его лаборатория, из которой вышел ряд таких ученых, как академики П. Л. Капица и Н. Н. Семенов, члены-корреспонденты Академии наук Я. И.①рен- кель, А. И. Алиханов, профессор И. В. Курчатов и многие другие, развилась в мощный Физико-технический институт, в свою очередь выделявший по мере своего роста ряд самостоятельных институтов.

В 1919 г. А. Ф. Иоффе внес в Совет Политехнического института разработанный под его руководством проект учреждения в составе института физико-механического факультета, на котором не было бы той неизбежной многопредметности, как на чисто технических факультетах, но зато было бы более обширное, а главное ——более углубленное изучение математики, теоретической механики и физики, чтобы выпускать не рядовых инженеров, а ведущих деятелей в прикладной науке.

В 1920 г. Академия наук решила избрать А. Ф. Иоффе в число своих действительных членов. Мне было поручено составить отзыв о его ученых работах. Выборы были тогда трехступенными: сперва в Отделении физико-математических и естественных наук, в которое, кроме математиков, физиков и химиков, входили гео-

логи, ботаники, физиологи и пр., затем в общем собрании, в которое входили все 20 членов Академии наук, в том числе литературоведы, историки и другие представители гуманитарных наук, далеко стоящие от физики. Важно было с ясностью представить им значение работ Иоффе. Я ограничился магистерской диссертацией «Элементарный фотоэлектрический эффект. Магнитное поле катодных лучей». В этой диссертации Иоффе, видоизменив методы Милликена и Эренгафта, установил: а) существование свободного электричества, б) его отрицательный знак, в) универсальность его заряда.

Таким образом, установлено существование элементарной электрической как бы частицы, получившей название электрона. Эта частица оказалась в 1800 раз меньше атома водорода, а атом водорода, по картинному сравнению Томсона, во столько же раз меньше горошины, во сколько раз горошина меньше земного шара. Отсюда можно заключить об остроумии метода и экспериментальном искусстве Иоффе.

Абрам Федорович был избран единогласно. Оставалась третья ступень — утверждение академического избрания представителями университетов и других ученых учреждений, т. е. научной общественностью. Здесь моя работа как рецензента была проста: все представители (около 20) были специалисты, знавшие и ценившие работы Иоффе и помимо моего отзыва. И здесь избрание Иоффе получило единогласное утверждение.

Это было ноябрьским вечером. Иоффе присутствовал в соседней с Малым конференц-залом Академии комнате (на случай необходимых от него справок). Дул норд-вест с жесточайшими шквалами, с мокрым снегом. Трамваи в Петрограде не ходили, освещения не было. До Политехнического института, где жил Иоффе, ему пришлось бы идти 12 верст по непролазной слякоти. Утром была хорошая погода, и Иоффе пришел в Академию в легком летнем пальто и легких ботинках. Я жил тогда на Каменноостровском, ныне Кировском, проспекте через несколько домов от Песочной улицы и пришел на заседание в купленном мною в Гамбурге непромокаемом дождевике немецкого лоцмана и в кожаных морских сапогах, сшитых на бычьем пузыре. Идти пришлось серединой улицы. Ботинки Иоффе хлюпали на разные музыкальные тона и брызгали при каждом шаге на метр во все стороны. Придя домой, я увидел, что Иоффе промок и промерз, как говорится, до костей, и сейчас же предложил ему сменить одежду, вытереться и выпить добрую рюмку коньяку, а затем хорошей меры стакан горячего, по морскому рецепту изготовленного пунша. Это была единственная рюмка коньяку и единственный стакан пунша, выпитые Абрамом Федоровичем за всю его жизнь. Но зато это избавило его от вернейшей простуды.

Газета «Известия», № 253 от 30 октября 1940 г.

С. П. Тимошенко

В 1889 г. я поступил в первый класс Ромейского реального училища. На соседней скамейке сидел А. Ф. Иоффе. Он хорошо учился и обыкновенно не принимал участия в шумных играх своих одноклассников. В шестом классе он заболел. Подозревали туберкулез. Мать отвезла его на юг Франции, где он прожил около года и совершенно поправился. По возвращении он должен был опять поступить в шестой класс, когда я был уже в седьмом.

В 1896 г. я окончил учение в Ромнах, отправился в Петербург и поступил в Институт инженеров путей сообщения. Абрам Федорович окончил школу в 1897 г. и поступил в Петербургский технологический институт. Мы встречались редко. Начались годы частых студенческих революционных выступлений. Хотя и я, и Абрам Федорович принимали в них некоторое участие, но окончили высшую школу в 5 лет. Помню, в 1902 г. мы встретились на Невском проспекте и разговорились о дальнейших планах. Иоффе говорил, что его не интересует инженерная деятельность. Он решил ехать в Мюнхен и там заняться у Рентгена научной работой.

Следующая наша встреча была в 1904 г. Я приехал в Мюнхен слушать лекции А. Фёппля. Абрам Федорович заканчивал докторскую диссертацию у Рентгена. Что делать дальше? Я посоветовал ему поступить в Петербургский политехнический институт, где я тогда преподавал. Абрам Федорович согласился с этим планом и осенью 1906 г. приехал в Петербург.

Это был беспокойный год в русской высшей школе. Была введена «академическая свобода», студенты не учились, проводили время на сходках, обсуждали разные политические вопросы. Абраму Федоровичу удалось устроиться лаборантом на кафедру физики, где он смог заниматься научной деятельностью. Мы работали в одном и том же институте. Каждый день виделись и могли обсуждать результаты наших работ. Но это длилось не долго. Я получил известие, что избран профессором Киевского политехнического института. В декабре 1906 г. я закончил свои занятия в Петербурге и переселился в Киев, но связь с Абрамом Федоровичем не порывал. Летом мы обычно встречались в Швейцарии. Вспоминаю август 1908 г. В то лето я жил в Абендберге над Интерлакеном. Явился Абрам Федорович с целой группой мюнхенских молодых физиков. Начались горные прогулки. Вспоминаю экскурсию на Фаульгорн. После обеда мы спустились в Вильдерс- виль и оттуда сделали подъем на Шейниге платте (1970 м). Там переночевали и утром, до восхода солнца, отправились дальше. Дорога живописная! В полдень были на вершине Фаульгорна (2684 м). Вид чудесный! Оттуда спустились в Грин-

17172 Воспоминания об Д. Ф. Иоффе

17

17

дельвальд, где п заночевали. На другое утро осмотрели знаменитые ледники и отправились в Абендберг.

Моя преподавательская деятельность в Киеве длилась не долго. В феврале 1911 г. по распоряжению Столыпина я и ряд моих коллег были уволены. В Киеве делать было нечего. Я вернулся в Петербург и занялся разной случайной работой. С Абрамом Федоровичем встречался довольно часто. Летом ездили вместе в Крым. Там была разработана нами учебная программа физикомеханического факультета Политехнического института. Проводить ее в жизнь пришлось одному А. Ф. Иоффе. В конце 1917 г. я вновь переселился в Киев, а оттуда в 1920 г.——в Югославию и в 1922 г.——в Америку. Вновь я увиделся с Абрамом Федоровичем лишь в 1958 г. в Ленинграде в Институте полупроводников. Я заметил, что Абрам Федорович сильно постарел. Он говорил о своих дальнейших планах, но было видно, что эти планы он выполнить не сможет. В 1960 г. я прочел в США о его смерти. В 1968 г. я посетил бывшее Ромейское реальное училище, показал директору скамейки, где сидели А. Ф. Иоффе и я.

13 марта 1970 г.*

К. К. Баумгарт

Мои воспоминания об Абраме Федоровиче Иоффе, к сожалению, очень кратки, так как деятельность его в основном развивалась вне университета. Я касаюсь только первых впечатлений от встреч с Абрамом Федоровичем и некоторых малоизвестных фактов связи его с С.-Петербургским——Ленинградским университетом.

Впервые я увидел Абрама Федоровича в 1906 г., вскоре после его возвращения из Германии. Произошло это на заседании Физического отделения Русского физико-химического общества. Это Общество состояло при университете, и его заседания были местом встреч всех петербургских физиков, которых в то время было немного. Появление Абрама Федоровича на заседании сразу обратило на себя внимание. Он был еще очень молод (26 лет), но чувствовалось, что перед нами уже сложившийся ученый. За ним уже числилась большая экспериментальная работа, выполненная за границей, и он интенсивно жил интересами новой науки — физики XX в., которая в то время еще только возникала. Доклады Абрама Федоровича в Обществе и его активное участие в научных дискуссиях выявили достоинства молодого ученого:

* Из личного архива А. В. Иоффе.

талант экспериментатора, широкий научный кругозор, уменйе ставить задачи и добиваться ясности в трудных вопросах.

Все это привлекало к нему сердца, и прежде всего сердца талантливой молодежи. Познакомился я с Абрамом Федоровичем в том же 1906 г. на собраниях существовавшего тогда кружка молодых физиков. На этих неофициальных собраниях достоинства Абрама Федоровича проявлялись еще ярче. Вскоре А. Ф. Иоффе получил приглашение в С.-Петербургский политехнический институт, где он прошел все стадии научно-педагогической деятельности и где было положено начало той научно-организационной работы, которую Абрам Федорович так блестяще развернул после победы Великой Октябрьской революции.

Абрам Федорович создал в Политехническом институте и около него большой центр научно-исследовательской работы, значение которого очень велико. Нельзя не отметить того обстоятельства, что организованные научно-исследовательские институты были связаны с Политехническим институтом не только территориальной близостью, но п более глубокими и принципиальными связями. Вопросы правильной подготовки кадров занимали очень большое место в организационных планах Абрама Федоровича. Его педагогические идеи нашли отражение при организации физико-механического факультета Политехнического института. Отдаленность Политехнического института и интенсивная работа в своем центре несколько отвлекали Абрама Федоровича от других научных центров города, в частности от университета.

В моей короткой заметке нельзя не отметить разнообразия физических идей, интересовавших Абрама Федоровича, и в связи с этим обилия его творческих замыслов. Это обусловило исключительно быстрый рост научной школы А. Ф. Иоффе, из которой вышли целые коллективы, обеспечившие научно-исследовательскую работу ряда институтов в разных городах Советского Союза.

Теперь расскажу о связи Абрама Федоровича Иоффе с С.-Петербургским—Ленинградским университетом. В период 1915— 1917 гг. (или несколько ранее) Абрам Федорович работал приват- доцентом нашего университета. Он читал курс общей физики и руководил работами нескольких студентов, в числе которых я могу назвать П. И. Лукирского (позднее академика), Н. Н. Семенова (ныне академика), Н. И. Добронравова (позднее сотрудника Радиевого института). Возможно, что также под руководством Абрама Федоровича работал и Я. И. Френкель, но утверждать этого не могу. Френкель был теоретиком. Все упомянутые лица, кроме П. И. Лукирского, после окончания университета работали в Физико-техническом институте. Что касается П. И. Лукирского, то он остался в университете, последовательно занимая должности ассистента, доцента и профессора. Впоследствии П. И. Лукирский всю свою работу сосредоточил в Радиевом институте.

Что касается самого факта привлечения А. Ф. Иоффе к работе в университете, то, согласно действовавшему в то время Уставу университетов, лицо, имеющее ученую степень, могло читать в университете курс на правах приват-доцента, так что Абрам Федорович имел такое право. Здесь несомненно одно: энергичная инициатива в этом деле исходила от Дмитрия Сергеевича Рождественского, который очень высоко ценил Абрама Федоровича и всячески стремился привлечь его к постоянной работе в университете. От Д. С. Рождественского исходила и предпринятая попытка привлечь Абрама Федоровича в университет в качестве профессора, но попытка эта, к сожалению, успеха не имела.

Наконец, последнее замечание. С кем из физиков Абрам Федорович был особенно близок в первый период своей деятельности в Петербурге—Ленинграде? До известной степени этот вопрос субъективный. Все же, мне кажется, можно назвать двух людей, а именно Павла Сигизмундовича Эренфеста и Дмитрия Сергеевича Рождественского. Оба эти лица сыграли большую роль в становлении советской физики.

Павел Сигизмундович Эренфест был человек совершенно исключительного личного обаяния. Очень искренний, необыкновенно остроумный, очаровывавший всех, кто был знаком с ним. Как ученый это был тонкий аналитик в области теоретической физики, горячо относившийся ко всему, что касалось науки. Он появился в Петербурге в 1906 г., почти одновременно с Абрамом Федоровичем, и прожил в России шесть лет. За этот короткий срок он сделал очень много. Вокруг него уже начала образовываться группа учеников, в результате возникла петербургская школа физиков-теоретиков. Именно такой школы в Петербурге недоставало. Эренфест по праву считается основоположником этой школы. Его учениками были В. Р. Бурсиан, Г. Г. Вейхарт, Ю. А. Крут- ков, Я. И. Френкель. Эта школа окрепла, и сейчас в Ленинграде работает уже следующее поколение ——ученики учеников Эренфеста, например академик В. А. Фок, ученик Ю. А. Круткова. Павел Сигизмундович быстро познакомился и подружился с Абрамом Федоровичем. Насколько я знаю, эта дружба сохранилась до самой смерти Эренфеста.

Отношения Абрама Федоровича и Дмитрия Сергеевича друг к другу определялись тем, что у них было очень много общего. Оба начали свой научный путь с большой экспериментальной работы, выполненной успешно и получившей признание. Оба стремились привлечь к научной и педагогической работе молодежь. Вокруг них начали группироваться ученики. Настроение обоих было созвучно революционной эпохе, и каждый был готов к радикальным реформам в своей области. Д. С. Рождественский, например, в корне преобразовал всю постановку обучения физике в университете, А. Ф. Иоффе организовал новый физико-механический факультет в Политехническом институте. Обоим была

близка идея связи науки с промышленностью и большой техникой.

Каждый организовал по научно-исследовательскому институту.

В первое время их деятельности все это привело к такой дружбе, какой в дальнейшем никогда уже не было.

Позднее их дороги несколько разошлись; хорошие отношения, конечно, остались.

Май 1961 г.

И. В. Обреимов

Служите верно науке и правде и живите так, чтобы, состарившись, могли безупречно вспоминать вашу и уважать чужую молодость.

Н. К. Пирогов

УЧИТЕЛЬ СРЕДНЕЙ ШКОЛЫ

Я знал Абрама Федоровича с осени 1907 г., когда я учился в 5-м классе 8-классного Коммерческого училища в Лесном. В 5-м классе (нынче это 7-й класс) начиналась физика. Нас предупредили, что этим предметом с нами будет заниматься очень хороший ученый. Будучи так подготовлены, мы всегда принимали А. Ф. Иоффе как большого ученого. Тогда ему было 27 лет (а мне 14).

Начал Абрам Федорович с векторов, именно со сложения скоростей. Нарисовал реку. Стрелкой показал скорость течения реки. Нарисовал лодку. Стрелкой показал скорость лодки. Вопрос: если лодка плывет поперек течения, выйдя из пункта а, к какому месту берега реки она придет? Построил параллелограмм скоростей. Сложение сил прошло хорошо. Равномерно ускоренное движение давалось нам с величайшим трудом. Затем пошла гидростатика. Закон Паскаля я понял. А вот, что давление на дно не зависит от формы сосуда, а только от высоты (гидростатический парадокс), это давалось трудно. Затем законы Бойля—Мариотта (с демонстрацией) и Гей-Люссака. Тут Абрам Федорович рассказал о кинетической теории газов и сообщил, что давление газа на стенку —— результат молекулярной бомбардировки. Отсюда ——закон Бойля—— Мариотта. Далее рассказал об ультрамикроскопе и о броуновском движении (без демонстрации). Это было интересно, но не увлекательно. Вскоре школа получила несколько приборов, поэтому

уроки, как правило, стали сопровождаться демонстрациями. Кроме того, у нас был специальный класс, в котором на столах для 30 человек велись практические занятия по физике, химии, зоологии, ботанике. Помню два занятия. На одном из них Абрам Федорович дал мне задание: определить плотность парафина, который плавает на воде, гидростатическим взвешиванием. Кроме того2 он просил меня во внеурочное время приготовить ему к уроку опыт Плато (капля прованского масла, окрашенного в красный цвет, подвешивалась в растворе спирта с водой).

Рассказывая об упругости твердого тела, А. Ф. Иоффе привел закон Гука. Растяжение он продемонстрировал на резиновой трубке длиною в 1.5 м; изгиб, стрелу прогиба ——на изгибе чертежной линейки. Было показано, что стрела прогиба пропорциональна кубу длины. Это ——поразительно: закон, в который входит куб. В те времена Абрам Федорович довольно сильно картавил и при объяснении этого материала произносил «юпрюгость».

Два раза А. Ф. Иоффе водил нас на экскурсию в Политехнический институт. В первый раз он показывал нам прессы Атвуда, Гагарина, пресс Амслера, растягивающий образцы, пресс, раздавливающий кубики бетона, при этом обращая наше внимание на предел упругости и предел прочности. Он показал также, что при растяжении образцы сильно нагреваются. Из демонстрации с жидким воздухом (кроме самого факта существования его) меня поразило только одно ——свинцовый колокольчик, охлажденный воздухом, звенит. Второй раз ——физический практикум, где мы определяли коэффициент расширения металлов по Менделееву. С 1920 по 1929 г. в этом самом зале я проводил занятия со студентами.

У А. Ф. Иоффе были любимые вопросы, которыми он интересовался всю жизнь. В частности, он нам рассказывал о вязких жидкостях (смолах), которые при медленных и малых силах тянутся, а при быстром воздействии больших сил ведут себя как твердые тела, даже ломаются.

Нельзя сказать, чтобы все это было увлекательно, но в уроках Абрама Федоровича была значительность ——свойство, которое было и в его лекциях для студентов.

Рассказывая впоследствии о нашей школе, Абрам Федорович вспоминал и о тех шалостях, которые были у него на уроках, например, как ученики жгли магний. Я этого не помню. Следует сказать, что к А. Ф. Иоффе все относились с уважением. Мертвой тишины в классе, конечно, не было, но не было и болтовни, не относящейся к уроку.

Абрам Федорович был застенчив, даже с учениками. В нашем классе учился его брат Петя. Мы интересовались, как учитель будет обращаться к нему: Петя или Ио而巾е. И вот однажды Абрам Федорович ужасно застеснялся и сказал: «А ну, Петя, иди к доске». Эта фраза нам запомнилась на многие годы.

Застенчивость Абрама Федоровича вводила нас в заблуждение и однажды, под конец года, вызвала в классе взрыв негодования против него. Дело в том, что к весне он снова вернулся к ускорению, равномерно ускоренному движению, и нам это было трудно. Как-то мы (мальчики) обсуждали вопрос, как Абрам Федорович будет ставить оценки. Ведь мы физики-то как следует не знаем. В том, что он поставит «успешно», мы не сомневались. И вдруг один из преподавателей после заседания педагогического совета нам говорит: «А ведь Абрам Федорович совсем не такой мягкий человек, как мы все думали. На педагогическом совете он резко говорил о половине класса». И действительно, половина класса (а может быть, и больше) получила «неуспешно». Нас взорвало. Этого мы не ожидали. Хотя, как было видно, мы не считали оценку несправедливой. Примирение наступило очень быстро, и вот каким образом. «Неуспешно» по физике для одного из учеников, Тейлора, означало оставление на второй год. Полный негодования, он утром полетел на квартиру к учителю, который еще спал, вломился к нему в спальню, объяснил, в чем дело, и Абрам Федорович исправил «неуспешно» на «успешно». Мы примирились (психологически) с ним. Надо сказать, что «мягким» А. Ф. Иоффе никогда не был. Но он всегда, при самых резких своих выступлениях, был вежлив.

В 1909 г. я переехал из Петербурга в Гатчину и до 1910 г. с А. Ф. Иоффе не встречался. Вновь я увидел его, уже будучи студентом-физиком, в Физическом институте университета.

КАК ИОФФЕ СТАЛ ФИЗИКОМ

О том, как, будучи студентом-технологом, Абрам Федорович стал физиком, рассказывал и он сам, и П. С. Эренфест. Занимаясь в С.-Петербургском технологическом институте, А. Ф. Иоффе заинтересовался вопросом： откуда берется качественное разнообразие запахов, подобное качественному разнообразию цветов и звуков. Цвета ——это колебания эфира, звук ——колебания воздуха. Ему пришло в голову, что запах — это раздражение носа инфракрасным излучением молекул пахучих веществ. Это предположение подтверждалось опытами Тиндаля по поглощению инфракрасных лучей испарениями душистых трав. Далее А. Ф. Иоффе понравилась книга французского парфюмера Пьеса о гармонии духов, где использовалась музыкальная терминология: запахи могли консонировать, диссонировать. Чтобы подтвердить свою точку зрения, молодой Иоффе взял жестянку из-под какао, сделал в крышке отверстие, заклеил его пластинкой из каменной соли (прозрачной для инфракрасных лучей), затем помещал в эту коробку разные душистые вещества — и, о горе, запах не выходил наружу.

С этой неудачей Иоффе обратился к своему учителю профессору Николаю Александровичу Гезехусу, который ему сказал, что надо прежде овладеть постановкой физического эксперимента, а потом браться за такие задачи, и посоветовал поработать у Рентгена в Мюнхене. «Рентген,——говорил Гезехус, — не только рентгеновские лучи. Рентген ——первый экспериментатор в Европе».

У РЕНТГЕНА

Сначала Рентген послал Иоффе в студенческий физический практикум. Иоффе сразу же обратил на себя внимание. Дело в том, что надо было нанести все точки какого-то эксперимента на кривую. И все точки легли на гладкую кривую, кроме одной. Сколько Иоффе не переделывал измерения, результат оставался прежним. Рентген говорил: «Да бросьте». Но Иоффе долго бился над этим и, наконец, нашел источник ошибок ——оказалось, что в таблице логарифмов, которой пользовались в лаборатории, одна цифра ошибочна. Когда эту цифру исправили, то и «строптивая» точка легла на кривую. Рентген обратил внимание на молодого студента, но вскоре наступило охлаждение.

Я забыл, что предложил Рентген в качестве темы исследования Иоффе, но тот занялся другим. А именно Иоффе заинтересовался тем, что при длительном облучении рентгеновскими лучами каменная соль желтеет (теперь это называется аддитивной окраской каменной соли) и делается электропроводящей. Рентген был недоволен, не разговаривал с Иоффе, а при встрече с ним в коридоре проходил бочком и смотрел невидящими глазами. Как на грех, работа у Иоффе не заладилась. Он не мог получить сколько-нибудь повторяющихся результатов, как вдруг счастливый случай перевернул все.

Был солнечный день, и время от времени солнце закрывалось облаками. В лаборатории было то очень светло от прямого солнечного света, то сильно темнело от облаков. Когда сияло солнце, ток через кристалл усиливался; когда темнело, ток падал. Получилось, что рентгенизованная каменная соль обладает фотопроводимостью. Когда Иоффе рассказал об этом Рентгену, тот пришел в восторг. Научный интерес Рентгена сводился к поискам связи между различными физическими явлениями, а тут интересная связь между светом и электричеством. Состоялось полное примирение, которое потом никогда более не нарушалось. Рентген предложил Иоффе совместную работу, результатом которой была публикация ряда статей.

НАУЧНЫЕ СИМПАТИИ И АНТИПАТИИ

У А. Ф. Иоффе были ярко выраженные научные симпатии и антипатии,——правда, не всегда обоснованные. Он в высочайшей степени ценил Рентгена, и не за открытие рентгеновских лучей, а за чистоту и обдуманность работы и за то, что он получал хорошие результаты не методом введения многих поправок, а методом исключения возможных ошибок в самом процессе эксперимента. В этом отношении Абрам Федорович противопоставлял его Реньо и был неправ, потому что именно Реньо первый стал анализировать источники ошибок и исключать их.

В ученых Абрам Федорович ценил те представления, которые они создавали. Это термин, который употреблял сам Иоффе. Он очень любил и высоко ставил Пьера Кюри, и не за работу по исследованию радия, а за открытие пьезоэлектричества, за закон Кюри в парамагнетиках и точки Кюри в ферромагнетиках, за поверхностную энергию. Почитал Нернста за работу по низким температурам.

Он очень высоко ставил Галилея за то, что он создал все основные физические представления, и не любил Ньютона, потому что, «собственно говоря, он никаких представлений не создал, которые не создал бы уже Галилей». Не любил Рэлея. Когда было обращено внимание на ультразвук, то А. Ф. Иоффе говаривал: «Вот это настоящая акустика. А то до сих пор было 2 тома Рз- лея: казалось, все закончено, дальше идти некуда. Оказалось, что не так».

Фарадея он расценивал высочайшим образом за то, что он создал представление об электромагнитном поле, и противопоставлял его Амперу. Ампера Абрам Федорович считал фигурой реакционной. В то время как Фарадей создавал представление о ноле, Ампер стремился повернуть электромагнитные явления на ньютоновскую дорожку.

Он почитал Больцмана и не признавал Планка, считал, что теорию черного излучения должен был создать Больцман, и гораздо лучше, чем это сделал Планк.

Одной из сильнейших антипатий был Аристотель. А. Ф. Иоффе приписывал средневековую схоластику, нетерпимость в науке в эпоху Ренессанса именно вредному влиянию наследия Аристотеля.

Математиков в общем и целом Абрам Федорович не любил и считал вредным их влияние на физику. Из математиков он дружил с Алексеем Николаевичем Крыловым и с Владимиром Андреевичем Стекловым,——быть может, потому, что они оба были далеки от логических построений современной математики. Симпатия была взаимная.

У него была большая и многолетняя дружба с Виктором Львовичем Кирпичевым. В. Л. Кирпичев был личностью замечательной. Он основал Харьковский политехнический институт, Киевский политехнический институт, являлся членом строительной комиссии Петербургского (Ленинградского) политехнического института. Эта дружба была перенесена и на сына В. Л. Кирпичева, Михаила Викторовича (впоследствии академика), и на его жену Мелитину Владимировну Миловидову-Кирпичеву, физика, верного научного сотрудника А. Ф. Иоффе и обаятельнейшего человека (умерла в 1923 г.).

Из химиков у А. Ф. Иоффе были наилучшие отношения с Л. А. Чугаевым, который рассказывал Абраму Федоровичу о своих работах и о свойствах различных радикалов и комплексов. К работам Н. С. Курнакова и ученых его школы Абрам Федорович относился спокойно. Ему не казалась правильной чисто геометрическая (а не атомно-молекулярная) классификация диаграмм состояния, а также он не считал достаточно тщательными эксперименты школы Курнакова, чтобы давать ту интерпретацию диаграммам состояния, которую они давали.

К Д. И. Менделееву Абрам Федорович относился с величайшим почтением, не придавая его научным странностям большого значения. Он высоко оценивал грандиозность периодического закона. В этом отношении ясна была его научная симпатия к И. И. Черняеву, И. В. Гребенщикову, А. В. Кистяковскому, как к продолжателям дела Менделеева.

Как-то на воскресном кружке, о котором речь ниже, А. И. Ту- доровский сказал: «Собственно говоря, периодическая система Менделеева ——это бухгалтерский закон». «Ну, нет,——возразил А. Ф. Иоффе.——Это далеко не только бухгалтерский закон». Отсюда, конечно, и колоссальная симпатия его к теории Нильса Бора.

В свое время, уже при Советской власти, когда ведущие химики страны подавали в правительство докладные записки о химизации промышленности, А. Ф. Иоффе эти записки не подписывал и не одобрял. По его убеждению, вопрос должен был ставиться не только о введении химии в промышленность, но —— с не меньшим основанием — и о введении физики и науки вообще.

Абрам Федорович говорил мне и о Н. А. Гезехусе. В прошлом у Гезехуса была одна «законодательная» работа： он разъяснил природу «сфероидального состояния» жидкостей, когда, например, вода в виде капелек катается по раскаленной плите или жидкий воздух в виде капли ——по лабораторному столу. Мы знали Н. А. Гезехуса по заседаниям Физического общества как очень апатичного человека, говорящего тихим, монотонным голосом. А. Ф. Иоффе утверждал, что по существу Гезехус — натура страстная, но он болен сердцем. Очень болен. И чтобы не довести 6о-

лезнь до рокового конца, он выработал в себе спокойствие, ровный тихий голос, манеры, которые щадили его сердце. Как ученого и как человека Иоффе очень уважал Гезехуса.

2-Й МЕНДЕЛЕЕВСКИЙ СЪЕЗД

Этот съезд по физике и химии проходил в рождественские каникулы 1911/1912 г. в Петербургском университете. Число участников его было около 5000. Поэтому сенсационный доклад Прокудина-Горского о цветной фотографии был повторен дважды, поскольку актовый зал университета вмещал только 2——3 тыс. человек.

На физической секции съезда появились новые лица: Л. И. Мандельштам, Н. Д. Папалекси； очень оживлял секцию Д. А. Гольдгаммер из Казани. На открытии съезда с блестящим докладом по теории относительности А. Эйнштейна выступил А. Н. Умов, избранный председателем съезда. Абрам Федорович сделал доклад «Энтропия и чувство времени», который мы, студенты, долгое время потом дискутировали. Для студентов съезд был большим событием, а доклад А. Ф. Иоффе вызвал оживленный интерес. На этом съезде, кроме секций физики и химии, была введена 3-я секция ——преподавания физики. Возглавлял ее О. Д. Хвольсон.

ВОСКРЕСНЫЙ КРУЖОК

С осени 1912 г. я стал видеться с А. Ф. Иоффе еженедельно. Дело в том, что молодые физики Петербурга организовали замкнутый физический кружок. В него не приглашали профессоров физики университета И. И. Боргмана и О. Д. Хвольсона ввиду их враждебного отношения к новой физике Эйнштейна, Планка, к теории относительности и лично к П. С. Эренфесту, который был организатором и душой этого кружка. Кружок собирался по воскресеньям с 10 до 12 либо у кого-нибудь на квартире, либо тайно от Боргмана и Хвольсона в одной из комнат Физического института.

Осенью 1912 г., в октябре, меня впервые ввел в этот кружок Г. Г. Вейхардт. В этот раз кружок собрался на квартире у К. К. Баумгарта. Как раз А. Ф. Иоффе кратко сообщил о начале своей работы по измерению заряда электрона. Дело в том, что венский физик Эренгафт обнаружил субэлектрон. Американский физик Милликен установил заряд электрона, если так можно сказать, «взвесил электрон», прилипший к масляной капле. Эренгафт воспроизвел опыт Милликена, но не на одной изолированной капле, а на каплях, входящих в состав тумана.

Возражение А. Ф. Иоффе против измерений Эренгафта заключалось в том, что электрическое поле внутри такого тумана из заряженных частиц не есть однородное поле и оно не равно полю

того плоского конденсатора, внутри которого туман находится. Иоффе сделал контрольный опыт к опыту Эренгафта. С помощью вольтовой дуги между цинковыми электродами в атмосфере азота он создавал туман из частиц цинка, затем вдувал этот туман в плоский конденсатор, освещал туман боковым рассеянным светом и через микроскоп со слабым увеличением наблюдал массу частиц. Далее он включал поле конденсатора, и происходила сумятица: одни частицы шли вверх, другие ——вниз, в конце концов в поле зрения микроскопа оставалась одна медленно двигавшаяся частица. Подбирая поле конденсатора, ее останавливали. На этом доклад А. Ф. Иоффе заканчивался. Далее П. С. Эренфест рассказал о тогдашнем варианте теории тяготения Эйнштейна.

Когда Эренфест уехал в Лейден, кружок продолжал собираться: одно воскресенье в университете, другое — в библиотеке физической лаборатории Политехнического института.

На одном из заседаний кружка А. Ф. Иоффе прореферировал статью П. Дебая о теплоемкости со всеми математическими выкладками. Иногда он рассказывал о продолжении своей работы с зарядом электрона с цинка. Цинк был выбран потому, что в длинах волн, испускаемых кварцево-ртутной лампой, может наблюдаться фотоэффект. Абрам Федорович мог наблюдать сотни фотоиспусканий электронов. Иногда у него электроны излучались (вырывались светом) один за другим, иногда через минуты. Был случай перерыва между двумя фотоэлектронами в 2 часа. Абсолютного значения заряда электрона он определить не мог, но идентичность электронов он мог доказать с точностью значительно большей, чем Милликен. Субэлектрон Эренгафта был похоронен. Мы были в восторге. Интересно отметить, что несколько лет назад группа физиков, налаживая студенческий практикум и не зная об опытах Эренгафта, решила поставить задачу: измерение заряда электрона,——причем измерение предполагалось проводить на частицах табачного дыма. Заряд электрона получился значительно меньшим, чем нужно, т. е. ошибочный результат Эренгафта был повторен. Кроме того, этой группой физиков был доказан также статистический характер фотоэффекта.

МАГИСТЕРСКАЯ ДИССЕРТАЦИЯ

Весною 1913 г. А. Ф. Иоффе защитил в Петербургском университете магистерскую диссертацию, присоединив к работе по заряду электрона работу по магнитному полю катодных лучей, сделанную им раньше. Дело в том, что катодные лучи ——это поток электронов, т. е. электрический ток. А магнитного поля в катодных лучах обнаружено не было. Иоффе впервые показал, что в катодных лучах имеет место магнитное ноле? образуемое потоком электродов.

ОБЛИК А. Ф. ИОФФЕ

Вообще в это время А. Ф. Иоффе производил впечатление очень ладного молодого человека, очень гармоничного ученого, очень светлой личности. Одно обстоятельство ему мешало ——его иудейское вероисповедание. Царское законодательство не предусматривало еще расового разделения людей, но оно жестоко преследовало всех иноверцев. Лицо иудейского вероисповедания не могло состоять на государственной службе, например занимать место штатного лаборанта или профессора в вузе. Что же касается черносотенной прессы, реакционной газеты «Новое время», то она травила евреев именно из-за расовой принадлежности.

У Абрама Федоровича этот вопрос разрешился очень просто. Он очень любил православную Веру Андреевну Кравцову. Православной выходить замуж за иноверца (иудея, мусульманина) по закону не разрешалось. Выход жены из православия означал ограничение ее в гражданских правах и отвратительную ханжескую процедуру «увещевания» со стороны православного священника-миссионера. За «инославного», т. е. католика, лютеранина, можно было выходить замуж с условием, что дети должны быть православными. Абрам Федорович съездил б Финляндию, где законодательство было мягче, чем в России, принял там лютеранство и, кажется, там же обвенчался с Верой Андреевной без помпы.

Несколько слов о внешнем облике А. Ф. Иоффе. Абрам Федорович был человеком жизнерадостным, веселым, очень интересным и остроумным собеседником, мастером на краткие ответы. Он всегда был тщательно побрит и аккуратно, со вкусом одет.

В 1907 г. у Абрама Федоровича на затылке появилась небольшая прядь седых волос. Эта прядь с каждым годом разрасталась, так что к 1930 г. у него было много седых волос, и он начал лысеть. А. Ф. Иоффе никогда не курил. Он совершенно не выносил запаха дыма. Дома, на заседаниях курение запрещалось категорически для всех. Он говорил, что курение притупляет восприятие хороших запахов и, наоборот, обостряет чувствительность к дурным. Эту ненависть к курению разделяли и его друзья: П. С. Эренфест, М. В. Кирпичев. Хорошее вино Иоффе любил, но, по его утверждению, ни разу в жизни не испытывал похмелья. Однако пуританином не был и к чужому опьянению относился спокойно. Прекрасно умел держать себя за столом. Обедать с ним вместе было приятно и интересно. Он любил хороший чай и сладости, особенно хороший шоколад, фрукты.

Абрам Федорович любил ходить пешком. Был прекрасным ходоком. До 1914 г. каждое лето ездил за границу ——в Баварию,

Швейцарию ——и там совершал продолжительные прогулки по горам.

Примерно в 1925 г. мы сделали в ЛФТИ теннисную площадку, и Абрам Федорович по воскресеньям играл в теннис (конечно, неважно). Каток для укатывания площадки (каменный) мы «утя^ нули» с покинутой дачи доктора Бадмаева. Сейчас в этой даче, находящейся в конце проспекта им. М. Тореза (бывшего Старо- парголовского), помещается отделение милиции.

А. Ф. Иоффе очень любил и понимал музыку. Об одном этюде Листа он сказал: «Блестящая вещь с баховской ритмичностью». А ведь и в самом деле можно говорить о баховской ритмичности.

О Чулановском, вернувшемся в 1918 г. из Германии, он сказал:

«Он из Германии туманной Привез учености плоды».

Чулановский привез книги. Так иногда неожиданно среди беседы Абрам Федорович мог поразить своей начитанностью. Из последней литературы знал и ценил «Сагу о Форсайтах».

В 1926 г. сказалось перенапряжение предыдущих лет. У А. Ф. Иоффе заболело сердце, и его на несколько недель (кажется, на два месяца) уложили в постель. Мы к нему часто заходили. Он лежал спокойно, ни о каких делах не расспрашивал. Сам факт, что мы также ни о каких делах не заговаривали, ничего не давали на подпись, показывал, что все идет хорошо.

Абрам Федорович был невысокого мнения о медицине и считал, что она не будет наукой до тех пор, пока не введет в свой обиход весь арсенал методов исследования, которым располагают физики. Поэтому он очень приветствовал основание М. И. Неменовым Рентгенологического медицинского института.

ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ

А. Ф. Иоффе всю жизнь был связан с Политехническим институтом и прежде всего с ого электромеханическим факультетом, деканом которого был Михаил Андреевич Шателен, прозванный студентами Штепселепом.

Политехнический институт был замечательным передовым вузом страны, славившимся прежде всего дружным и спаянным коллективом. Так, по министерским правилам членами Совета факультета могли быть только профессора. В институте же считали, что членами Совета факультета должны быть и преподаватели. Как быть? Политехнический институт пошел по линии игнорирования министерского закона. На заседании Совета факультета присутствовали и голосовали все ——и профессора, и преподаватели, а протокол, который шел в Министерство просвещения, подписывали только профессора. Достаточно было бы только

одного заявления какого-нибудь профессора, чтобы эта процедура провалилась. Однако таких профессоров не было. При Временном правительстве это положение было узаконено.

Другой пример. 1907—1910 гг. были годами жестокой столыпинской реакции. Однако сложившиеся в Политехническом институте традиции продолжали существовать, несмотря на гнусную политику министров народного просвещения — мерзкого Шварца и трагически-анекдотичного Кассо.

1910 год был годом начала нового революционного пробуждения. Одним из толчков к этому была смерть Л. Н. Толстого. Начались сходки, посвященные смерти Толстого, проводились дискуссии, кому посылать телеграммы — семье Толстого или Черткову, различные выступления на тему «Толстой и правительство». Уже осенью 1910 г. это повело к уличным студенческим демонстрациям, которые разгоняла кавалерия. Дальше ——больше. В январе 1911 г. в знак протеста против действий правительства была объявлена студенческая забастовка. В ответ в вузы была введена полиция: в университет под командой жандармского полковника Галле, в Политехникум — полковника Шелковникова. Конечно, полиция была освистана студенческой толпой. Тогда по команде жандармских полковников городовые начали оцеплять студентов, отводить их в какой-нибудь зал или аудиторию и составлять протокол с указанием фамилии каждого. Иногда их отправляли на несколько дней в тюрьму, затем исключали из вуза.

Велика была разница при этом в поведении профессоров университета и Политехникума. Оцепление студенческой толпы было совершенно случайным. В нее попадали и профессора и преподаватели. Однако в университете преподаватели показывали свои преподавательские удостоверения, и их выпускали за полицейский кордон, а студенты оставались один на один с полицией. В Политехникуме преподаватели шли вместе с толпой студентов, вписывали свои фамилии в полицейский протокол. Таким образом, из протокола явствовало, что в него попадали не какие-нибудь студенты-бунтовщики, а лица случайные, что жандармы арестовывали кого попало, и протокол переставал быть обвинительным документом.

Своеобразен был и сам процесс обучения, и учет знаний в Политехникуме. Была строго регламентирована последовательность проведения лабораторий: 1-я физическая лаборатория, 2-я физическая лаборатория, энциклопедия электротехники, электрические измерения и т. д. Нельзя было работать в лаборатории, не имея зачета по всем предыдущим. И этот закон соблюдался неукоснительно. В 1922 г. со мной был такой случай. Один студент умолил меня поставить ему зачет по 2-й физической лаборатории, которую он не доделал. Для него это было очень важно, так как его жена или невеста грозилась бросить его, если он не сделает 2-ю лабораторию, и т. д. и т. д. Я сдался и под честное слово, что

он лабораторию доделает, поставил зачет. В следующем семестре ко мне пришел преподаватель Миллер из лаборатории «энциклопедия электротехники» и сухо сказал: «Вы поставили зачет 2-й физической лаборатории студенту такому-то, тогда как ясно видно, что лаборатории он не делал. Если такой случай еще повторится, я поставлю вопрос о Вас на Совете факультета». Повернулся и ушел. Об этом случае Миллер доложил и профессору В. В. Скобельцыну, который заведовал лабораторией. Владимир Владимирович меня не журил, но сообщил мне, что на меня есть жалоба.

Что касается экзаменов, то для оценки знаний существовала только одна отметка «зачет», которая вписывалась в экзаменационный лист и матрикул. Других отметок не было. «Не зачет» никогда не писали. Экзаменационных сессий не было. Экзамены принимали круглый год раз в неделю. Последовательность их студенты выбирали сами. Если ко мне приходил студент, имеющий «зачет» по курсу «Электрические машины», что означало сдачу полного курса на «5», то я ему со спокойной совестью, не экзаменуя, ставил «зачет» по электрическому току. Если студент овладел, например, электротехникой и тем самым знает закон Ома, то ненужность экзамена по электрическому току очевидна. Это было очень хорошо и правильно. Фактически отметки по 5-балльной системе — это снижение требований.

Так дело обстояло по крайней мере до 1929 г., когда Политехникум был разделен на ряд вузов. Полагаю, что сейчас пора переходить к хорошим старым традициям.

Эти традиции Политехникума А. Ф. Иоффе целиком и полностью поддерживал и всегда их любил.

В этот период он читал курс термодинамики в Горном институте. Это был превосходный курс, который желательно было бы издать.

УНИВЕРСИТЕТ

Весною 1914 г. умер заведующий кафедрой физики Петербургского университета, основатель и директор Физического института Иван Иванович Боргман.

В своей научной деятельности Боргман придерживался принципов, которые вызывали антипатию к нему со стороны А. Ф. Иоффе и Д. С. Рождественского. Он считал, что самостоятельно работать и мыслить могут только корифеи науки, например Томсон, Резерфорд, Вильсон, а молодые физики, студенты

должны копировать их работы. Так, дипломные работы не выходили за рамки воспроизведения опыта какого-нибудь ученого. Бывали и курьезы. Например, студенты К. Ф. Нестурх и Л. В. Мысовский получили тему: воспроизвести опыт Резерфорда——Гейгера по счету а-частиц. Собственно говоря, они до конца опыта не воспроизвели, ибо самопроизвольные разряды (фон) маскировали прохождение а-частиц. Как раз в это время в Англию собирался В. И. Павлов, и они просили его передать Резерфорду,——конечно, в очень деликатной форме, чтобы Резерфорд не покончил с собою,——что он, Резерфорд, наблюдал артефакт, а не а-частицы. Когда В. И. Павлов рассказал об этом Резерфорду, тот рассмеялся и сказал: «Конечно, надо сначала уничтожить побочные явления, а потом приступать к измерениям».

Лично у самого Боргмана делалась никчемная серия работ: изучение различных форм электрического разряда. Когда один из наших студентов поехал к Томсону и показал его ассистенту Эверту какую-то новую форму разряда, тот сказал: «У Вас плохо промыта разрядная трубка».

Надо отдать справедливость Боргману, недурные лекции его сопровождались великолепными демонстрациями. В университете он читал курс электричества и высшей оптики для физиков и общий курс физики для естественного отделения. После его кончины официально, до избрания нового профессора, кафедрой физики стал заведовать Орест Данилович Хвольсон ——автор известного «Курса физики». В жизнь кафедры он вмешивался мало. Физико-математический факультет университета пригласил читать курс физики для естественного отделения Абрама Федоровича, помимо этого, кажется, и курс электричества. Вместе с Д. С. Рождественским А. Ф. Иоффе стал руководить и работами аспирантов и студентов-дипломников на физическом отделении. В Физическом институте повеяло свежестью. У Иоффе стали работать Н. Н. Семенов (ныне академик), А. Н. Зоннабенд;, аспирант П. И. Лукирский (впоследствии академик), Н. П. Гудрис и Л. Е. Куликова. У Рождественского ——я, ассистент Е. Д. Бодарэу (ныне академик GPP), студенты-дипломники А. Ф. Улитовский, И. И. Портнягин, а также И. А. Шошин, А. А. Архангельский, С. И. Златницын, Иван Филиппович (фамилию не помню), Н. А. Нарышкин, еще один студент, убитый во время Ярославского восстания белогвардейцев, Д. В. Скобельцын.

Предполагалось, что кафедра физики будет разделена на две кафедры, из которых одну будет возглавлять Д. С. Рождественский, другую ——А. Ф. Иоффе. Однако выборы были отложены до того времени, когда они защитят диссертации на соискание докторской степени. Оба защитили диссертации весною 1915 г. Темой диссертации Иоффе было упругое последействие в кристаллах кварца. Абрам Федорович считал, что упругое последействие свойственно дефектам кристалла и изолированный одиночный кри-

33333 Воспоминания об А Ф. Иоффе

33

33

сталл упругим последействием обладать не должен. Это было прекрасно показано на деформации изгиба пьезокварца. Небольшое упругое последействие объяснялось тем, что заряды, выделяющиеся на поверхности кварца, со временем нейтрализуются либо путем диффузии через кварц, либо ионами воздуха. Сила взаимодействия между этими зарядами вызывала минимальную деформацию кварца, которая исчезала по мере нейтрализации этих зарядов. И больше никакого последействия не оказалось.

На защите выступил В. А. Стеклов с изложением того, что и его расчеты неоднородности упругого тела действительно ведут к последействию. Тут Абрам Федорович преобразился (ведь на защитах диссертант все-таки имеет вид школьника на экзамене), сошел с кафедры и обратился к Стеклову: «Владимир Андреевич, это очень интересно, где это опубликовано?». И Стеклов своим звучным басом: «Нигде, я и пользуюсь случаем, чтобы это изложить».

После защиты диссертаций Д. С. Рождественским и А. Ф. Иоффе был объявлен конкурс на замещение вакансий по двум кафедрам физики. Голосование происходило на разных заседаниях факультета. На одном заседании Рождественский был избран. Дело с выборами Иоффе осложнилось. Заявление на эту же кафедру подал П. П. Лазарев из Москвы (его очень поддерживал Л. А. Чугаев, тоже москвич). Однако Лазарева уговорили снять свою кандидатуру, чтобы не конкурировать с Иоффе. Тем не менее, несмотря на то что Иоффе остался один, он не собрал большинства голосов на заседании Совета физико-математического факультета и не был избран. Рождественский ходил совершенно убитый в течение нескольких дней. Иоффе был совершенно спокоен. Вера Андреевна рассказывала мне, что после известия о забаллотировании Иоффе у них дома была бурная радость: всех их и самого Иоффе угнетала мысль, что в случае избрания на кафедру в университет придется бросать милый Лесной, милый Политехнический институт. Узнав, что его забаллотировали, Иоффе немедленно прекратил чтение лекций в университете, не дожидаясь конца семестра.

ФИЗИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕРУССКОГО ФИЗИКО-ХИМИЧЕСКОГО ОБЩЕСТВА

Теперь по времени возвращусь несколько назад. В 1913 г. А. Ф. Иоффе был избран товарищем председателя физического отделения Русского физико-химического общества (мы для краткости называли его просто Физическим обществом) и, следовательно, в 1914 г. по положению стал его председателем.

Несколько слов об истории физического отделения Общества. Основали его Д. И. Менделеев, Н. А. Меншуткин и Ф. Ф. Петрушевский в 1878 г. Первым председателем Общества был

Ф. ф. Петрушевский. После 1901 г. молодые физики произвели некую революцию и создали новый, очень интересный устав Общества. Один из пунктов этого устава касался председателя и предусматривал ежегодную смену его. Избирался товарищ председателя, который автоматически на следующий год становился председателем, затем снова избирался товарищ председателя и т. д. Если не ошибаюсь, перед Иоффе председателем был академик А. Н. Крылов (тогда не академик, а флота генерал- лейтенант) .

1914 г., когда председателем стал А. Ф. Иоффе, был годом начала первой мировой войны. Как правило, новый председатель, вступая в должность, произносил речь об успехах физики в целом или отдельного раздела физики за предыдущий год. Доклад А. Ф. Иоффе я не помню, но начало доклада было посвящено войне как несчастью для науки. Докладчик упомянул о том, что Германия является первым поставщиком приборов для пашей страны, что из-за войны мы лишаемся таких приборов, как насосы Геде, электрические приборы Сименса, Гартманна и Брауна, струнного электрометра. Все это было сказано мягко, но все же подчеркнуто, что война есть бедствие для культуры и науки.

Второе, на что я хочу обратить внимание, — это культура поведения, вежливость, которую А. Ф. Иоффе пропагандировал всю жизнь. Помню такой эпизод на заседании Общества. Был доклад А. А. Глаголевой-Аркадьевой о получении электрических волн короче миллиметра. Прения после доклада начал некий Потапенко из Москвы, причем в невежливой форме. Более того, выступление Потапенко касалось не научной стороны доклада, а каких-то взаимоотношений. Мы решили, что разразится скандал. Но скандала не было. А. Ф. Иоффе, не прерывая Потапенко, по окончании его речи просто сказал: «Сейчас доклад сделает такой-то», тем самым никому не давая возможности для развития пикантной склочной темы.

Надо сказать, что такую решительность и находчивость Абрам Федорович проявлял несмотря на свою застенчивость, а он был очень застенчив. Когда он сам докладывал у доски, причем всегда значительно и интересно, мы посмеивались над ним, подтрунивая, что 4 = -^— он пишет с таким видом, будто не вполне в этом уверен.

Всю жизнь Абрам Федорович был безукоризненно вежлив. Я видел его в состоянии большого гнева. Иногда он краснел, и сильно краснел, но никогда не повышал своего неспешного тенорового голоса. Иногда он высказывал решительные мнения, но никогда не говорил резкостей. В частной беседе у него было одно ругательное слово: «чучело». Например: «Там сидит одно чучело, надо его убедить». Застенчивость с годами у А. Ф. Иоффе прошла. Вежлив он был всю жизнь. ,

Наступил 1917 год. В это время я встречался с А. Ф. Иоффе только на собраниях нашего воскресного кружка, который собирался теперь в университете, но собирался неукоснительно. После отъезда П. С. Эренфеста в Лейден его организаторами были Г. Г. Вейхардт и В. Р. Бурсиан, а после 1915 г. — Н. Н. Семенов и я.

Весною 1918 г. с А.①.Иоффе произошел всем нам запомнившийся случай. После нарушения Брестского перемирия, когда немецкая армия начала наступление на Петроград, была объявлена мобилизация жителей Лесного на рытье окопов в направлении границы с Финляндией. Абрам Федорович не только сам пошел рыть окопы, но и от своих сотрудников потребовал не уклоняться от этого.

ФИЗИКО-МЕХАНИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ

После неизбрания А. Ф. Иоффе в университет он прочно связал свою судьбу с Политехническим институтом и совместно со своим другом С. П. Тимошенко (оба были родом из Ромен) решил организовать в нем новый факультет ——физико-механический: за физику ответственный А. Ф. Иоффе, за механику — С. П. Тимошенко. Это им удалось, в котором году — не знаю.* Мысль А. Ф. Иоффе была такая: в университете физика существует в окружении астрономии, математики, биологии, геологии и еще более далеких гуманитарных наук. Естественно было организовать физико-механический факультет внутри Политехнического института, по соседству с электротехникой, радиотехникой, механикой, гидромеханикой, металлургией, кораблестроением, причем с двумя направлениями: физика и ——вместо математики ——механика в ее современном направлении, а не в том, которое поддерживал в университете Д. К. Бобылев, а затем Г. В. Колосов.

В противовес курсу физики О. Д. Хвольсона Абрам Федорович стал писать свой учебник молекулярной физики, который вышел в 1919 г. в издании Сабашникова.

В 1920 г. Абрам Федорович предложил мне стать штатным лаборантом Политехнического института. Я должен был вести занятия в 1-й и 2-й физических лабораториях со студентами различных курсов, вести упражнения со студентами, читать обязательный курс оптики для студентов физико-механического факультета и организовать практикум по оптике для этого же факультета.

Сам Абрам Федорович читал общий курс физики на физикомеханическом факультете, ассистировал ему на лекциях и заменял его в качестве лектора в тех случаях, когда он не мог читать,

♦ В Политехническом институте физико-механический факультет был создан в 1919 г. (Ред.).

Н. Н. Семенов. В этот период мне посчастливилось ближе познакомиться с Абрамом Федоровичем, бывать у него в гостях, вместе отдыхать.

Несколько слов об учебном быте той эпохи. 1920 год — год конца грая^данской войны. В вузы, в частности в Политехнический институт, хлынули демобилизованные военные. Это были люди, знавшие и видавшие жизнь, целеустремленные. Заниматься с ними было легко. В 1922 г. стали поступать и молодые люди после школы, с 1923—1924 гг. — рабфаковцы, коммунисты-тысячники. Учиться было тяжело. Политехнический институт не отапливался, температура в аудиториях падала. Когда уже нельзя было вести занятия, институт закрывали до теплых дней. Весною, вероятно в мае, занятия возобновлялись до 1 августа. Август —— каникулярный. Начиная с сентября в лабораториях занимались до морозов. Крыши не красили, и они начали протекать. Площадь крыш Политехнического института 16 га. Казалось невероятным, что можно иметь столько краски, чтобы залить ею 16 га. Комнаты, занимаемые Физико-техническим институтом, отапливались дровяными печами. Как было с водой — не помню.

В это время А. Ф. Иоффе вернулся к своим мюнхенским работам по электропроводности диэлектрических кристаллов. Об этих работах он иногда докладывал в Физическом обществе, вызывая наш восторг. Мне кажется, они никогда не были изложены по- настоящему. Насколько я представляю себе, речь шла о двух разных явлениях: об электролитической проводимости при высоких температурах и о прохождении электронов через диэлектрические кристаллы.

В 30-х годах Абрам Федорович потерял интерес к обоим направлениям. Отчасти причина была следующая: по электролизу кристаллов в Германии была проведена большая серия работ Тубандтом. Результаты исследований частично совпадали с результатами, полученными А. Ф. Иоффе, и он решил, что дальше продолжать работу не стоит. Что касается электронной проводимости диэлектрических кристаллов, то мне непонятно, почему Абрам Федорович потерял интерес к этим работам,——основные результаты этих исследований были верны.

Несколько лет назад мне пришлось наблюдать электропроводность в кристаллическом и в расплавленном парафине. В кристаллическом парафине наблюдались те же явления, что и в диэлектрических кристаллах, с которыми работал А. Ф. Иоффе. В частности, наблюдалась удивительная обратная электродвижущая сила.

В Политехническом институте у А. Ф. Иоффе начала создаваться школа: туда переехал Н. Н. Семенов, там начали работать П. Л. Капица, К. Ф. Нестурх, А. А. Шапошников, М. В. Мило- видова-Кирпичева. П. И. Лукирский продолжал работать в университете.

ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИГУЧ

Осенью 1918 г. как-то в столовой я встретил А. Ф. Иоффе, который рассказал мне, что известный врач-рентгенолог М. И. Не- менов сделал ему предложение организовать по указанию правительства медицинский рентгено-радиологический институт. М. И. Неменов считал, что институт должен быть не только медицинский, а, как бы мы теперь выразились, комплексный, с физическим отделением во главе с Иоффе и радиевым отделением с Коловрат-Червинским во главе. Со своей стороны Абрам Федорович предложил Д. С. Рождественскому присоединиться к ним. Под институт предполагалось приспособить здание бывшего лицея на Каменноостровском проспекте (впоследствии ул. Красных Зорь, ныне Кировский проспект). Вскоре выяснилось, что в таком варианте объединение не состоится. Д. С. Рождественский получил задание организовать Государственный оптический институт (ГОИ), который был открыт 15 декабря 1918 г., М. И. Немепов и А. Ф. Иоффе ——Государственный рентгенологический и радиологический институт. База медицинского отделения была на Лицейской улице (ныне улица Рентгена), а физического — в физической лаборатории Политехнического института.

Тем временем на страну надвигался голод и разруха. Громадное здание Политехнического института перестали отапливать. В физических помещениях Политехнического института поставили временно печи. Физический институт университета отапливали, поэтому в нем продолжал собираться воскресный кружок, где мы и встречались с Иоффе, от которого в остальном я отошел. Он был чудовищно занят организацией нового института. Помню такой случай зимой 1918——1919 гг. Абрам Федорович дал нам знать, что получил несколько новых номеров иностранных журналов и хочет рассказать интересные вещи. Мы приехали к нему в Политехнический институт вечером, он собрал нас в библиотеке физической лаборатории и рассказывал о работе Костера по рентгеновским спектрам. Он был настолько утомлен, что, стоя у доски, заснул. А мы подумали: «Милый ты, милый человек, как ты любишь нас и как ты любишь науку».

Времена наступали серьезные. Коловрат-Червинский простудился и умер от гриппа. Мы ходили по осенней слякоти без галош, с мокрыми ногами, жили в холодных квартирах, продукты получали по карточкам, — иными словами, голодали. И на этом фоне у наших руководителей, в частности у А. Ф. Иоффе, была непоколебимая уверенность в успехе революции, прочности Советской власти и в том, что со временем культура будет расти.

В это время А. Ф. Иоффе жил с семьей в квартире при Политехническом институте. В столовой у них висела небольшая репродукция картины: Христос с учениками идет пшеничным полем. Эта картина посвящена евангельской притче: ученики срывали

колосья и ели зерна, а фарисеи упрекнули Христа: «Ныне суббота, не разрешено обрабатывать зерно». Христос ответил: «Суббота для человека, а не человек для субботы». И картину, и изречение Абрам Федорович очень любил. Если кратко выразить всю сущность А. Ф. Иоффе, то, думаю, можно сказать так: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

Попутно скажу об отношении Иоффе к живописи. Он боготворил Леонардо да Винчи. О Джиоконде он как-то сказал: «В ней заключена вся живопись, и Серов, и Крамской, и Рафаэль, и все, все». После посещения посмертной выставки Серова, которого он очень ценил, и после восторженных отзывов об отдельных картинах Абрам Федорович сказал: «А все же подумать только, он писал только богатых людей».

В 1922 г. А. Ф. Иоффе начал небольшую серию исследований, которые прославили его имя, но в общем перечне его работ носили скорее эпизодический характер. В 1921 г. на одном из заседаний физического кружка, которое имело место в Физическом институте, реферировали статью Иоффе. Содержание ее было таково. Кристаллы каменной соли, которые при комнатной температуре являются хрупкими, при нагревании делаются пластичными настолько, что палочку, выколотую из кристалла каменной соли, при подогреве в газовой горелке можно согнуть в дугу, закрутить и т. п. Плоскости спайности при этом сохраняются и также изгибаются. Если разогреть такой кристалл каменной соли в кипящей воде, то оказывается, что каменная соль является пластичной. Этот эффект вызвал всеобщий интерес. В частности, имелось в виду, что в этих условиях общепринятая модель параллельной трансляции в кристаллах, принадлежавшая геттингенскому профессору Мюгге, должна была бы привести к следствию ——при пластической деформации путем трансляции плоскости спайности должны оставаться плоскостями.

А. Ф. Иоффе считал, что рентгеновские лучи должны дать ответ на происходящее в кристаллах каменной соли при пластичной деформации, и взялся провести необходимый эксперимент. В следующее же воскресенье он закончил эксперименты. Каждое пятно рентгенограмм Лауэ вытянулось в виде «хвоста». А еще через неделю Иоффе показал и фотографию с «хвостами» астеризма.

Это явление заинтересовало не только самого Абрама Федоровича, но и всю аудиторию, и вот с какой стороны. В этот период появилась теория кристаллических сил М. Борна. По этой теории прочность кристалла должна была на порядки превосходить экспериментально наблюдаемую прочность. В это же время появилась теория английского ученого Гриффитса о дополнительных напряжениях, создаваемых поверхностными трещинами. Эти напряжения должны понижать прочность на разрыв твердых тел. Наконец, появились теории Смекала, Цвикки, отрицавшие

вообще теорию Борна. Эти ученые считали, что малая техническая прочность твердых тел и есть их истинная прочность. Все это побудило Иоффе в течение нескольких лет заниматься этими вопросами. В частности, пластичность каменной соли в воде и ее повышенная прочность в воде, получившая название эффекта Иоффе, служила подтверждением правильности теории М. Борна. В 1923 г. А. Ф. Иоффе привлек к этим работам М. А. Левицкую и М. В. Кирпичеву, затем к ним присоединилась М. В. Классен. В 1924 г. в работах принял участие П. С. Эренфест. Но уже в 1927 г. Абрам Федорович был занят другими проблемами.

Несколько слов о себе. В 1922 г. я перешел на полставки в ЛФТИ (на физмехе я работал с 1920 г.), оставаясь в Оптическом институте. В 1923 г. я окончательно ушел из ГОИ и в середине 1924 г. перешел в ЛФТИ на полную ставку. В 1922 г. у меня начали работать два студента физико-механического факультета ——Петр Георгиевич Стрелков и Витольд Филиппович Гачковский.

ПЕРЕЕЗД ①ТИ В НОВОЕ ЗДАНИЕ

Тем временем Физико-технический институт отделился от Медицинского рентгенологического института и получил новое помещение рядом с Политехническим институтом.

Первоначально в этом здании предполагалось разместить дворянскую богадельню, которая должна была открыться к 300-летию дома Романовых. Во время войны 1914 г. в нем расположился лазарет для психически больных и раненых. Благодаря героическим усилиям Н. Н. Семенова и В. Н. Дынькова полученное здание было переоборудовано в Физико-технический институт.

4 февраля 1923 г. состоялось торжество открытия Физико- технического института «в собственном доме».

Накануне открытия в здании царила обстановка переезда: подвешивали гирлянды из еловых ветвей, переносили столы, стулья, приборы. Абрам Федорович с удовольствием прохаживался по коридору. П. Г. Стрелков и В. Ф. Гачковский переносили в нашу комнату установку для выращивания монокристаллов методом Чохральского. Закончив перенос имущества из Политехнического института, они установили его очень красиво. Я подошел к Абраму Федоровичу и говорю: «Жаль, мало времени, а то мы могли бы привести прибор в действие и продемонстрировать мягкие монокристаллы цинка». Он вынул часы из кармана, посмотрел и сказал: «Сейчас 6 часов вечера, заседание начнется завтра в 2, не раньше. Осмотр начнется завтра в 4 часа. Вы имеете 22 часа времени. Это не так мало». И действительно, в несколько часов мы пустили установку и на открытии продемонстрировали свежеполученные мягкие монокристаллы цинка. Это был урок умения обращаться со временем, в чем А. Ф. Иоффе

был великий виртуоз. Времени он не терял и умел его использовать. Если Абрам Федорович был занят экспериментом, написанием чего-либо, то никакие телефонные звонки, никакие стуки в дверь не могли его от этого отвлечь. У него и я этому научился.

Такие «уроки» Иоффе давал нередко. Помню такой случай. Я — в коридоре, Абрам Федорович выходит из своей комнаты, я ему кричу: «Абрам Федорович, не захлопывайте дверь!» —— «Неправильно Вы говорите, Иван Васильевич. Вы сначала меня позвали. Естественно, я пойду на Ваш зов и захлопну дверь. Надо было, наоборот, крикнуть: „Не захлопывайте дверь44, а потом: „Абрам Федорович44». Кстати, в этот раз он дверь все-таки не захлопнул. Это был урок, а не самооправдание.

В личной лаборатории А. Ф. Иоффе было очень уютно, и он поддерживал там идеальный порядок. Письменный стол был пуст. В комнате стоял уютный диван с красивыми подушками. Задержавшись в лаборатории, я иногда ночевал на этом диване. Абрам Федорович любил книги и ценил их. Но ни дома, ни на работе много книг не держал, в лаборатории обходился небольшим книжным шкафом. Он очень заботился о библиотеке института и всю выписываемую иностранную литературу дарил ей. Это была прекрасная библиотека. Чрезвычайно много делала для нее и вообще для благоустройства института Мелитина Владимировна Кирпичева.

В своей лаборатории А. Ф. Иоффе до обожания любил струнный электрометр, с которым постоянно работал. Как-то, зайдя ко мне в комнату, он застал меня за работой со струнным электрометром и нежным-нежным голосом спросил: «Не правда ли, замечательный прибор?».

А. Ф. Иоффе имел прекрасную память на цифры. Знал наизусть множество телефонных номеров. Хорошо считал деньги. Казалось, он чуть пошевеливает пальцами, а деньги сосчитаны правильно. Этим Абрам Федорович немного кокетничал.

БУДНИ ФИЗМЕХА И ЛФТИ

После получения нового здания сотрудники Физико-технического института и физико-механического факультета Политехнического института с необычайным подъемом работали под эгидой Абрама Федоровича Иоффе.

Управление Физтехом осуществлялось таким образом. В соответствии со штатным расписанием директором института был А. Ф. Иоффе, его заместителем — А. А. Чернышев, помощником — Н. Н. Семенов, секретарем — В. Р. Бурсиан.

Научный состав института (старшие и младшие физики) подбирался по конкурсу. Каждая кандидатура обсуждалась, и принятие ее решалось голосованием в Совете. Мы все были так близки

и дружны, что голосование было открытое. За Абрамом Федоровичем мы все признавали право veto, но не помню, чтобы хоть один раз он им воспользовался. В общем мы все считали, что работаем у А. Ф. Иоффе. Еженедельно по пятницам собирался Совет института. Право решающего голоса имели старшие физики.

На Совете сотрудники главным образом докладывали результаты своих работ или обсуждали опубликованные статьи. Все работы, проводившиеся в институте, должны были получить апробацию Совета. Таким образом, каждая работа докладывалась по крайней мере три раза: в начале, в ходе исполнения и перед публикацией итогов.

В этот период Физико-технический институт находился в ведении Главнауки. Не могу не отметить удивительно внимательное, заботливое отношение к институту со стороны уполномоченного Главнауки по Ленинграду Михаила Петровича Кристи. Впоследствии он был директором Третьяковской галереи, в которой есть его портрет. Однако Главнаука была бедна.

Факультет развивался своим чередом. Раз в месяц происходило заседание Совета факультета, на котором обсуждались учебные вопросы, вопросы отношения к студентам, иногда очень подробно. Более сильных студентов принимали на работу в институт на должность лаборанта, а потом и младшего научного сотрудника. Это был вид стипендии для наиболее сильных студентов. В общем институт и факультет ——две стороны одной медали.

Но не всегда все шло гладко. Не помню, почему, но физикомеханический факультет вызывал ненависть некоторых чиновшь ков от науки. До 1930 г. этот факультет закрывали 9 раз. Однако он всегда получал громадную поддержку со стороны Глеба Максимилиановича Кржижановского. Частый аргумент чиновников был такой: «Физико-механический факультет готовит кадры для Рентгеновского института. Зачем готовить столько кадров?». На возражение, что страна вообще бедна кадрами физиков и что физмех готовит физиков вообще для страны, следовала отповедь: «Готовить кадры для страны——не ваша забота. Об этом позаботимся мы».

ДЕЛЕНИЕ ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКОГО ИНСТИТУТАНА ЛАБОРАТОРИИ

Летом 1924 г. А. Ф. Иоффе «выкинул номер». Все руководство института — А. Ф. Иоффе, его заместитель А. А. Чернышев и по- мощник Н. Н. Семенов ——одновременно собралось в отпуск. Абрам Федорович предложил мне место своего помощника (вместо Н. Н. Семенова). Через несколько дней после моего назначения все уехали: Иоффе и Семенов — в Крым, Чернышев — не знаю куда. Я остался один, и. о. директора, человек, почти не известный коллективу института, Главнауке и т. д.

В этом, если хотите, был тоже стиль А. Ф. Иоффе. Он давал общее направление, «первый толчок», а дальше во всем доверял. Работать у него в подчинении было морально легко. Не сказал бы, что легко и физически, ибо инициатива, которую давал Абрам Федорович, требовала напряженной работы.

К осени 1924 г. внутри института создалась небольшая дружная группа, которая с большим энтузиазмом обсуждала дела института: А. А. Чернышев, Н. Н. Семенов, В. Н. Дыньков — заведующий мастерскими, иногда Я. Г. Дорфман, Я. Р. Шмидт. Сюда определенно не входили В. Р. Бурсиан и Я. И. Френкель. В одной из частных бесед Н. Н. Семенов обратил внимание на то, что ЛФТИ «держится» на личном авторитете А. Ф. Иоффе. Но при несчастной случайности будет просто назначен новый директор, который придет со своими людьми и может анулировать хорошие традиции института. Семенов считал правильным разбить ЛФТИ на лаборатории во главе с основными работниками, тем самым официально закрепить за ними право влиять на судьбу ЛФТИ. Когда мы пришли с этим к А. Ф. Иоффе, он страшно покраснел, по согласился. Так Физико-технический институт был разбит на несколько лабораторий. Если не ошибаюсь, был выделен технический отдел во главе с А. А. Чернышевым. В научном отделе под общим руководством А. Ф. Иоффе, который был и оставался полным руководителем всего института, были созданы следующие лаборатории: магнитная ——Я. Г. Дорфман, лаборатория Л. С. Тер- мена (названия не помню), лаборатория Н. Н. Семенова (также не помню названия), рентгеновская ——Н. Я. Селяков, термическая——Я. И. Френкель (с его кабинетом позади библиотеки), лаборатория кристаллов ——И. В. Обреимов.

В поисках источников финансирования работ сотрудники Физико-технического института нашли Научно-техническое управление BGHX СССР (НТУ BGHX), которое охотно финансировало некоторые работы при условии, что результаты их будут публиковаться в трудах НТУ ВСНХ. Было постановлено, что в том случае, если лаборатория ведет работу по заказам, 25% сумм заказа поступает в распоряжение дирекции.

Наконец, был введен так называемый хозяйственный комитет. После каждого заседания Ученого совета все заведующие лабораториями, а также Дыньков задерживались минут на 10—15, чтобы утвердить денежные траты и поступления на ближайшую неделю и распределить вновь прибывшие приборы. Надо сказать, что на эти заседания хозяйственного комитета Абрам Федорович оставался с величайшим нежеланием, говоря, что нельзя ли как- нибудь обойтись без него. Но мы старались все вопросы решить в его присутствии.

В общем надо сказать, что работать под руководством А. Ф. Иоффе было легко. Очень легко и приятно. Как директор он был инстанцией не карающей, а милующей, очень хорошо понп-

мал людей с первого слова. Такая быстрота улавливания мыслей и склада человека очень сказывалась, когда собиралась молодежь играть в игры на отгадывание: «мнения» и т. д. Абрам Федорович охотно принимал участие в таких играх и поражал всех своим « сверхвидением».

ВЕДОМСТВЕННОЕ ПОДЧИНЕНИЕ ИНСТИТУТА

Наши просьбы о субсидировании, обращаемые к Научно-техническому управлению (НТУ) или к другим организациям ВСНХ, все учащались. Иногда мы получали бюрократические ответы, например： «Переходите из Главнауки в ВСНХ, тогда денег дадим при условии, что все имущество, приобретенное на эти деньги, будет наше».

Заведующие лабораториями считали, что не следует ни А. Ф. Иоффе, ни А. А. Чернышева ставить в положение просителей, поэтому приняли за правило ездить в Москву или в Ленинградское отделение Главнауки и подготавливать там вопрос так, чтобы Иоффе или Чернышева принимали согласно их рангу. В частности, по одному из таких вопросов в Москву отрядили меня с директивой добраться до В. В. Куйбышева (нарком РКИ). что мне и удалось без особого труда. Выслушав мой рассказ о том ответе, который мы получили, Куйбышев сказал: «Ответ глупый. Это совсем не есть компетенция того учреждения запускать руку в ваше оборудование. Этот вопрос решать буду я, а деньги вам, конечно, надо дать».

Подобные обстоятельства привели Н. Н. Семенова к мысли: не надо ли вообще перевести институт из Главнауки в НТУ ВСНХ? И он взялся за это дело со свойственной ему энергией. Беда была в том, что эта светлая мысль пришла летом, т. е. в то время, когда уже составлен бюджет, утверждены штаты, когда уже проделана вся подготовительная работа и основные ведомства — НКФин, НКРКИ и даже сам ВСНХ — будут против и предложат отложить вопрос «для изучения» на год. По этой причине был назначен «полный сбор» в Москве. Выехали все заместители А. Ф. Иоффе — Чернышев, Семенов, и я — для ориентации в положении вещей. В течение нескольких дней вопрос был выяснен, и только тогда приехал Абрам Федорович для разговора на высшем уровне. Мы вернулись в Ленинград с разрешением на организацию нового института, который в отличие от Физико-технического института Главнауки назывался Ленинградская физико-техническая лаборатория. Директором обоих институтов стал А. Ф. Иоффе, его заместителем по обоим институтам —А. А. Чернышев, заместителем по ЛФТЛ — Н. Н. Семенов, заместителем по ЛФТИ — И. В. Обреимов.

И тут А. Ф. Иоффе сказал: «Стоп! Довольно грюндерства. Мы много получили, надо осваивать то, что есть».

ПРИНЦИП ОРГАНИЗАЦИИ НАУЧНОЙ РАБОТЫ

До этого времени А. Ф. Иоффе высказывал различные точки зрения на значимость тех или иных вопросов для развития науки вообще и физики в частности, но это никогда не носило характера директив. Теперь у него появились научные симпатии и сложились определенные принципы проведения научных исследований.

Прежде всего он считал, что работа должна быть простой. Ряд сотрудников ЛФТИ пожелали иметь арифмометр. Абрам Федорович не подписал счета и сказал: «Плох экспериментатор, результаты которого столь сложны, что их надо вычислять на арифмометре». Однако было куплено два арифмометра, только чек на них подписал кто-то другой.

Далее: «У нас гипертрофия теоретической физики. У нас в ЛФТИ есть Френкель, в университете ——Крутков и Бурсиан, и этого довольно». Надо сказать, недооценка теоретической физики была свойственна не только Иоффе, но и всему его поколению: Рождественскому, Рожанскому. Все они полагали, что физики-теоретики — это вычислители, а не мыслители. Для А. Ф. Иоффе было характерно выражение: «надо посчитать». Этим, собственно говоря, и ограничивался теоретический анализ проблем. К физикам-теоретикам, даже крупнейшим, Абрам Федорович относился снисходительно.

Конечно, Иоффе сам был мыслителем в физике и понимал, что настоящий натуралист должен быть мыслителем, но он как-то не признавал, что физики-теоретики — это профессия, и профессия очень нужная. Однако необходимо отметить, что Абрам Федорович глубоко понимал теорию тех явлений, которые он исследовал. Так же, как и все другие известные физики его поколения —— Д. С. Рождественский, Л. И. Мандельштам, С. И. Вавилов, Д. А. Рожанский, Н. Д. Папалекси, — он знал все основополагающие статьи Борна, Дебая, Лоренца, Зоммерфельда. Этого же требовал он и от поколения учеников. П. Л. Капица, Н. Н. Семенов, Я. Г. Дорфман, К. Д. Синельников, И. В. Курчатов, А. И. Алиханов, П. И. Лукирский, Д. В. Скобельцын, И. К. Кикоин в совершенстве знали теорию того, чем они занимались. А. Ф. Иоффе не позволял ни себе, ни своим ученикам экспериментально «проверять формулы» (хотя бы и полученные крупнейшими теоретиками) до тех пор, пока проверяющий в совершенстве не овладеет выводом этих формул.

А. Ф. Иоффе считал, что его миссия ——это вводить понятие об электричестве во все отделы физики, а может быть, и во все отделы естествознания. Конечно, этого он никогда не говорил, но явно думал. Однажды мы вдвоем находились внутри темной кабины. Абрама Федоровича ударило током, он дернулся, а потом теноровым голосом сказал: «Ай-ай-ай, бояться электричества —— это последнее дело».

Далее,——не знаю, по какой причине,——А. Ф. Иоффе не любил оптику. Такое отношение сохранилось у него до конца жизни. На одном из заседаний Физико-математического отделения Академии наук по поводу какого-то сообщения о радарной технике Абрам Федорович сказал: «Ну вот, слава богу, радиотехника отключилась от оптики. Сколько лет она не могла от нее отключиться, и вот, наконец, зажила самостоятельной жизнью».

Я бы сказал наоборот. Только после перехода к коротким волнам, к радару, к телевидению оптики и радисты заговорили на одном языке. Абрам Федорович всегда ликовал, если открывали новый метод измерения, по точности превосходивший оптические методы. Например, когда предлагались методы измерения расстояний по электрической емкости, то он старался заменить интерферометрические измерение толщин и расстояний на измерение с помощью емкостей. Из числа всех физиков, посвятивших себя оптике, Абрам Федорович делал исключение для двоих: Е. Ф. Гросса и Г. С. Ландсберга.

А. Ф. Иоффе очень переживал значительные траты средств на свой институт. И в результате он стал на такую точку зрения: мы получили много, надо осваивать полученное. В связи с этим он был против новых научных направлений в институте. С другой стороны, он считал, что наука должна давать отдачу непосредственно советской промышленности. Таким образом, расширение института все же осуществлялось, но в пользу технических работ. В институт был приглашен Михаил Викторович Кирпичев, который начал разрабатывать моделирование больших теплотехнических процессов, и Николай Николаевич Давидеи- ков, возглавивший работы по сопротивлению и прочности твердых тел. В это же время в ЛФТЛ переехал из Москвы Н. Н. Андреев, занимавшийся акустикой и колебаниями. Наконец, лично А. Ф. Иоффе увлекся приложениями физики для агрикультуры, например исследованием более эффективного использования солнечного тепла, чем это делается в парниках и оранжереях. В результате при институте были выстроены даже оранжереи. Но все это было использованием того, что институт уже имел. Что касается больших рывков техники вперед, то Абрам Федорович не ожидал такой возможности в ближайшие годы. В частности, он не проявлял большого интереса к физике атомного ядра. Правда, работы по ядру, по космическим лучам всегда проводились в институте и всемерно поддерживались Иоффе. Вел эти очень интересные работы Д. В. Скобельцын на старой территории ЛФТИ в Политехническом институте. Само собою разумеется, работы по ядру реферировались на Совете ЛФТИ. На физмехе Д. В. Скобельцын читал обязательный курс физики атомного ядра. Но это было данью важному современному направлению в физике, а не знаменем института. Знаменем было электричество. Я вспоминаю ту нежность, ласковость, с которой

Абрам Федорович относился к работам И. В. Курчатова по сегнетоэлектричеству. И это понятно: электрический аналог ферромагнетизма. Даже после открытия в 1939 г. цепной реакции разложения урана он говаривал: «Технические приложения этого ——дело будущего столетия. Если освоение ракетной техники ——дело ближайших 50 лет, то использование внутриядерной энергии — дело следующего столетия».

Иоффе придавал большое значение тому, чтобы советские молодые ученые имели возможность ездить за границу в научные командировки, и всячески помогал им в этом и личным авторитетом, и своими валютными средствами, когда они у него были. Таким образом, несколько лет провели к Кембридже К. Д. Синельников и Ю. Б. Харитон, в Лейдене ——Л. В. Шубников и О. Н. Трапезникова, в Копенгагене — Г. А. Гамов и Л. Д. Ландау, в Геттингене — В. Н. Кондратьев; кроме того, Абрам Федорович организовывал многочисленные поездки большого количества молодых ученых на несколько месяцев. Сам он также старался ежегодно ездить за границу, о чем будет сказано ниже. После 1933 г., т. е. после прихода к власти Гитлера, эти поездки прекратились.

СОЛЬВЕЕВСКИЙ КОНГРЕСС

В 1925 г. Абрам Федорович получил приглашение принять участие в Сольвеевском конгрессе в Брюсселе. Крупный бельгийский химик Сольве изобрел аммиачный способ изготовления соды, совершенно вытеснивший старый леблановский. Ему удалось, использовав этот способ, создать крупное капиталистическое предприятие. В царской России это была компания «Любимов и Сольве». На часть своих капиталов Сольве основал в Брюсселе Сольвеевский институт, одно из назначений которого заключалось в ежегодном сборе ведущих ученых, занимающихся самыми актуальными вопросами физики. В 1924 г. на Сольвеевский конгресс был приглашен Я. Г. Дорфман для доклада по вопросам магнетизма, в 1925 г.——А. Ф. Иоффе, который изложил результаты своих работ по электропроводности кристаллов. В связи с докладом Иоффе Дебай выступил с замечанием, в котором отметил, что электрический поляризованный поверхностный слой в кристаллах, как следует из опытов Иоффе, в настоящее время является источником наиболее конденсированной энергии.

По возвращении А. Ф. Иоффе из-за границы Советское правительство предложило ему заняться технической разработкой этих явлений. Это задание получило название: разработка высоковольтного аккумулятора. В связи с этим Абрам Федорович пригласил А. А. Чернышева, Н. Н. Семенова, В. Р. Бурсиана, кажется, Я. Г. Дорфмана и меня и изложил свое мнение по поводу предложения правительства. Он считал, что за разработку этой

проблемы браться следует, но гарантии успеха он дать не может и, более того, не убежден в возможности успеха, поскольку между установлением достоверности явления и техническим его применением может стать много нерешенных проблем. Даже если мысль о техническом использовании явления правильна, то, может быть, именно ему и не удастся ее осуществить. Абрам Федорович поставил два вопроса: советуем ли мы браться за эту проблему и в случае неудачи в осуществлении проблемы согласны ли мы подтвердить, что он не вводил никого в заблуждение преждевременными обещаниями. На оба вопроса мы ответили положительно.

Работа началась. К ней были привлечены К. Д. Синельников и А. И. Рабинович из Москвы. В общем, большого результата она не дала, хотя, конечно, содействовала накоплению опыта в теории диэлектриков. Это дало возможность отказаться от продолжения темы. И вообще он охладел к вопросу об электропроводности диэлектрических кристаллов, которым он заинтересовался, работая еще у Рентгена. Правда, вопрос об электрической проводимости диэлектрических кристаллов был в значительной мере разъяснен в серии основательных работ Тубандта. Но вопросом об электронной проводимости, по-моему, незаслуженно перестали заниматься. Случайно несколько лет назад мне пришлось воспроизвести некоторые опыты Иоффе в другой обстановке, и я убедился, что результаты, полученные им, верны.

ПОЕЗДКА В США

В 1927 г. по приглашению физиков США А. Ф. Иоффе совершил поездку в эту страну с целью прочитать цикл лекций. Это была триумфальная поездка. Результатом ее явилась небольшая книга А. Ф. Иоффе «Физика кристаллов», вышедшая сначала на английском языке, потом в русском переводе. Значение поездки Иоффе было велико и в научном, и в дипломатическом отношении. Вот один из отзывов американских физиков на лекции Иоффе: «.. . из лекции Иоффе видно, что в той части физики, которую он докладывал, мы, т. е. американские физики, значительно отстали от СССР».

Насколько понимаю, боссами американских физиков были Троубридж и Менденхолл. Абрам Федорович виделся с обоими и с юмором рассказывал о встрече с Троубриджем, у которого тогда болели зубы. Иоффе договорился и о контактах на будущее между советскими и американскими физиками.

Что касается «Физики кристаллов», то это удивительно приятно написанная книга. Для директора, основателя и главы института, собрание работ которого публикуется, естественно по

казать свою роль. В этой книге, наоборот, Абрам Федорович как бы представляет американским физикам своих коллег по институту, говорит не от своего, а от их имени.

Частично результатом этой поездки были заграничные командировки молодых физиков, о которых я писал выше.

КАСКАДНАЯ СИСТЕМА И РОСТ ЛАБОРАТОРИЙ

К 1926 г. в институте сложилась, как мы называли, каскадная система. А. Ф. Иоффе имел учеников и ближайших сотрудников, у которых в свою очередь также появились свои ученики, а сами они становились самостоятельными учеными. Это и была каскадная система.

В связи с этим лаборатории росли. Наиболее крупные из них отпочковывались и переезжали в новые здания. Так, лаборатория Н. Н. Семенова перекочевала в дом № 4 по Приютской улице. А. А. Чернышев выстроил для своего института два здания, которые проектировал П. И. Сидоров. Л. С. Термен выехал в дом № 2 по Яшумову переулку.* В этот же дом переселились канцелярии и бухгалтерия. М. В. Кирпичев начал строить здание для своей лаборатории. В 1926 г. к основному зданию института было пристроено еще одно крыло, которое также проектировал П. И. Сидоров.

АТМОСФЕРА ДРУЖБЫ И ТОВАРИЩЕСТВА

Начну с того, что квартирные дела А. Ф. Иоффе были весьма неблагополучны. В свою квартиру в Политехническом институте он временно поселил своего друга, Дмитрия Аполлинарьевича Ро- жанского, с семьей. Несмотря на взаимную дружбу и уважение, тяжело было жить в одной квартире двум семьям.

Наш «негласный комитет» постановил решить вопрос с жильем А. Ф. Иоффе. Как раз в связи с переездом лабораторий Н. Н. Семенова и А. А. Чернышева в новые здания освободились помещения в главном корпусе института, и из части этих помещений можно сделать для А. Ф. Иоффе вполне хорошую квартиру в двух этажах: внизу — парадная часть, наверху — личные комнаты. Получили разрешение у М. П. Кристи. Когда я пошел со- собщить об этом решении Абраму Федоровичу, с тем чтобы он дал свои соображения о планировке квартиры, то он так разволновался, что у него даже губы задрожали. Таким образом, А. Ф. Иоффе переехал в здание института. Вспоминается такой случай. Как-то вечером я работал в лаборатории. Заходит А. Ф. Иоффе. Следует сказать, что он был очень щепетилен в вопросах, касающихся материальных затрат лично для себя.

* Ныне улица имени И. В. Курчатова.（尸е@.）.

4 Воспоминания об А Ф. Иоффе 49

Из разговора выясняется, что у него дома перегорела настольная лампочка. Я вывинчиваю одну из своих лампочек и даю ему. Он смущается и что-то говорит вроде: «А не будет ли это использованием казенного имущества в личных целях?».

Надо отметить, что А. Ф. Иоффе очень заботливо, очень тепло относился к обслуживающему персоналу. Это были люди симпатичные, любящие свое дело, например бессменный вахтер Анна Дмитриевна Орлинская, агент Василий Фотиевич Титов, агент по кладовой Леонид Васильевич, умный и славный Андрей Матвеевич Степанов ——комендант и смотритель зданий, его жена Людмила Романовна ——прекрасный повар и организатор. Абрам Федорович очень ценил и уважал Николая Гавриловича Михайлова ——нашего главного стеклодува, который подготовил из молодежи прекрасных стеклодувов. Вообще А. Ф. Иоффе был окружен очень приятным и деловым коллективом. В него попадали всякие люди, но оставались на длительные сроки только доброжелательные. Остальным не было места в коллективе.

А. Ф. Иоффе с большим уважением относился к женскому труду. Он видел, что хотя юридически у нас существует равноправие между женщинами и мужчинами, однако некоторые ученые еще относятся к женщинам-ученым как к научным работникам второго сорта. Он всегда выступал против этого, помогая женщинам непосредственно в работе и создавая соответствующую атмосферу уважения к ним. Отмечу, что эту точку зрения разделял и Л. Д. Ландау, ее придерживаюсь и я.

Быт в институте налаживался. Напротив ЛФТИ в Яшумовом переулке (рядом с кинотеатром «Интеграл») была открыта неплохая столовая. Для людей же более обеспеченных Людмила Романовна стала готовить превосходные обеды у себя на квартире, обслуживая до 8 человек. В дальнейшем она установила 2 смены по 8 человек. Столовался у нее и Абрам Федорович. Эти обеды были местом встреч и бесед. Вечерами мы часто ужинали в лаборатории: пили чай с ситным с изюмом и колбасой. Эти чаепития иногда заканчивались бурными научными дискуссиями. Участники их никогда этого не забудут. Венцом всего была Первая физико-химическая конференция в начале января 1927 г., организованная Н. Н. Семеновым и И. И. Черняевым.

Таким образом, все как будто устраивалось. Но все же был громадный подводный камень: институт продолжал расти.

СОЗДАНИЕ НОВЫХ ФИЗИЧЕСКИХ ЦЕНТРОВ

У нас в стране было всего два центра физической науки — Ленинград и Москва, и они «переманивали» многих хороших физиков из провинции. Так, в Ленинград переехали из Харькова Д. А. Рожанский и Т. П. Кравец, из Одессы ——Л. И. Мандель-

штам, из Киева ——В. П. Линник и т. д. Сравнение опыта Франции, в которой Париж «высасывал» всю периферию, с опытом Германии, в которой научных центров было много и Берлин вовсе не являлся главнейшим, склоняет наши симпатии в пользу немецкой системы. Началась пропаганда того, что научные центры, и в частности крупные физические центры, надо строить в провинции в организованном порядке.

Институт получил два предложения: одно ——открыть физико- технический институт в Свердловске, другое ——усилить кафедру физики в Томске (ее возглавлял В. Д. Кузнецов) и создать на ее основе физико-технический институт.

Насколько идея рассредоточения физики встретила всеобщее сочувствие, настолько конкретный вопрос ——кто поедет осваивать новые места ——оказался трудным. По этому поводу местный поэт даже сложил шуточный стишок:

...Минимально три жены Страшной вестью сражены: В Томск «на каторгу» ссылают Тартаковского. Русской физики журнал Без редактора пропал.

Мало шансов, чтоб напали на таковского.

В Томск выехали П. С. Тартаковский и М. И. Корсунский, но не ужились с В. Д. Кузнецовым, лет через пять вернулись в Ленинград. Очень тяжелы были бытовые условия в Томске, а В. Д. Кузнецов не проявлял большой заботливости.

Другая группа физиков, поехавшая в Свердловск,——И. К. Кикоин, М. В. Якутович, Б. Г. Лазарев, Я. Г. Дорфман, М. Н. Михеев ——через несколько лет основала там физико-технической институт.

Теперь мне придется рассказать о делах, касающихся меня. Когда я сообщил своей жене, Екатерине Александровне Пузино, о том, как проходит организация новых центров, она мне сказала: «Все твои молодые коллеги, которых ты так хвалишь, в действительности мало чего стоят. Они мастера критиковать. Но теперь, когда им дана возможность строить институты так, как они считают нужным, они дрейфят, не желают рисковать. Они предпочитают критиковать готовенькое». Я возразил: «Имей в виду, большую роль играют жены, которые не хотят уезжать из Ленинграда. Ведь если бы мне предложили уехать в провинцию, ты бы первая возразила».——«И ничего подобного. При условии, если разрешат строительство института на новом месте, я бы советовала тебе ехать».

На следующий день я сказал А. Ф. Иоффе: «Если никто не желает ехать в Свердловск, то я согласен».——«Нет,——ответил

он,——Вы должны оставаться здесь». Вскоре я уехал в Лейдент там окончил свою работу по спектрам кристаллов при низких температурах и стал работать на заводе Хука в Схидаме, где изготовлялась машина жидкого водорода для ЛФТИ.

Неожиданно в октябре 1928 г. получаю от А. Ф. Иоффе телеграмму: «Выезжайте немедленно организовывать Харьков». Я ответил: «СОС пятьсот». Получив свои «СОС пятьсот», я вернулся в Ленинград и на следующий день выехал в Харьков, взяв с собою П. И. Стрельникова и А. И. Лейпунского.

Как известно, группу физиков, выехавших в Харьков, провожали с помпой: на вокзале играл оркестр, слышалась дробь барабанов, плескались знамена. В эту группу входили: К. Д. Синельников, А. К. Вальтер, Н. А. Бриллиантов, А. Ф. Прихотько, В. С. Горский, В. Гей, Г. Д. Латышев, В. Волейко, П. И. Стрельников, А. И. Лейпунский (мой заместитель), Л. В. Розенкевич (теоретик), Г. Горовиц (теоретик). В становлении института, который получил название Украинский физико-технический институт (УФТИ), приняли участие В. А. Фок и Л. Д. Ландау, хотя они и не собирались жить в Харькове, и П. С. Эренфестг который серьезно думал о переезде в Харьков. Он приезжал туда дважды.

Моя личная лаборатория в ЛФТИ не распалась. В Ленинграде остались и продолжали в ней работать П. Г. Стрелков и А. В. Степанов, дружба с которыми у меня сохранилась до сего дня.

Ф. Иоффе был назначен председателем Ученого совета УФТИ. Хотя роль его была и не велика, но значение огромно. Дело в том, что об общих принципах нам договариваться было нечего. Они были едины. Но в моменты затруднений Абрам Федорович со свойственным ему тактом всемерно поддерживал нас в правительственных органах Украины или в академических кругах.

Некоторые товарищи в правительстве УССР — да и в Москве — подозревали, не избавляется ли А. Ф. Иоффе путем создания новых институтов от нежелательных ему людей или не «бегут» ли на Украину те, кто недоволен Абрамом Федоровичем. Приезды А. Ф. Иоффе в Харьков, его дружеские письма и бескорыстная поддержка во всех вопросах, которые я поднимал, рассеивали всякие подозрения.

После 1933 г., когда я был назначен председателем Ученого совета УФТИ, Абрам Федорович приезжал иногда на несколько дней к нам в гости. Ему, по-видимому, нравилась научная жизнь института, были приятны встречи с друзьями. Докладов он не делал, но подолгу беседовал с разными людьми.

Не могу не отметить и прекрасное отношение к нашему институту как со стороны правительственных органов Украины, лично В. Я. Чубаря и председателя BGHX УССР Б. К. Сухомлина, так и со стороны харьковской интеллигенции — ученых всех факультетов университета, Электромеханического института, Ма

тематического института во главе с С. Н. Бернштейном и Н. И. Ахиезером, а также руководящих работников заводов (ХЭМЗ, ХПЗ), которые очень помогали УФТИ, охотно принимали на работу наших студентов, защитивших диплом, а также некоторых сотрудников УФТИ. Инженеры ХЭМЗ и Турбинного завода принимали участие в научных собраниях УФТИ и выступали у нас с докладами.

ТРИДЦАТЫЕ ГОДЫ

После моего окончательного переезда в Харьков, 2 апреля 1930 г., мои контакты с А. Ф. Иоффе значительно сократились. Сократились они частично и из-за того, что Абрам Федорович не во всем одобрял направление работ Харьковского института. С одной стороны, в Харькове имела место «гипертрофия теоретической физики». Началось с того, что в июне 1929 г. при УФТИ была организована 1-я и единственная в нашей стране конференция по теоретической физике, на которую съехались все без исключения физики-теоретики Советского Союза: от Гром- мера и Гамова до Френкеля и Тамма. Позднее на довольно долгие сроки приезжали многие физики-теоретики. Три раза институт посещал А. М. Дирак, целый год работал у нас Подольский, приехавший из США, Плачек был два раза, Вейсскопф — два раза, Г. А. Гамов в 1932 г. жил в Харькове, в 1934 г. на три недели приезжал Н. Бор. В 1932 г. в Харьков окончательно переехал Л. Д. Ландау.

С другой стороны, в Харькове успешно проводились работы по физике атомного ядра. Они были начаты К. Д. Синельниковым вместе с И. В. Курчатовым, который жил в течение 3—4 лет месяца по три-четыре в Харькове, иногда он приезжал с П. П. Ко- беко и Г. Щепкиным; кроме того, этими вопросами занимались А. И. Лейпунский и Г. Д. Латышев.

К тому времени, как И. В. Курчатов стал заниматься физикой атомного ядра в ЛФТИ, он имел уже подготовленные в Харькове конструкции, приборы и накопленный опыт. В Харьков он все еще продолжал ездить.

ДИСКУССИЯ О ПАРТИЙНОСТИ НАУКИ

В 1930-х годах среди физиков имели место дискуссии, которые корнями своими уходили к 1908 и к 1920 гг.

Все, конечно, читали книгу В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». В этой книге упоминается большевик «впе- редовец» А. А. Богданов, один из инициаторов Каприйской

школы. Этот самый А. А. Богданов в 20-х годах был в Ленинграде и выступал на заводах с докладами о том, чем занимаются ученые и что нужно рабочему классу от ученых. Рассуждения его сводились к следующему: наука партийна, т. е., по его словам, существует наука буржуазная и пролетарская. А значит, есть и физика буржуазная и пролетарская. Буржуазная физика —это разные атомы, молекулы, электроны, пролетариату же эти вещи не нужны. Пролетариату нужна энергия, учение об энергии. Посему долой максвеллово распределение скоростей, даешь оствальдовскую энергетику. Среди чиновников, ведающих литературой и программами, стало складываться опасное мнение, что старые учебники и программы не годятся и что из них должно быть изъято все, касающееся атомного строения вещества.

Положение спас физик-коммунист, московский профессор А. К. Тимирязев. Он как раз издал учебник молекулярной физики, в котором было написано даже о броуновском движении, и тем самым легализовал вопрос о молекулах и об атомах.

Но в дальнейшем этот же А. К. Тимирязев объявил, что относительность Эйнштейна и есть тот самый философский релятивизм, о котором пишется в «Материализме и эмпириокритицизме» как о философском идеализме. К Тимирязеву присоединились Н. К. Кастерин, академик В. Ф. Миткевич и некоторые другие ученые. К тому же в 1927 г. была сформулирована квантовая механика с ее принципом неопределенности, что дало дополнительную возможность этим физикам, а также некоторым горе- философам иллюстрировать на примере Эйнштейна и Бора падение буржуазной науки. И вот А. Ф. Иоффе и практически все физики стеной стали против атак «нападающих». Недобропоря- дочность со стороны «нападающих» заключалась в том, что они пытались придать оттенок политической неблагонадежности тем, кто поддерживал Эйнштейна и Бора. Например, на одной дискуссии И. Е. Тамм, разъясняя Миткевичу сущность принципа неопределенности, сказал, что ставить вопрос об одновременном наблюдении координат и импульса так же незаконно, как говорить о цвете меридиана.《А я спрошу Игоря Евгеньевича,——сказал Миткевич, — какого цвета его меридиан?».

В своем выступлении А. Ф. Иоффе с юмором ответил: «По-ви- димому, Владимир Федорович хочет сказать, что его, Миткевича, меридиан красный»,——и блестяще доказал, что научно-философская «революционность» Миткевича не имеет содержания.

ПЛАНИРОВАНИЕ НАУКИ

Переход от восстановления промышленности к индустриализации страны потребовал полного планирования народного хозяйства. Потребовалось и планирование науки. В Москве при

НТУ ВСНХ было созвано совещание ученых по планированию науки. На этом совещании А. Ф. Иоффе выступил с докладом (названия не помню, да его, кажется, и не было) о том, к чему может привести самый элементарный учет физических констант. Например, он пришел к выводу, что город, рассчитанный на миллион жителей, надо строить не в виде отдельных домов, а в виде одного большого здания объемом 100 000 000 куб. м. Такое здание имело бы площадь в 1 кв. км и высоту 100 м. При современном уровне светотехники дневной свет был бы не нужен и полностью заменен искусственным дневным светом. Нагревание от бытового тепла и дыхания жителей было бы достаточно для поддержания температуры. Мало того, была бы необходима обилт,- ная вентиляция не для очищения воздуха, а чтобы город не перегрелся. Удобства: отсутствие больших расстояний, дождей и слякоти. А захотел выехать на природу ——прошел 500 м, и ты на свежем воздухе. Город окружен лугами, парками, лесами, садами, не испорченными городской культурой.

Другой пример. Если крыши красить закисью меди, то под влиянием солнечного света они становятся источниками электродвижущей силы, с помощью которой можно было бы заряжать аккумуляторы и, таким образом, освобождать электростанции от бытовой нагрузки.

Доклад прошел без энтузиазма со стороны слушателей, но результат был неожиданный. Через несколько недель я получил запрос от руководства ВСНХ: какие работы ведутся или запланированы в УФТИ для осуществления плана академика Иоффе. По этому поводу мне пришлось беседовать с некоторыми членами Украинского правительства. Они мне сказали, что требования о немедленной реализации доклада есть, конечно, перегиб, но сам доклад им понравился. Он интересен и будит мысль в том направлении, что с помощью очень простых идей, буквально находящихся у нас под руками, можно коренным образом изменить быт.

Еще одно публичное выступление А. Ф. Иоффе имело место по следующему поводу. На заседании физико-математического отделения Академии наук, проходившем в Москве, было решено, что директора крупных институтов сделают доклады на общем собрании. Первым выступал директор Ленинградского физико- технического института А. Ф. Иоффе.

Доклада я не помню. А дискуссия носила неприятный характер. Это была серия поучений в адрес Абрама Федоровича о том, в каком направлении надо развивать институт, причем основной упрек заключался в том, что ЛФТИ мало связан с индустрией, с современной техникой. Тон речей был такой, словно говорят не о первоклассном институте, имеющем мировое значение, гордости страны, а о чем-то недоделанном и не вполне удачном. Надо сказать, что и некоторые работники ВСНХ стали до-

пускать в беседе с А. Ф. Иоффе непозволительную небрежность. После этого вышло какое-то постановление Президиума Академии наук, не вполне одобряющее руководство институтом со стороны А. Ф. Иоффе.

Постановление я не видел, но через несколько дней я был в Ленинграде на Ученом совете ЛФТИ, где Абрам Федорович сообщал о московском заседании, проявив необычайное обаяние, высокое чувство собственного достоинства и принципиальность. Надо сказать, Абрам Федорович был далеко не равнодушен к похвалам. О нем можно сказать словами Тютчева:"

...Хоть угодить Вам и не мечу, Но Ваши похвалы люблю, Когда в них искренность замечу. Балласт хотя не назначает, Куда и как плыть кораблю, Но ход его он облегчает.*

На этом заседании Абрам Федорович был совершенно спокоен. С чувством юмора и с достоинством Абрам Федорович сказал: «Несколько лет назад я делал доклад в ВСНХ на совещании под председательством Г. К. Орджоникидзе, который лестно отозвался о работе института, а я в своем заключительном слове сказал, что я неудовлетворен отсутствием критических замечаний в мой адрес. Теперь я могу сказать, что получил полное удовлетворение с этой стороны и даже с избытком».

Затем он сообщил о своем несогласии с большинством выступавших. Тут кто-то сказал, что по его докладу имеется постановление партии и правительства и что им нельзя так просто пренебрегать, на что Абрам Федорович ответил, что постановления партии и правительства нет, а есть постановление Президиума Академии наук, а это большая разница. На этом заседании Абрама Федоровича очень поддержал И. К. Кикоин.

①ИЗИК0-МАТЕМАТИ4ЕСК0Е ОТДЕЛЕНИЕ АН СССР

В 1918 г. А. Ф. Иоффе был избран членом-корреспондентом Российской Академии наук, а в 1920 г.——ее действительным членом. В 1933 г. Отделение физико-математических наук Академии

* Автор приводит выдержку из стихотворения Ф. И. Тютчева «Средство и цель» по памяти. Правильно:

...Стяжать венок от Вас не мечу, Но Ваши похвалы люблю, Коль на пути своем их встречу. Балласт хотя не назначает, Куда и как плыть кораблю, Но ход его он облегчает. (Ред.).

наук (ОФМН) избрало меня своим членом-корреспондентом. С этого момента у меня появилась новая возможность встреч с Абрамом Федоровичем на заседаниях Отделения и на общих собраниях Академии наук.

В 1933 г. было принято постановление правительства о переезде Академии наук в Москву. А. Ф. Иоффе остался в Ленинграде.

В это время А. Ф. Иоффе был академиком-секретарем Отделения физико-математических наук, президентом был (с 1916 по 1935 г.) академик А. П. Карпинский и непременным секретарем —академик С. Ф. Ольденбург.

Надо сказать, что из всех академиков-секретарей ОФМН Абрам Федорович был самым выдающимся. При нем ежемесячно происходили собрания Отделения, на которых заслушивались доклады ученых, входящих в состав Отделения. Интегральные доклады постановлением ОФМН премировались. Он тщательно продумывал порядок заседаний, поэтому они действительно были элементом научной работы со стороны Отделения. На каждом заседании Абрам Федорович умел организовать интересную благожелательную дискуссию по докладам. Нередко устраивались выездные сессии Отделения, проходившие в Свердловске, Харькове, Ереване, Тбилиси, Ленинграде. Надо сказать, что и само путешествие по железным дорогам было не мучением, а частью сессии. Помню, как в 1936 г. по дороге из Москвы в Свердловск мы — харьковчане и ленинградцы — ехали в одном не купированном вагоне, и Абрам Федорович, обаятельный собеседник и рассказчик, приходил из своего вагона и проводил с нами время.

Так же, как и в своем институте, А. Ф. Иоффе сумел организовать работу аппарата Отделения так, что сотрудники были настоящими помощниками в работе, а не лицами, поучающими академиков и членов-корреспондентов: «Мы смотрим на это таким-то образом». С благодарностью вспоминаю ученого секретаря Отделения Е. А. Коридалина и технического секретаря Надежду Ивановну Гришину.

Нельзя не отметить организацию А. Ф. Иоффе двух съездов физиков. Съезд 1928 г. проходил на пароходе, идущем по Волге. Пароход останавливался в разных городах ——в Нижнем Новгороде, в Казани, в Саратове,——и там происходили сессии съезда. В остальное время члены съезда встречались на пароходе и устраивали секционные заседания. Я лично не принимал участия в этом съезде, но многие рассказывали, что в качестве хозяина А. Ф. Иоффе был обаятелен. Во время этой сессии он познакомился с Анной Васильевной Ечеистовой, которую пригласил в ЛФТИ на должность ассистента.

ИЗМЕНЕНИЯ В ЖИЗНИ И РАБОТЕ

1930-е годы были годами больших изменений в жизни А. Ф. Иоффе и его института. В 1930 г. Абрам Федорович женился на Анне Васильевне Ечеистовой, которая в течение 30 лет, до 1960 г., была его спутницей в личной жизни и в научной работе.

В том же году и в последующие годы ряд руководящих и старейших сотрудников покинули ЛФТИ. Мы с К. Д. Синельниковым уехали в Харьков, в 1932 г. Я. Г. Дорфман и И. К. Кикоин ——в Свердловск. В 1941 г. Н. Н. Семенов со своим институтом переехал в Москву. В 1930 г. часть молодежи тоже ушла из ЛФТИ: Г. В. Курдюмов и Б. Н. Финкельштейн — в Днепропетровск, В. С. Горский ——в Харьков, П. Г. Стрелков и А. И. Шальников (в 1935 г.) —в Москву к П. Л. Капице, А. И. Лейпунский и В. И. Гей переехали в Харьков. Ушел из ЛФТИ Н. Я. Селяков, и в связи с уходом Г. В. Курдюмова с сотрудниками работы по рентгеноструктурному анализу прекратились.

На смену ушедшим появилась группа киевлян: А. П. Александров, П. В. Шаравский, Д. Н. Наследов, В. М. Тучкевич (ныне академик, директор ФТИ), в 40-х годах — А. П. Комар.

Лично я сохранил контакт с Абрамом Федоровичем и его не- ггосредственными учениками (И. В. Курчатовым и некоторыми другими).

В институте было создано и новое направление ——физика полупроводников, которой занялся А. Ф. Иоффе со своей лабораторией и группа киевлян»

Несколько изменился и самый стиль ЛФТИ в сторону уменьшения благожелательности и гостеприимства. Это осталось привилегией лаборатории и ближайшего окружения Абрама Федоровича. Появился дух некоего снобизма, совершенно чуждого А. Ф. Иоффе. Прекратились и ежегодные поездки его за границу.

ВОЙНА

Те, кто виделся с А. Ф. Иоффе в годы Отечественной войны, не могли не заметить того беспокойства, которое вызывал в нем итальянский и в особенности германский фашизм. Было заметно, что Абрам Федорович все больше и больше проявляет интерес к политике, чего прежде никогда не наблюдалось. В 1938 г. он стал членом Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся. В 1942 г., уже во время войны, А. Ф. Иоффе вступил в Коммунистическую партию.

В 1941 г. ЛФТИ эвакуировался в Казань, часть сотрудников осталась в блокадном Ленинграде и продолжала трудиться, выполняя чрезвычайно важные для Ленинграда работы. В тот период Абрам Федорович неправильно оценивал роль, которую он играл в науке. Он считал, что оборонные работы, которые вы-

поднялись под его руководством, имели большое значение. Это было неверно. Некоторые из его последователей и учеников действительно вели важнейшие работы. Но то, что делал сам Абрам Федорович, особенно большого значения не имело. Однако колоссальное значение имел тот дух бодрости, благожелательности, согласованности и взаимопомощи, который каким-то чудом всегда умел создавать Абрам Федорович в нелегких условиях начала войны. В этот период А. Ф. Иоффе, будучи вице-президентом Академии наук, работал вместе с президентом АН СССР В. Л. Комаровым, президентом Медицинской Академии наук СССР Л. А. Орбели и с президентом Украинской Академии наук А. А. Богомольцем. Происходившие во время войны общие собрания Академии наук СССР в Свердловске и Украинской Ака- мии наук в Уфе являлись важными событиями. Здесь происходил обмен мнениями, присутствовавшие члены Академии получали зарядку оптимизма. Эти сессии проходили под самым внимательным и благожелательным наблюдением ЦК ВКП(б). Абрам Федорович прилагал все усилия, чтобы помочь и облегчить работу ученых. Иногда самые короткие беседы с ним рассеивали дух уныния, если он появлялся. Влияние А. Ф. Иоффе сказывалось не только в области научной работы, но и в области быта ученых. Например, Абрам Федорович следил, чтобы в пайках ученые получали побольше сладкого, и был очень доволен, когда в 1942 г. ему удалось получить на каждого ученого по 2 кг шоколада.

В 1944 г. ЛФТИ возвратился в Ленинград, и Абрам Федорович начал воссоздавать свой институт.

В 1945 г. в Москве в связи с 225-летием Академии наук состоялась юбилейная сессия. Практически это был первый съезд ученых разных стран после войны. Традицию таких международных встреч ученых в послевоенные годы первыми продолжили ученые Советского Союза. Приехали Хиншельвуд, Борн, председатель Лондонского королевского общества химик-органик Робинсон, Адамар, Ленгмюр (из США) и другие ученые. Мне лично Абрам Федорович оказал большую честь, о которой я помню до сих пор: на той части юбилейной сессии Академии наук, которая происходила в Ленинграде, он поручил мне познакомить гостей с его институтом. Этим было подчеркнуто, что ЛФТИ считает меня «своим». Я показывал институт Адамару, Вустеру из Кембриджа и Ленгмюру, который вообще на полдня перешел под мою опеку.

ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ

После войны А. Ф. Иоффе пригласил меня перейти работать в его институт, но я уже дал согласие А. Н. Несмеянову перейти к нему, так как, по моему мнению, мое место было среди химиков (И. В. Гребенщикова и др.), с которыми я работал много

лет. Среди моих ближайших друзей также были химики ——ученики Л. А. Чугаева — и математики А. А. Фридман, Я. Д. Тамаркин, В. И. Смирнов, И. М. Виноградов. Моим решением Абрам Федорович был недоволен.

Из ЛФТИ к этому времени уехали в Москву И. В. Курчатов, А. И. Алиханов и А. И. Алиханян. В 1950 г. подал заявление об уходе с поста директора ЛФТИ и Абрам Федорович Иоффе. Преемником его стал бывший киевлянин А. П. Комар, который начал проводить в жизнь свои научные планы. В результате Абрам Федорович оставил ЛФТИ и основал новый институт ——Институт полупроводников в Ленинграде, куда и перешел со своей лабораторией.

Для А. Ф. Иоффе, как и для многих других, в частности для Эйнштейна, камнем преткновения была квантовая механика. Абрам Федорович говорил, что ему мешает ненаглядность основных понятий и методов квантовой механики. Дело не совсем в этом, а в том, что слишком глубокая разница между квантовой механикой и старой физикой. В античной механике Архимед говорил: «Дайте мне точку опоры, и я переверну землю». Но точки опоры не было. Блестящий представитель классической механики П. С. Лаплас говорил: «Весь мир состоит из материальных точек. Дайте мне положения (и скорости) этих материальных точек в какой-нибудь момент времени, и я вычислю вам историю вселенной на сколько угодно времени вперед и на сколько угодно времени назад. Вопрос только в технической трудности, но не в принципиальной невозможности решать такое большое количество дифференциальных уравнений 2-го порядка». Правда, тот же Лаплас говорил, что это не всегда и нужно. Например: «... идет дождевая туча. Зная начальные положения и начальные скорости каждой капли, можно вычислить путь каждой капли. Но, и не вычисляя путь каждой капли, можно сказать, что после дождя трава будет мокрая». Так рассуждал основатель исчисления вероятностей. Вот этот вероятностный характер всех положений квантовой механики — обстоятельство, такое ясное для Н. Бора, — являлся затруднением для Иоффе, а также и для Эйнштейна. Другим затруднением А. Ф. Иоффе было положение о неотличимости электронов. Невозможность пользоваться положениями классической физики в вопросах, подвластных квантовой механике (в мире атомов), создавало у А. Ф. Иоффе мнение о ненаглядности квантовой механики.

Как-то в 1917 г. после заседания Отделения физико-математических наук Абрам Федорович подошел ко мне и спросил:

——Скажите, Иван Васильевич, только по-честному скажите: понимаете ли Вы квантовую механику? Только по-честному.

—Это зависит от того, Абрам Федорович, что значит понимать. Разрепште ответить вопросом на вопрос: понимаете ли Вы уравнения Максвелла?

——Это совсем другое дело. Представления квантовой механики ненаглядны, тогда как уравнения Максвелла обладают наглядностью.

—Это не всегда так было.

— Нет, это было так всегда.

—Разрешите сослаться на авторитетного свидетеля. Больцман, который много сделал для понимания теории Максвелла, не считал ее понятной.

— Ах да, Вы хотите сказать фразу Больцмана: «Уж не бог ли начертал эти знаки?». Это совсем не то.

—Нет, я имею в виду два тома больцмановских Vorlesungen (iber die MaxwelFs Theorie der Elektrizitat und des Lichtes (1891). Эпиграф к этому сочинению Больцман выбрал из Гете:

《…Nun soil ich euch mit saurem Schweiss

Dem lehren, was ich selbst nicht weiss...»

—Неужели это написано?

—Именно.

—Странно, очень странно.

И еще: у А. Ф. Иоффе отсутствовала техническая фантазия. Он любил фантазировать, но на базе техники и потребностей сегодняшнего дня. Того, что незначительные на первый взгляд результаты, полученные сегодня, завтра могут послужить исходным пунктом технической революции, Абрам Федорович не видел.

А. Ф. Иоффе не любил логических противоречий в науке. Он старался их устранить. У него не было вкуса к тому, чтобы именно противоречия взять за основу новых находок в науке, что, наоборот, было так свойственно Резерфорду и Капице. Но что было у Абрама Федоровича и что он внес в руководимый им коллектив ЛФТИ — это физическое, научное мировоззрение. Не только лично с ним, но и с любым сотрудником можно было поговорить на любую научную тему и встретить если не понимание, то интерес к теме. Научный кругозор А. Ф. Иоффе придавал ему обаяние как ученому. Другая обаятельная черта Абрама Федоровича: до конца дней своих он работал в лаборатории сам, своими руками.

Вот Абрама Федоровича нет. Все люди умирают, всех жаль. Но есть люди особенные. Я, думая об Абраме Федоровиче, чувствую сжатие в сердце от того, что хотелось бы, как почти ни с кем другим, встретиться и поговорить о людях, о науке, о приборах, о книгах — а его нет, и другого такого не будет.

В последнее время начали выходить статьи и книги, посвященные А. Ф. Иоффе. В некоторых работах Абрам Федорович

изображается как герой, который вне времени, вне эпохи создал базу советской физики. Это неверно. Абрам Федорович был современником величайшего политического переворота в жизни человечества. И он шел вместе с прогрессивным человечеством и был активным строителем нового. Но он был не один. Те, кто имел счастье наблюдать рост страны социализма, не могут не отметить рост и становление культуры во всех областях. И в физике: в оптотехнике мы в 1915 г. начали с нуля (!!!), а сейчас занимаем если не первое, то одно из первых мест в мире. В отношении энергетики ——так же. А космическая радиолокация^ а спутники, а использование внутриядерной энергии, а лазерная оптика! Все это подготовлялось и делалось многими старыми и молодыми физиками — учеными старшего поколения и воспитанниками Советского строя. Все поработали хорошо. Что же касается самого А. Ф. Иоффе, то я вернулся бы к словам Н. И. Пирогова:

«Верно ли служили науке и правде?» — «Да».

«Можете ли безупречно вспоминать свою молодость?» —— «Да, да».

«Уважали ли чужую молодость?» — «О да!».

И это все.

И, кроме того, афоризм: «Суббота для человека, а не человек для субботы».

А. Вальтер

только студентам-мужчинам. Мы вынуждены были поселяться на частных квартирах. Я нашла комнату в Яшумовом переулке (ныне улица академика Курчатова) в деревянном двухэтажном домике. Несмотря на очень малые размеры комнатки и более чем скромную обстановку, она все же была очень дорога по моему бюджету, да и хозяйка досаждала различными требованиями и нотациями. Скоро, познакомившись со студенткой электромеханического отделения Людмилой Постниковой, я предложила ей пойти к заведующему общежитием с просьбой помочь нам добиться тех же прав, которые имели студенты-мужчины. Он отнесся к нам сочувственно, предложил временно переселиться в свободные комнаты и обещал на ближайшем же заседании комитета преподавателей, опекавшего общежитие (не помню точно, как он назывался), поставить вопрос о вселении женщин.

Как потом мы узнали, заседание это было довольно бурным, многие резко выступали против. Одним из первых, кто высказался за нас и сумел привлечь на свою сторону большинство, был Абрам Федорович Иоффе. Мнение передовых преподавателей восторжествовало, и наше пребывание в общежитии стало вполне легальным, вскоре там поселились и многие другие девушки.

Сам по себе описанный случай говорит не о многом, но если учесть, что речь идет о первом приеме женщин в Политехнический институт, что Абрам Федорович первый из профессоров привлек женщин (М. В. Кирпичеву, Я. Р. Шмидт, Е. П. Бутыр- кину) к работе в своей лаборатории, то становится ясным его отношение к новым революционным переменам в стране.

Пока было тепло, мы занимались в аудиториях главного корпуса, когда же стало холодно (главный корпус не отапливался), многие занятия перенесли в общежитие, где были большие комнаты на каждом этаже. Некоторые занятия проходили на квартирах профессоров и преподавателей.

Занимались мы все с энтузиазмом, и это не удивительно, ведь прошел всего только год после Великой Октябрьской революции. Мы были увлечены всем новым, буквально рвались скорей принять участие в переустройстве нашей Родины. Понятно, что такой человек, как Абрам Федорович, который тоже по-молодому воспринял революцию, стал для молодежи одним из самых любимых профессоров.

Слава о лекциях Абрама Федоровича привлекала всех настолько, что, хотя я была студенткой экономического отделения, я, как и большинство других, ходила на все его лекции. Действительно, эти лекции были блестящими по форме и очень интересными по содержанию.

Благодаря тому что студентов было мало, да и ряды преподавателей тоже поредели (многие застряли где-то на юге, кое- кто и сознательно), между жившими в институте преподавате-

лями и студентами были довольно близкие, почти товарищеские отношения. Кроме студентов, в нашем общежитии жили и некоторые сотрудники Абрама Федоровича по физико-техническому отделу Рентгенологического и р адио логиче ского института: П. Л. Капица с семьей, Я. Р. Шмидт, Е. П. Бутыркина. Сюда же на занятия кружка английского языка, в котором принимали участие и желавшие студенты (в числе обязательных предметов английского языка в то время не было), приходила М. В. Кир- пичева. Из разговоров с ними мы знали, над чем работает Абрам Федорович и каковы некоторые его планы по расширению научно-исследовательского института и организации физико-механического отделения (тогда не называли факультета).

За дружную и организованную жизнь Петроградским Советом наше общежитие было названо 1-м студенческим домом, что и было обозначено на доске над входом в общежитие.

Как и другие преподаватели, Абрам Федорович бывал у нас в общежитии, читал лекции, а иногда и беседовал со студентами. Лаборатория его помещалась тогда в двух комнатах правого крыла главного корпуса во 2-м этаже.

Помню, уже в 1919—1920 гг., когда окончательно перестали топить общежитие и нас расселили по квартирам профессоров и преподавателей, я жила как раз напротив этих комнат, у преподавателя по деталям машин Вячеслава Степановича Пискунова, в 37-й квартире химического павильона, и мы наблюдали, как вечерами, а иногда до утра, горел свет в окнах. В те годы только в эти комнаты подавалось электричество. С большим уважением относились мы к людям, которые работали за этими окнами, и даже не завидовали, что там есть свет, которого мы были лишены.

Помню, как радовались мы избранию Абрама Федоровича в действительные члены Российской Академии наук, как торжественно отпраздновали это событие. Оно происходило в главном корпусе, так как было теплое время года. Помню и Абрама Федоровича, тогда еще молодого, худощавого блондина, на возвышении для президиума, смущенного всеми выражениями уважения и восторга, как, впрочем, это случалось до конца его жизни. Через 35 лет в Академии наук в Ленинграде, когда праздновался 75-летний юбилей Абрама Федоровича, он был таким же смущенным, растроганным, как будто бы не считал себя заслуживающим всех этих почестей. Скромность и деликатность были его отличительными чертами. Он никогда не разговаривал со своими сотрудниками, даже очень молодыми и мало знающими, не только свысока, но даже как старший, лишь бы он видел, что человек хочет работать, хочет знать, хочет сделать как можно лучше.

Образ Абрама Федоровича Иоффе как человека недюжинного ума, необычайной целеустремленности и вместе с тем очень вни-

мательного к людям, особенно к молодежи, сложился у меня еще в те годы, когда я не была с ним знакома, а он и не знал о моем существовании. Я была несказанно рада, когда мне представилась возможность в 1925 г. работать в его институте (уже помещавшемся с 1923 г. в здании по Дороге в Сосновку, 2) в качестве помощника библиотекаря.

В Государственном физико-техническом институте (ГФТИ — так называли институт, который носит сейчас имя Абрама Федоровича Иоффе) впервые я была, кажется, в феврале 1924 г.— на праздновании годовщины открытия нового здания института. В зале, где помещалась библиотека, проходила официальная часть с кратким докладом Абрама Федоровича о деятельности института за прошедший год. Потом все знакомились с лабораториями, сотрудники института показывали свои установки, рассказывали о своих работах. И везде можно было видеть Абрама Федоровича как радушного хозяина, переходившего от одной группы гостей к другой, из одной лаборатории в другую. Затем в том же зале ——ужин за большими столами, а потом и танцы, и игры, и шуточные представления, и куплеты на институтские темы.

Библиотекой ГФТИ заведовала Вера Андреевна Иоффе, она и предложила мне быть ее помощницей. Мы были знакомы еще со времен огородов 1920—1921 гг., когда наши участки были поблизости и мы делились успехами и неудачами по части овощеводства. В сентябре 1925 г. я приступила к своим обязанностям, а через год, когда Вера Андреевна оставила работу, я стала заведовать библиотекой. Вот с этого времени я очень часто общалась с Абрамом Федоровичем. Он всегда сам много занимался библиотекой. В начале ее организации закупал за границей журналы и книги, а в дальнейшем подсказывал, какие книги и журналы следовало выписывать и приобретать. Когда я стала самостоятельным работником, он почти ежедневно заходил в библиотеку, — может быть, присматривался к новому молодому работнику.

Помню, как он остался доволен, когда я рассказала ему, что хочу завести в библиотеке систематический каталог, в котором уже назрела необходимость как по размерам библиотеки, так и по количеству людей, ею пользующихся. Он всегда очень любил в людях проявление инициативы в работе. Я рассказала ему, что советовалась с главным библиотекарем Политехнического института, что хожу туда на семинары и в связи со спецификой нашей библиотеки нахожу, что обычное деление на отделы нам не подходит и нужно выработать свое, но так как я не физик, то хотелось бы, чтобы кто-нибудь из научных работников физиков мне помог. Абрам Федорович все одобрил и предложил мне обратиться к ученому секретарю института Виктору Робертовичу Вурсиану, что я и сделала. Впоследствии в связи со своей заграничной командировкой Абрам Федорович решил организовать

G5G5Воспоминания об А. Ф. Иоффе

G5

G5

библиотечный комитет, который был утвержден Советом института, под председательством В. Р. Бурсиана. Кроме него, в библиотечный комитет вошли Я. Г. Дорфман, Г. А. Гринберг, Л. Н. Салтыков и я. Но и в то время, когда уже регулярно работал библиотечный комитет, Абрам Федорович продолжал следить за работой библиотеки, бывал на наших заседаниях и особенно активно принимал участие в выписке литературы.

Работать с Абрамом Федоровичем было очень приятно. Он относился внимательно к работе и к людям, производящим эту работу, причем не только к научным работникам, но и ко всем служащим и рабочим института. Например, одеваясь у вешалки, он приветливо разговаривал со старушкой-гардеробщицей Анной Дмитриевной. Увидав однажды моего сынишку и поговорив с ним немного, он каждый раз при встрече разговаривал с ним, а приходя в библиотеку, расспрашивал о нем.

Я начала работать в институте почти одновременно с К. Д. Синельниковым, вскоре появился И. В. Курчатов, затем П. П. Кобеко. В прежней лаборатории им, видимо, стало тесно, и они получили комнату, которая до этого носила название «зала Совета», где происходили знаменитые семинары, на которых можно было увидеть не только физиков Ленинграда, но и приезжих из Москвы и других городов, а также ученых из-за границы. Теперь все эти заседания были перенесены в библиотеку. Начинались они в 7 час. вечера, а так как библиотека работала значительно дольше и в последние минуты сотрудники могли получить на ночь новейшие номера журналов, то я присутствовала на этих заседаниях, чтобы по окончании их выдать журналы.

Комната, в которой была устроена лаборатория Синельникова и Курчатова, находилась напротив библиотеки, полуэтажом выше. Вечерами, когда я оставалась работать над каталогом, иногда задерживаясь до ночи, из этой комнаты слышались очень громкие, горячие споры, разносившиеся по всему институту. Абрам Федорович, часто работавший допоздна в своей лаборатории, обычно приходил в их комнату, скоро споры стихали, и велась уже спокойная беседа. Абраму Федоровичу удавалось примирить спорщиков и привести их к какому-то соглашению.

Все сотрудники института были тогда еще очень молоды, даже старшие физики — Н. Н. Семенов, И. В. Обреимов — не достигли еще 35 лет, К. Д. Синельникову, И. В. Курчатову, П. П. Кобеко, А. Ф. Вальтеру, В. Н. Кондратьеву, Ю. Б. Харитону еще далеко было до тридцати, а многие были и совсем юцыми. Работали все с увлечением, но, естественно, развлекались тоже от всей души.

Десятую годовщину института отпраздновали очень торжественно и очень весело. Как обычно, днем были доклады о новых работах и торжественное заседание Совета, а вечером была по-

казана постановка из жизни института, сочиненная А. К. Вальтером и Я. Г. Дорфманом. В шуточной форме в ней была показана история института, причем многие играли самих себя, других изображали молодые сотрудники, но, несмотря на некоторую карикатурность изображения, никто не обижался. Абрам Федорович очень смеялся, когда А. К. Вальтер, изображая его, тер пальцем воображаемую лысину (жест, обычный для Абрама Федоровича при несколько затруднительном разговоре).

Очень остроумно и смешно был изображен Н. Н. Семенов, «сколачивавший» средства для открытия ЛФТЛ. Он ездил по сцене на лошадке-палочке справа налево, от столика к столику (так изображались различные организации, от которых зависело финансирование) и, получив в 6 местах по 0, в последнем седьмом месте получил 1. Эти цифры появлялись поочередно над столиками; таким образом, после последней единицы получился 1 000 000. Все это сопровождалось пением соответствующих куплетов. Вся постановка кончалась сценой, где была изображена ракета, и сидевшие в ней физики пели:

Нам тесен шар земной, достигли идеала:

Без ①ТИ угла здесь больше нет. И мы летим устроить филиалы Для обитателей окраинных планет.

Без крыльев, руля и мотора Летим на ракете в эфир. Заполним мы физикой скоро Весь звездный заоблачный мир.

Не сказка, не мечта, поверь, любезный зритель: Сумели мы природу покорить.

И скоро будет каждый звездрый житель Нас, физиков земли, благодарить.

Без крыльев, руля и мотора Летим на ракете в эфир. Заполним мы физикой скоро Весь звездный заоблачный мир.

На этом вечере В. Р. Бурсиан познакомил меня со своей молодой женой А. А. Ферхмин, которая впоследствии рассказывала мне, как усиленно хлопотал Абрам Федорович, стараясь помочь В. Р. Бурсиану в тяжелый период его жизни, и как взял ее на работу (возможно, не без участия Абрама Федоровича) друг его Л. А. Орбели.

Летом 1930 г. мы с А. К. Вальтером переехали в Харьков* Но отношения наши с Абрамом Федоровичем не прервались. Антон Карлович был одним из любимых учеников Абрама Федоровича, а для Антона Карловича Абрам Федорович всегда являлся идеалом ученого, человека и гражданина. Неоднократно бывал Абрам Федорович у нас в Харькове. УФТИ был его любимым детищем.

В марте 1931 г. была организована первая в истории УФТИ конференция (по диэлектрикам), которая проходила у нас в зале Совета в главном корпусе. Прибывшие на нее ленинградцы разместились на квартирах своих приятелей, переехавших в свое время из Ленинграда в Харьков. Был на этой конференции и Абрам Федорович, и его друг Павел Сигизмундович Эренфест, который остался на несколько месяцев в Харькове.

Мы тоже приезжали в Ленинград довольно часто и виделись с Абрамом Федоровичем. Антон Карлович переписывался с ним как по вопросам науки, так и по вопросам преподавания физики и устройства талантливой молодежи.

Весной 1951 г., когда Антон Карлович Вальтер был избран в действительные члены Украинской Академии наук, Абрам Федорович прислал ему следующую телеграмму: «С радостью прочел весть о Вашем избрании. Поздравляю от всей души, уверен, что Вы прославите советскую физику и вместе с Кириллом Дмитриевичем создадите передовую советскую школу. Рад за Вас, за УФТИ, за Академию и за себя. Ваш Иоффе».

Весной 1954 г., когда праздновалось 300-летие воссоединения Украины с Россией, в Харькове состоялась торжественная научная сессия Академии наук Украинской ССР (по физико-математическим наукам).

Абрам Федорович и Анна Васильевна Иоффе приехали накануне сессии в воскресенье. Синельниковы, Лазаревы и мы с Антоном Карловичем встречали их на вокзале, потом поехали в институт, затем позавтракали у Синельниковых, отдохнули и поехали на машинах в лес. Когда в машине я предложила закусить прямо на ходу и доставала еду из термосов, Абрам Федорович рассказал, что скоро сконструируют такой прибор, который путем простого переключения можно будет использовать как холодильник и как духовку и даже пристроить его в машину. В тот раз они с Антоном Карловичем задумали совместную поездку на машине из Харькова в Ромны. Абрам Федорович хотел побывать там и показать нам город своего детства и юности. Этой поездке не суждено было осуществиться. Тогда же на какое-то замечание Антона Карловича о вечной душевной молодости Абрама Федоровича он сказал, что это, видимо, потому, что он всегда смотрит вперед и живет будущим, а не прошедшим. Да, таким он был до конца своей жизни ——стремящимся вперед всеми своими помыслами, таким он представляется мне и сейчас, хотя его давно уже нет.

Летом 1954 г. мы были в Ленинграде и ездили на дачу к Абраму Федоровичу и Анне Васильевне. Очень милый домик, удобный и для лета и для зимы; даже зимой они проводили выходные дни на даче. Чудесный садик, который они сами сажали я за которым сами ухаживали, с массой роз, с какими-то декоративными грудами камней, по которым струились маленькие ру-

чейки с водопадиками, и самое трогательное — обрыв, над ним скамеечка и Абрам Федорович, рассказывающий с детским восторгом, что под этим обрывчиком есть лисья нора и если сидеть на скамеечке очень тихо, то лисица выводит своих лисят и играет с ними на виду у сидящего. В этот день очень ярко проявилась его любовь к природе и ко всему живому.

В октябре 1955 г. мы опять виделись на праздновании 75-летнего юбилея Абрама Федоровича. Еще в поезде, подъезжая к Ленинграду, мы услышали по радио, что Абраму Федоровичу присвоено звание Героя Социалистического Труда, и были очень рады, что работа всей жизни Абрама Федоровича так высоко, так справедливо оценена нашим правительством. Многие из нас не встречались более двух десятков лет. Не сразу угадывали, кто подошел и заговорил с тобой, но всех объединяло отношение к юбиляру. Все мы любили его с юных лет. Все привыкли считать его своим духовным отцом, недаром в дни нашей молодости в ГФТИ его называли ласково «папа Иоффе». И в торжественном зале звучали не просто торжественные речи тех, кто привез адреса и кому было поручено разными коллективами поздравить Абрама Федоровича, а искренние, теплые обращения к Абраму Федоровичу. Как будто это была действительно огромная семья, которая собралась чествовать своего патриарха. Это и была семья советских физиков, его детей и внуков по науке. Так же тепло и дружески прошел банкет, устроенный Абрамом Федоровичем в здании Дома ученых.

В 1957 г. я видела Абрама Федоровича в последний раз. Мы ездили на несколько дней в Ленинград и один вечер провели в доме у Абрама Федоровича и Анны Васильевны. Какой веселый он был в тот вечер! Он был доволен своим институтом полупроводников, опять проектировал поездку в Ромны, показывал новые приобретенные им пейзажи. Он любил именно этот вид живописи, в чем мы с ним сходились.

В 1960 г. осенью мы готовились к празднованию 80-летнего юбилея Абрама Федоровича. Обдумывали интересные и остроумные подарки, сочиняли стихи. Сохранилось у меня стихотворение, сочиненное Г. Т. Николаевым и А. К. Вальтером:

Чреду научных совершений Венчая мы елею о том, Чтоб сделать лучше, совершенней И шар земной, и каждый дом,

Вот здесь, на берегах Невы, Из года в год все вновь и вновь В юнцах воспламеняли Вы К науке страстную любовь.

И Вашим пламенем горя, Заветы Ваши сохраняя,

Несли их Ваши сыновья Во все концы родного края.

И мы то пламя сберегли: Оно горит у нас огромное, На лоне Харьковской земли Дробили мы ядро атомное.

Стремимся, новое творя, Горя, как Вы, энтузиазмом, В край абсолютного нуля Иль в жаркие пучины плазмы.

И вдруг за две недели до предстоящего праздника пришла трагическая весть. Это казалось каким-то невозможно нелепым, не вязавшимся с представлением об Абраме Федоровиче как о вечно молодом.

Антон Карлович поехал на похороны, я была нездорова и не могла поехать, хотя очень волновалась, что Антон Карлович поедет один, так как он очень тяжело переживал эту смерть, а сам был болен, перенеся инфаркт.

В дороге он закончил юбилейное стихотворение двумя строфами, которыми мне хочется заключить свои воспоминания:

Ваш каждый ценен был совет, Вы зла не проходили мимо, И мнилось: Вас на много лет Минует рок неумолимый.

И вдруг померк Ваш теплый свет, Но ярок след в советской были. С тоской мы говорим «Вас нет» И с благодарностью «Вы были».

Е・ Д. Девяткова

По инициативе Абрама Федоровича Иоффе в 1918 г. в Петроградском политехническом институте (ППИ) был организован физико-механический факультет (ФМФ), который должен был давать студентам физико-техническое образование и по окончании —звание инженера-физика.

В 1921 г. состоялся первый после гражданской войны большой прием студентов в Политехнический институт со вступительными экзаменами по физике и математике. По совету моего старшего брата, оканчивавшего в то время механический факультет ППИ, я решила поступить на ФМФ. Тогда среди политехников были прямо противоположные мнения о новом факультете. Одни счи-

тали, что такое образование нужно и интересно для молодежи. Другие, более консервативно настроенные студенты и преподаватели полагали, что из этого вряд ли получится что-либо положительное: будут выпускаться не инженеры-физики, а и не инженеры, и не физики. В дальнейшем стало ясно, насколько целесообразно было такое обучение и как много подготовлено ФМФ талантливых ученых-исследователей.

Вступительные экзамены в 1921 г. были едины на всех факультетах. Желающих поступить на такие ——давно известные — факультеты, как электромеханический и механический, было много. Конкурс был довольно большой. Поэтому сдавшие экзамены и не принятые на эти факультеты старались попасть на физико-механический, который был тогда еще мало известен, особенно в провинции. В результате сравнительно легкого приема на первом курсе ФМФ оказалось человек 60.

Абрам Федорович в качестве декана подписывался на заявлениях о зачислении на ФМФ. На его вопрос, собираются ли подавшие заявления стать инженерами-физиками, конечно, все отвечали утвердительно. Но большинство из них надеялось со второго курса перейти на более интересующие их факультеты, как это и произошло впоследствии.

О физико-механическом факультете и его первых преподавателях стоит вспомнить: ведь душой и руководителем его был Абрам Федорович, и здесь сказались результаты его созидательного труда.

На первом курсе лекции по физике и химии, а также лабораторные занятия по этим предметам и лекции по теоретической механике были общими для всех технических факультетов. Отдельно читался А. Ф. Гавриловым лишь курс математики с упражнениями и несколько отличалось преподавание черчения В. Н. Дыньковым.

Лекции по физике состояли из двух разделов. Первый из них охватывал два кратких курса —— «Электрической ток» и «Колебательное движение», которые читал В. В. Скобельцын в первом п втором семестрах. Второй раздел — курс Абрама Федоровича — назывался «М о лекулярной физикой» и был рассчитан также на оба семестра первого курса.

В. В. Скобельцын был очень опытным лектором. Курс его был, конечно, хорошо отработан (более всего для подготовки электриков). Студенты получали прекрасную подготовку, но он излагал материал настолько точно и ясно, что в голове первокурсника все как бы отпечатывалось, запоминалось и не вызывало каких- либо вопросов, недоумений и специального интереса.

Другое представляли лекции Абрама Федоровича. На меня, например, они с самого начала произвели неизгладимое впечатление. Я хорошо знала курс физики средней школы, слушала лекции по отдельным вопросам физики в Вологде, но не имела таких

ясных представлений о строении материи, какие я получила из первых лекций Абрама Федоровича. Правда, в курсе молекулярной физики не все было понятно начинающим студентам, так как Абрам Федорович иногда пользовался положениями не столь простыми (например, законами термодинамики) и вводил их по ходу изложения, не останавливаясь на начальных понятиях. Но вместе с тем это было увлекательное введение в физику элементарных явлений, требующее постоянной работы ума.

Абрам Федорович читал очень просто. Демонстраций на лекциях было немного, но они производили большое впечатление (например, рассеяние света в мутной среде и цвет неба).

Лекции Абрама Федоровича начались в 1921 г., вскоре после его возвращения из-за границы. Осенью он сделал доклад в Политехническом институте для широкого круга лиц, включая преподавателей, о новых идеях, исследованиях и изобретениях на Западе. Поскольку в предшествующие (1917——1921) годы иностранная научная литература в Политехнический институт не поступала, доклад вызвал большой интерес как у физиков, так и у техников. Помню, тогда демонстрировалась лампа необычайной, как тогда казалось, силы света («точечная»).

Зима 1921/22 г. была тяжелой для института. Топлива практически не было, и учебные помещения не отапливались. По этой причине с января до апреля 1922 г. общие лекции и занятия были прекращены и второй семестр перенесен на летние месяцы. Отдельные занятия со студентами физиками-механиками проводились в сравнительно небольшой комнате ——канцелярии факультета, в середине которой была сложена кирпичная печка с выводом трубы прямо через форточку. Дежурный студент должен был заранее приходить и растапливать печку. Поскольку дрова были сырыми, на занятиях часто приходилось сидеть в густом дыму. С осени 1922 г. с отоплением зданий стало несколько лучше.

Начиная со второго курса студенты занимались по факультетам. К этому времени из 60 студентов приема 1921 г. на физикомеханическом факультете осталось человек 20——25. Вместо ушед~ ших на другие факультеты появились вновь принятые прямо на второй курс из различных вузов. Из них помню Ю. П. Масла- ковца, А. Н. Арсеньеву, К. Н. Васильева и других. Это уже были не случайные люди, а желавшие серьезно заниматься физикой —— или теоретической, или прикладной.

Со второго курса, кроме лекций и программных занятий по лабораториям, проводились различного рода семинарские и индивидуальные лабораторные работы. Сейчас трудно даже представить себе, как могли мы слушать столько лекций и столько рабо~ тать, несмотря на тяжелые условия быта. У нас был курс лекций Н. Н. Семенова по электронным явлениям. При этом Н. Н. Семенов давал желающим некоторые экспериментальные задачи, для

выполнения которых необходимо было работать дополнительно несколько часов. Был курс И. В. Обреимова по оптике. Я. И. Френкель читал нам сначала термодинамику, а затем статистическую физику. Довольно большой курс математики с упражнениями читал А. Ф. Гаврилов. При этом никаких учебников в то время не было. Курсы были новыми по содержанию, некоторые преподаватели читали их впервые. Все нужно было записать и разобрать сразу же после лекций. Особенно много работы было с лекциями Я. И. Френкеля.

Хочется попутно остановиться на изучении теоретической механики. Нашему приему посчастливилось в течение двух лет (на втором и третьем курсе) слушать лекции А. А. Фридмана по динамике точки и системы. Он тогда только что закончил свою теорию расширяющейся вселенной и рассказал ее нам в виде, доступном для понимания студентов. На лекции А. А. Фридман приходил всегда с конспектом, или, как он говорил, шпаргалкой, в который, однако, никогда не заглядывал, заполняя уравнениями одну за другой все доски в аудитории. Но однажды он забыл принести эту шпаргалку. Начав лекцию, он вскоре заявил, что отсутствие ее лишает его возможности читать. Оделся и уехал.

А. А. Фридман не ограничивался только лекциями. Он охотно давал задачи и работал со студентами, проявлявшими интерес к какой-либо из областей его работы. Он хотел также организовать семинар и роздал ряд тем для докладов. К сожалению, это начинание было прервано его смертью.

На семинаре Я. И. Френкеля также заслушивались студенческие доклады по изложению новых в то время экспериментальных работ. Мы самостоятельно разбирали журнальные статьи и затем излагали их содержание. В то время это были главным образом работы немецких ученых по исследованию электронных и ионных явлений в вакууме и в газах.

Кроме физики, математики и механики, в программе были и технические курсы： сопротивление материалов, электротехника, теплотехника, электрические машины и др. Большинство лекций и занятий по этим курсам проводилось вместе с техническими факультетами, часть же ——отдельно, например курс Ю. Г. Вульфа по кристаллографии.

Такая живая научная и учебная жизнь студентов вдохновлялась прежде всего Абрамом Федоровичем, собравшим на своем факультете замечательных преподавателей.

Как известно, в 1918 г. Абрам Федорович Иоффе организовал научно-исследовательский Физико-технический рентгенологический институт (ФТРИ). Временно научно-исследовательская работа его велась в помещениях Политехнического института.

Однако в 1922 г. институту было предоставлено отдельное здание, которое принадлежит ему и поныне. Здание это заселялось очень быстро. Помню, что еще в самом начале 1923 г. Н. Я. Селяков, читавший нам курс физики рентгеновских лучей, демонстрировал только что приобретенный за границей спектрометр Зигбана в почти пустом здании. Но к концу 1923 г. во всех комнатах уже велась экспериментальная работа; библиотека была открыта целые дни, до вечера; еженедельно (по пятницам в 5 час. вечера) устраивался научный семинар, открытый для всех желающих. Благодаря руководству Абрама Федоровича этот семинар был очень оживленным. Его посещали многие ленинградские физики. Студенты физико-механического факультета тоже имели свободный доступ как на семинар, так и в библиотеку. Следует отметить, что еженедельный общеинститутский семинар продолжал су- ществовать в ЛФТИ под председательством Абрама Федоровича до 1951 г.

Все поступившие учиться на физико-механический факультет в 1920 г. (их было 6 человек: Г. И. Аксенов, А. Ф. Вальтер, Я. Д. Дорфман, В. Н. Кондратьев, Н. Н. Миролюбов, Ю. Б. Харитон) уже в 1922 г. занимались экспериментальной работой в лабораториях ЛФТИ.

Весной 1923 г. Абрам Федорович вызвал 6 студентов нашего курса (Г. В. Курдюмова, А. Н. Арсеньеву, А. И. Лейпунского, К. Н. Васильева, В. Д. Петрова и меня) в свою лабораторию в ЛФТИ и предложил на выбор несколько тем для начала экспериментальной работы под его руководством.

В то время в здании ЛФТИ Абрам Федорович имел для своей работы большую комнату на втором этаже (в левом крыле от входа), которая впоследствии отошла к его квартире. Посередине комната была разгорожена примерно до половины приборными шкафами. За ними был кабинет Абрама Федоровича с письменным столом, диваном и креслами, в котором он принимал посетителей. В левой части комнаты находилась темная камера с рентгеновской установкой. В ней в то время рассматривались кристаллы каменной соли, с помощью которых Абрам Федорович проводил работу по исследованию прочности и состояния поверхности кристаллов. В передней части комнаты стоял длинный стол — рабочее место М. А. Левитской, здесь же был отведен стол и для моей работы.

Из предложенных Абрамом Федоровичем вопросов я выбрала выращивание кристаллов методом регулирования отвода тепла. За несколько лет до этого Абрам Федорович заинтересовался такого рода кристаллизацией и начал работу, в которой кристалл должен был расти из расплава в фокусе параболического зеркала.

зико-технический рентгенологический институт был основан в 1921 г. {Ред.).

Напротив этого зеркала ставилось второе, в фокусе которого находился некоторый охладитель (например, маленький сосуд с жидким воздухом). Лучистый обмен между расплавляемым веществом II холодным телом в фокусе второго зеркала должен был быть отрегулирован так, чтобы растущий кристалл находился при температуре, очень близкой к температуре его плавления. В 1923 г. Абрам Федорович предложил изменить схему метода: зародыш кристалла, растущего из расплава, прикреплялся к концу медного стержня, второй конец которого подогревался намотанной на него небольшой электрической печкой. Регулируя этот подогрев, следовало держать температуру растущего кристалла несколько ниже точки плавления, в то время как расплав находился при температуре плавления. Методом охлаждения через медный стержень предполагалось регулировать скорость роста кристалла. В качестве материала для кристаллизации была выбрана селитра.

У меня не было экспериментальных навыков, кроме тех, которые давались на занятиях в учебных лабораториях. Поэтому я принялась за работу с некоторым волнением. Первое страшное происшествие случилось в тот день, когда я, не зная, что селитра при застывании очень сильно увеличивается в объеме, оставила данный мне Абрамом Федоровичем термометр в остывающем расплаве. Придя на следующий день, я нашла раздавленный термометр и не знала, как показаться на глаза Абраму Федоровичу. Пришлось все-таки признаться. И вдруг вместо ожидаемой проборки я услышала: «Ну что ж, не делает ошибки только тот, кто ничего не делает». И мне был выдан другой термометр, а фраза эта запомнилась навсегда.

В 1923/24 учебном году для нас, студентов третьего курса, Абрам Федорович организовал в ЛФТИ семинар по вопросу об электропроводности металлов. Мы поочередно рассказывали о теоретических и экспериментальных работах, начиная с работ Ви- деманна и кончая, если не ошибаюсь, работами Ричардсона по испусканию горячих электронов. Мне досталось рассказывать теорию Вина. Абрам Федорович, как всегда, вносил определенность во все неясные места докладов.

Осенью 1924 г. мне было предложено поступить работать в Главную Палату мер и весов, не оставляя занятий в Политехническом институте. С материальной стороны это было для меня крайне необходимо, но нужно было на время оставить экспериментальную работу в ЛФТИ. Когда я спросила совета у Абрама Федоровича, он прежде всего выразил удовлетворение по поводу того, что на студентов физиков-механиков начинается спрос от посторонних научных институтов (это, кажется, был первый случай), и сказал, что в Палате мер и весов стоит поработать, так как там многому можно научиться в отношении методики и точности измерений.

Примерно через год Абрам Федорович предложил мне тему, посвященную исследованию зависимости границы внешнего фотоэффекта от диэлектрической постоянной среды, в которую вырываются электроны. Это было как бы продолжением прежней работы Абрама Федоровича с фотоэффектом в вакууме методом подвешенной пылинки в электрическом поле; при срывании электрона заряд пылинки меняется, и она начинает двигаться вдоль поля. Однако работа осталась незаконченной. Сначала я была очень загружена учебными занятиями и служебной деятельностью и не могла выделить для нее достаточного времени. Затем тяжелая болезнь сердца вообще вывела меня из строя на два года. Таким образом, моя работа под руководством Абрама Федоровича прервалась до 1935 г., когда я поступила в Физикоагрономический институт, организованный Абрамом Федоровичем в 1932 г.

Задачи этого института были новы и разнообразны. В то время он состоял из двух отделов: физики почвы и светокультуры растений. Я работала в последнем. Руководил этим отделом В. П. Мальчевский ——крупный специалист по древесине и физиологии растений и прекрасный человек, оставивший о себе светлую память (погиб в 1942 г.). Физико-агрономический институт тогда не имел еще собственного помещения. Его лаборатории занимали часть комнат и подвал в здании ЛФТИ, а также построенную по соседству деревянную оранжерею и опытный участок открытого грунта около нее. Условия работы в первые годы оставляли желать лучшего. Но поскольку самое необходимое оборудование у нас имелось, а механическая и стеклодувная мастерские четко выполняли наши заказы, работа физиков продвигалась вперед. Кроме физиков, работавших в институте, было привлечено несколько человек в качестве консультантов из ведущих физиков Л①ТИ (В. П. Жузе, Е. В. Кувшинский, Ю. П. Мас- лаковец и другие). Под председательством Абрама Федоровича регулярно (и часто) собирался Ученый совет института, на котором обсуждались результаты проделанной работы и решались вопросы организации дальнейших исследований. Все это происходило в очень простой, непринужденной и оживленной обстановке. Нередко сотрудники выступали со своими мыслями и предложениями, которые тут же с интересом рассматривались. Нужно сказать, что число основных работников было невелико, но все они с горячностью относились к решению своих задач, поэтому характер работы того времени был очень живым. Несколько задач решалось уже не в лабораторных условиях, а на местах (например, покрытие почвы и закрепление песков — в Средней Азии, охрана от заморозков растений за Полярным кругом — на Кольском полуострове). В лаборатории светокультуры, которую я знала ближе, несмотря на трудные условия работы (в деревянном помещении, где невозможно было термостатирование), были по

лучены определенные результаты по воздействию света разных участков спектра на несколько типов растений, по действию световых ударов, по продолжительности темного и светлого периода суток. Работы были доведены до полевых условий. На опытном участке около оранжереи выращивались несколько видов растений, прошедших предварительно ту или иную световую обработку.

Для измерения получаемой растениями лучистой энергии требовались специальные приборы. Разработка таких приборов и изготовление их также велись в Физико-агрономическом институте. Начало было положено изготовлением селеновых фотоэлементов с соответствующими фильтрами. Даже газосветные источники света (ртутные и неоновые) приходилось готовить самим. Тогда же мною был разработан и счетчик лучистой энергии, измерявший количество энергии, падающей на единицу площади за определенный промежуток времени.

Наш молодой институт, как, впрочем, все, что создавалось Абрамом Федоровичем, уже в те годы был жизнеспособной организацией, в которой физическими методами решались многие задачи сельского хозяйства.

В период моей работы в ФАИ заместителем Абрама Федоровича был К. П. Жильцов. Будучи человеком инициативным, деятельным и благожелательным, он удачно поддерживал тот неформальный, рабочий стиль, который всегда был характерен для Абрама Федоровича, и, таким образом, помогал ему в работе.

В конце 1939 г. я снова оказалась в непосредственном научном контакте с Абрамом Федоровичем, перейдя в его лабораторию в Физико-техническом институте. В лаборатории уже велась работа по созданию термоэлементов из полупроводниковых веществ с большими значениями электропроводности. Ю. П. Маслаковец занимался изучением сернистого свинца. К моменту моего прихода в лабораторию основные свойства этого вещества были уже известны. Перед нами стояла задача полного обследования его термоэлектрических свойств в широком интервале температур, а главное — освоение методов получения устойчивого материала с положительным и отрицательным типом проводимости. Сначала мы работали вдвоем с Ю. П. Маслаковцем. Лишь исходный материал готовила сотрудница Б. В. Курчатова ——химик А. С. Альт- шуллер.

Следует заметить, что в то время в Физико-техническом институте специальных лаборантов, как правило, не было и всю черновую работу выполняли или студенты, или молодые сотрудники лаборатории. Когда же они «вырастали», на подготовительных работах их сменяла новая молодежь.

К середине 1940 г., несмотря на разразившуюся в конце 1939 г. войну с Финляндией, которая заметно отразилась на жизни института (холод в помещениях, недостаток электроэнер-

гпи и т. п.), были получены основные термоэлектрические характеристики сернистого свинца в интервале температур 300——750° К. Оменв отчетливо помню горячий интерес, проявляемый к этой работе Абрамом Федоровичем. Он с нетерпением ожидал новых результатов. Постоянно приходил в нашу комнату и был очень рад, получив новые экспериментальные данные. Приходя в лабораторию, Абрам Федорович часто беседовал с нами о термоэлектричестве и внутренних процессах в полупроводниках, приводил свои расчеты термоэлектрических устройств. Эти беседы давали нам очень много как для расширения кругозора, так и для нашей духовной зарядки.

Осенью 1940 г. Ю. П. Маслаковец сделал доклад о результатах наших исследований сернистого свинца. Это была еще немноголюдная конференция, которая проводилась в небольшом зале Дома ученых в Лесном. К этому времени к работе по изучению термоэлектрических свойств полупроводников был привлечен А. Н. Воронин, которому вскоре была поручена отдельная задача уже по использованию полупроводников в дефектоискателях.

В конце 30-х годов работами по изучению полупроводников в ЛФТИ занималась значительная группа физиков. Прежде всего, Абрам Федорович и Анна Васильевна Иоффе, затем Б. В. Курчатов и Ю. А. Дунаев (получение и обследование электрических свойств различных полупроводников); В. А. Давиденко (изучение эффекта Холла в хорошо проводящих полупроводниках); П. В. Шаравский и А. 3. Левинзон (изучение примесей в закиси меди и процессов в селеновых выпрямителях); Б. Т. Коломиец и А. Я. Вятскин (фотоэффект запирающего слоя и разработка фотоэлементов). В работе полупроводниковой группы принимали непосредственное участие четыре теоретика: Б. И. Давыдов, разработавший в это время теорию выпрямления, Н. Л. Писаренко, занимавшийся специально термоэлектродвижущей силой иолу- проводников, Ф. Ф. Волькенштейн, изучавший вопросы проводимости, и И. М. Шмушкевич, начавший работать в то время с Б. И. Давыдовым.

Абрам Федорович постоянно и очень живо интересовался всеми работами по полупроводникам. Каждую субботу мы должны были подавать ему «отчеты» за истекшую неделю. По понедельникам утром все собирались в кабинете Абрама Федоровича и обсуждали наиболее существенные результаты работы последней недели. Эти собрания являлись как бы еженедельными рабочими семинарами. На них рассматривались также работы по теории полупроводников, выполненные нашими физиками- теоретиками или опуб ликов анные в научной литературе.

Это были годы очень интенсивной разработки теории полупроводников. В 1940 г. в журнале УФН была опубликована работа Б, И. Давыдова и И. М. Шмушкевича, которая охватывала широкий круг вопросов по физическим процессам в полупроводниках.

Тогда же вышла книга Ф. Ф. Волькенштейна об электропроводности полупроводников. Хочется особенно отметить Н. Л. Писаренко, давшего много нам, экспериментаторам, для понимания закономерностей физических процессов и роли примесей в полупроводниках. В начале февраля 1942 г. он трагически погиб.

В конце 1940 г. в нашей лаборатории была собрана первая экспериментальная термобатарея из сернистого свинца с положительным и отрицательным типом проводимости. Она была плоская, состояла из 20 термоэлементов (размерами 1Х1Х0.5 см3) и была вставлена в дно металлического цилиндра. Нагревалась батарея снизу керосиновой горелкой «примус». Внутри цилиндра вода охлаждала вторые спаи термопар. Эта батарея преобразовывала тепло горелки в электрический ток, но эффективность преобразования, конечно, была еще низка. Кроме того, вскоре выяснилось, что из-за неустойчивости работы положительного сернистого свинца срок службы батареи всего несколько часов. И все же это была первая в мире полупроводниковая термобатарея, которая давала во внешней цепи ток в несколько ампер при мощности около двух ватт. Добившись таких результатов, можно было дальше работать над улучшением как вещества, так и конструкции батареи. Таким образом, к весне 1941 г. был закончен первый, начальный этап работы по техническому применению термоэлектрического эффекта полупроводников с целью создания термоэлектрогенераторов. К сожалению, война и эвакуация института прервали работу на довольно значительное время. Абрам Федорович, будучи в эвакуации в Казани, делал все возможное, чтобы работа по созданию полупроводниковых термоэлементов продолжалась. Осенью 1942 г. он договорился с А. Г. Иосифья- ном о продолжении на его предприятии в Москве разработки полупроводниковых источников электроэнергии небольшой мощности. В Москву из Казани были откомандированы Ю. П. Масла- ковец, Ю. А. Дунаев и вернувшийся из армии после ранения А. Н. Воронин. Несмотря на огромные трудности и лишения военного времени, в сравнительно короткий срок им удалось, отказавшись от положительного сернистого свинца, разработать и построить термобатареи, которые были применены в условиях войны и показали свою пригодность.

В 1944 г., после снятия блокады Ленинграда, Физико-технический институт стал возвращаться из эвакуации. Абрам Федорович был в это время вице-президентом Академии наук СССР. Положение требовало от него частого присутствия в Москве и в Казани, где еще оставались некоторые академические научноисследовательские институты. В Ленинграде он бывал только наездами, однако постоянно интересовался нашей работой по термоэлектричеству. В декабре 1944 г., вернувшись из Москвы, я начала налаживать лабораторию и принялась за исследование интерметаллического соединения сурьмы с цинком. Через не-

сколько месяцев в Ленинград возвратилась и вся группа, занимавшаяся полупроводниками. В начале 1945 г. Абрам Федорович также окончательно переехал в Ленинград. Он по-прежнему интересовался и сам интенсивно занимался исследованием и применением термоэлектрического эффекта полупроводников. Группа сотрудников, участвовавших в этих исследованиях, была расширена. В нее вошли Т・ Л. Ковальчик, Л. С. Стильбанс, А. В. Донской. Часть институтских химиков несколько позднее была привлечена к разработке новых полупроводниковых материалов, которые могли бы использоваться для термоэлементов.

В 1949 г. по инициативе Абрама Федоровича начали заниматься вопросами термоэлектрического охлаждения. Он создал подробную теорию термоэлектрического охлаждения и определил исходные параметры вещества, необходимые для разработки эффективных охлаждающих устройств. Для обсуждения очередных научно-технических вопросов Абрам Федорович стал приглашать на наши совещания теплотехников (из Центрального котлотурбинного института) и специалистов по технике охлаждения (из Ленинградского холодильного института).

В конце 40-х годов, наряду с исследованиями термоэлектрических свойств веществ, в лаборатории начали разрабатывать и изготовлять термобатареи для получения электроэнергии и термоэлектрического охлаждения. Термоэлектрогенератор с мощностью 3 вт и нагревом от керосиновой лампы, предложенный и осуществленный А. Н. Ворониным для питания небольших радиоприемников, получил в 1951 г. практическое применение. К концу 1950 г. был построен термоэлектрогенератор мощностью 100 вт на термопарах из теллуристого свинца (отрицательная ветвь) и сплава цинк——сурьма (положите льная ветвь). В конце 1949 р. на той же основе был изготовлен первый макет домашнего холодильника емкостью около 60 л с двумя охлаждающими батареями. Этот опытный холодильник, хотя и имел целый ряд недостатков (слишком большой электрический ток, идущий через батареи, и низкую эффективность), наглядно продемонстрировал возможность создания подобных устройств.

Деятельно пропагандируя идею термоэлектрических полупроводниковых батарей для целей генерирования электроэнергии, термостатирования, охлаждения и нагревания, Абрам Федорович привлекал к этим проблемам различные научно-исследовательские и промышленные организации. Термоэлектрогенераторами небольшой мощности на полупроводниках заинтересовалось Министерство связи СССР. В Ленинградском институте связи была организована группа сотрудников для проведения научно-исследовательских работ, а также создана небольшая мастерская по разработке термоэлементов и термобатарей. Все они работали в контакте с сотрудниками лаборатории Л①ТИ.

Здесь я касаюсь лишь первоначальных работ по термоэлектри-

ческому применению полупроводников. В этот период, собственно говоря, был заложен фундамент новой области полупроводниковой техники, выяснялись и проверялись основные закономерности и строились опытные приборы. В 1951 г. этот первый этап можно было считать завершенным. Дальнейшее развитие проблемы хорошо известно: во всем мире идеи и работы Абрама Федоровича вызвали интерес и положили начало многочисленным исследованиям и разработкам термоэлектрических приборов.

Эффективность термоэлементов определяется тремя параметрами вещества: величиной термоэлектродвижущей силы, подвижностью носителей тока и теплопроводностью кристаллической решетки. Поэтому изучение этих свойств требовало особой тщательности. Наименее изученной была теплопроводность. Предыдущие работы физиков по изучению теплопроводности относились или к металлам, где тепловая энергия в широком интервале температур переносится только носителями тока, или к диэлектрическим кристаллам, которые в силу малой электропроводности не представляют интереса для термоэлементов. В полупроводниках же, приближающихся по величине электропроводности к металлам, перенос тепла осуществляется как носителями тока, так и кристаллической решеткой. Поэтому необходимо было прежде всего научиться по возможности точно измерять величину теплопроводности, а затем уметь разделять ее на «электронную» и «решеточную» части. Абрам Федорович обратил на это особое внимание. Совместно с А. В. Иоффе он разработал экспериментальный метод, позволяющий быстро и с достаточной точностью измерять величину теплопроводности в пределах комнатной температуры. Кроме того, в его лаборатории были поставлены работы по исследованию теплопроводности в широком интервале температур. Так как величина эффективности термоэлементов увеличивается по мере уменьшения теплопроводности кристаллической решетки вещества, то желательно было иметь возможность уменьшать ее по своему усмотрению. В связи с этим исследовались твердые растворы из изоморфных полупроводниковых веществ; вводились различные примеси, как создающие, так и не создающие добавочных носителей тока, изучались закономерности изменения теплопроводности в зависимости от параметров вещества.

Передача тепловой энергии и сопровождающие ее элементарные процессы были одним из основных вопросов, интересовавших Абрама Федоровича до конца его жизни. В 1955—1960 гг. его лаборатория в Институте полупроводников носила название «Лаборатория тепловых свойств полупроводников». Естественно, что и семинары лаборатории большей частью посвящались тем или иным вопросам теории переноса тепловой энергии в твердом теле. Нередко на этих семинарах докладывались работы сотрудников и других лабораторий института, так как авторы всегда счи-

8181Воспоминания об А. Ф. Иоффе

81

81

тали важным для себя рассказать о сделанном Абраму Федоровичу и выслушать его критику.

К настоящему времени стало хорошо известно, что изучение теплопроводности кристаллов полупроводников и диэлектриков дает возможность судить о совершенстве кристаллической решетки, о характере дефектов в ней и даже помогает разбираться в структуре сложных энергетических зон. Таким образом, специальный интерес Абрама Федоровича к изучению теплопроводности кристаллов положил начало целому направлению работ, внесших существенный вклад в физику кристаллов.

Итак, около 40 лет — с 1921 по 1960 г. — я знала Абрама Федоровича и почти все это время так или иначе работала в контакте с ним.

В 20-е годы научная жизнь развивалась очень быстро, появлялась талантливая молодежь. Ленинград становился центром физики, куда стекались лучшие специалисты в этой области, разбросанные по стране гражданской войной и другими событиями революционных лет. Ленинградский физико-технический институт разросся до таких размеров, что к 30-м годам из него выделилось, как известно, несколько институтов. Тематика института была расширена. По предложению Абрама Федоровича были начаты исследования по физике ядра и по физике электронных полупроводников.

30-е годы были более трудными. В известной мере менялся характер работ и в значительной степени становился более прикладным. В этот период деятельность Абрама Федоровича подверглась резкой критике.

В 1941 г. разразилась война, влияние которой на научную жизнь было огромно и охватило почти десять лет. После окончания войны научная деятельность не только восстановилась, но и сильно расширилась. Появились новые грандиозные проблемы.

В 1950 г. Ленинградский физико-технический институт подвергся реорганизации. Наиболее близкие Абраму Федоровичу работы были свернуты. Например, было прекращено изучение вопроса об энергетических применениях полупроводниковых термоэлементов. Лишь Министерство связи СССР, которое уже в то время интересовалось этой проблемой, организовало в Ленинграде мастерскую, где продолжались работы по изготовлению и испытанию полупроводниковых термоэлементов и разработке конструкций термоэлектрогенераторов. Абрам Федорович принимал живое участие в работе этой организации: регулярно посещал ее и обсуждал с сотрудниками текущие вопросы.

В 1952 г. в системе Академии наук СССР по инициативе и под руководством Абрама Федоровича в Ленинграде было организовано новое научно-исследовательское учреждение — Лаборатория полупроводников, которая к 1954 г. переросла в Институт полупроводников. Вначале Лаборатория полупроводников насчи-

тывала немногим больше двадцати человек. В основном это были сотрудники ЛФТИ, которые работали там по полупроводниковой тематике и решили перейти вместе с Абрамом Федоровичем в Лабораторию полупроводников. Как всегда, под руководством Абрама Федоровича работы очень быстро развивались и состав научных сотрудников увеличивался. В 1960 г. это был институт, в котором уже работало свыше ста научных сотрудников. Снова по инициативе и под руководством Абрама Федоровича регулярно начал действовать еженедельный научный семинар, привлекавший ученых и из других институтов. Было опубликовано немало результатов проведенных за это время научных исследований, сделаны доклады на научных конференциях, в том числе международных, по физике полупроводников. Лично у Абрама Федоровича были восстановлены и укреплены международные научные связи. В 1957 г. он был избран вице-президентом Международного союза чистой и прикладной физики и председателем Международной комиссии по полупроводникам.

Хочется сказать несколько слов лично об А. Ф. Иоффе. Знавших Абрама Федоровича всегда поражала необычайная бодрость, оптимизм и неувядаемый до конца жизни интерес к науке. Даже в самые трудные времена, когда Абрам Федорович переживал совершенно незаслуженные нападки и обвинения, это не отражалось на его научной активности. У него всегда хватало сил отвлечься от житейских неприятностей и с постоянным жаром продолжать жизнь в науке. У него всегда были новые планы работ и новые научные идеи. Его доклады на каждой международной конференции по полупроводникам являлись руководящими для многих советских и зарубежных физиков. Поэтому вокруг Абрама Федоровича всегда била живая жизнь: нельзя было унывать, нельзя было останавливаться.

Отличительная черта Абрама Федоровича ——необычайная ясность физических представлений. По сложным теоретическим результатам он всегда стремился представить ясную физическую картину и в конце концов добивался этого. Он многим помогал выяснить, например, из прослушанного доклада с теоретически сложным изложением физическую сущность явления.

Можно было бы много, конечно, написать о необычайно правильном научном предвидении Абрама Федоровича. Но это хорошо известно широкому кругу физиков и не физиков и, вероятно, об этом будет еще много написано. Мне же хочется упомянуть здесь о тех чертах ученого-руководителя, которые особенно чувствовали мы — его сотрудники.

С Абрамом Федоровичем было легко работать, так как он не ограничивал инициативу человека, был терпим и благожелателен, даже если сотрудник занимался вопросом, не совпадающим с его прямым интересом. Поэтому все работали с подъемом. Трудность же работы с Абрамом Федоровичем заключалась в том, что

нельзя было работать медленно, апатично. Если почему-либо работа не ладилась, то всегда, кроме собственной неудовлетворенности, тяготило сознание, что Абрам Федорович ждет результатов работы, а она не движется вперед. Зато и получение новых результатов приносило особое удовлетворение, так как это всегда вызывало интерес и радовало Абрама Федоровича.

Новыми идеями и результатами своих работ Абрам Федорович очень охотно делился со всеми. Кроме того, он всегда старался заинтересовать или коллективы других институтов, или отдельных научных работников и привлечь их к непосредственному участию в очередных проектируемых им работах. Так образовались, в частности, новые научные центры с целью изучения тепловых свойств полупроводников в Баку и Махачкале.

Хочется рассказать еще об отношении Абрама Федоровича к молодежи. Он всегда был окружен молодыми людьми и всегда старался привлечь их к научно-исследовательской работе. В ЛФТИ студенты работали начиная со второго-третьего курса. Поощрялись выступления молодежи с докладами на семинарах, при этом ценилась самостоятельность и инициатива. С каждым из молодых сотрудников, приходивших с серьезными научными вопросами или идеями, Абрам Федорович охотно беседовал.

Повседневная работа в институтах, руководимых Абрамом Федоровичем, была очень облегчена тем, что в ней не было поклонения формализму. Всегда была важна суть дела, а не форма. Люди, как правило, в институтах работали, а не отсиживали часы работы. Критерием было не пребывание в институте, а полученные результаты. Кругом царила рабочая атмосфера. При этом, я бы сказала, она носила какой-то характер праздничности и легкости. Взаимоотношения сотрудников были, как правило, товарищескими, а часто и дружескими. Обсуждения и помощь в работе были нормой для всех. Не было места для научной ревности, ссор среди основного научного состава. Это отражалось и на деятельности хозяйственных работников любых категорий.

В 50-х годах я была в течение двух лет ученым секретарем Института полупроводников. За этот период я очень хорошо почувствовала, как легко работать, когда нужно выполнять лишь необходимые формальности, а в остальном поступать, руководствуясь только здравым смыслом. Это тоже была установка Абрама Федоровича. Но действительно необходимые формальности нужно было выполнять тщательно и своевременно. Абрам Федорович был сторонником дисциплины и порядка, чего сам неукоснительно придерживался. Он никогда не опаздывал к началу работы в институте, точно в назначенное время начинал Ученый совет или семинар. Поэтому окружающие волей или неволей должны были выполнять эти правила.

В заключение следует подчеркнуть, что всю жизнь Абрам Федорович посвятил научной работе институтов, которыми он руко-

водил. В последние годы его жизни физика стала необычайно сложной наукой. Даже в одной только области — физике твердого тела — охватить все исследуемые явления практически стало невозможно. И все же, благодаря исключительной способности получать из теории ясные физические представления об элементарных процессах, Абрам Федорович глубоко вникал в очень широкий круг вопросов и поэтому проявлял ко всем ведущимся в институте работам настоящий, глубокий научный интерес.

Я. Г. Дорфман

I

Перед заполненным доверху амфитеатром большой физиче^ ской аудитории стоял сравнительно молодой профессор. Он был высокий, стройный, с открытым лицом, спокойными приветливыми голубыми глазами, высоким лбом, переходящим в лысину, коричневыми волосами с проседью на висках, со слегка подстриженными пышными усами. На нем был, как тогда полагалось лектору, длинный черный сюртук, стоячий крахмальный воротничок и черный галстук. Таким я впервые увидел Абрама Федоровича в сентябре 1915 г. на его вводной лекции в Петроградском политехническом институте.

Абрам Федорович ежегодно предпосылал своему курсу общей физики яркую вводную лекцию о новейших воззрениях на вещество. В этот раз во время лекции он демонстрировал нам на экране броуновское движение как прямое проявление беспорядочных толчков, непрестанно испытываемых видимыми твердыми частицами, взвешенными в воде, со стороны невидимых молекул воды. Он демонстрировал нам также треки альфа- и бета-частиц.

Лекция открывала перед нами удивительный атомно-молекулярный мир, о существовании которого многие из нас (и я в том числе) ранее даже не подозревали. Наглядно и убедительно Абрам Федорович доказывал реальность тех самых атомов, о которых наш школьный учитель изредка упоминал, но лишь как об очень сомнительной и ненужной гипотезе.

Не очень громкая, неторопливая речь Абрама Федоровича была проста и обычна, она не блистала красотами ораторского искусства, зато была доступна и понятна. Запомнилось мне, как он удивительно мягко и почти ласково произносил слово «частички».

Эта вводная лекция произвела на меня и на многих моих товарищей неизгладимо глубокое впечатление. Из нее я впервые узнал, что физика — не законченный перечень лапидарных законов, каким она мне казалась прежде, а живая, интересная и притом бурно развивающаяся наука.

С этого дня я стал регулярно посещать лекции Абрама Федоровича (что в то время было необязательным), всегда занимая место в первом ряду. Число слушателей постепенно уменьшалось, но все же до самого конца курса на лекциях Абрама Федоровича обычно присутствовало около 20 студентов.

Абрам Федорович был в то время очень популярен среди студентов. Старшекурсники говорили нам, новичкам, что он крупный ученый, и хотя мы не очень понимали, что это конкретно означает, но все же испытывали к нему огромное уважение. К чисто научной репутации Абрама Федоровича старшекурсники всегда добавляли его общественно-политическую характеристику как «левого», т. е. сторонника демократических взглядов, в отличие от некоторых других представителей профессорско-преподавательского состава.

Как-то однажды в начале зимы 1915 г. мне представился случай убедиться в этом. После конца занятий я вместе с одним из моих товарищей зашел на почту возле института. Народу было немного: несколько студентов, два-три преподавателя. Среди последних мы заметили Абрама Федоровича. Он стоял у окошка телеграфа. Внезапно в зале появилась женщина средних лет в платке и зипуне, — видно, деревенская жительница; в руках она держала конверт и лист бумаги и громко обратилась к одному из преподавателей с просьбой написать ей письмо к мужу в армию, так как сама она неграмотна. Тот величественно ответил, что занят, и быстро отошел в сторону. Тогда она обратилась ко второму, но и тот что-то ответил и занялся своим делом. Это заметил Абрам Федорович, он сразу отошел от окошка, подошел к женщине, вежливо о чем-то спросил ее, затем уселся за стол рядом с нею и принялся писать письмо под ее диктовку. Он делал это очень спокойно, любезно и внимательно. Мы наблюдали со стороны, как будто занятые отправкой своих писем.

Лекции Абрама Федоровича были всегда тщательно подготовлены, но читал он их свободно, так что они производили впечатление импровизированных бесед. Как я потом узнал, Абрам Федорович всегда заранее готовил краткий конспект каждой лекции, но никогда не заглядывал в него. Главной задачей, как он считал, является создание у слушателей отчетливого представления о внутреннем механизме описываемых явлений. Ни одна формула не оставалась без качественного, наглядного истолкования. А представив себе картину явления, даже неискушенный слушатель уже сам невольно пытался экстраполировать дальнейшие события, обдумывать новые ситуации, т. е. начинал «физически»

думать. Для меня, обладавшего очень сильным воображением, этот метод наглядных модельных представлений казался особенно привлекательным.

После лекций Абрама Федоровича мы первоначально не решались задавать ему вопросы. Но постепенно осмелели, и всякий раз, прослушав лекцию, два-три человека подходили к нему с вопросами. У меня возникало особенно много вопросов, так как а стал читать множество научно-популярных книг по физике» Зачастую мои вопросы выходили за рамки курса, и я стеснялся их задавать в присутствии товарищей, дабы не подумали, что я хочу им показать свою «ученость». В таких случаях я нагонял Абрама Федоровича в коридоре и там задавал ему свои вопросы. Вскоре на стене чертежной появилась чья-то карикатура, изображавшая быстро идущего Иоффе, а позади него поспешающего меня, цепляющего профессора за ноги палкой, имевшей форму вопросительного знака.

Абрам Федорович всегда охотно отвечал на любые вопросы, даже тогда, когда вопрос оказывался явно глупым. Сначала эти краткие беседы происходили на бегу в коридоре, а затем постепенно Абрам Федорович стал их переносить в свою лабораторию»

Помню, однажды это была особенно длинная беседа, когда я обратился к нему с вопросом: правда ли, что материя исчезает, как это утверждает Гюстав Лебон в своей «Эволюции материи». Абрам Федорович подробно разъяснил мне, как Лебон представляет себе это «исчезновение», но указал, что он исходит из заведомо неверных опытов. Затем Абрам Федорович спросил меня, что я успел прочитать по физике, и предложил мне всякий раз, когда я буду нуждаться в его помощи, прямо стучать в дверь его лаборатории.

С этого дня я стал довольно частым ее посетителем.

Весною, когда я сдал экзамены, Абрам Федорович предложил мне с осени начать работать в его лаборатории. Я, разумеется, с радостью согласился. Он порекомендовал мне за лето прочитать вторую половину IV тома «Курса физики» О. Д. Хвольсона, опустив лишь две сложные теоретические главы (в том числе статыо самого А. Ф. Иоффе о термодинамике лучистой энергии).

Когда я принялся за чтение, то увидел, что моя теоретическая подготовка совершенно недостаточна для изучения и остальных глав этой книги. Здесь обнаружился столь характерный оптимизм Абрама Федоровича. Осенью я ему чистосердечно признался, что многого не понял. Но это его нисколько не смутило. «Постепенно разберетесь», — заметил он.

Я приступил к работе над темой «Измерение контактной разности потенциалов между металлами». Абрам Федорович поручил мне предварительно подготовить к его семинару доклад на тему о контактном потенциале. Этот вопрос был рассмотрен в первой половине IV тома «Курса физики» О. Д. Хвольсона. И я при-

нялся, по указанию Абрама Федоровича, изучать цитированные в «Курсе» иностранные и русские первоисточники. Примерно раз в неделю я приходил к А. Ф. Иоффе и рассказывал, как идет работа над докладом, задавал накопившиеся у меня вопросы. Абрам Федорович ни в какой мере не навязывал мне своего плана, он только подправлял меня, когда я ошибался, рекомендовал дополнительно прочитать ту или иную статью или посоветоваться с кем-либо из физиков.

Когда через некоторое время я высказал мнение, что, по-ви- димому, мне необходимо будет прочитать статьи самого первооткрывателя контактной разности потенциалов А. Вольты, так как современные авторы от него позаимствовали и свои представления, и свою терминологию, Абрам Федорович сначала несколько удивился моему стремлению заглянуть в далекое прошлое, но все же поддержал это намерение. Он сам очень хорошо знал историю физики и много читал первоисточников.

Я стал посещать по четвергам с 6 час. вечера семинар А. Ф. Иоффе.

Это был самый замечательный семинар, в котором мне когда- либо приходилось участвовать. Каждое заседание было посвящено только одной теме. Большая часть тем представляла собой изложение статей, недавно опубликованных в мировой периодической литературе. Так, П. Л. Капица делал доклад о теории магнитных явлений аргентинского физика Р. Ганса, Н. Н. Семенов ——об опытах Франка и Герца по ионизации газов, К. Ф. Нестурх — о ядер- ной модели атома водорода, М. В. Кирпичева — о теории химического сродства Косселя и т. д.

Я впервые обратил внимание на две основные особенности руководства семинаром со стороны Абрама Федоровича. После каждого доклада он сжато резюмировал его содержание, причем делал он это совершенно изумительно. Он обладал исключительным даром мгновенно вскрыть и просуммировать суть любого доклада независимо от того, насколько он был сложен или удачно изложен. Эту способность Абрам Федорович сохранил, как известно, до последних дней своей жизни, и я имел возможность вновь и вновь восхищаться им спустя сорок лет на семинаре в Институте полупроводников. Прорезюмировав доклад, Абрам Федорович о.бычно сосредоточивал наше внимание на недостатках излагаемой статьи, на нерешенных проблемах, и тогда начиналось обсуждение возможных путей решения этих вопросов. В обсуждении принимали участие на равных правах все участники семинара. Абрам Федорович никогда не оказывал давления, никогда не пользовался своим авторитетом, он терпеливо выслушивал любые возражения и замечания. На семинаре всегда царила дружеская, благожелательная, вдумчивая обстановка, в нем формировался подлинный научный творческий коллектив, вдохновителем и душою которого был А. Ф. Иоффе.

Если доложенная работа представляла собою экспериментальное исследование, то Абрам Федорович особенно подробно останавливался на возможных источниках погрешностей. В этом критическом подходе к эксперименту он был столь же неповторим, как и в резюмировании доклада.

Итак, вскоре я приступил к экспериментальной работе. Никаких навыков или умения экспериментировать у меня не было. Поэтому не раз перегорали предохранители у моих рубильников на лабораторном распределительном щите. В ту пору я работал в одной комнате с П. Л. Капицей, который был уже опытным и тонким экспериментатором (он закончил тогда свою очень сложную дипломную работу). Кащдая вспышка моего предохранителя вызывала у него вполне заслуженную мною насмешливую или сердитую реплику. Неоднократно я рвал тончайшую нить подвеса в квадрантном электрометре и вынужден был обращаться к Абраму Федоровичу с просьбой помочь мне вставить новую нить, так как он запретил мне это делать самому. Но Абрам Федорович ни разу не упрекнул меня и никогда не сердился. Напротив, он тотчас приходил и собственноручно вставлял новую нить, покамест, наконец, я не осмелел и не перестал нуждаться в его помощи.

II

Наступило лето семнадцатого года. Я был призван в армию и в начале июля определен в юнкерское училище. Там я долго болел, изредка вырывался домой и только раза два побывал в Сосновке у Абрама Федоровича. В Октябрьские дни я выну- ждей был бежать из училища от грозивших мне расправой реакционных юнкеров и укрываться на квартире у родителей. Едва в городе воцарился относительный порядок, как к нам домой неожиданно приехал сам Абрам Федорович. Он очень беспокоился о судьбе своего ученика, а так как телефоны в городе еще не работали, то решил лично разузнать обо мне у моих родителей. А ведь поездка из Сосновки на трамвае занимала около часа в один конец, и, разумеется, он имел возможность кому-нибудь поручить это сделать. Но он поехал сам.

Отец мой давно хотел познакомиться с Абрамом Федоровичем. Завязалась оживленная беседа. Абрам Федорович очень заинтересовался различными электрическими медицинскими приборами, стоявшими в кабинете моего отца. Отец воспользовался случаем, чтобы в свою очередь задать ему некоторые физические и биофизические вопросы. И я еще раз убедился, насколько широки были интересы Абрама Федоровича.

В эту зиму занятия в Политехническом институте прекратились. Я поступил на канцелярскую службу и вскоре почти перестал ездить в Сосновку. Работая в Совнархозе, я посещал занятия в университете на факультете общественных наук, ибо ощущал

свое огромное невежество в этой области, препятствовавшее пониманию окружающих событий. Временами мне даже казалось, что работа в этой области сейчас важнее, чем физика.

Однажды в 1920 г. я встретил в трамвае Абрама Федоровича. Он очень заинтересовался моей судьбой, расспрашивал, что я делаю, каковы мои планы на будущее. Я рассказал ему все подробно, сообщил и о своих сомнениях. В ответ на это Абрам Федорович стал рассказывать мне о новейших успехах, достигнутых в физике, а именно — об искусственном расщеплении атомного ядра Резерфордом, а также о создании Физико-технического института и нового физико-механического факультета, об огромной государственной важности физических исследований и старался убедить меня поскорее вернуться к учебе и к научно-исследовательской работе.

Меня крайне заинтересовали все его сообщения. К тому же в словах Абрама Федоровича звучало такое глубокое убеждение в перспективности его работы, такой всепобеждающий оптимизм и твердая вера в строительство социализма, что через несколько дней я поехал к Абраму Федоровичу, и мы продолжили наш разговор. Я вновь передумал многое. И когда некоторое время спустя вышел декрет Совнаркома об откомандировании бывших студентов в вузы для продолжения учебы, я возвратился в Политехнический институт и поступил на вновь созданный физикомеханический факультет, руководимый А. Ф. Иоффе.

Несколько месяцев спустя я был зачислен в Физико-технический институт на должность ассистента. Лаборатории у меня фактически еще не было, и я занимался теоретическими вопросами. Вскоре у меня выработался метод обсуждения с Абрамом Федоровичем интересовавших меня вопросов, который был им горячо одобрен.

Если мне приходили в голову какие-нибудь соображения, которые я считал заслуживающими внимания Абрама Федоровича, то я составлял записку объемом в 1—2 страницы с кратким их изложением. Ознакомившись с содержанием этой записки, он назначал мне время для беседы. Такой метод оказался крайне продуктивным и полезным для меня, и с тех пор мы его практиковали в течение многих лет. Благодаря этому методу я научился сжато и по возможности четко формулировать свои мысли, и дискуссия носила конкретный характер. Зачастую, разумеется, Абрам Федорович подчеркивал мою ошибку или отвергал содержание записки целиком, но иногда он одобрял, подбадривал меня и всегда давал очень ценные советы.

Помню, как в 1922 г. он весьма положительно отнесся к моей попытке квантовой интерпретации результатов, полученных В. К. Аркадьевым по селективному поглощению электромагнитных волн ферромагнетиками (ферромагнитный резонанс), и особенно заинтересовался сделанным мною предсказанием аналогич-

ного поглощения электромагнитных волн в парамагнетиках (ЭПР). Абрам Федорович предложил мне написать статью для немецкого журнала «Цейтшрифт фюр физик». Я написал очень обширную статью о механизме магнитных явлений, куда включил несколько различных своих соображений по этому вопросу. Статью я озаглавил как-то вроде «Теория механизма магнитных явлений». Через неделю Абрам Федорович вернул мне рукопись. Заглавие и добрая половина текста были зачеркнуты. Это меня очень огорчило. Он объяснил мне, что вычеркнул все «необоснованные спекуляции», сохранив только то, что считает наиболее правдоподобным. Что касается заглавия, то, по его мнению, оно было нескромным. Абрам Федорович предложил мне озаглавить статью так: «Некоторые замечания к вопросу о механизме магнитных явлений». В таком виде статья была написана мною по- немецки, и Абрам Федорович отправил ее в журнал, в котором она вскоре и была напечатана.

Через некоторое время после отправки статьи Абрам Федорович предложил мне сделать доклад об этой работе на заседании Русского физико-химического общества. Он сказал мне, что считает работу заслуживающей внимания. Это было мое первое выступление в таком высоком собрании, и я очень опасался строгой критики со стороны крупнейших петроградских физиков, но утешал себя мыслью, что в трудную минуту Абрам Федорович, конечно, меня выручит.

Наступил день доклада. Я тщательно подготовился к нему, но очень волновался, глядя на ученых, заполнивших амфитеатр большой физической аудитории Петроградского университета. Каково же было мое изумление и смятение, когда выступивший сразу после меня Абрам Федорович неожиданно подверг мой доклад очень острой критике и задал мне несколько весьма коварных вопросов. Я с трудом собрал свои мысли, но в общем справился с вопросами и ответил на основные его критические замечания. К счастью, вслед за Абрамом Федоровичем выступил Д. С. Рождественский, взявший меня под защиту и горячо одобривший доклад. Это меня очень подбодрило, и все закончилось благополучно.

На другой день я осторожно спросил Абрама Федоровича, почему он предложил мне выступить, если сам не одобряет работу, и почему он заранее не сказал мне о своих возражениях. Абрам Федорович улыбнулся и заметил, что сделал так умышленно, чтобы научить меня отвечать на критические замечания.

Работая в Ленинградском физико-техническом институте, я постепенно стал понимать основы научного руководства А. Ф. Иоффе. Он всегда очень благожелательно относился к новой идее любого научного сотрудника. Однако он подвергал эту идею острой критике. Допустим, кто-либо из сотрудников хочет поставить новую тему — исследование таких-то явлений в кри-

сталле какого-то вещества. Абрам Федорович задавал ему целый ряд вопросов: «Почему именно в этом веществе? Не потому ли, что кто-то ранее исследовал эти же явления на другом аналогичном материале? Если только поэтому, то это вовсе не основание для постановки темы. Эдак ведь можно без толку перебрать все вещества». Абрам Федорович заставлял человека всесторонне взвесить, для решения какой именно актуальной проблемы требуется поставить это исследование; какой объект лучше всего пригоден для этой цели; каким методом следует это сделать. Он требовал от сотрудника предварительного тщательного изучения литературы вопроса. «Никогда нельзя быть глупее своих предшественников!)> — весело говорил он. Абрам Федорович требовал также, чтобы сотрудник предварительно прикинул ожидаемую величину наблюдаелюго эффекта и возможную погрешность.

В те годы (до 1934 г.) ученых степеней не существовало, они были упразднены вскоре после Октябрьской революции. Поэтому у нас даже не возникало поползновений ставить тему, единственной целью которой было бы получение ученой степени. Я этим, разумеется, вовсе не хочу сказать, что введение ученых степеней само по себе оказалось вредным мероприятием. Но связанные с ними материальные соображения нередко заставляют предпочесть диссертабельную тему актуальной, что наносит ущерб научной работе в настоящее время.

Каждый из нас изо всех сил старался выбрать значительную тему, узловую для самой науки или для ее приложений. Эта тенденция, разумеется, не возникала спонтанно, а постоянно воспитывалась в нашем сознании Абрамом Федоровичем. В этом заключался основной смысл планирования науки, систематически и настойчиво проводившегося им. К сожалению, впоследствии, когда планирование научных исследований вошло в официальную практику, для чего в институтах появились далекие от самой науки плановики, в обязанность которых входило составление особых плановых ведомостей, планирование зачастую сводилось к составлению «человеко-часов», а не к правильному глубокому отбору темы. Абрама Федоровича это всегда страшно возмущало.

Если присмотреться к работам, опубликованным сотрудниками ЛФТИ в первые 5—8 лет его существования, то невольно изумляет, как такой юный и, казалось бы, неопытный коллектив научных работников сумел успешно атаковать наиболее актуальные для той эпохи проблемы физики и дать замечательные решения. Причину этого выдающегося факта следует искать, во-первых, в том, что указанный метод руководства со стороны Абрама Федоровича приводил к автоматическому отсеву малооригинальных людей и, напротив, содействовал подбору способных и инициативных; во-вторых, в том очень тщательном критическом отборе узловой тематики, о котором я только что говорил.

Настойчивые старания Абрама Федоровича поставить такие физические исследования, которые бы соответствовали наиболее перспективным задачам техники, обычно встречались с затруднением, заключающимся в том, что даже выдающиеся представители промышленности редко могли сформулировать крупные перспективные проблемы и ограничивались запросами, связан^ ными с повседневными задачами производства, которые их особенно заботили. Поэтому их интересовали преимущественно улучшения уже существующей техники. Однако Абрам Федорович прекрасно понимал, что в последующие годы физика неизбежно будет развиваться у быстр енными темпами и что не техника сегодняшнего дня будет определять пути физических исследований, а, наоборот — новые открытия и достижения физики станут источником принципиально новых, неожиданных путей и направлений технического прогресса. Иными словами, уже в 20-х годах Абрам Федорович во многом предвидел нынешнюю научно-техническую революцию и превращение науки в производительную силу.

Об этом он и писал, и неоднократно говорил, хотя и не употреблял принятых теперь терминов.

III

В 1925—1926 гг. я сопровождал А. Ф. Иоффе в его командировке в США, основной целью которой было изучение постановки там научно-технических исследований.

В те годы дипломатические отношения между правительствами США и СССР еще не были установлены, поэтому въездные визы мы должны были получать у американского консула в Берлине. Нам пришлось почти два месяца дожидаться разрешения Госдепартамента США. До приезда А. Ф. Иоффе я провел около месяца в Берлине.

Длительное пребывание в Берлине позволило мне впервые наблюдать отношения Абрама Федоровича с выдающимися иностранными учеными того времени. Дело в том, что тогда Берлин представлял собою крупнейший центр мировой физики. В знаменитом Берлинском коллоквиуме регулярно участвовали Эйнштейн, Планк, Нернст, Лауэ, Р. Ладенбург, Ган, Л. Мейтнер, Шоттки и другие замечательные физики, постоянно работавшие в Берлине. И я мог воочию видеть, с каким огромным уважением все они относились к Абраму Федоровичу и с каким интересом выслушивался каждый его вопрос или замечание по тому или иному докладу. И надо сказать, что критические замечания А. Ф. Иоффе были всегда удивительно меткими и свидетельствовали о его необычайно разносторонней эрудиции.

Припоминаю, как накануне прибытия Абрама Федоровича в Берлин ко мне обратился один молодой физик, которому предстояло выступить с докладом на ближайшем заседании коллок-

виума. Как предполагалось, на этом заседании должен был присутствовать Абрам Федорович. Будущий докладчик очень просил меня, если возможно, разузнать, какие вопросы по теме его доклада могут заинтересовать А. Ф. Иоффе или стать предметом замечаний с его стороны. «Я никого так не боюсь, как господина профессора Иоффе, — сказал мне молодой человек. — Ведь это необыкновенно критический ум!».

Я присутствовал при беседе А. Ф. Иоффе с В. Нернстом, к которому мы оба были неожиданно приглашены домой на обед. Нернст, видимо, предварительно перелистал работы Абрама Федоровича (раскрытые журналы лежали на столе) и просил его дать некоторые разъяснения. Нетрудно было догадаться, что эти вопросы были придуманы для того, чтобы начать разговор и занять почтенного гостя. Абрам Федорович дал ему исчерпывающие пояснения и наметил некоторые выводы, которые вызвали у Нернста одобрительные замечания. Постепенно стала выясняться и главная цель нашего приглашения — Нернст сделал А. Ф. Иоффе предложение переехать в Берлин для занятия поста директора Берлинского физического института. Это было, разумеется, крайне почетное приглашение, и Нернст нисколько не сомневался, что Иоффе его с восторгом примет. Но Абрам Федорович с достоинством вежливо отверг его, вызвав крайнее недоумение Нернста. Когда мы попрощались с очень гостеприимными хозяевами и вышли на улицу, он сказал мне:《Вы, наверно, заметили, каким почетом было обставлено это приглашение, ведь к обеду была подана жареная утка!».

Хотя американский консул с отпугивающей фамилией Коффин (что значит гроб) долго тянул с визой, но наконец, благодаря хлопотам П. С. Эренфеста, она нам была предоставлена. Я выехал первым, а через полторы недели в Нью-Йорк прибыл А. Ф. Иоффе. Благодаря мерам, принятым Рокфеллеровским институтом, ему удалось избежать отправки в политический карантин на так называемый Остров слез, красочно описанный Короленко, где мне пришлось провести двое суток. Мы прожили в Нью-Йорке более двух недель, разрабатывая и подготавливая маршрут путешествия. За это время Абрам Федорович почти нигде не показывался. Дело в том, что, хотя оп свободно читал по-английски, он почти не мог говорить на этом языке, поэтому решил использовать представившиеся две недели на изучение разговорной речи. Я редко встречал такую настойчивость и такое сосредоточенное внимание к поставленной задаче, какое при этом проявлял Абрам Федорович. Он почти ежедневно специально посещал различные дневные драматические представления в нью-йоркских театрах, вооруженный записной книжкой и словариком. Он записывал все, что читал или слышал, все проверял по словарю, вечером усердно заучивал слова и идиомы, а утром проверял себя. Это была напряженнейшая работа, и она оказалась весьма плодотворной.

После совместного пребывания в Нью-Йорке мы расстались, Абрам Федорович направился на Запад. Вскоре я получил от него открытку из Сиэттля. Он радостно сообщал мне, что успешно выступил с докладом на английском языке на Съезде американских физиков и многие американские ученые, пожимая ему руку, любезно говорили: «Enjoyed your talk».

Ф. Иоффе выступил там по докладу американского физика Миллера, рассказавшего о своем экспериментальном исследова- нии, будто бы опровергавшем результат знаменитых опытов Майкельсона и Майкельсона—Морли, Абрам Федорович совершенно правильно обратил внимание на главный источник погреш- ности опыта Миллера: при повороте интерферометра изменялись температурные условия опыта. Тем не менее съезд одобрил доклад и присудил Миллеру премию в 1000 долларов за ... экспериментальное опровержение теории относительности.

Один из участников этого съезда впоследствии уверял меня, будто выступление А. Ф. Иоффе не было понято присутствующими из-за плохого произношения английского языка. Позднее эта работа Миллера была, разумеется, дезавуирована полностью.

Снова мы встретились уже в Чикаго. Мы посетили Чикагский университет, и я имел неповторимую возможность присутствовать при диспуте между А. Ф. Иоффе и знаменитым Артуром Комптоном в лаборатории последнего. Незадолго до этого А. Комптон впервые осуществил замечательный опыт — дифракцию рентгеновых лучей от оптической дифракционной решетки (при очень малом угле наклона пучка). Абрам Федорович попросил разрешения высказать сомнения в отношении некоторых аспектов этого опыта. Мне показалось, что сам он не сомневался в основном выводе Комптона, но хотел вызвать его на дискуссию по некоторым деталям опыта. Последний вспылил и попытался одним махом рассеять все возражения. Но Абрам Федорович не был удовлетворен его стремительным ответом и тотчас выставил новые соображения. И А. Ф. Иоффе, и А. Комптон обнаружили почти одинаковую способность быстро находить остроумные контраргументы, поэтому диспут был долгим и горячим и представлял собою великолепное зрелище, единственным зрителем которого был я. В конце концов А. Комптон вынужден был признать, что у него недостаточно оговорены некоторые источники погрешности, которые он недооценил.

После посещения нескольких университетских городов мы прибыли в Скенектади — центр лабораторий «Дженерал Электрик Компани», куда у А. Ф. Иоффе имелось приглашение. Здесь Абрам Федорович прочитал для научных сотрудников компании доклад об электропроводности диэлектриков и о перспективах получения тонкослойной изоляции, на возможность которой в то

время у нас возлагались большие надежды. Впоследствии, как известно, эти надежды не оправдались. Доклад А. Ф. Иоффе был встречен собравшимися весьма одобрительно. Среди присутствовавших были такие крупные ученые, как Ленгмюр, Кулидж, Дёшман и Хёлл. После доклада они пригласили нас на завтрак.

Вначале Абрам Федорович довольно успешно поддерживал беседу. Я, как младший, большей частью молчал. В какой-то момент ему не удалось продолжить нить разговора, и беседа на несколько минут «замкнулась накоротко» между американскими учеными. Потом он тихонько толкнул меня ногою, чтобы я прислушался. Тема беседы наших хозяев, не ускользнувшая от наблюдательности Абрама Федоровича, была действительно поучительной. Они вдруг с увлечением заговорили между собою о бирже, стали перечислять, какие акции накануне поднялись, какие упали и на сколько. Видно было, что это привычная тема их застольных бесед, вначале нарушенная нашим присутствием. Эти выдающиеся американские ученые оказались, так сказать, «по совместительству» заправскими биржевиками.

После посещения Скенектади Абрам Федорович уехал в Бостон, а я направился в Вашингтон. Случайно я оказался в одном вагоне с профессором Хёллом. Ольберт Хёлл был в то время уже крупным ученым преклонного возраста. Его важнейшим изобретением являлся, как известно, магнетрон. В поезде мы разговорились, и Хёлл сказал: «Мне очень понравился доклад профессора Джоффи, и я нисколько не сомневаюсь в научных основах и выводах его доклада, однако, на мой взгляд, ваш профессор не представляет себе, что такое техническая разработка, и потому неправильно организовал у вас изыскания подходящего материала для тонкослойной изоляции. Посоветуйте ему, пожалуйста, от моего имени делать это так, как поступал Эдисон, когда он изыскивал надлежащий состав раствора для щелочного аккумулятора. Он посадил сотню обыкновенных лаборантов и ежедневно давал каждому из них испытать по три различных состава. Они работали непрерывно два года и добились успеха. Без такой организации Эдисона постигла бы неудача или работа затянулась бы на долгие годы».

При первой же встрече с Абрамом Федоровичем я передал ему слова Хёлла, но он отнесся к ним, как мне показалось, довольно скептически. Во всяком случае, насколько я знаю, он не воспользовался советом профессора Хёлла. Неудача же с разработкой тонкослойной изоляции была вызвана другими причинами.

Во время нашей поездки по США Абрам Федорович проявлял исключительную заботу обо мне. Зная, что предоставленная мне Наркомпросом денежная сумма мала, он не только интересовался, как я живу, где и как питаюсь, не только учил меня правильно расходовать средства, но всякий раз, когда ему присылали вознаграждение за прочитанный доклад, он заявлял, несмотря на мои

решительные протесты, что эта сумма якобы «заработана нами совместно», и тотчас же брал меня на свое иждивение.

Вообще надо подчеркнуть, что Абрам Федорович всегда отличался чрезвычайным вниманием к людям. Очень многие обращались к нему с самыми различными просьбами (я видел это особенно хорошо, когда жил у него на квартире). А он считал себя обязанным выполнять все мало-мальски выполнимые и большие и малые просьбы. Это касалось в первую голову хлопот о разных людях. Он постоянно хлопотал и заботился о судьбах множества людей. Кроме того, он предпринимал шаги и по собственной инициативе, без всяких просьб. Когда он ездил за границу, очень многие сотрудники института обращались к нему с просьбами привезти им ту или иную вещь (лекарство, книжку, материал для исследования, лабораторное приспособление и т. д. и т. п.). На моей памяти не было случая, чтобы Абрам Федорович не выполнил просьбу или по возвращении из поездки не объяснил, почему ему не удалось ее выполнить, что случалось крайне редко.

IV

Абрам Федорович отличался огромным богатством научных идей. Он был тонким экспериментатором и мог осуществить любое задуманное им исследование. При этом он обладал замечательной способностью делать далекие научные и технические выводы из результатов физических исследований. Этот дар экстраполяции был развит у него в столь огромной степени, что он легко мог себе представить только что возникшие технические замыслы в виде уже осуществленных машин и устройств. Таким образом, своим мысленным взором Абрам Федорович легко перескакивал через все трудности длительного практического осуществления технических идей. Поскольку он фактически не имел многолетнего практического инженерного опыта, то нередко недооценивал технические трудности. Поэтому он склонен был рассматривать каждую из технических задач не как задачу более или менее далекого будущего, а как уже вот-вот почти решенную или уже решаемую задачу сегодняшнего дня. Искренне убежденный в скором успехе, он давал обещания, которые не всегда могли быть выполнены в срок. А это вызывало, естественно, нарекания и упреки. Одни приписывали ему неискренность в деле неосуществимых обещаний, другие упрекали его в нежелании заниматься задачами сегодняшнего дня. И те и другие были неправы.

Абрам Федорович нередко переоценивал способности своих сотрудников. По отношению к людям, вызывавшим его симпатию, он часто проявлял чрезмерную уступчивость. По-видимому, именно такой уступчивостью со стороны Абрама Федоровича

97977 Воспоминания об А. Ф. Иоффе

97

97

объясняется тот факт, что, например, рукопись его последней книги «Мои встречи с физиками» подверглась чьему-то крайне неуклюжему и пристрастному редактированию. В книге заметны инородные вставки и странные купюры. Между прочим, фамилия ассистентки А. Ф. Иоффе Мелитины Владимировны Кирпичевой, как и моя фамилия, странным образом исключены из подписей под групповыми фотографиями, помещенными в этой книге. Ничего подобного нет в его книжке «Моя жизнь, моя работа», выпущенной в 1933 г., где те же фотографии помещены со всеми подписями. Мягкость и уступчивость Абрама Федоровича нередко давали возможность некоторым людям обходить его. Это обстоятельство, как я хорошо знаю, не раз причиняло ему большие огорчения. Но у него часто не хватало мужества разоблачать подобные интриги.

Мне очень редко приходилось видеть А. Ф. Иоффе в состоянии крайнего угнетения и пессимизма. Особенно запомнился мне один случай. В конце 1939 г. я приехал из Баку по командировке в Москву и узнал, что там же находится и Абрам Федорович. Вечером я позвонил ему в гостиницу. Он просил меня немедленно приехать к нему. Я застал его в таком подавленном состоянии, в каком я еще никогда не видел этого исключительно оптимистически настроенного человека.

Он рассказал мне, что предпринимаются решительные шаги к тому, чтобы большой циклотрон, намеченный к сооружению в ЛФТИ в Ленинграде, был передан в Москву в ФИАН. Это означало, что в ФИАН должна будет перейти фактически и вся группа физиков атомного ядра, возглавляемая И. В. Курчатовым. Я прекрасно знал, сколько сил и энергии затратил Абрам Федорович на то, чтобы создать эту группу, убедить всех в важности и перспективности ядерной физики в тот период, когда еще почти никто, кроме него, этого не видел, наконец, оснастить ее необходимым оборудованием.

Абрам Федорович всегда был сторонником децентрализации науки. Он считал глубоко ошибочной проводившуюся в 30-х годах тенденцию собрать всех крупных ученых и все важнейшие институты в Москву. Он неоднократно ссылался на печальный пример состояния науки во Франции, которая в то время существенно отставала от Германии. Он обращал внимание на то, что в Германии каждый университетский город представлял собою научный центр, а во Франции вся наука концентрировалась в Париже. Тем более опасной считал он централизацию науки в такой огромной стране, как СССР.

В этот вечер мы долго беседовали с Абрамом Федоровичем. Он горько сокрушался о том, что его стремление к плановому развитию физики то и дело наталкивается на различные проявления личного или ведомственного тщеславия как в высшем руководстве, так и в самих институтах.

Возвратившись в Баку, я через некоторое время получил от него письмо. С крайним огорчением он сообщал мне, что, несмотря на все его старания, у него «отобрали циклотрон».

V

В последний раз я встретился с Абрамом Федоровичем в Москве, в здании Президиума АН СССР, в кабинете вице-президента. Это произошло недели за две до его внезапной кончины.

Абрам Федорович очень приветливо встретил меня и рассказал мне, что только что беседовал с одним из руководящих сотрудников ЦК партии о необходимости коренной перестройки принципов организации научной работы с целью исключения тех бюрократических препятствий, которые то и дело встречаются в любом научно-исследовательском институте при попытках реализовать новые замыслы и привлечь новых людей. Он сказал, что сделанные им предложения по этому вопросу встретили полное сочувствие и что он теперь надеется внести живую струю в работу советских физиков.

Он подробно расспрашивал меня о моей работе, о моих планах. Как и прежде, он был полон научных идей, полон оптимизма и энтузиазма... Таким он остался навсегда в моей памяти.

Н. Кондратьев

С Абрамом Федоровичем Иоффе я познакомился в 1920 г., когда восемнадцатилетним юнцом приехал в Петроград и поступил на физико-механический факультет Петроградского политехнического института. Этот факультет, созданный за год до этого по инициативе Абрама Федоровича, являвшегося тогда и на протяжении ряда последующих лет его деканом, был одним из первых среди многочисленных мероприятий Абрама Федоровича, направленных на создание и воспитание кадров научных работников и инженеров ——будущих строителей нашего социалистического государства. Идея Абрама Федоровича, блестяще оправдавшаяся всем последующим развитием советской высшей школы, заключалась в том, чтобы привить будущим ученым и инженерам глубокие знания теории в тесном сочетании с актуальными задачами практики. Оканчивающие физико-механический факультет инженеры-физики несли полученные ими знания в области современной физики в различные отрасли развивающейся социалистической промышленности нашей страны.

В 1921 г. вместе с некоторыми моими однокурсниками (студентами второго курса) я был принят на работу в руководимый Абрамом Федоровичем и созданный им за три года до этого Государственный физико-технический рентгенологический институт. В этом главную роль сыграл Н. Н. Семенов, тогда молодой, двадцатипятилетний ученый, организовавший лабораторию, в которой работали исключительно студенты-второкурсники. Привлечение студентов первых курсов в научно-исследовательские учреждения в то время было явлением совершенно необычным. Недаром институт Абрама Федоровича в шутку называли «научным детским домом».

Занимаясь в Политехническом институте и одновременно работая в Физико-техническом институте, мы приобщались к науке, отдавая все свое свободное время любимому делу. Такое совмещение учебы и научной работы облегчалось тем, что ГФТРИ в первые годы своего существования не имел собственного помещения и ютился в нескольких комнатах главного здания Политехнического института. В этом же здании в то время проводились почти все основные занятия физико-механического факультета. Немаловажную роль играло также и то, что большое число преподавателей этого факультета одновременно были сотрудниками ГФТРИ. Это способствовало научному общению молодежи со старшими товарищами, которое происходило как в учебных аудиториях факультета, так и в научных лабораториях и па семинарах ГФТРИ.

Это было трудное время. Еще не были ликвидированы голод и разруха, порожденные гражданской войной и иностранной интервенцией. Главное здание Политехнического института не отапливалось. Учебные занятия в зимние месяцы часто переносились в квартиры профессоров или вовсе прекращались, и большая часть студентов разъезжалась по домам. Мы — студенты, работавшие в ГФТРИ, использовали это время для интенсивной научной работы.

Для того чтобы работа в зимние месяцы была вообще возможной, в лаборатории Н. Н. Семенова, которая вся размещалась в комнате с одним окном и в которой кроме меня работали два моих товарища — Ю. Б. Харитон и А. Ф. Вальтер, была сложена времянка. Это далеко не совершенное сооружение страшно дымило, но зато можно было работать в относительном тепле. За водой для вакуумных насосов мы ходили в профессорский дом. Кроме того, за ними нужно было непрерывно следить, так как ток часто выключали. Не хватало жидкого воздуха. В таком же положении находились сотрудники лаборатории Абрама Федоровича, размещавшейся в одной двухоконной комнате, лаборатории Л. В. Мысовского, К. Ф. Нестурха и других. Однако научный энтузиазм наших руководителей, прежде всего Абрама Федоровича и Николая Николаевича Семенова, заражал молодежь, и никакие трудности нам были не страшны.

Воспитанию научной молодежи Абрам Федорович уделял исключительно большое внимание. Не жалея времени, он сам руководил студенческим физическим кружком. Лекции Абрама Федоровича по молекулярной физике, которые он читал студентам первых курсов всех факультетов Политехнического института, также были средством воспитания молодежи. Из этих лекций мы не только черпали знания, но и благодаря им приобщались к современной, самой передовой науке, приучались научно мыслить. Большой школой для всех нас были заседания Ученого совета и семинары ГФТРИ, которыми руководил Абрам Федорович. Он активно участвовал в обсуждении всех научных вопросов, которые ставились на повестку дня. Абрам Федорович придавал большое значение не только обсуждению работ, ведущихся сотрудниками института, но и работ, появлявшихся в научной печати. Он так умел организовать дискуссию, что обсуждение каждого доклада, каждой научной статьи неизменно включало элементы творчества, и часто в результате дискуссии открывались новые научные горизонты и итогом дискуссии был шаг вперед по сравнению с самой обсуждаемой работой.

Огромное воспитательное значение имел сам стиль научного руководства Абрама Федоровича. Он, например, никогда не ставил своего имени среди авторов работы, даже если работа выполнялась по его идее и под его руководством. Он признавал свое авторство только в тех случаях, когда он выполнял работу своими руками. Одной из характернейших черт научного руководства Абрама Федоровича была почти неограниченная свобода научного творчества. Каждый, даже начинающий ученый, какими были мы, мог осуществить свой научный замысел. Пустые мечты, конечно, быстро отсеивались, а здоровые идеи в условиях этой свободы успешно развивались при внимательном и чутком отношении со стороны Абрама Федоровича. Пустого, правда, было очень мало, так как и при той неограниченной свободе научной деятельности, какая была предоставлена нам, никому из нас и в голову не приходило предпринимать сколько-нибудь серьезное исследование или собирать установку, предварительно не посоветовавшись с Абрамом Федоровичем.

К Абраму Федоровичу мы шли за советом по любому научному вопросу, в любое время. Его доступность, повседневное общение с ним способствовали быстрому росту молодых ученых, были залогом высоких темпов и высокого качества научной работы. О громадной ценности научного общения с Абрамом Федоровичем каждый из нас знает по своему опыту.

В ГФТРИ я работал с 1921 по 1931 г., т. е. десять лет. Об этом периоде моей научной деятельности у меня на всю мою жизнь сохранились самые светлые воспоминания и бесконечная благодарность Абраму Федоровичу ——моему первому учителю. Об институте того времени, когда я в нем работал, у меня оста-

лись воспоминания как о дружном и сплоченном коллективе. Взаимная помощь не только при сборке установок или в обсужде^ нии новых работ, но и в проведении опытов была самым обычным явлением. Этой своей сплоченностью институт был всецело обязан Абраму Федоровичу.

В начале 1924 г. я защитил дипломную работу на тему «Ионизация паров солей». Это была первая в Советском Союзе (и вторая в мире) работа по масс-спектроскопии ——области науки, которая в настоящее время получила такое широкое развитие у нас и за рубежом. Успешным выполнением этой работы я обязан как Н. Н. Семенову, который дал идею масс-спектроскопического метода и тогда уже предвидел огромное значение этого метода для химии, так и Абраму Федоровичу, с неослабным вниманием следившему за этой работой и советами опытного экспериментатора способствовавшему ее выполнению.

В 1925 г. Абрам Федорович, имевший много друзей среди западноевропейских ученых, у которых нам было чему поучиться, командировал меня в Германию, к профессору Джеймсу Франку — крупнейшему современному физико-химику. Тогда он был директором Второго физического института Геттингенского университета. На другой день после моего приезда в Берлин приехал Абрам Федорович. С присущей ему простотой и доброжелательностью Абрам Федорович ввел меня в круг немецких ученых, работавших в Берлинском университете. Я вспоминаю маститого В. Нернста, П. Прингсгейма и других ученых, которым представил меня, своего двадцатитрехлетнего ученика, Абрам Федорович. В Геттинген он поехать не смог.

Нужно ли говорить о том, что мне дало мое годичное пребывание в Геттингене в институте Джеймса Франка? Это был период небывалого подъема теоретической физики, годы рождения квантовой механики. Бок о бок с Джеймсом Франком работали в Геттингенском университете М. Борн и В. Гейзенберг — творцы квантовой механики. Был жив знаменитый математик Д. Гильберт. В Геттингене работали в это время Г. Тамманн и Л. Прандтль. Геттинген того времени был одним из крупнейших мировых научных центров. Ученые разных стран бывали гостями Геттингенского университета. В период моего пребывания в Геттингене туда приезжал Н. Бор, советские физики С. И. Вавилов, IL Л. Капица, Я. И. Френкель и другие.

1925—1926 гг. были также началом того периода, когда спектроскопия, благодаря работам Джеймса Франка и его школы, становилась на службу химии, где она в настоящее время играет столь большую роль.

Джеймс Франк, такой же доступный и простой в обращении, как и Абрам Федорович, часто напоминавший мне его стилем своего научного руководства и своим доброжелательным отношением к молодежи, высоко ценил своего русского друга как уче-

ного и как человека. Однажды в откровенной беседе со мной Франк сказал: «Как Вы должны быть счастливы, что работаете вместе с профессором Иоффе и под его руководством. С какой радостью я оставил бы свои геттингенские дела и поехал к вам, чтобы иметь возможность работать вместе с Иоффе». Таково было обаяние личности Абрама Федоровича.

Леонард Б. Лёб

Поздней весной 1926 г. (возможно, в конце апреля) профессор Иоффе во время своей непродолжительной поездки в Соединенные Штаты на один день заехал на физическое отделение Калифорнийского университета.* Я был представлен профессору Иоффе и сопровождал его по отделению.

Был один из красивейших весенних дней, солнце сверкало, к цветы были в полном цвету. Профессору Иоффе, видимо, очень понравился Беркли, он интересовался ведущимися у нас работами. Из разговора с ним я узнал о том, что он работал в качестве ассистента у профессора В. К. Рентгена, в частности о его работе по физике кристаллов, сделанной в лаборатории Рентгена. Фактически это была пионерская работа по физике твердого состояния —области, которой тогда занималось относительно небольшое число физиков, в частности специалистов по новой атомной физике. Исключением в то время, может быть, являлись профессора Поль, Прингсгейм и Ленард. Я особенно заинтересовался работой Иоффе по электрическим свойствам и электрическому пробою ионных кристаллов. Профессор Иоффе выразил желание побыть подольше в Беркли и сказал, что, возможно, ему удастся получить отпуск на семестр, для того чтобы прочитать здесь курс лекций.

В то время на физическом и химическом факультетах существовал обычай приглашать выдающихся ученых из других стран для чтения лекций в весенний семестр. Для проведения таких лекций приезжали А. Ф. Иоффе (1927 г.), А. С. Эддингтон (1924 г.), Д. Франк (1928 г.), О. Стерн (1929 г.), Г. А. Крамере (1931 г.) и позднее, под другой эгидой, Симон (1933 г.), Р. Г. Фаулер (1934 г.) и П. Прингсгейм (1941 г.).

Я передал предложение Иоффе председателю и другим членам комитета, и в результате профессору Иоффе было послано приглашение приехать на весенний семестр. Из-за задержек в Ленинграде Иоффе не смог приехать в январе, к началу семестра, и приехал в начале февраля. В тот год зима в Беркли была осо

* А.①.Иоффе был в США в декабре 1925 г. (Ред.).

бенно сырой, дожди лили, почти не переставая, весь февраль и до середины марта. Это очень разочаровало Иоффе, ожидавшего увидеть прекрасную прошлогоднюю апрельскую погоду.

Профессор Иоффе был помещен в гостеприимном факультетском клубе на территории университета, где среди многочисленных интересных людей факультета он вскоре почувствовал себя как дома. Ему особенно нравился математик профессор Томас Бак. Он был близко знаком также с профессором Г. Н. Люисом, председателем химического отделения. В течение долгого времени я также встречался с ним почти ежедневно. Он читал лекции на английском языке. Сначала эти лекции были написаны у него в общих чертах. Перед лекциями мы вместе часто просматривали эти наброски. Его записи лекций вместе с моими записями с его помощью были использованы мною для их издания. В конечном счете в 1928 г. они были опубликованы издательством Me Graw—— Hill Book C° под моей редакцией под заглавием «Физика кристаллов». Это была исчерпывающая книга по физике твердого тела. Лекции основывались на исследованиях Иоффе, выполненных под руководством Рентгена, и на последующих его самостоятельных работах и работах его сотрудни ков в Ленинградском физико-техническом институте. Подготовка к лекциям и их обсуждение с разными учеными и студентами занимали у него весь день.

Когда профессор Иоффе приехал, он мне сказал, что очень устал, так как все годы ——с начала первой мировой войны, затем в годы революции и восстановления русской науки ——он очень много работал.

В результате профессор Иоффе, приехав в США, впервые с начала войны использовал каникулы, хотя и имел значительную педагогическую нагрузку. Его главным развлечением, помимо поездок за город, было кино. Несколько раз в неделю вечером, после обеда в клубе, Иоффе подходил к профессору Баку, ко мне или к кому-нибудь другому и предлагал пойти в кино. В те времена американское кино не было загружено приводящими в уныние проблемными картинами и было, пожалуй, в расцвете как развлечение. Иоффе его очень любил.

В свободные дни конца недели Иоффе любил совершать пешеходные прогулки. Я вспоминаю одну из них, совершенную вместе с профессором Аллисоном и другими к берегу реки Стинсон, где их застигли дождь и темнота. Аллисон и Иоффе заблудились. Они вернулись в клуб в 10 час. вечера, мокрые и грязные. Иоффе все воспринял с юмором и, к счастью, не простудился. Я помню, что он собирался выбросить свои брюки, так как они были сильно запачканы, и был очень обрадован, когда я отослал их в чистку и получил почти новые.

Во время пребывания Иоффе в США знаменитый русский певец Шаляпин давал концерты в Bay Area, и Иоффе ходил его слу-

шать. Во время своих вечерних посещений кино, концертов и других культурных развлечений Иоффе познакомился с известным фотографом-портретистом Иоганом Хагемейером, у которого была студия в Сан-Франциско. Хагемейер тогда фотографировал известных ученых, включая Эйнштейна, Эренфеста, Толь- мана, Гильберта Люиса и других. Хагемейер фотографировал и Иоффе, и в дальнейшем они стали хорошими друзьями.

Когда погода улучшилась, Иоффе, как только выпадало свободное время, вовсю наслаждался Калифорнией. Пасхальные каникулы он провел в Йосемитском национальном парке, а потом как-то мы вместе с ним посетили красивый полуостров Монтерей. Иоффе не курил, не пил и обладал чрезвычайно острым обонянием. Помню, как он во время наших многочисленных прогулок восхищался ароматом цветов, культивированных или полевых.

Иоффе обладал замечательным воображением, а также хорошей научной интуицией. Во время наших совместных прогулок мы с ним часто обсуждали какое-нибудь физическое явление. Мне всегда доставляло большое удовольствие наблюдать, как он стремился найти этому явлению новое техническое применение и возможность использовать его для блага человечества. В то время он чрезвычайно интересовался результатами, полученными некоторыми его научными сотрудниками. Дело заключалось в том, что если, как думал Иоффе, сделать пленку изолятора столь тонкой, что в ней не сможет возникнуть лавинная ионизация и ионизационный пробой под действием электронных столкновений, то электрическая прочность изолятора должна возрасти на несколько порядков величин. Он намеревался получить такие тонкие пленки. В случае, если бы это удалось, а перед отъездом из России Иоффе думал, что это удастся, он надеялся создать маленькие конденсаторы очень большой емкости. Профессор Иоффе мечтал с помощью таких конденсаторов снабжать энергией индивидуальные самолеты и другие механизмы. Он предвидел также возможность использования коротких электромагнитных волн для концентрации энергии в какой-либо удаленной точке пространства. Таким образом, Иоффе надеялся передавать значительные мощности без потерь, присущих передаче электрической энергии по проводам. Этот принцип в настоящее время экономически не выгоден.

Перед его возвращением в мае 1927 г. домой рукопись книги «Физика кристаллов» была совсем закончена.

Его пребывание в США сопровождалось ярко выраженным успехом. Его вклад в физику твердого тела в виде его лекций, явившихся основой книги, нельзя оценить словами.

В лекциях, прочитанных в Беркли, и в упомянутой книге он впервые сделал достоянием науки свои прекрасные исследования. Это обстоятельство уже само по себе придает посещению им Америки большое значение. Те из нас, кто работал с ним, многому научились от него. В самом деле, мой теперешний докторант недавно решил проблему поверхностной и объемной проводимости боросиликатных стекол. Очень жаль, что Иоффе ушел от нас, не увидев результатов этой работы. Анализ измерений так хорошо согласуется с физической картиной явления, развитой Иоффе в его книге о физике кристаллов, что это очень порадовало бы его. Я убежден, что частично успех этого изящного исследования обязан моему общению с Иоффе.

Иоффе обладал исключительными человеческими качествами. Это был гуманист, благороднейшая личность, великий ученый, блестящий и оригинальный физик и в то же время очень скромный человек. Он был замечательным учителем и вдохновлял молодежь своим энтузиазмом. Он всегда очень много работал, часто даже будучи больным. Несмотря на трудности, он всегда был жизнерадостен и приятен в общении. Где бы он ни был, у него всюду появлялись друзья, и на нашем факультете его все очень любили. Несмотря на его выдающееся положение как ученого, его простота и скромность привлекали к нему друзей среди всех слоев общества. Его прощальный банкет для сотрудников физического факультета и многих других ученых университета, аспирантов и техников состоялся в русском ресторане в Сан-Франциско.

11 мая 1927 г. профессор Иоффе получил степень почетного доктора прав, присужденную ему Калифорнийским университетом. Это показывает, как высоко его оценивали и с каким уважением относились к нему в университете, потому что такое присуждение степени профессору, приглашенному на семестр, и в самом деле — явление редкое.

Прилагаю текст.

HONORARY DEGREE OF DOCTOR OF LAWS (DDL)CONFERRED BY THE UNIVERSITY OF CALIFORNIACOMMENCEMENT 11 MAY 1927

The Citation reads:

A physicist distinguished alike in theory and in experiment, learned in the mechanical and electrical properties of crystals, discoverer of effective methods for the insulation of high voltage current; devotee and defender of the physical sciences through periods of war, revolution and reconstruction.

W. W. CampbellPresident of the University

А. Фок

С Абрамом Федоровичем а встречался не часто (обычно раза три в год), но на протяжении многих лет ——свыше 35. Первые встречи относились к 20-м годам, когда я был начинающим, а он уже всемирно известным ученым, членом Российской академии наук. В 1924—1936 гг. я, помимо Ленинградского университета, работал в возглавляемом им Физико-техническом институте. Название «Физико-технический институт» выбрано не случайно: оно отражает общие принципы Абрама Федоровича. Из моих работ того времени Абрама Федоровича больше всего интересовали исследования по теории многоэлектронных систем.

В дальнейшем а встречался с Абрамом Федоровичем на заседаниях Академии наук, а в последние годы ——в домашней обстановке, на даче в Комарово. Помнится, что Абрам Федорович был очень хорошим рассказчиком. Всегда интересно было слушать его рассказы о заграничных впечатлениях и о встречах со знаменитыми физиками, особенно с Эйнштейном и Эренфестом, с которыми Абрам Федорович был очень дружен.

Абрам Федорович всегда был увлечен какой-нибудь научной проблемой. Главным образом его интересовали конкретные проблемы, от решения которых можно было ожидать непосредственных практических результатов, тогда как общие вопросы физики, такие как проблемы интерпретации теории относительности и квантовой механики, интересовали его в гораздо меньшей степени. В последние годы Абрама Федоровича особенно интересовала проблема полупроводников. В этой области он давно вел большую работу, к которой не раз пытался привлечь и меня, указывая на необходимость создания более точной теории полупроводников и на возможность использовать для этого мою теорию многоэлектронных систем.

Абрам Федорович был обаятельным человеком и умел заражать своим энтузиазмом всех окружающих. Широта его научно-организаторской деятельности поражала всякого, кто был знаком с ней хотя бы издали. Абрам Федорович был основателем ряда физикотехнических институтов и других организаций.

1 ноября 1960 г.

Л. С. Термен

Мои воспоминания об Абраме Федоровиче, касающиеся в осцовном фактов, наиболее ярко отразившихся в моей памяти, далеко не исчерпывают моего интуитивного понимания наших взаимоотношений и того неизгладимого отпечатка в моем существе, который реально живет во мне и сейчас, а не только в воспоминаниях.

Мое активное и настойчивое желание познать неисчерпаемый мир возможно более глубоко, без всякой мистики и фантазии базировалось на уверенности в принципиальной возможности этого, так как мы познаем непосредственно окружающий нас мир через наши органы чувств и логическое мышление. Это соответствовало мнению Абрама Федоровича. Его отношение к научным экспериментальным и теоретическим разработкам в дальнейшем послужило для меня примером в моей научно-технической деятельности.

Уверенность Абрама Федоровича в пользе научного и технического прогресса и его новых возможностях именно в нашей стране, с ее новым строем, рожденным после Октябрьской революции, создала тот энтузиазм в работе Физико-технического института, который был особенно важен в тяжелые годы становления Советской власти.

Под влиянием вдохновения, которое передавалось нам ——как бы индуктировалось — от Абрама Федоровича, сотрудники нашего института, и в частности я, проявляли постоянную заботу о приоритете Советского государства в мировом научно-техническом прогрессе.

Постоянная и тесная связь Абрама Федоровича с близко стоящими к В. И. Ленину руководящими сотрудниками научнотехнических органов (Комиссариата просвещения и Научнотехнического отдела народного хозяйства) — А. В. Луначарским, А. П. Карпинским, М. П. Кристи — в большой мере помогала координировать и направлять нашу работу в полезном для Советского Союза направлении.

И я уверен, что память об Абраме Федоровиче и постоянное влияние глубоких впечатлений от контакта с ним по научно-техническим, политико-экономическим и морально-этическим проблемам чрезвычайно содействовали дальнейшему развитию научнотехнических коллективов нашей страны и, в частности, лично для меня служили путеводной звездой для новых изысканий как в науке и технике, так и в музыкальном искусстве.

Мой двоюродный брат, тогда молодой физик, работавший в университете, Кирилл Федорович Нестурх, хорошо знавший о моем большом интересе к физике, пригласил меня пойти вместе

С ним на защиту магистерской диссертации талантливого молодого ученого Иоффе. Я, конечно, с радостью согласился. Мне тогда было уже 17 лет, и я только что перешел в последний класс гимназии. Дома у меня была своя лаборатория для экспериментов с токами высокой частоты, оптическими устройствами и магнитными полями.

Товарищ моего отца по гимназии, преподаватель физики Электротехнического института, Владимир Константинович Лебединский, будучи у нас в гостях, также рассказал мне о предстоящем очень интересном диспуте по новой работе Иоффе об электронах.

9 мая 1913 г. состоялась защита диссертации. Мы с Кирюшей и его товарищем Л. В. Мысовским пришли в физическую аудиторию университета, где уже собралось много народу, и постарались занять хорошие места, поближе к докладчику. Позже пришел В. К. Лебединский и сел сзади, далеко от нас. Через некоторое время в аудиторию вошли члены президиума заседания йо главе с очень важным профессором И. И. Боргманом и очень маленьким О. Д. Хвольсоном.

Было объявлено, что господин Иоффе Абрам Федорович будет защищать диссертацию на степень магистра физики по теме: «Элементарный фотоэлектрический эффект. Магнитное поле катодных лучей. Опытное исследование».

К доске вышел высокий молодой человек и мягким голосом с легкой улыбкой стал рассказывать о сущности фотоэлектрического эффекта, вылетающих электронах и экспериментальном устройстве для реального наблюдения за этими явлениями. Об этих предметах, о которых большинство имело лишь теоретическое представление, он стал говорить как о вещах и явлениях, обычно встречающихся в нашей жизни. Он показывал руками, как они соударяются или поглощаются, летят в пространстве и изменяют свою траекторию. При этом его жесты были очень характерными, такими же мягкими, как его голос и конструкция фраз. Он рассказывал об электронах, фотоэффекте и магнитном поле не так, как обычно делали другие, оперирующие больше математическими индексами, выражениями 攻 формулами, с оттенком символизма, а как об объектах, постоянно нас окружающих, привычных для наших ощущений, качественная и количественная стороны которых обычно оцениваются непосредственным ощущением наших органов чувств.

Именно такой подход явился для меня наиболее новым и зовущим к действительно научному, а не абстрактному познанию мира, миров разных масштабов, сущности материи и, должно быть, жизни.

Мне чрезвычайно захотелось приобщиться к этим наблюдениям, к изучению микромира, точно так же как я стремился приблизиться к макромиру, когда занимался астрономическими

Наблюдениями в сделанной мною обсерватории с самодельйым телескопом.

Публика и жюри слушали выступавшего очень внимательно, и после доклада было задано лишь несколько вопросов, в том числе и В. К. Лебединским, относительно траекторий электронов в переменном магнитном поле и влияния его на фотоэлектрический эффект. От имени жюри выступили профессора Боргман и Хвольсон, которые дали весьма положительную оценку работе А. Ф. Иоффе и указали, что она вполне достойна магистерской степени.

После доклада и окончания официальной части А. Ф. Иоффе долго беседовал с разными специалистами, по-видимому с профессорами университета и Политехнического института. Кирюша тоже подошел к нему и представил меня как юного экспериментатора-физика, будущего студента университета. Абрам Федорович очень приветливо мне улыбнулся, посмотрел в глаза и подал руку, которую я с большим чувством пожал. Я подумал, как было бы хорошо, став совсем взрослым, работать под его руководством.

В самом начале моих занятий в университете один из руководителей по лабораторным работам, очень часто разговаривавший со мной на общие темы физики, С. А. Боровик, рассказал мне о существовании кружка физиков, в который входили в основном оставленные при университете научные работники, дипломники и старшие студенты, и посоветовал мне тоже принять участие в его деятельности.

С волнением я пришел на одно из заседаний, где докладывал очень талантливый молодой человек, студент второго курса, Н. Н. Семенов на тему, связанную со структурой атома, переходами электронов с одной орбиты на другую и теорией Бора. С дополнениями и некоторыми возражениями выступил оставленный при университете Я. И. Френкель. Появившийся в середине заседания А. Ф. Иоффе сделал несколько одобрительных замечаний по докладу Николая Николаевича. И опять в его высказываниях особенно сильное впечатление на меня произвел совершенно не абстрагированный подход к структуре атома.

Весной 1915 г. было объявлено, что 30 апреля в Физическом институте университета, в большой аудитории, А. Ф. Иоффе будет защищать докторскую диссертацию по теме: «Упругие и электрические свойства кварца». Мы, студенты, уже знали, что эта работа очень интересная и что защита будет лишь формальностью, так как никто не сомневается в том, что Иоффе заслуживает степень доктора.

На защиту пришло очень много народу. В президиуме, кроме профессоров О. Д. Хвольсона, Н. А. Булгакова, В. М. Шим- кевича и А. А. Иванова, были академики А. Н. Крылов и В. А. Стеклов.

Абрам Федорович очень доходчиво рассказал о своих исследованиях. Мое внимание особенно привлекли факты, связанные с возможностью установления очень больших градиентов электрического поля на пограничных микрослоях кварца вблизи электродов, что могло дать возможность получения очень больших электростатических зарядов, если сделать высоковольтный конденсатор из очень тонких кварцевых пластинок.

Выступавший в качестве оппонента академик Стеклов очень похвалил Абрама Федоровича и, сравнив его с самыми выдающимися физиками, пожелал ему дальнейших научных успехов. Когда было сказано, что А. Ф. Иоффе присуждается степень доктора физических наук, раздались громкие аплодисменты, а все профессора и академики стали пожимать ему руку.

Эта защита диссертации еще более укрепила мою уверенность в том, что именно экспериментальная физика может открыть новые интересные области науки, и я утвердился в своем желании стать ученым-экспериментатором.

Поскольку я, будучи еще в последнем классе гимназии, в физическом кабинете создал устройство типа Тесла для получения посредством высокочастотного резонанса напряжения порядка миллиона вольт с соответствующей ионизацией воздуха, сопровождаемой сильным свечением, в Физическом институте университета мне захотелось провести экспериментальную работу по изучению воздействия сильных электромагнитных полей на электронные процессы, связанные с энергетической структурой атома и молекулярных комплексов.

Вскоре после заседания физического кружка ——тогда я находился под сильным впечатлением картины, которую создал Абрам Федорович, о микроструктурных процессах в атоме и молекулах, —мне посчастливилось встретить его в коридоре университета.

Я спросил его мнение о возможности изучения процессов ионизации газов в сильных электрических полях, получение которых возможно при достаточно больших мощностях высокочастотных резонаторов. Абрам Федорович отнесся ко мне очень внимательно, отметил важность экспериментов с большими электрическими и магнитными полями для выяснения параметров атомной и молекулярной структуры и рекомендовал обратиться к Карлу Карловичу Баумгарту для получения необходимой аппаратуры и места для размещения установки.

Карл Карлович, заведовавший всей аппаратурой физической лаборатории университета, отнесся к моей затее положительно и, согласовав вопрос с работавшим вместе с ним Митрофаном Михайловичем Глаголевым, выделил помещение в аппаратурном хранилище и разрешил выдавать мне нужные приборы, детали и материалы. Это дало мне возможность создать устройство для получения более миллиона вольт высокой частоты и наблюдать про-

цессы ионизации как воздуха, так и других газов при разных давлениях.

В кружке физиков я сделал доклад с демонстрацией получения высокого напряжения методом Тесла. На нем присутствовал и Абрам Федорович, который одобрил мою работу и предложил, несмотря на то что я был еще на втором курсе, заняться в университете экспериментальной работой по исследованию методов ионизации газов при высоких напряжениях и спектральных особенностей их свечения в разных областях разряда и выяснить вопросы, овязанные с изменением вероятности электронных переходов в сильном электрическом поле.

Мне была выделена комната в здании Физического института, и я с большим рвением начал эту исследовательскую работу. Несколько раз я показывал посещавшему меня в этот период Абраму Федоровичу интересовавшие его спектральные особенности газовой флюоресценции в высокочастотном электрическом поле.

Однако вскоре, к моему большому огорчению, мне пришлось прервать занятия в университете из-за срочного призыва на военную службу в связи с началом первой мировой войны. Хотя я официально был еще только на втором курсе, деканаты факультетов физики и астрономии рекомендовали меня в Николаевское военно-инженерное училище в Петрограде, куда принимали лишь студентов начиная с четвертого курса. Я был принят в это училище в большой мере благодаря поддержке Абрама Федоровича. Перед моим уходом я имел с ним надолго ваком- пившийся мне разговор, в котором он утешал меня тем, что война не продлится долго, а мой военно-инженерный опыт с успехом может быть использован и в научных целях.

С 1916 г. началась моя военная деятельность. Я прошел курс Военно-инженерного училища, окончил Высшую офицерскую электротехническую школу, был дипломирован как военный радиоинженер, читал курс радиотехники офицерам запасного электротехнического батальона, построил в Саратове фронтовую мощную радиостанцию 1РБ для связи Поволжья с Москвой, был заместителем начальника Военной радиотехнической лаборатории в Москве и, наконец, назначен начальником радиопередатчика мощной Царскосельской радиостанции около Петрограда. Так прошло три с половиной года.

Однажды вечером, в конце лета 1919 г., мне домой по телефону позвонил профессор Политехнического института Александр Алексеевич Чернышев. Он напомнил мне о нашей очень давнишней встрече в университете, сказал, что интересуется устройством и работой мощного передатчика Детскосельской радиостанции, находящегося под моим начальством, и попросил моего разрешения в ближайшие дни посетить радиостанцию и там рассказать мне более подробно об интересующих его проблемах.

Он сообщил, что работает теперь вместе с Абрамом Федоровичем, который просил его передать мне свой привет. Мы уговорились вскоре увидеться на радиостанции.

Этот неожиданный контакт с далеким-далеким, как мне казалось, прошлым, произвел на меня сильнейшее впечатление. До этого я считал, что мое прошлое, которое я так глубоко держал в моей памяти, для меня уже навсегда умерло, находится как бы «на том съете». И вдруг оно оказалось реальным, совсем близким.

За это время в моей личной жизни произошло столько событий, весьма далеких от моей университетской деятельности, учебы и специфических научно-исследовательских стремлений, столько утекло воды,——и вдруг!

На радиостанции я как только мог радушно принял Александра Алексеевича, показал все интересовавшие его устройства и, насколько было возможно, помог ему в применении результатов его научно-технических разработок, произведенных в лаборатории Политехнического института, для создания более совершенной системы радиопередач. Уезжая, он выразил надежду, что когда-нибудь мы будем иметь более тесный контакт в наших работах, и добавил, что Абрам Федорович надеется, что создадутся такие условия, когда это станет конкретной реальностью.

Однако вскоре все это опять ушло куда-то далеко-далеко. Юденич подходил к Петрограду. Он наступал со стороны Детского Села, чтобы захватить радиостанцию и через нее провозгласить всему миру о своей победе над «незаконно забравшими власть» большевиками.

Мы срочно начали подготовку к эвакуации передатчика на восток. Без сна, в течение шести дней мы все упаковали, погрузили в вагоны и отправили в направлении Урала. С последним поездом я уехал в Петроград, взорвав все 120-метровые радиомачты. В Петрограде я оборудовал международную приемную радиостанцию под мачтой Электротехнического института и был назначен инженером-инструктором радиоотдела Наркомпочтеля. Кроме того, читал лекции для подготовки радиоспециалистов. Времена были тяжелые. Трудно было с продовольствием, трудно было вести техническую работу, особенно в области конструирования радиостанций на достаточно высоком техническом уровне. Привлекаемые специалисты смотрели на дело весьма пессимистично, с ними было нелегко сотрудничать по созданию новой техники, которую требовала наша страна и которая в это время была так необходима.

И вдруг однажды вечером, в день, когда мое разочарование в надеждах перебороть трудное, обы/вательское сопротивление было наиболее сильно, раздался телефонный звонок. К моему несказанному удивлению, это был голос моего (пожалуй, никак

лучше не сказать) «верховного существа» — Абрама Федоровича. Своими милыми, дорогими мне по воспоминаниям, бодрящими и мягко звучащими словами он предложил мне перейти на работу во вновь созданный в помещении Политехнического института и руководимый им Физико-технический институт и, если я считаю это интересным и нужным, прийти к нему завтра для переговоров.

На следующий день рано утром я выехал на велосипеде из дома, с теперешней улицы Марата, приехал в Лесной, в Политехнический институт, и предстал перед Абрамом Федоровичем в его рабочем кабинете. Там мы радостно встретились. Он нашел меня повзрослевшим и был очень рад, что я все такой же энергичный и жизнерадостный. Он усадил меня на диван и очень увлекательно стал рассказывать об организованном им новом институте и его научно-технических проблемах ближайшего времени. Он сказал, что мы живем в чрезвычайно интересное, открытое для нового научного творчества время. У нас в стране начинается новая эра, и успех ее развития в большой мере зависит от результатов научно-технических разработок и от внедрения их в жизнь, на пользу людей, для подъема благосостояния и устранения ранее имевшихся трудностей. Более глубокое познание строения вещества, электромагнитных полей и всевозможных излучений, а также нахождение новых практических методов их применения для энергетики, связи, транспорта, промышленности, медицины и других всевозможных человеческих потребностей зависит теперь от наших способностей служить этому важному делу. Созданная новая научно-исследовательская и экспериментально-техническая организация — Физикотехнический институт ——должна возможно ближе подойти к разработкам и разрешению наиболее назревших и насущных проблем, диктуемых нашей новой жизнью. Интересующие институт области физики чрезвычайно разнообразны. В нем создаются отдельные лаборатории по наиболее перспективным специальностям. Абрам Федорович сказал также, что придается большое значение научно-техническим устройствам, базирующимся на электрических колебаниях, связанных с близко знакомой мне специальностью ——радиотехникой, измерительной, поисковой и управляющей техникой.

Вспоминая начало моих прежних лабораторных работ в университете и учитывая мою активность в радиотехнике и других применениях электрических колебаний, о чем ему стало известно от Чернышева, Нестурха, Глаголева и некоторых других, он предложил мне принять активное участие в работах Физико-технического института и взять на себя подготовку экспериментальной лаборатории по применению электрических колебаний и разработке измерительных методов, базирующихся на технике высокочастотных электрических колебаний.

Я был, конечно, чрезвычайно обрадован таким предложением, и мне казалось, что я опять попал в тот далекий желанный мир, потеря которого мною постоянно ощущалась. Хотелось расцеловать Абрама Федоровича. Но это было не принято, и, крепко пожав друг другу руки, мы договорились, что на следующее утро мне будет выделено помещение для моих работ.

Таким образом, со следующего дня я приступил к своей основной работе в Физико-техническом институте — к экспериментально-исследовательским изысканиям, дающим полную свободу для индивидуального творчества, возможность проявлять изобретательность, трудолюбие и любознательность. Всем этим я был обязан именно Абраму Федоровичу, который умел поддерживать энтузиазм и рвение в научно-технической деятельности не начальственными распоряжениями и руководящими указаниями, а своим интересом к проводимым изысканиям и их результатам, а также вдохновляющей уверенностью в том, что Советское государство не только догонит, но и превзойдет зарубежные достижения в науке и технике.

Мои первые работы относились к применению эффекта Лауэ для исследования кристаллической и аморфной структуры тел посредством рентгеновских лучей требуемой длины волны, определяемой материалом антикатода рентгеновской трубки при соответствующем потенциале, ускоряющем бомбардирующие его электроны. Фотографированием отраженного интенсивного, очень узкого, точечного рентгеновского излучения от исследуемых кристаллов или порошков после нескольких часов экспозиции можно получать очень интересные фотодиаграммы, характеризующие их молекулярную структуру. Получение одного такого снимка было очень хлопотно, так как иногда в течение шести часов экспозиции рентгеновскую трубку необходимо было держать под непрерывной откачкой для поддержания постоянного режима вакуума и электронной бомбардировки антикатода.

Я предложил способ предварительного рассматривания таких картин Лауэ на флюоресцирующем экране. Для этой цели экран помещался в темной комнате и мог рассматриваться исследователем после трехчасовой адаптации в полной темноте. После такой адаптации чувствительность зрительного восприятия у людей повышается в тысячи раз. Можно видеть, что большинство предметов и людей, вошедших через световой шлюз из светлого помещения, в течение нескольких минут очень ярко флюоресцируют, у многих выдыхаемый воздух светится голубоватым пламенем. Абраму Федоровичу этот способ предварительного исследования и отбора подлежащих фотографированию материалов очень понравился.

В результате мы с ним долго беседовали о новых экспериментальных возможностях. Достоверность получаемых результатов и точность измеренных данных, помимо качества

применяемой аппаратуры и опытных койструкций, в большой мере зависит от личных способностей экспериментатора, определяемых остротой восприятия и диапазоном чувствительности его органов чувств. Поэтому если повысить их чувствительность, то в комбинации с соответствующей аппаратурой можно значительно превзойти обычные возможности.

Мы обсуждали два средства повышения наших чувственных восприятий: адаптирование и повышение уровня чувствительности посредством гипноза. К слову сказать, Абрам Федорович придавал большое значение изучению природы запаха. Он высказывал предположение, что восприятие запаха вызывается особыми, еще не изученными колебаниями, связанными с молекулярной структурой пахнущего вещества.

Под впечатлением этих разговоров, помимо исследования чувствительности зрения посредством глубокой и длительной адаптации, я начал экспериментировать с гипнозом, с практикой которого я был знаком еще с юношеского возраста. Мой опыт с оценкой личной ошибки зрительного отсчета по шкалам измерительных приборов, по определению вариаций интенсивности, цветности, а также акустических параметров — высоты, интенсивности, тембра — показал тогда, что точность отсчетов и сравнений чрезвычайно возрастает. У большинства субъектов личная ошибка в состоянии гипнотического сна уменьшается в 40— 60 раз для зрения и около 30 раз для слуха.

После знакомства с результатами этих работ Абрам Федорович предложил мне рассказать о них академику И. П. Павлову, который этим очень заинтересовался и просил моего содействия в работах лаборатории Военно-медицинской академии. Работая в Физико-техническом институте, я по совместительству поддерживал контакт с этой лабораторией, а также руководил там студенческой лабораторной физической практикой.

Абрам Федорович очень интересовался повышением чувствительности экспериментальных устройств для исследований физических процессов в газах, в изоляционных и полуизоляцион- ных материалах. В связи с этим а начал работу по применению электронных ламп для всевозможных измерительных целей. Тогда это было еще новинкой и вызывало много сомнений, поэтому поддержка как Абрама Федоровича, так и Александра Алексеевича была для меня чрезвычайно существенной.

Я показал, что радиосхемы по своей чувствительности и точности могут на несколько порядков превзойти широко применявшиеся тогда электрометры и чувствительные гальванометры для измерений потенциалов и токов. Особенно важно для работ того времени было определение электрических свойств газов, их диэлектрических постоянных, магнитных проницаемо- стей и т. 口.，возможно более точная регистрация и измерение электроемкостных и индуктивных параметров.

Однажды Абрам Федорович пришел ко мне в лабораторную комнату, где я на насосе тренировал рентгеновскую трубку с медным антикатодом, и рассказал о ряде проблем, связанных с изменением диэлектрической постоянной некоторых сложных газов и их смесей при определенных температурных состояниях; он просил придумать устройство, измеряющее эти вариации по изменению электроемкости конденсатора, заполненного газом. Увидев большое количество разных электронных схем в полума- кетном вьшолнении, расставленных в действующем состоянии на всех столах помещения, и понаблюдав их действие, он предложил мне занять значительно большее помещение ——всю большую чертежную, специальный зал электротехнического факультета Политехнического института (на третьем этаже) с 20 рабочими столами и 14 большими окнами. В нем уже были установлены две рентгеновские будки, стены которых экранировались листовым свинцом, а также две кирпичные печи для отопления с дымовыми трубами, выпущенными через окна. Абрам Федорович предложил мне организовать лабораторию с применением новых радиотехнических и электровакуумных устройств для моих поисковых научно-технических разработок. Он еще и еще раз рассказывал мне о своем заветном желании именно у нас находить новые научно-технические средства и использовать их для подъема уровня нашей жизни, а также для осуществления его превосходства над уровнем жизни капиталистических стран. Он считал, что тесный контакт наших ученых и научных организаций с зарубежными странами и институтами очень нужен, но необходимо, чтобы и зарубежные коллеги чувствовали и знали, что наши возможности не ниже имеющихся у них и что они не в меньшей мере нуждаются в контакте с нами для своих успехов.

Итак, я начал действовать в новом помещении; построил конденсаторное устройство для измерения диэлектрической постоянной газов с чувствительностью до миллионных долей процента посредством применения метода биений электрических колебаний высокой частоты и измерения частоты разностного тона. Измерение температуры производилось болометрическим методом с применением усилителей постоянного тока и мостовых схем с модуляцией частотной составляющей. Для устранения механических влияний система имела специальный амортизирующий подвес.

Когда я продемонстрировал Абраму Федоровичу действие всего этого устройства, он очень удивился получаемой чувствительности и точности и предложил также подумать, где еще, помимо газовых измерений, может быть применен разработанный мною метод гетеродинирования радиочастот.

Поскольку с помощью этого метода можно было регистрировать изменение электроемкости проводника менее чем на тысяч-

ную долю процента, я устроил сигнализационное устройство, которое действовало при приближении человека на расстояние 2—3 м к открытому проводнику, типа антенны. Кроме того, поскольку я был виолончелистом, я сделал макет прибора с небольшой открытой электроемкостью, приближение руки к которой изменяло частоту разностного тона генераторов в музыкальном диапазоне. После усиления этого переменного тока и подачи его на телефон можно было получать звуки, похожие на скрилку, виолончель или голос. Изменяя степень усиления выходного напряжения надавливанием ногой на угольное сопротивление, я мог играть различные одноголосные песни и мелодии, исполняемые мною и на виолончели.

Абрам Федорович был моим первым слушателем. Когда он подошел к столу, на котором стояли панели с радиоламповыми схемами, и я, начав двигать рукой в воздухе, сыграл ему «Лебедя» Сен-Санса, он выразил очень большое удивление и радость, что эта удивительная вещь может принести большую пользу как в искусстве будущего, так и в пропаганде достижений науки и техники. Он сразу вызвал некоторых профессоров и преподавателей Политехнического института (Миткевича, Горева, Чернышева) и некоторых работников Физико-технического института (Кирпичеву, Шмидт, Селякова, Бутыркину), для которых по его указанию я дал маленький концерт, сыграв «Элегию» Масснэ, 《Этюд» Скрябина, «Лебедя» Сен-Санса и «Эй, ухнем». Они все решили, что я должен устроить лекцию-концерт для студентов Политехнического и сотрудников Физико-технического институтов. Абрам Федорович сказал много теплых слов, предрекая мне большое будущее, что увеличило во мне чувство ответственности за свои дальнейшие действия. Кроме того, он указал на необходимость срочно послать заявку в Патентное бюро для получения патента и возможности дальнейшей эксплуатации прибора не только у нас, но и за границей. Он сказал также, что следует составить заявку и на изобретенный мною новый метод радиосигнализации.

Вскоре нашему институту было передано здание бывшего медицинского учреждения напротив Политехнического института. Абрам Федорович сам водил меня по новому помещению, показывая разные комнаты, и затем один большой зал и прилегающую к нему комнату отдал в мое распоряжение, назначив меня заведующим лабораторией электрических колебаний нашего Физико-технического рентгенологического института (так он стал называться).

Через некоторое время, когда в Москве проходил специальный Всероссийский восьмой электротехнический съезд, на котором обсуждался план реализации ГОЭЛРО, по-видимому, по рекомендации Абрама Федоровича, Чернышева и Миткевича я был вызван на него 5 октября 1921 г. для доклада и демонстра-

ции своего нового электромузыкального инструмента. Демонстрация прошла успешно % как говорили, была еще одним доказательством того, что электрификация может творить чудеса и в искусстве, и в музыке, и в совершенно новых областях науки и техники. В газете «Известия» новый инструмент был назван «Голосом Термена» — терменвоксом.

Спустя некоторое время после съезда (март 1922 г.), я был приглашен в Кремль для показа Владимиру Ильичу Ленину аппарата радиосигнализации и терменвокса. Демонстрация происходила в присутствии членов ВЦИКа. Аккомпанировала на фортепиано секретарь В. И. Ленина Лидия Александровна Фо- тиева. Владимир Ильич сам попробовал сыграть на моем инструменте и хорошо исполнил «Жаворонка» Глинки. Я рассказал ему о моих работах под руководством А. Ф. Иоффе. Он сказал, что уже знает об Иоффе много хорошего и что мои аппараты наглядно показывают, какие чудеса может творить электричество, и он рад, что именно у нас создана впервые такая аппаратура. Он указал, что такие достижения надо широко пропагандировать по всей Советской стране, и велел выдать мне мандат, дающий право беспрепятственного проезда по всем железным дорогам России.

Абрам Федорович был очень рад моему свиданию с Влади- миром Ильичем, поздравил меня с успешной демонстрацией терменвокса и сигнализации. Он с интересом расспрашивал меня о всех, даже мелких подробностях этого, как он говорил, «исключительного феномена». Тот факт, что при начале демонстрации способа игры на инструменте я держал обе руки Ленина в своих руках, он считал «потрясающим»; «вряд ли кому-либо из нас,— сказал он, — это достанется». Он придавал особенно большое значение разрешению Ленина обращаться к нему, если потребуется его помощь. Абрам Федорович говорил, что надо оправдать надежду Владимира Ильича на возможность широкой пропаганды среди народных масс идеи электрификации Советского Союза с помощью таких, в частности, докладов и выступлений, как демонстрация нашего электромузыкального инструмента.

Уезжая в апреле 1922 г. в длительную заграничную командировку, Абрам Федорович дал распоряжение администрации Физико-технического института оказывать мне всяческое содействие в оформлении моих командировок по Советскому Союзу для чтения лекций и демонстрации прибора.

В соответствии со всем этим по приглашению многих организаций Советского Союза, особенно городских Советов, я развернул большую концертно-лекционную деятельность в Петрограде, Москве, Новгороде, Пскове, Казани, Витебске, Ярославле, Череповце, Твери, Калуге, Нижнем Новгороде и во многих других городах. Было дано более ста концертов-лекций, прошедших всюду с большим успехом.

Абрам Федорович придавал большое значение и моим работам по радиосигнализации. В соответствии с договоренностью в Эрмитаже была установлена радиосигнализация.

В апреле 1924 г., собираясь в командировку в Германию, Абрам Федорович взял от меня пояснительные схемы, фотографии и копии патентных заявок для заключения договоров, если это представится желательным, с зарубежными фирмами. И действительно, через некоторое время после отъезда Абрама Федоровича мы получили от него сообщение, что от имени института он заключил договор с германской фирмой «Мигос», поставляющей Советскому Союзу медицинское оборудование, на патентование и коммерческую реализацию за рубежом моих аппаратов для радиосигнализации и электромузыки.

По приезде Абрам Федорович подробно рассказал мне об особенностях жизни в Германии, о ее взаимоотношениях с Советским Союзом и перспективах дальнейших коммерческих совместных дел. Он предупредил меня также, чтобы я готовился к командировке в Германию для оказания там помощи при составлении патентных заявок и получения для нашего института необходимых, более совершенных деталей и радиодеталей, а также для личного знакомства с владельцами и сотрудниками фирмы «Мигос», принадлежащей Артуру Гольдбергу и его родственникам. После приезда Абрама Федоровича мы с ним поддерживали очень близкие контакты.

В этот период штат института значительно увеличился, пришли очень талантливые сотрудники, такие как Н. Н. Семенов, Н. Н. Андреев, Я. Г. Дорфман, А. Ф. Вальтер, Ю. Б. Харитон, Я. И. Френкель, П. И. Лукирский, И. В. Обреимов, Н. Д. Папалекси и другие. Моя лаборатория тоже разрослась: в ней работали Е. П. Бутыркина, В. В. Литвинов, А. П. Константинов.

С Абрамом Федоровичем по вечерам мы часто беседовали на различные темы: научно-технические, философские, религиозные, психологические и политические. Он утверждал, что вопросы, связанные с философией, политикой и религией, значительно труднее, чем самые сложные научно-технические проблемы. Пока что жизненные и государственные проблемы не могут решаться абстрагированными теоретическими и математическими путями, как это возможно при конструировании технических машин и аппаратов.

Эту точку зрения Абрам Федорович неоднократно высказывал во время наших неофициальных бесед.

Через несколько месяцев меня вызвали в Берлин в соответствии с договеренностью Абрама Федоровича с фирмой «Мигос». Вместе с женой я отправился туда, взяв образцы электромузыкальной и радиосигнализационной аппаратуры. Я пробыл там около четырех месяцев и за это время оформил заявки на патенты в Германии, Англии, Франции и Америке, а также сконструировал новые образцы электромузыкальных инструментов и радиосиг- нализационных аппаратов. Кроме того, я приобрел ряд радиодеталей и громкоговорителей для улучшения звучания моих инструментов и выполнил некоторые поручения Абрама Федоровича по доставке для нашего института измерительной аппаратуры.

Абрам Федорович встретил меня очень радостно. Я ему подробно рассказал о жизни его знакомых в Берлине, передал большой привет от них и сразу же получил от него новое задание: сделать около института экспериментальную радиосигнализацию, а также, в соответствии с указаниями из Москвы, сделать сигнализационную установку в некоторых специальных помещениях Москвы.

Абрам Федорович придавал очень большое значение этим работам, так как они на деле показывали, что наш институт может принести конкретную пользу государству. Он неоднократно подбадривал меня, просил не унывать из-за того, что я постоянно отрываюсь от чисто научных исследований, которые я так любил. Он был убежден, что в дальнейшем это окупится колоссальными возможностями развития наших исследований. Однако как музыка, так и сигнализация казались мне как бы уже освоенным, пройденным этапом разработок. Хотелось пойти несколько дальше и как бы приоткрыть завесу чего-нибудь совсем нового. Я сказал об этом Абраму Федоровичу во время одной из наших бесед. Тогда он заметил, что, конечно, есть очень интересная проблема, но вряд ли мы готовы сейчас приступить к ее разрешению. Это —— дальновидение, возможность видеть на большом расстоянии. Не передавать неподвижные фотографии, как это уже делается, а действительно видеть находящиеся на достаточно большом расстоянии предметы и людей в их движении, как будто непосредственно глазами, так же как, например, телефоп дает возможность слышать на большом расстоянии.

Эти слова были для меня как выстрел, попавший в самую цель. Я уже давно мечтал заняться в свободное время этой задачей, но все боялся об этом говорить в институте, поскольку и так на мне уже висела работа по сигнализации, электромузыке, измерительной технике и т. д. Должно быть, я покраснел или изменился в лице, и Абрам Федорович это заметил. И вдруг он мне сказал, что эта тема должна быть поставлена в качестве дипломной работы на вновь организованном факультете Политехнического ин-

статута ——физико-МеханичесКом, и если я хочу, то Могу, несмотря на уже имеющееся военное высшее образование, зачислиться в число студентов старшего курса этого факультета и взять такую дипломную работу.

Абрам Федорович был руководителем этого факультета; я понял, что это предложение вполне серьезно. Я уверил Абрама Федоровича, что не ощущаю риска в такой теме и буду рад, если в нашем институте впервые в мире задействует такое устройство. Я почувствовал, что Абрам Федорович не сомневался в моем успехе.

Итак, я начал заниматься проблемой дальновидения, или телевидения, как это сейчас называется. Несмотря на трудности в снабжении лабораторных работ необходимыми деталями и материалами, мне удавалось кое-что доставать самому, многое находить на Александровском рынке в Петрограде и на Сухаревке в Москве. За изобретения по радиосигнализации и электромузыке научно-технический отдел Наркомхоза выделил мне большую денежную премию, и я свободно мог приобретать за свой счет детали и материалы.

Абрам Федорович очень интересовался ходом этой работы, часто бывал у меня в лаборатории, смотрел, как действовали различные узлы устройства, много рассказывал о своих работах с Рентгеном и о необходимости большой силы воли и настойчивости для преодоления обязательно встречающихся трудностей. В этот период институтом был получен срочный заказ на установку радиосигнализации в золотой кладовой Государственного банка в Москве. Приходилось заниматься в основном его выполнением, часто и надолго отлучаться из института. Абрам Федорович придавал этим работам очень большое значение, так как они должны были показать реальность технических достижений и работоспособности нашего института.

Одна из моих московских командировок совпала с приездом Абрама Федоровича в Москву. Он пригласил меня вместе с его друзьями, у которых он большею частью останавливался, когда приезжал в Москву, семьей известного профессора Классена, на концерт в Большом зале Московской консерватории. Это был очень хороший и интересный концерт с участием симфонического оркестра. Мы сидели в ложе, и мне было приятно видеть, как чутко реагирует Абрам Федорович на музыкальные фразы и на их художественное содержание. Чувствовалась его добрая, открытая для искусства натура, его понимание сути музыкальных произведений. Этот вечер запомнился мне на всю жизнь еще и потому, что я был очарован дочерью Классена, Мариной, а также тем теплым гостеприимством, которое было мне оказано в этот вечер Абрамом Федоровичем и его друзьями.

Моя работа в институте по телевидению продвигалась успешно. Я уже получил движущееся изображение, передаваемое на боль-

шой экран из одной комнаты в другую соединительными проводами, эквивалентными расстоянию 200 км. Эта работа еще более широко развернулась в ноябре 1924 г. в организованной Абрамом Федоровичем новой лаборатории, непосредственно связанной с Физико-техническим институтом,——Ленинградской физико-технической лаборатории ВСНХ, сокращенно ЛФТЛ. В ней мне также было предоставлено достаточно большое помещение для работы по дальновидению. Испытания всего комплекса устройства начались в 1925 г. Посредством черезстрочной развертки 64 строк можно было на полутораметровом экране проецировать как профиль, так и фас лица человека, говорящего по телефону, а также движения его рук.

Абрам Федорович очень часто бывал у меня и в этой лаборатории и интересовался всеми деталями моей технической разработки, часто проецировал себя и свои двигающиеся руки и пальцы, а также профиль своего лица.

Защита моего диплома на физико-механическом факультете Политехнического института происходила в июне 1926 г. Воспроизводящий аппарат был установлен в большой физической аудитории Политехникума с полутораметровым экраном. На этой демонстрации и моем докладе присутствовало около 200 человек —преподавателей и студентов. Из соседнего помещения передавались движущиеся изображения рук, лица и небольших предметов.

Член Совета физико-механического факультета, входивший в комиссию по приему дипломных проектов, академик Иван Васильевич Обреимов, вспоминая об этом, писал: «В июне 1926 года на публичном заседании Совета физико-механического факультета Политехнического института студент Лев Сергеевич Термен защищал дипломный проект на тему оригинального телевизионного устройства. Доклад Л. С. Термена сопровождался демонстрацией созданного им телевизионного устройства и неоднократно прерывался аплодисментами как членов Совета, так и публики. В результате защиты Совет физико-механического факультета Ленинградского политехнического института единогласно признал защиту удовлетворительной и присвоил Л. С. Термену звание инженера-физика».

Абрам Федорович выразил мне признательность за эту работу и уверенность в том, что мои дальнейшие эксперименты откроют еще очень много научно-технических возможностей.

Корреспондент журнала «Огонек» в статье о моей телевизионной разработке привел высказывание Абрама Федоровича: «Открытие Л. С. Термена — огромного и всеевропейского размаха! Я особенно подчеркиваю ту непомерную работу, которую проделал Л. С. Термен, кропотливо испытавший каждую деталь своего изобретения и закончивший его в полгода. Лучшим доказательством практической удачи сконструированного прибора является

демонстрационный опыт Л. С. Термена, показанный им в физической аудитории нашего института. Мы видели на экране движение человеческой руки, происходившее в тот же момент времени за стеною в соседней комнате!».*

Абрам Федорович рекомендовал мне сделать доклад с демонстрацией аппаратуры на 5-м Всесоюзном съезде физиков в Москве. По официальному поручению нашего Физико-технического института мною был сделан доклад на тему «Видение на далекие расстояния электрическим методом» с демонстрацией действующей телевизионной передающей и приемной аппаратуры. Мое выступление и показ на полотняном большом телеэкране, сходном с применяемым для кино, быстрых жестикуляций рук и фигуры человека были встречены присутствующими с большим интересом и восторгом. Факт приоритета в этом вопросе был пояснен профессором Розингом в его докладе в Доме ученых в Ленинграде. Он указал: «Германской фирме „Телефункен4* удалось передавать лишь неподвижные изображения на 20— 30 секунд каждое. В СССР телескопия (телевидение,——Л. 7.) многим обязана опытам русского физика Термена, который недавно на всесоюзном съезде физиков в Москве демонстрировал с огромным успехом свой аппарат для передачи изображения на расстояние».**

До отъезда за границу в декабре 1926 г. Абрам Федорович весьма часто бывал в моей лаборатории и рекомендовал мне продолжить эту разработку применительно не только для целей типа кино, но и для более специальных задач, например исследования под водой или в условиях, когда присутствие человека опасно или нежелательно. Неожиданным продолжением этих разговоров и указаний явился вызов в самом начале 1927 г. в Совет Труда и Обороны (СТО), где мне была поручена разработка специального телевизора. В июне 1927 г. нами была изготовлена совершенно новая портативная аппаратура для видения на открытом воздухе при нормальном дневном освещении с четкостью около 100 строк. К. Е. Ворошилов проявил большой интерес к этой аппаратуре и попросил установить ее в здании Управления РККА у Арбатской площади, в секретарской комнате, рядом с его кабинетом. Штатив с передающей аппаратурой был установлен во дворе здания С помощью этой аппаратуры можно было наблюдать за движением людей на расстоянии 30——50 м от передатчика. СТО постановило принять аппаратуру и выдать мне специальную денежную премию. К. Е. Ворошилов лично беседовал со мной о моей дальнейшей изобретательской деятельности под руководством Абрама Федоровича и о дальнейшей работе в Физико-техническом институте по созданию аппаратуры для военных целей.

♦ Журнал «Огонек» от 21 ноября 1926 г. (Ред.).

♦* Газета «Известия» от 29 декабря 1926 г. (Ред.).

В связи с соглашением о патентных делах, заключенным Абрамом Федоровичем с фирмой «Мигос», требовался мой приезд в Германию для окончательного оформления документов и уточнения некоторых деталей заявок в разных странах. Сразу же после возвращения из-за границы, в начале июля 1927 г., Абрам Федорович предложил мне поехать в длительную, около года, командировку от Физико-технического института в качестве научного работника для ознакомления с новыми зарубежными разработками. Это осуществлялось на основании международного соглашения по научно-техническому обмену. Почти одновременно Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (БОКС) предложило мне продемонстрировать терменвокс на Всемирной музыкальной выставке в Германии, во Франкфурте-на-Майне.

Абрам Федорович очень рекомендовал дать согласие на эти поездки и сказал, что, возможно, он вскоре и сам посетит некоторые страны, и тогда мы с ним встретимся. Как ни жалко мне было прерывать работу по телевидению, все же в конце июля 1927 г. я отбыл в эту командировку.

Моя длительная заграничная командировка оказалась вполне успешной. Концерты на терменвоксе были во всех странах ветре- чены с восторгом, были получены патенты в главных странах Европы и США.

За это время я разработал много новых научно-технических и музыкально-художественных устройств.

К ощущению триумфа постоянно примешивалось чувство большого огорчения: Абрам Федорович так и не приехал. Все, что связывало мое существо и всю мою деятельность с Абрамом Федоровичем, радость общения с ним, как неповторимой личностью, осталось в прошлом, а в настоящем лишь воспоминания об этом могли направлять мою жизнь и деятельность и питать энтузиазм в работе.

5 января 1970 г.

М・ В. Классен к Т. В. Классен

Мы знали Абрама Федоровича с дней своего детства. Несмотря на то что Валентина Иоффе была младше нас, мы очень любили бывать в этом доме, так как отношение Абрама Федоровича к детям было такое же, как у нас в семье. Дети в семье Абрама Федоровича были на первом месте. Отношения между родителями и детьми можно лаконично охарактеризовать нашим тайным лозунгом: «Бей взрослых, да здравствуют маленькие!». Абрам Федорович был нежным, безумно любящим отцом. Он считал, что воспитывать детей нужно без всяких принуждений, нужно растить не барышню, а человека. Нужно культивировать смелость и уверенность в себе, особенно у женщин. Так же бережно и внимательно он относился к женщинам — сотрудницам института, смело поручая им совсем не простые как в научном, так и в жизненном аспекте задачи.

Абрам Федорович в общении был очень мягким, в особенности с детьми, и в то же время старался быть с ними на равной ноге. Дома порой мы устраивали «обезьянье царство», однако вся его импозантная внешность, ореол седых волос, мудрые, особо светящиеся глаза подтягивали нас и невольно воцарялся порядок. Забавно, что мы забрасывали снежками М. В. Кирпичева, но никто из детворы не рисковал запустить снежок в Абрама Федоровича. Эта невольная атмосфера почтения всегда окружала Абрама Федоровича как в его семье, в институте, так и всюду, где он появлялся.

Абрам Федорович живо отзывался на любое проявление интереса к физическим явлениям у окружающих. Помнится, нас с мамой Мелитина Владимировна Кирпичева (мамина младшая сестра) привела в физическую лабораторию Политехнического института, и Абрам Федорович с увлечением показывал нам разнообразные опыты по акустике и с жидким воздухом (замораживая ртуть, цветы и т. д.). Его лаборатория состояла из двух комнат, одна из которых всегда была затемнена шторами и имела таинственный вид. Почти посреди комнаты стояла кабина с рентгеновской установкой, и Абрам Федорович продемонстрировал нам на экране свой череп. Спросив: «Хотите увидеть ключ от моего сердца?», — он переставил экран на грудную клетку, и мы увидели силуэт ключа от французского замка, лежащего в кармане его жилетки. В его лаборатории всегда были конфеты, чаще пьяные вишни, которыми Абрам Федорович угощал в первую очередь нас, и мыло с очень нежным запахом («Роза центифолия»), которым он предлагал нам вымыть руки. На письменном столе в светлой комнате обычно стоял букет цветов. Цветы в ла-

боратории в особенности поражали всех, так как в те времена (в начале революции) мало заботились о самой элементарной эстетике.

Сам Абрам Федорович в любых условиях, в любое время был всегда прекрасно одет — в крахмальном воротничке и преимущественно синих или голубых галстуках, выгодно оттенявших цвет его глаз. Нас всегда удивляло, как он умудряется делать все сам в лаборатории, не испачкав руки и не измяв костюм. Одной из нас в Крыму (в Бати лимане) приходилось пилить с Абрамом Федоровичем дрова для кухни, при этом он был франтовато одет в оливковый бархатный костюм, гольфы, белоснежный воротничок, мягкую бархатную шляпу, т. е. в костюм швейцарских альпинистов.

Абрам Федорович увлекался альпинизмом, любил совершать длительные прогулки пешком по Крыму (из Батилимана, например, в Форос и т. д・), Кавказу и Швейцарским горам. Любил рассказывать о своих подвигах в горной Швейцарии, головокружительных спусках по осыпям, которые он, вооружившись альпенштоком, там совершал. Один из таких спусков чуть не стоил ему жизни ——он не смог обойти дерево и налетел на него. Любил похвастаться своим умением, ловкостью и бесстрашием в катании с гор на санках в Швейцарии, когда санки проносились по узким мостикам, переброшенным через пропасти. Он, по-видимому7 с азартом увлекался в молодости этим видом спорта и любил об этом вспоминать. Любил демонстрировать и исключительную силу своих рук. Рассказывал, как на ярмарке в Швейцарии он получил первый приз за удар молотком о наковальню. Помнится также, как в Физико-технический институт привезли рояль, который не могли втащить в помещение. Многие пытались отвинтить от него ножки, но это не удавалось. Подошел Абрам Федорович и быстро продемонстрировал свою мощь под аплодисменты неудачников — молодых сотрудников. В его силе и быстроте реакции мы убедились однажды на практике. Мы направлялись из Батилимана в горы ——в Байдарскую долину. Абрам Федорович шел впереди по крутому подъему, позади него шел груженый двумя чемоданами ослик, за осликом ——отец, Марина и я. При переходе с крутой тропинки на проезжую дорогу Абрам Федорович взял осла под уздцы, что, оказывается, нельзя делать. Осел любит ходить только сам по себе. Осел попятился, его задние ноги сорвались, и он на мгновение повис над пропастью. Абрам Федорович одним быстрым рывком втянул осла с чемоданами на дорогу и тем самым спас осла и нас троих.

В горах Крыма Абрам Федорович часто демонстрировал нам йодль швейцарских альпинистов. Было очень странно слышать такой высокий тембр голоса у такого солидного человека. Очень забавно Абрам Федорович начинал разговор по телефону. Он вызывал или набирал нужный ему номер и говорил тоненьким го-

лосом: «Здесь академик Иоффе», дальше беседа шла обычным тембром.

Наша семья в 1917 г. переехала в Москву. Абрам Федорович очень дружил с нашим отцом. Отец его обожал, им гордился и ему покровительствовал, помогая советами и связями, неоднократно спасая, например, физико-механический факультет, который много раз пытались ликвидировать. Он помог осуществить первую командировку за границу группы ученых в составе А. Ф. Иоффе, А. Н. Крылова, М. В. Кирпичевой, А. Б. Ферингер, П. Л. Капицы. Направлял через ГЛАВТОП в Политехнический институт топливо. Посылая уголь в Лесное, отец говорил: «Если сядет газгольдер Политехнического института, там замрет вся научная работа. В неотапливаемом помещении можно работать, а без газа физики обойтись не могут».

Абрам Федорович не любил останавливаться в общежитии Дома ученых или гостиницах. Он всегда жил у нас, а приезжал он по нескольку раз в месяц. Приезд Абрама Федоровича всегда был для нас праздником. Мой отец радовался интересному собеседнику, и они подолгу засиживались за вечерним чаем. Мы, дети, получали от его приезда свои удовольствия — шоколад, пирожные, конфеты, кино и театр, мама — цветы.

Абрам Федорович не любил терять время даром, каждый свободный вечер шли в кино или в театр. Шли большой компанией, прихватывая часто встретившуюся знакомую молодежь, и обходили один театр за другим, пока Абрам Федорович не раздобывал билеты, платя за всех. Любимая пьеса Абрама Федоровича была «Тетка Чарлея», он смотрел ее много раз. Ему очень нравилась трогательная пьеса по роману Диккенса «Битва жизни» в третьей студии Художественного театра. Из кинофильмов ему нравились комедии с участием Гарольда Ллойда, причем в кино он любил ходить в компании студентов Лесотехнического института, в здании которого мы жили. Тяга к общению с молодежью всегда была характерной чертой Абрама Федоровича, и он с удовольствием делился во время таких походов своими мыслями ——в основном на научные темы.

В период 1919——1920 гг. он выступал в Москве с популярными докладами, например в Политехническом музее, пропагандируя свои представления о прочности материалов. Он с увлечением рассказывал о том, что прочность кристаллов, например, каменной соли, при удалении поверхностного слоя растворением сопоставима с прочностью стали. Ученые с обывательской психологией посмеивались и спрашивали, не будут ли возводить мосты из каменной соли. Прошло 50 лет, и сейчас уже появились фантастические возможности создания конструкций из кристаллов рубина. В этот период он много писал в газетах. Всюду пропагандировал необходимость увеличивать число инженеров-физиков для нашей страны.

В доме нашего отца пропсходили деловые и дружеские встречи Абрама Федоровича. 1£ нему часто забегал по делам института Н. Н. Семенов, ио издательским делам ——редакторы ЖЭТФ Т. К. Молодый и Э. В. Шпольский. Абрам Федорович встречал их исключительно приветливо и очень сокрушался о преждевременной кончине Молодого. Из московских физиков часто бывали В. К. Аркадьев, П. П. Лазарев. Абрам Федорович ввел в дом нашего отца также П. С. Эренфеста, Ж. М. Бюргерса, Ван Ар- келя ——трех голландских ученых, которые интересовались государственными реформами В. И. Ленина.

Абрам Федорович был очень требователен к себе. Например, работая в Мюнхене, он уделял сну 2——3 часа, но он предъявлял суровые требования и к сотрудникам института. Однажды я отсутствовала в институте целый месяц, так как болела плевритом. Поднимаюсь по главной лестнице института. Навстречу спускается Абрам Федорович: «Здравствуй, как твой завтрашний доклад?» ——«Какой доклад?» ——«Обзорный доклад по пластичности кристаллов на международной конференции».——«Первый раз слышу. Я была долго больна». — «Френкель должен был тебя известить. Неужели забыл?» — «Забыл». — «Доклад отменять уже поздно. Твой ——второй, третий ——Курчатова. Сейчас 10 часов. Обменяйся местом с Курчатовым, если понадобится что-либо подготовить». Смотрю на него умоляющими глазами. «Ты знаешь современное состояние вопроса?» — «Знаю». — «Тебя может кто-нибудь заменить по этой теме завтра?» ——«Пожалуй, нет».——«Так в чем же дело?». Возражать не приходилось. На следующий день в 11 час. мой доклад состоялся и прошел благополучно.

Абрам Федорович очень любил музыку, но сам не играл. В Лесном он часто приходил к Кирпичевым послушать, как Ме- литина Владимировна исполняет Бетховена, Шуберта, Грига.

Вернувшись из Парижа, Абрам Федорович как-то сказал: «Фокстрот ——это не только форма танцевальной музыки. Он безусловно окажет широкое влияние на современных композиторов».

Мы не помним, чтобы Абрам Федорович, возвратившись из заграничных командировок, делился своими впечатлениями о новинках иностранной литературы. Не знаем его отношения к Синклеру Льюису, Эптону Синклеру, Хемингуэю, но помним, что из первой поездки он привез повесть Э. Берроуза о Тарзане, столь популярную через 20 лет среди молодежи и школьников по одноименному фильму.

129129Абрам Федорович очень любил произведения поэта Алексея Константиновича Толстого и говорил, что знал много его стихов наизусть. Но не помнится, чтобы он когда-нибудь цитировал поэтов. Этому, по-видимому, мешала его застенчивость и, как следствие, некоторая скованность в общении с людьми.

129

129

Вспоминая Абрама Федоровича в жизни, аельзя пройти мимо его многолетней дружбы с Михаилом Викторовичем Кирпичевым (академиком-теплотехником). Когда Абрам Федорович начал работать в Политехническом институте, он был очень ласково принят в семье Виктора Львовича Кирпичева, умнейшего и обаятельного человека, которого называли отцом русских инженеров. Виктор Львович принимал участие в организации трех политехнических институтов — Киевского, Харьковского и Санкт-Петербургского, читал курсы сопротивления материалов и прикладной механики. Абрам Федорович сразу подружился с сыном Виктора Львовича и пронес эту дружбу почти через всю жизнь. Они вместе организовывали физико-механический факультет в Политехническом институте, и Михаил Викторович был первым деканом этого факультета. Вместе создавали Ленинградскую физико-техническую лабораторию (ЛФТЛ). Кирпичев организовал там теплотехнический отдел, в котором начинали свою работу видные советские теплотехники: академик М. А. Михеев, доктор технических наук Эйгенсон и другие. Абрам Федорович относился к Михаилу Викторовичу с удивительной теплотой и вниманием, в особенности в трудный период 1917—1925 гг. Он был физически значительно крепче слабого здоровьем Михаила Викторовича и всемерно помогал Кирпичевым в то тяжелое, голодное время в многочисленных трудах, в частности в обработке их огородного участка.

Увлечение музыкой, живописью и цветами в семье молодых Кирпичевых оказало сильное влияние на вкусы Абрама Федоровича. Однажды Мелитина Владимировна сказала: «А почему бы в комнате с белыми стенами не сделать синий пол?». При ремонте библиотеки в Физико-техническом институте это было осуществлено. Кто-то из сотрудников сделал бумажный кораблик и поставил его на море синего пола. Рассказывали, что Абрам Федорович почему-то очень расстроился (видимо, задели какую-то струну воспоминаний). Абрам Федорович очень ценил свою инициативную помощницу с точными руками тренированного музыканта. Остряки, окончившие Политехнический институт, уверяли, что лекции Абрама Федоровича имели большой успех среди студентов всех факультетов лишь потому, что демонстрация опытов осуществлялась Мелитиной Владимировной ——первой женщиной- преподавателем в Политехническом институте. Возможно, вначале это и было так, но и после ранней смерти Мелитины Владимировны аудитория слушателей не уменьшилась.

Все же должны сказать, что воспоминания о Мелитине Владимировне были для нас самыми восхитительными. Это была, прежде всего, прелестная, всегда оживленная, но очень камерная

женщина с огромным природным вкусом и творческой инициативой во всех проявлениях своей жизни. Е. В. Радциг, сестра Михаила Викторовича Кирпичева, как-то сказала: «Мы все люди будничные, а Мелита Владимировна ——праздничная».

Таким же необычно выделяющимся среди окружающих будней был Абрам Федорович ——как по своему внешнему облику, так и по широте и глубине ума, благожелательности и жизненным принципам.

|А. В. Степанов]

Абрам Федорович оказал огромное влияние на судьбу и деятельность ряда поколений советских физиков. Я также попал в сферу его влияния. Это началось очень рано, когда я не только не видел, но и не знал Абрама Федоровича. Давало себя знать поле, создаваемое мощным интеллектуальным центром.

Последние годы в школе, как и многие мои сверстники, я увлекался химией и физикой. Радио активно входило в быт. Наступала эпоха детекторных приемников. Знакомство с кристаллом начиналось не только из химии, но и с детектора из кристалла галенита и металлического волоска, с помощью которого нужно было на кристалле искать магическую точку, дававшую выпрямление, а следовательно, и слышимость пойманного сигнала. Появился генерирующий кристалл ——халькопирит (предвестник современного транзистора), обладавший совершенно фантастическими свойствами. Все дети и взрослые мастерили радиоприемники и осваивали азбуку радиотехники. Более широко стали известны новые понятия, некоторые приборы, вентильные лампы, эффект Эдисона, электроны. Интерес к этим вопросам в то время охватил весь мир.

В своем вступительном слове на Второй международной конференции по росту кристаллов в Бирмингаме в июле 1968 г. профессор Ф. Франк вспоминал, что его первое знакомство с кристаллами началось в те же годы с изготовления детекторного приемника из кристалла сернистого свинца. Начинался новый этап познания мира.

За многим, о чем приходилось впервые слышать школьнику, стоял таинственный, непознанный атом, о котором ближайшее окружение могло сказать очень мало. И вот в предпоследнем классе средней школы я услышал от своих родителей и учителя химии, В. С. Баталина, что в Ленинграде в Политехническом институте работает некий профессор Иоффе, который больше всех знает об атоме и что-то делает на пути его постижения.

У меня сразу возникло определенное и сильное желание работать там, где занимаются изучением атома, там, где находится профессор Иоффе, по возможности стать его учеником. Удалось выяснить, что профессор А. Ф. Иоффе является директором Физикотехнического рентгенологического института в Лесном. Благодаря помощи моих родителей, Надежды Васильевны Пратановой-Сте- пановой и Василия Федоровича Степанова, всегда поощрявших мои интересы, я еще школьником в 1924 г. поступил в Физикотехнический институт на время школьных каникул и проработал там три сезона.

Я начал работать препаратором в отделе академика А. А. Чернышева, и с того времени началось мое знакомство и дружба со многими замечательными людьми, работавшими в то время в стенах Физико-технического института. Итак, я попал в сферу, охваченную деятельностью А. Ф. Иоффе, хотя еще не встречался с ним. Я был школьником, занимавшим самую низкую ступень среди персонала института; сам факт, что я что-то делаю в таком замечательном учреждении, руководимом А. Ф. Иоффе, я воспринимал как огромное личное достижение и был от всего в восторге.

С 1926 г. я стал студентом физико-механического факультета и сотрудником Физико-технического института, работая в лаборатории И. В. Обреимова над самостоятельной темой. С этого же года я уже систематически посещал семинары института, руководимые Абрамом Федоровичем, и был постоянным участником этих интересных и необычных собраний. Семинары проходили вечером ——вне рабочего времени ——в исключительно непринужденной обстановке.

Институтские семинары отличались необычайной оперативностью и творческим характером. В значительной мере они были посвящены рассмотрению научных новостей. Активное, живое обсуждение научных проблем приводило к объяснению новых фактов, к планированию новых исследований, развитию мысли и становлению понятий. Обычно эти семинары служили сильным вдохновляющим фактором, наглядно показывающим, что наука находится в непрерывном развитии.

Абрам Федорович имел постоянную и обширную информацию о всех новых событиях в мировой науке, и все это через семинары немедленно становилось достоянием всех. Многие замечательные люди нашей страны и мира были гостями института и участниками семинара. Возможность их видеть, слышать, встречаться с ними также способствовала созданию атмосферы творчества и подъема в институте.

Своеобразный характер семинаров, созданный благодаря огромному педагогическому дару и необыкновенной личности Абрама Федоровича, владевшего искусством мыслить вслух, оказывал огромное стимулирующее влияние на всех его участников.

Все присутствовавшие становились как бы участниками коллективного творческого мышления.

Семинары Абрама Федоровича были прекрасной школой и блестящим образцом одной из форм творческой работы с научным коллективом. Эти семинары впоследствии послужили примером для организации многочисленными учениками Абрама Федоровича других семинаров. Многие из наиболее ярких заседаний сохранились в памяти, и я упомяну о некоторых из них.

Запомнилось сообщение Абрама Федоровича об эффекте рассеяния света кристаллами, открытого Раманом. Раман опубликовал свою работу немного раньше выхода в свет работ Ландсберга и Мандельштама. В то время я также занимался исследованием рассеяния света в кристаллах и открыл при этом новое явление. Известие о том, что изучением явлений рассеяния света занимаются крупные ученые (Рамана я видел во время празднования 200-летия Академии наук СССР, на которое меня водили родители) и что в этом явлении таятся огромные новые возможности исследования строения вещества, служило вдохновляющим примером.

В 1926 г. я встретился с Отто Юльевичем Шмидтом, которого Абрам Федорович приводил в нашу лабораторию, где я демонстрировал им изучаемые тогда эффекты рассеяния света деформированными кристаллами.

Запомнились интересные обсуждения исследований митогенетического излучения, возникавшего при делении клеток, открытого А. Г. Гурвичем и в то время интенсивно изучаемого.

Большое впечатление произвел доклад Абрама Федоровича о его длительной командировке в Америку.

В 1926 г. в большой физической аудитории Политехнического института состоялся доклад П. Л. Капицы, приехавшего из Кембриджа после выполнения своих выдающихся исследований по созданию сверхсильных магнитных полей.

Не было ни одного научного события, на которое благодаря Абраму Федоровичу немедленно не откликнулись бы сотрудники института.

Настало время усиленного интереса к исследованию космических лучей. Эта тема стала довлеть на семинарах института, появились новые люди, занимавшиеся этим вопросом.

Под руководством Абрама Федоровича началось интенсивное обсуждение научных программ полета стратостатов и подготовка самих полетов. Участником этих совещаний мне довелось быть, и я имел возможность наблюдать вдохновляющую, руководящую и организующую роль А. Ф. Иоффе.

С 1931 г. я стал работать непосредственно с Абрамом Федоровичем, которого заинтересовали мои представления о том, что работа пластической деформации кристалла, выделяясь на плоскостях скольжения, может вызвать локальное, временное повыше-

ние температуры, причем весьма значительное, близкое к температуре плавления. Его заинтересовала сама мысль о возможности резкого локального изменения свойств кристалла, скрытого для исследователя, измеряющего обычные средние характеристики. По-видимому, тогда это была новая и необычная в физике мысль, несомненно имеющая большое значение. Абрама Федоровича заинтересовала также возможность обнаружить новые стороны в механизме пластичности и использовать предложенный мною способ обнаружения локальных высоких температур в деформируемом кристалле по измерению ионной проводимости кристаллов в процессе пластической деформации, учитывая то обстоятельство, что проводимость некоторых ионных кристаллов с повышением температуры от комнатной до температуры плавления возрастает в 1016 раз.

Абрам Федорович предложил мне сделать доклад о предполагаемой работе в а институтском семинаре, рассказать о явлении, которое предстояло изучать, обосновать намечаемые опыты, дать их методическое обиюнепие. Доклад мой прошел удачно, и мне была предоставлена возможность заняться этими исследованиями, которые прошли интересно и в конечном счете привели к ряду открытий и началу своеобразного направления в физике кристаллов, связанного, как сравнительно недавно стало известно, с заряженными дислокациями. Эти исследования получили развитие особенно в настоящее время. После 1924 г. Абрам Федорович хотя и не потерял интереса к работам по механическим свойствам кристаллов, но сам перестал заниматься этими вопросами, переключив свое внимание на электрические свойства кристаллов.

С 1931 г. в стенах Физико-технического института исследования, начатые Абрамом Федоровичем по физике прочности и пластичности кристаллов, фактически продолжались М. В. Классен- Неклюдовой и мною.

В то время и последа юшие годы я часто, а иногда и ежедневно встречался с Абрамом Федоровичем.

А. С. Ахматов

Первые мои встречи с академиком А. Ф. Иоффе относятся к 20-м годам, когда он периодически приезжал в Москву и бывал на заседаниях коллоквиума Института физики и биофизики НКЗ. Я работал в этом институте с 1922 вплоть до 1932 г. Приезд Абрама Федоровича в институт всегда был незаурядным событием,

особенно для нас ——молодежи, которая слушала его докладь!, что называется, открыв рты. Абрам Федорович рассказывал о своих работах, последних работах Н. Бора, Каммерлинг-Оннеса, Резерфорда, с которыми лично был знаком. Иногда он вместе с директором института академиком П. П. Лазаревым обходил лаборатории, и при этом нередко завязывались интереснейшие беседы.

Мое личное знакомство с Анной Васильевной и Абрамом Федоровичем Иоффе состоялось позднее, в 1933 г., когда мы с женой вместе с Натальей Николаевной и Николаем Николаевичем Семеновыми отправились из Батилимана (Крым) навестить супругов Иоффе, отдыхавших тогда в Гаспре. Это знакомство было продолжено во время летних отпусков 1935—1936 и 1938 гг. в Теберде (Военно-Сухумская дорога) и Шови (Военно-Осетинская дорога) и скоро превратилось в прочную дружбу, которая длилась более 25 лет, до самой кончины Абрама Федоровича в 1960 г., и никогда не осложнялась какими-либо деловыми отношениями.

В Теберде и Шови любимым занятием Абрама Федоровича были экскурсии в горы. Для него, в свое время пешком исходившего всю Швейцарию и Прибалтику, эти живописные уголки были самым подходящим местом для отдыха. Обычно на рассвете вчетвером мы уходили в горы, чтобы полюбоваться красивым ущельем или горным озером, поднимались до первых снегов, отдыхали и в темноте возвращались в санаторий.

Близкое и многолетнее общение с супругами Иоффе позволило нам хорошо узнать друг друга. К моему глубокому сожалению, я никогда не работал вместе с А. Ф. Иоффе, хотя он знал мои работы и представлял некоторые из них к опубликованию в «Докладах АН СССР». Однако по нескольку раз в год Абрам Федорович всегда вместе с Анной Васильевной приезжал в Москву, и всякий раз мы встречались, большей частью вечерами у меня дома.

Имя А. Ф. Иоффе вошло в историю физики. В мою задачу не входило говорить здесь об Абраме Федоровиче как об ученом с мировым именем.

Как человек А. Ф. Иоффе обладал уникальной совокупностью качеств. Очень трудно, не впадая в тривиальные определения, дать краткую характеристику такому человеку.

Абрам Федорович всегда был очень сдержан и прекрасно владел собой. Это, однако, не исключало его способности загораться какой-либо идеей и с увлечением развивать ее.

Абрам Федорович был исключительно терпимым человеком. Я никогда не слышал от него осуждения действий или качеств того или иного человека. О том, что ему что-то в ком-то не нравилось, скорее можно было судить по его мимике, чем из его слов. Более того, он всегда стремился скорее к оправданию человека, чем к осуждению его.

Всякий, кто общался с Абрамом Федоровичем, сразу же попадал под обаяние его личности, его высочайшей культуры, удивительной ясности ума и широчайшей эрудиции. Этот большой в прямом и переносном смысле человек был доступен и прост со всеми без различия рангов и положений. Он был удивительным рассказчиком и щедро делился всеми богатствами своего ума, знаний, таланта и опыта.

Огромную роль в жизни А. Ф. Иоффе сыграла Анна Васильевна Иоффе. Для Абрама Федоровича она была не только женой, в которую он был трогательно влюблен до конца своих дней, но и верным другом, с которым он делился всем, от малого до большого, а также мудрым советчиком, ясному уму, дальновидности и исключительному такту которого он полностью доверял. Кроме того, Анна Васильевна была и равноправным коллегой Абрама Федоровича в их ежедневой работе в лаборатории, где они вместе ставили и проводили эксперименты, обрабатывали результаты и теоретически их интерпретировали.

Абрам Федорович много раз с восхищением говорил мне о редкой интуиции Анны Васильевны как ученого и ее искусстве экспериментатора. Не подлежит ни малейшему сомнению, что Анна Васильевна была не только исполнительницей предначертаний своего прославленного научного руководителя, но и бескомпромиссным и очень строгим критиком их совместных работ на стадии планирования, выполнения и завершения их.

На протяжении 30 лет их счастливого супружества Анна Васильевна во многом способствовала развитию творческой деятельности А. Ф. Иоффе, делила с ним все, и успехи и неудачи, оберегала его и по-своему, мудро руководила им. Я уверен, что их идеальные взаимоотношения были залогом долголетия А. Ф. Иоффе.

А. Ф. Иоффе был создателем блестящей физической школы, из которой вышли Н. Н. Семенов, П. Л. Капица, Л. Д. Ландау, И. В. Курчатов и другие.

Широко известна и деятельность А. Ф. Иоффе как организатора целой сети физико-технических институтов.

Абрам Федорович принимал также активное участие в решении важных вопросов инженерно-физической подготовки. Его интерес к этой проблеме был, конечно, естественным следствием генеральной линии его деятельности в области установления тесных связей между физикой и техникой.

Здесь уместно вспомнить, что именно Абрам Федорович был инициатором создания в Петроградском политехническом институте первого в нашей стране физико-механического факультета, начавшего выпуск инженеров-физиков. Он с увлечением взялся за это дело ——читал ряд курсов и был первым деканом этого факультета.

Мне приходилось довольно много лично общаться с А. Ф. Иоффе по вопросам модернизации физико-математической

подготовки инженеров широкого профиля. Я хорошо знал точку зрения Абрама Федоровича и разделял ее.

В 30—40-х годах физика находилась на задворках инженерного образования. В учебных планах ей уделялось ничтожное количество часов, физические лаборатории находились, за редкими исключениями, на среднешкольном уровне, физиков было мало, и их не привлекала работа во втузах.

Главное же заключалось в том, что, не говоря уже о ректоратах, в преобладающей части инженерно-профессорской элиты втузов не было понимания, что наступил век физики как универсальной и незаменимой базы техники.

Господствовала классическая система подготовки инженеров, сложившаяся еще на рубеже XIX и XX вв., основу которой составляла цепь таких дисциплин, как основы математического анализа, классическая инженерная механика, начертательная геометрия и черчение, сопротивление материалов, детали машин. Считалось, что прежде всего инженер должен хорошо чертить и читать чертежи, обладать пространственным воображением и уметь конструировать.

В такой обстановке прежде всего необходима была широкая разъяснительная и организационная работа. В Москве и Ленинграде небольшие группы физиков вели эту трудную пропаганду физики и ее технических приложений.

Абрам Федорович со свойственной ему энергией возглавил эту борьбу, выступал на различных совещаниях и конференциях, в министерствах и в печати. Это была именно борьба, борьба нового со старым, так как основная часть ведущей, заслуженной инженерной профессуры втузов ——заведующие кафедрами профилирующих специальных дисциплин ——крайне болезненно воспринимала любую попытку расширить физико-математическую подготовку инженеров и связать ее со специальной подготовкой. Такого рода попытки рассматривались этой влиятельной группой людей, не знакомой с современной физикой,——а иногда и с основами классической физики,——как агрессивное вторжение в их заповедную область, нарушающее десятилетиями сложившиеся учебные планы, программы и читаемые ими курсы. Я вспоминаю, как на одном из совещаний после моего доклада о проекте нового учебного плана один из почтенных профессоров обвинил меня во «вредительской затее».

В этой обстановке огромный авторитет А. Ф. Иоффе, который он имел даже среди таких «супостатов», его исключительные ораторские качества, его ясная, краткая и логически несокрушимая манера аргументации играли решающую роль.

В марте 1952 г. в МВТУ им. Н. Э. Баумана состоялось широкое совещание с участием профессуры Москвы и руководящих работников Министерства высшего и среднего образования СССР. На это совещание приехал и А. Ф. Иоффе. По моему докладу

о постановке преподавания физики во втузах и докладу Е. А. Ляхова о программе курса физики состоялась развернутая и довольно острая дискуссия.

Выступление А. Ф. Иоффе в значительной мере определило принятие совещанием ряда важных решений. В частности, А. Ф. Иоффе дал тогда сокрушительный отпор появившимся предложениям «раздать» физику по техническим дисциплинам (теоретической механике, теплотехнике, электротехнике и т. д.).

На основании моих воспоминаний о беседах с А. Ф. Иоффе, нескольких его писем ко мне и его статей я попытаюсь передать его точку зрения на значение современной физики и вытекающие отсюда задачи высшей технической школы.

Вслед за двумя эпохами развития физики (классической с ее феноменологией и новой физики элементарных явлений) мы вступили в третий период ——быстрого внедрения достижений физики в технику и их слияния. Это стало очевидным уже до начала Великой Отечественной войны.

Во время войны 1941——1945 гг. необходимость уничтожения фашизма чрезвычайно ускорила внедрение новейших успехов физики в оборонную технику.

«Нет надобности,——писал А. Ф. Иоффе в 1947 г.,——говорить об атомной бомбе, вокруг которой сейчас столько шума. Обратимся к радиолокации, инфракрасной технике, оптике, акустике, к телевидению, ко многим задачам авиации и т. д. Каждая из этих областей настолько пронизана физикой, что ведущая роль этой науки в военной технике не вызывает сомнений».

После войны, в период мирного строительства, в новых пятилетних планах ставятся задачи быстрейшего эффективного развития техники на основе науки. Задача превзойти технические достижения зарубежных стран становится жизненной необходимостью.

В связи с этим перестройку преподавания физики на новой основе следует рассматривать как ответственную задачу высшей школы.

Нельзя рассматривать физику как общеобразовательный предмет. «Физика — основа технического прогресса, физика — резервуар, откуда черпаются новые технические идеи и новая технология. На определенной стадии своего развития физические исследования перерастают в крупнейшие достижения техники».

С одной стороны, Абрам Федорович считал, что «курс физики не должен быть узкоспециализированным»; с другой стороны, он говорил, что «нельзя преподавать физику вообще», независимо от инженерной специальности. Правда, впоследствии он согласился с тем, что при наличии спецкурса физики применительно к данной инженерной специальности должен читаться в солро- вождении семинаров и лабораторных работ базовый, основной курс, находящийся вне всякой зависимости от профиля втуза.

А. Ф. Иоффе считал, что 120 нас., отведенных на лекции по физике во втузах, совершенно недостаточно. Он писал: «Преподаватель, зажатый в 120 часов, не может дать ничего, кроме элементов, мало выходящих за пределы средней школы... Лекционный курс физики в техническом вузе должен быть доведен до 240 часов. Это минимальный объем, который позволит изложить то, что будущий инженер безусловно должен знать. При таком объеме... можно будет заложить прочную основу для освоения новых фактов и идей. Такой инженер, если он и по окончании втуза будет повышать свои знания, будет передовым деятелем техники, достойным звания советского инженера».

Эта кампания за расширение преподавания физики во втузах, в которой, кроме А. Ф. Иоффе, участвовали и другие физики, завершилась некоторым успехом — число часов было увеличено до 315, из которых 150——180 час. можно было уделить лекциям.

К сожалению, однако, это положение сохранялось очень недолгое время — в учебных планах физике вновь было отведено 240 час. при 120 час. лекций.

В этом часовом режиме физика во втузах преподается и сегодня, несмотря на то что все, о чем писал и говорил А. Ф. Иоффе, не только не потеряло своего значения, а, наоборот, — стало во много раз актуальнее.

Поэтому все вышеизложенное в полной мере сохраняет свою злободневность. Перед физиками — работниками высшей технической школы — стоят те же трудные задачи. Разница заключается лишь в том, что они лишились своего лидера, которому нет адекватной замены.

Ванневер Буш

Я всегда восхищался А. Ф. Иоффе и много раз с удовольствием беседовал с ним на научные темы. Я очень хорошо помню посещение его лабораторий в 1927 г.

Когда Абрам Федорович приехал в Соединенные Штаты незадолго до моей поездки в Россию, — мне помнится, это было весной 1927 г.,* ——он занимался разработкой теории механизма пробоя изолирующих материалов. Тогда же он читал лекции по физике кристаллов в Массачусетском технологическом инсти-

* В. Буш приезжал в Ленинград в сентябре 1927 г., А.①.Иоффе посетил США в январе 1927 г. (Ред.),

тут。，а затем в Калифорнийском университете. В академическом мире лекции его воспринимались с громадным интересом, они привлекали внимание также и промышленников из-за возможности практически применять его идеи. Во время этой поездки Абрам Федорович был гостем у меня в доме, и я помню очень приятный вечер, проведенный вместе с ним, когда мы сидели на веранде и беседовали о путях развития мировой науки.

После того как Абрам Федорович вернулся в Россию, мы провели экспериментальную работу по механизму пробоя у себя, в Массачусетском технологическом институте, но у нас возникли некоторые затруднения. Результатом явилась моя поездка в Ленинград, во время которой я получил возможность поработать с А. Ф. Иоффе и его сотрудниками.

В Ленинграде я нашел чрезвычайно интересную лабораторию. Абрам Федорович был окружен группой молодых и способных людей, увлеченных наукой и с головой ушедших в многочисленные и увлекательные исследования. С некоторыми из них я хорошо познакомился. Один раз я выступал перед всей группой, по большую часть времени проводил в личных беседах.

Профессор А. Ф. Иоффе и я поехали вместе в Москву для беседы с некоторыми лицами. Хорошо помню, что в поезде мы обсуждали его работы о предельной прочности кристаллической решетки и опыты, которые он недавно опубликовал, по этому сложному вопросу. Мы настолько были увлечены, что почти всю ночь просидели в поезде за этой беседой.

В последние годы я встречался с ним, конечно, не часто; время от времени мы переписывались по научным вопросам.

Я всегда считал его исключительным человеком, полностью преданным науке, настолько ей преданным, что любой аспект человеческих отношений представлялся ему второстепенным, когда дело шло о развитии науки. Несомненно, для развития науки А. Ф. Иоффе сделал очень много. В нашей стране к нему всегда относились с восхищением. Одной из наиболее выдающихся его заслуг я считаю великолепную работу, выполненную им уже в преклонном возрасте и посвященную изучению полупроводников, и я был счастлив узнать, что Абрам Федорович напечатал ее не только у себя на родине, но и у нас в Америке.

19 января 1961 г.

Л. В. Генчель

Я кончил гимназию в 1914 г. в Петербурге. В одном классе со мною учился и был одним из первых по успеваемости выдержанный и воспитанный мальчик Андрей Шателен, родной племянник известного ученого, профессора-электрика Михаила Андреевича Шателена.

Осенью того же года, уже после начала мировой войны, мы оба были приняты в Петроградский политехнический институт. Андрей, желая идти по стопам своего дяди, стал студентом электромеханического отделения, а я, интересуясь железнодорожным делом и паровозами, поступил на механическое отделение института. На 1-м и 2-м курсах лекции для всех технических отделений института были общие, и мы, как бывшие одноклассники по гимназии, часто сидели в аудиториях рядом и обменивались впечатлениями. Нашим студентам очень нравились лекции по физике. Курс физики читал нам Абрам Федорович Иоффе.

Иоффе было тогда около 35 лет. Это был крупный, представительный мужчина с умным, высоким лбом, добрыми глазами, горбатым носом и густыми, висящими вниз рыжеватыми усами. Лекции он читал ясно, четко, неторопливо, часто прибегал к наглядным опытам, применял эпидиаскоп. Самый звук его голоса — мягкий тенор ——был приятен для слуха.

Студенты любили и уважали Иоффе не только за его обширные и глубокие знания и хорошие лекции, но и за безукоризненную вежливость и отзывчивость по отношению к студентам. Приятно было иметь дело с этим человеком, приятно было даже сдавать ему экзамен. Добрый, мягкий в обращении, Абрам Федорович на экзамене умел внушить студенту бодрость и уверенность, а если Иоффе видел, что знающий материал студент почему-то случайно смутился и затрудняется ответить, он помогал ему как-то очень умело двумя-тремя наводящими словами. Я сам сдавал ему I часть физики. Будучи совершенно спокойным, я обдумал заданный вопрос, оказавшийся мне известным, и правильно вывел формулу закона трения пластинки в жидкости. Вряд ли это удалось бы мне, если бы я волновался и видел, что экзаменатор собирается меня «срезать». Мой коллега Андрей Шателен был большим поклонником Иоффе и говорил о нем всегда с уважением и почтительностью.

Наша семья жила в Петрограде на Таврической улице, а семья Шателена ——в большой, красивой квартире на аристократической Сергиевской улице,* не очень далеко от нас.

У меня в памяти остались большие, несколько затемненные комнаты в квартире Шателена с коврами и тяжелыми портье

* Ныне улица Чайковского. (Ред.).

рами на дверях и окнах. По комнатам бегал огромный дог йо кличке «Дон». Почти не остались в памяти мать и другие члены семьи Андрея. Дядя-профессор жил в другом месте, и я с ним не встречался.

Андрей приглашал меня к себе для совместных занятий по начертательной геометрии, которую преподавал у нас строгий и требовательный Н. П. Рынин, автор известного учебника.

Как-то весной 1915 г. Андрей сообщил мне, что А. Ф. Иоффе будет защищать диссертацию на соискание ученой степени доктора физики. Он высказал непременное желание пойти на защиту в университет. В назначенный день, солнечный и ясный, я пришел к Шателену и высказал ему свое опасение, что нас, посторонних людей, не пустят на защиту в университетскую аудиторию, но тот уверил меня, что никто нам не помешает. Мы отправились. В швейцарской, ни слова не говоря, приняли от нас верхнюю одежду. Мы поднялись по лестнице и прошли в указанную нам большую аудиторию, где скромно уселись где-то в задних рядах, повыше. Присутствующих было мало, они сидели в разных местах группами и поодиночке. Внизу стояла высокая кафедра, а у подножья ——кресла для комиссии. Из членов комиссии помню только двоих, весьма почтенных: один, крупный пожилой мужчина с седеющей бородой, был известный математик Стеклов, а другой ——маленький, темнолицый, морщинистый и сгорбленный ——не менее известный физик Хвольсон, автор много лет существовавшего учебника для высших учебных заведений.

Нам было очень интересно узнать, в чем состоит защита диссертации на ученую степень. И мы скоро поняли, что диссертация, т. е. научный труд А. Ф. Иоффе на тему «Упругие и электрические свойства кварца», заранее известна ученым мужам, членам комиссии, а сама защита является только необходимой формальностью.

Иоффе взошел на кафедру, по просьбе членов комиссии рассказал кратко свою биографию, после чего ответил по существу своего труда на несколько заданных ему вопросов, смысл которых, конечно, был гораздо выше того, на что был способен наш незрелый ум.

Нам было очень приятно, когда комиссия, возвратившись после недолгого обсуждения, объявила, что А. Ф. Иоффе удостоен за свою диссертацию степени доктора физики. Все члены комиссии по очереди пожали ему руку и поздравили его.

Мы с Андреем пошли домой в восторженном настроении.

Е. Ф. Гросс

Абрам Федорович Иоффе.. . Как много говорит это имя каждому физику Советского Союза. При этом имени у всех физиков, и не только физиков, встает в памяти образ выдающегося человека и ученого, глубоко образованного, тонко понимающего физику и любящего науку, человека с интересами в жизни, науке и искусстве огромного диапазона, человека с глубоким, проникновенным и ясным умом, свободного от какого-либо формализма и догматизма, всегда быстро схватывающего суть вопроса, человека доброжелательного и доброго.

Я думаю о том, какую роль играл Абрам Федорович в моей жизни, в моей личной судьбе, как он помог мне лучше понять самого себя и «найти себя».

У меня очень рано, еще в школе, пробудился интерес к научным исследованиям. Больше всего меня интересовала физика, как наука, изучающая основные и элементарные процессы и явления природы. Я начал самостоятельно заниматься физическими опытами у себя дома. Помню, как я любил субботы ——эти вечера накануне воскресенья, когда можно было не готовить уроки на следующий день, а спокойно предаваться любимым занятиям —опытам по физике.

Первые мои опыты были по рентгеновским лучам и оптике. Отец мой пристально наблюдал за моим увлечением и поощрял его. Он купил мне вышедший тогда полный курс физики О. Д. Хвольсона и давал деньги на покупку приборов. Я достал маленькую школьную рентгеновскую трубку и пытался питать ее от бывшей у меня электрофорной машины с эбонитовыми кругами (так называемая машина Уимсхерста). Электрическое напряжение, судя по длине искры, она давала достаточно высокое, но моя рентгеновская трубка не светилась. Начались размышления ——почему? Я скоро понял： машина дает достаточное напряжение, но ток мал. Мала мощность установки. Но что же делать? Как заставить заработать рентгеновскую трубку? И вдруг мне пришла мысль о кратковременном, но мощном импульсе. Лейденские банки! Вот что мне надо! Волнуясь, я собирал установку. Выйдет или не выйдет? Никогда не забуду я волнения первого моего серьезного опыта, этого волнения исследователя, волнения перед неизвестным. Выйдет или не выйдет? Но вот установка собрана. Дрожащей рукой я начинаю вращать рукоятку машины и с замиранием сердца жду разряда. Вдруг — разряд, и рентгеновская трубка засветилась, вспыхнула, как полагается, зеленым светом. Итак, идея импульса была правильной. Помню, как меня охватила безудержная радость, «ликование ученого», что мысль бьт.па правильной и все вышло ——я получил кратковременный источник

рентгеновских лучей. Начались мои дальнейшие простые опыты с просвечиванием живых тканой, дерева и затем более сложные опыты по дифракции рентгеновых лучей от кристаллов. Потом я занимался оптикой: сам дома строил и собирал спектроскопы и изучал спектры газов и твердых тол. Совершенно ясно, что я уже тогда был по своему существу физиком.

Подошло время окончания школы. Куда идти дальше? Конечно, заниматься физикой! Шире и глубже. В университет —— где Хвольсон?! Я иду к отцу за советом. Но он ——активный инженер, советует заняться техникой. «Оставь твое любимое занятие физикой как развлечение в жизни. Помни, что жизнь трудна, а практическая деятельность инженера и техника даст тебе опору в жизни, а университет — это потом. По его окончании — преподавательская работа в средней школе, педагогика. Удовлетворит ли она тебя?» Но я не могу расстаться с мечтой. Спорю с ним и отстаиваю свои убеждения и желания. Он задумчиво смотрит на меня и убежденно и настойчиво советует: «Поступай в прекрасный, интересный, передовой институт ——политехнический и попробуй. А вдруг заинтересует тебя техника?» И я попробовал.

Политехнический институт был тогда чисто техническим высшим учебным заведением, его физико-механический факультет был организован А. Ф. Иоффе позднее. Я поступил на металлургический факультет, где, как говорил мне отец, было больше науки и исследовательской работы по твердому телу, по металлам и сплавам.

С увлечением я окунулся в студенческий быт и учебные занятия. Но с настоящим восторгом я слушал лекции только по физике.

И здесь я впервые встретился с Абрамом Федоровичем Иоффе. Вернее говоря, не впервые. Я знал А.①.Иоффе раньше, но не знал, что он — Иоффе. Об этом стоит рассказать.

Кроме физики, у меня всегда было еще одно увлечение, которое осталось и по сей день. Это ——увлечение искусством. Я бесконечно, до самозабвения любил музыку и изобразительное искусство ——живопись, скульптуру, архитектуру и отдавал им все свободное время, остававшееся от занятий физикой. Часто слушал музыку, учился игре на фортепиано и виолончели, бывал на концертах везде, где только мог, в частности и в филармонии. Изучая живопись, всегда ходил на выставки и в музеи, общался с художниками, главным образом с молодежью, собирал книги по искусству, хорошо знал и зарубежное искусство. И если бы я почувствовал, что у меня есть хоть какой-нибудь художественный талант, может быть, я и не стал бы физиком. Но я очень скоро отчетливо понял, что Искусство требует Превосходную Степень. Только очень, очень большое дарование, огромный талант может создать произведения, которые по-настоящему очищают и воз- вышэ ют. Следовательно, раз я не обладаю такой силой в искус-

стве, но хочу заниматься творчеством, я должен искать творческой деятельности в других областях.

Но вернусь к моей встрече с А.①.Иоффе.

Итак, я постоянно посещал филармонию. Часто на концертах я встречал человека, который обратил на себя мое внимание. Это был мужчина высокого роста, довольно плотного телосложения, средних лет, с седеющей головой, с пробивающейся лысинкой и поразительно молодым лицом без каких-либо признаков морщин. Если бы закрыть его мощную фигуру и седеющие волосы, ему можно было бы дать не больше 25——30 лет. Выражение лица его было необыкновенно, оно привлекало своей интеллигентностью, было овеяно поразительной одухотворенностью и резко выделяло его среди других посетителей филармонии. Лицо его как бы светилось каким-то внутренним светом, пытливым умом, сосредоточенностью и добротой. Сразу бросалось в глаза, что это человек незаурядный, живущий глубокой интеллектуальной жизнью и размышляющий. Я терялся в догадках, кто этот человек, и причислял его, несомненно, к видным деятелям нашей культуры. Часто он появлялся в обществе дамы, которую нельзя было отнести к разряду стандартно красивых, но лицо которой также выделялось интеллигентностью и приятностью.

Итак, я ——студент Политехнического института и пришел на первую лекцию по общему курсу физики, на первую в моей жизни лекцию в вузе, которую должен будет читать какой-то профессор Иоффе. Мы, студенты, сидим и ждем: вот он сейчас войдет из боковой двери ——внизу аудитории, около доски ——и начнет лекцию. И вот. .. он входит. Я был ошеломлен от неожиданности： вошел мой старый знакомый по филармонии. Так вот он кто — профессор Иоффе, у которого мне предстоит учиться физике! С настоящим восторгом я слушал в этот день и дальше лекции А. Ф. Иоффе. Таких лекций я никогда в жизни больше не слышал, и я их никогда не забуду.

С потрясающим мастерством Иоффе раскрывал перед нами физическое существо явлений, просто, ясно и вместе с тем глубоко и проникновенно. Мы чувствовали, что перед нами не просто преподаватель-профессор, а ученый с огромным опытом и знаниями, далеко выходящими за пределы читаемого им курса. Мы чувствовали, что эти знания не просто сумма известных ему фактов, а что эти факты глубоко продуманы им, как стройная органичная система явлений, связанных (неожиданно для нас студентов) между собой, и он как волшебник раскрывал перед нами их причинную неразрывную связь. Каждая его лекция была как поэма о структуре вещества и ее закономерностях, и я, буквально затаив дыхание, слушал Абрама Федоровича.

Очень часто, читая нам лекцию по курсу, он увлекался и начинал рассказывать о новых опытах, своих пли чужих, как о естественном и неизбежном развитии тех или иных явлений читаемого

|0 Воспоминапип сб А. Ф. Иоффе 岂&5

курса. Он передавал нам как бы дыхание современной ему науки и с удивительным мастерством раскрывал нам само становление науки, ее бесконечное проникновение в глубь явлений, и всегда подчеркивал незаконченность, незавершенность наших знаний, указывал на противоречия между нашими представлениями о физических явлениях и новыми экспериментальными фактами, раскрывал перед нами возможности для поиска новых путей объяснения непонятного, новых гипотез, новых предположений. Иногда Абрам Федорович еще больше отвлекался от курса и рассказывал нам о совсем новых явлениях в физике, только что открытых, но делал это так, что благодаря его интуиции мы видели неразрывную связь нового с тем, что мы узнали из его лекций.

Как это все было не похоже на формальные, внешне блестящие лекции О. Д. Хвольсона (которые я потом слышал в университете), представлявшего физику как нечто незыблемое и законченное!

Иногда мы сидели совершенно завороженные физическими картинами, которые рисовал нам Абрам Федорович. Это было настоящее волшебство.

То, что в результате всего этого произошло со мной ——физиком по душе со школьной скамьи,——было неизбежно. В техническом вузе я занимался только физикой, химией, кристаллографией, ра~ ботал в соответствующих учебных лабораториях и запустил все технические науки. Я скоро понял, что под влиянием отца я совершил ложный шаг и что мое призвание ——«чистая», а не прикладная физика.

Я рад и счастлив, что вовремя понял и осознал свою ошибку, не побоялся сделать решительный шаг ——порвать ради будущего с настоящим ——и, преодолев все трудности и препятствия, перешел из Политехнического института в университет на физический факультет, чтобы заниматься только физикой. В моей судьбе первостепенную роль сыграл Абрам Федорович, который своими лекциями, своей изумительной интуицией глубокого, замечательного физика стимулировал это мое окончательное решение.

Я очень жалел, что в университете не было А. Ф. Иоффе, но оставаться в Политехническом институте на техническом факультете органически не мог.

Я счастлив, что уже студентом 1-го курса физического факультета я начал серьезно заниматься наукой у моего университетского учителя Дмитрия Сергеевича Рождественского, который в феврале 1919 г. пригласил меня работать у него в научном отделе Государственного оптического института (ГОИ).

В то время, когда я учился в университете и работал в ГОИ, я относительно реже встречался с Абрамом Федоровичем. Я бывал в Физико-техническом институте на общих семинарах, но эти рстречи были нерегулярными.

Я счастлив, что через 20 лет после окончания университета опять встретился с Абрамом Федоровичем и между нами возникла более крепкая связь. Это было во время Отечественной войны. А. Ф. Иоффе был эвакуирован в Казань вместе с Физико-техническим институтом, а я с университетом — в г. Елабугу. Я ездил по делам в Казань, бывал на семинарах Абрама Федоровича и встречался с ним. В 1944 г., когда война заканчивалась, я опять виделся с Абрамом Федоровичем, и он, помня меня еще студентом ЛПИ — его слушателем, пригласил организовать новую оптическую лабораторию в Физико-техническом институте АН СССР в Ленинграде.

Так я стал «физтеховцем», и в этом первоклассном научном институте, в замечательном коллективе во главе с Абрамом Федоровичем, где работали выдающиеся ученые Советского Союза, протекала моя дальнейшая, наиболее зрелая научная жизнь. Теперь я часто виделся и беседовал с Абрамом Федоровичем по разным вопросам физики и организационным делам.

Я быстро организовал в ЛФТИ лабораторию оптики и направил работу ее сотрудников на исследование новых, еще неизведанных областей физики твердого тела. В этой лаборатории Физико-технического института я сделал самое лучшее и важное из того, что мне удалось совершить в моей жизни,——вместе с аспирантом Н. А. Каррыевым впервые обнаружил на опыте оптический спектр экситона и этим экспериментально доказал реальное существование экситонов в кристаллах и подтвердил теоретические догадки Якова Ильича Френкеля об этой квазичастице.

История экспериментального открытия экситона настолько полна злоключений для самого экситона и автора, его обнаружившего, что, может быть, поучительно ее вспомнить. Два десятка лет тому назад я впервые обнаружил экситон в кристалле закиси меди и весной 1951 г. сфотографировал его оптический спектр, состоящий из серии узких, сходящихся к пределу спектральных линий в желтой части спектра, частоты которых удовлетворяли зависимости спектра водородоподобного атома. Это, в самом деле, было удивительно! В твердом теле! Теперь уже экситон никого не удивляет. Печатается много работ по экситонам. Быстро развивается новая экситонная область физики твердого тела. Теперь пишут уже о биэкситонах и диковинные вещи о конденсации экситонов.

Но весной 1951 г. было совсем не так. Когда я сообщил о наблюдении спектра экоитона Ученому совету ЛФТИ АН СССР и описал явление в обычном тогда полугодовом отчете, мне никто не поверил. Мое сообщение было встречено таким явным недоверием, что А. П. Комар, сменивший А. Ф. Иоффе на посту директора ЛФТИ, отказался подписать разрешение на опубликование моего сообщения об экситоне. Так продолжалось приблизительно год. Это недоверие к моей работе и сомнения в ее пра-

вильности продолжались и после опубликования моей статьи об экситонах и причинили много вреда дальнейшему изучению этого вопроса.

Среди немногих ученых, которые заинтересовались моими исследованиями, были Абрам Федорович Иоффе и Петр Леонидович Капица. Абрам Федорович попросил меня рассказать о моей работе по экситонам на его семинаре полупроводниковой группы ЛФТИ, что я и сделал осенью, 19 сентября 1951 г. Абрам Федорович сразу ее понял, и тогда я с особенной силой почувствовал всю глубину его физической интуиции и его потрясающую способность быстро схватывать и понимать все новое. Не будучи оптиком, он понял все, все до глубины, и стал меня поддерживать.

Я также очень живо помню свой доклад об экситонах на семинаре в Институте физических проблем под председательством П. Л. Капицы. С благодарностью вспоминаю объективную научную и доброжелательную атмосферу, созданную П. Л. Капицей как председателем на семинаре. Здесь я также встретил полное понимание моей работы, интерес к ней, возникла живая дискуссия, в которой активное участие принимал Л. Д. Ландау.

Но это все помогло мне только морально. Абрам Федорович тогда, как я уже сказал, не был директором Л①ТИ, а А. П. Комар вторично отказал в печатании моей работы об экситонах. Что мне было делать? Как бороться с недоверием и противодействием моей работе? Я решил поехать в Киев и 12 декабря 1951 г. сделал доклад об экситонах в Институте физики Украинской Академии наук, но опять встретил сомнение и недоверие. После моего доклада один видный спектроскопист Украинской Академии наук говорил, что «дает голову на отсечение, что у Гросса не экситоны, а обычная интерференция», т . е. известное тривиальное явление. Таким образом, атмосфера недоверия к экситонам продолжалась, и моя работа не печаталась. Так продолжалось до марта 1952 г., и только вмешательство президента Академии наук Александра Николаевича Несмеянова дало мне возможность послать мою работу в печать; положительную роль, несомненно, сыграла поддержка Абрама Федоровича.

Я счастлив, что недоверию к экситонам пришел конец, и экситоны, которые как теоретически, так и экспериментально были открыты советскими физиками, теперь мигрируют и распространяются по всему земному шару.

Я встретился опять с Абрамом Федоровичем в последние годы его жизни, когда он основал Институт полупроводников и пригласил меня организовать в нем лабораторию оптики твердого тела, которую мне и удалось создать в 1956——1959 гг. К сожалению, активная работа лаборатории развернулась, когда Абрама Федоровича уже не было в живых.

Б. А. Остроумов

Впервые я узнал о выдающейся научно-общественной деятельности Абрама Федоровича Иоффе и о его широкой популярности среди русских физиков на III съезде Российской ассоциации физиков, когда он был единодушно выдвинут на пост председателя ассоциации.

III съезд состоялся в Нижнем Новгороде с 17 по 21 сентября 1922 г. по инициативе профессора Владимира Константиновича Лебединского, основателя и редактора первых советских радиожурналов —— «Телеграфия и телефония без проводов» и «Радиотехник» ,издававшихся Нижегородской радиолабораторией им. В. И. Ленина (НРЛ). Съезд был многолюдным — в нем участвовало большинство передовых советских физиков из разных городов (более 200 человек). Во время съезда с Центральной радиотелефонной станции был передан первый радиоконцерт. Было заслушано 104 доклада, которые вошли в «Труды съезда», изданные НРЛ, и дали четкую картину состояния советской физики в то время.

Я был поражен тем авторитетом, который успел завоевать среди советских физиков Абрам Федорович, и широтой его научных интересов. Во все время существования НРЛ он живо интересовался ее достижениями в области электронно-вакуумной техники и радиотелеграфии. А. Ф. Иоффе высоко ценил научнопросветительную деятельность проф. В. К. Лебединского, с которым сохранил дружеские связи до самой смерти. Особое внимание А. Ф. Иоффе обратил на выдающуюся одаренность и экспериментальный талант организатора и руководителя НРЛ Михаила Александровича Бонч-Бруевича. С ним он встречался не раз. Впоследствии (в 1931 г.) по инициативе Абрама Федоровича М. А. Бонч-Бруевич был избран членом-корреспондентом Академии наук и стал организатором исследований в области радио по программе II Международного полярного года (в 1932—1933 гг.).

Тогда же Абрам Федорович обратил внимание на оригинальные работы молодого сотрудника НРЛ Олега Владимировича Лосева, открывшего способность цинкитного детектора генерировать электромагнитные колебания высокой частоты и возможность построить регенеративные и генеративные радиоприемники с предельно малым потреблением энергии питания. Эти приемники

под названием «кристадины» принесли О. В. Лосеву мировую известность.

На следующих съездах Российской ассоциации физиков, в которых мне приходилось участвовать, Абрам Федорович старался объединить интересы советских физиков с вопросами, разрабатывавшимися их зарубежными коллегами. По его приглашению в этих съездах принимали активное участие многие выдающиеся физики Запада. Он был душой съездов. И понятно, с каким напряженным вниманием в те годы мы следили за многогранной научной и общественной деятельностью Абрама Федоровича.

В 1929 и в последующие годы, когда я вместе с другими сотрудниками НРЛ был переведен в Ленинград, в Центральную радиолабораторию треста заводов слабого тока ВЭСО (ЦРЛ), мне пришлось еще ближе познакомиться с работами Абрама Федоровича и коллектива, которым он руководил в Ленинградском физико-техническом институте (ЛФТИ). ЦРЛ было поручено организовать экспериментальную работу по разным вопросам физики в вакуумной физико-технической лаборатории. Из сотрудников НРЛ в ней стали работать О. В. Лосев, Д. Е. Маляров, С. И. Мо- ругина и другие, а из ленинградцев — В. Н. Лепешинская, М. М. Федоров. Нам было поручено изучать новые физические явления, которые в то время интересовали советскую радиопромышленность, с целью их внедрения в производство, и в том числе применение новых приборов, основанных на своеобразных свойствах полупроводниковых материалов.

Этими материалами и их неожиданными свойствами в то время заинтересовался Абрам Федорович. Широким фронтом он организовал их изучение в Л①ТИ. Понятно, в какой мере сотрудники нашей лаборатории были заинтересованы в результатах этих исследований, ведь нам надо было выяснить пути их практического применения. В сравнительно короткое время в ЛФТИ в первом приближении были изучены основные физические свойства следующих полупроводниковых материалов, которыми мы интересовались с практической точки зрения, опираясь на сведения в мировой литературе: закиси меди, сернистой меди, сернистого свинца, цинкита, карборунда, селена, сернистого таллия, некоторых интерметаллических соединений и др. С разрешения Абрама Федоровича мы участвовали в обсуждении свойств этих материалов на семинарах и 'конференциях и делали там сообщения о результатах наших экспериментов. Абрам Федорович оказывал нам также содействие в опубликовании наших работ.

В результате такой координации наша лаборатория имела возможность с успехом разработать и внедрить в практику технологию таких новых полупроводниковых приборов, как меднозакисные детекторы разного назначения, измерительные высокочастотные приборы большой чувствительности и малого потребления, серноталлиевые фотосопротивления (таллофиды) для видимого

и инфракрасного света, вентильные меднозакисные фотоэлементы для видимого и инфакрасного света, вентильные селеновые фотоэлементы с чувствительностью, соответствующей спектральной чувствительности глаза. Был выполнен и ряд других работ, представлявших в то время большой интерес. Среди них Абрам Федорович особое внимание обратил на новое, открытое Олегом Владимировичем Лосевым, явление ——свечение карборунда при прохождении тока, называемое ныне электролюминесценцией, или лосевским свечением (Lossew-Light). Позднее оно было забыто и вновь открыто в США Дестрио в 40-х годах в различных полупроводниковых люминесцирующих материалах.

Этому явлению, равно как и указанному выше явлению генерирования колебаний в цинките, Абрам Федорович придавал тогда важное значение, видя в них пути к раскрытию новых свойств полупроводниковых материалов, остававшихся тогда еще непонятными.

Наша лаборатория, размещавшаяся в недостроенном новом доме на Каменном острове, не могла обеспечить О. В. Лосева необходимыми для изучения новых явлений приборами, и я был крайне признателен Абраму Федоровичу за приглашение О. В. Лосева поработать в ЛФТИ, в частности выполнить там спектральные исследования свечения карборунда (у нас спектральной аппаратуры не было). Результаты их, по представлению Абрама Федоровича, были опубликованы в двух статьях, тем самым был установлен советский приоритет в этом вопросе.

Богатейшие экспериментальные возможности Физико-технического института позволили О. В. Лосеву расширить методику своих исследований и добавить к оптическому изучению свечения метод сошлифовывания и метод зондов, чтобы проследить распределение потенциала в кристалле при прохождении тока. Эти исследования доказали, что явления электролюминесценции в карборунде, равно как и изученное им прежде появление отрицательного сопротивления в кристаллах цинкита, обусловлены существованием в них на небольшой глубине от поверхности особого тончайшего слоя, представляющего переход от электронной электропроводимости к дырочной. Потом этот слой стали называть р——п-пе- реходом.

Сошлифовывая кристаллы алмазным порошком под очень малым углом к поверхности и касаясь шлифа в разных точках

острыми зондами, О. В. Лосев непосредственным экспериментом определил распределение потенциала, а следовательно ——и электропроводности в толще кристалла на разной глубине и доказал, что свечение действительно обусловлено наличием р——«-перехода. Далее, О. В. Лосев изучил условия появления фотопроводимости в разных материалах и условия появления в них этих переходов.

Таким образом, он явился действительно пионером в изучении структуры полупроводников, опередившим зарубежных специалистов. И теперь я с полным убеждением могу сказать, что без внимательного отношения и выдающейся интуиции Абрама Федоровича эти замечательные работы О. В. Лосева не были бы выполнены.

Доброжелательное отношение его к Олегу Владимировичу несколько лет спустя нашло новое выражение. Пришло время введения в практику институтов и вузов присуждения ученых степеней, причем право такого присуждения на основании выполненных работ без защиты диссертации было предоставлено советам наиболее авторитетных учебных заведений. Конечно, в первую очередь оно было предоставлено Ленинградскому политехническому институту. Решение его было окончательным. Однако позднее это право было предоставлено лишь Высшей аттестационной комиссии Наркомата высшей школы при условии обязатель- тюй защиты диссертации.

И вот однажды вечером ко мне спешно прибежал один из прежних моих сотрудников по НРЛ, А. Г. Рзянкин, который тогда работал уже в Физико-техническом институте, с запиской от Абрама Федоровича. В ней сообщалось, что в ближайшие дни состоится последнее заседание Совета ЛПИ, на котором еще по старым правилам будут обсуждаться вопросы о присвоении степени кандидата без защиты диссертации. Абрам Федорович просил меня немедленно прислать ему развернутый отзыв по исследовательской работе О. В. Лосева, так как он считает необходимым отметить его выдающиеся открытия присуждением ему степени кандидата. Второй необходимый отзыв он составил сам. Так Олег Владимирович получил свой первый и единственный документ, характеризующий его научные заслуги и квалификацию. Диплома высшей школы у него не было. Работая в НРЛ, он заочно учился в Нижегородском университете. Напряженная экспериментальная работа не дала ему возможности завершить формально свое образование, так как очередные срочные исследования, давшие действительно ценные научные результаты, не оставляли необходимого времени для сдачи последних экзаменов.

Потом мне пришлось перейти на работу в Государственный оптический институт (ГОИ) и целиком погрузиться в изучение тогда еще мало знакомых мне закономерностей оптических явлений. Связь с ЛФТИ ослабла.

В 1941 г. грянула Отечественная война. Только после ее окой- чания мне вновь удалось встретиться с Абрамом Федоровичем^ и он предложил мне принять участие в новых исследованиях полупроводников, намеченных им в ЛФТИ. Однако проработал я там не более двух лет. Вновь организованный ивженерно-физический факультет ЛИТМО избрал меня заведующим кафедрой электроники с предоставлением возможности выполнить некоторые намеченные мною работы по электронной оптике, которые меня очень увлекали. Не без грустного чувства покинул я ставший мне близким ЛФТИ. Память о работах там и, главное, воспоминания об исключительно доброжелательном отношении Абрама Федоровича навсегда у меня сохранились как одна из самых светлых страниц моей жизни. И чем дальше, тем больше возрастает в моем сознании значение выдающейся роли в судьбах советской науки этого гиганта мысли и гуманнейшего представителя человечества.

А. Н. Арсеньева-Гейль

Фантазия человека далеко опережает события жизни. Недавно все убедились в этом, когда люди ходили по Луне.

Идея ученого с широким кругозором на много лет опережает достижения науки. Таким ученым, к тому же ученым с большой фантазией, был Абрам Федорович Иоффе.

Мне посчастливилось быть исполнителем некоторых из этих идей. Посчастливилось потому, что это учило производить тонкие эксперименты.

В конце 20-х годов не было представлений о зонной структуре энергетических спектров электронов в кристаллах, о горячих электронах с различной температурой. Но Абрам Федорович уже тогда предполагал, что должно быть взаимодействие электронов проводимости в кристаллах с проходящим через них светом, и предложил попробовать это обнаружить.

Опыт производился следующим образом: на тщательно отполированный с четырех сторон совершенно прозрачный кристалл каменной соли в виде параллелепипеда направлялся сфокусированный интенсивный луч белого света от 1000 вт «pointlight» лампы. Перпендикулярно к нему через кристалл проходил более слабый луч, интенсивность которого измерялась с помощью фотоэлемента, соединенного со струнным электрометром Эдельмана (чувствительность 10-12 а/дел).

Измерения производились сначала с неокрашенными кристаллами, затем с теми же кристаллами, но интенсивно окрашенными

рейтгейовскими лучами. Такие кристаллы являются хорошими фотопроводниками, т. е. при возбуждении светом в них создаются большие концентрации электронов проводимости.

Увы, различия в поглощении и рассеянии, превосходящего точность измерений, в этих двух случаях установить не удалось. Однако предположение Абрама Федоровича было правильным. Прошло много лет, и в настоящее время всем хорошо известно поглощение света электронами проводимости в полупроводниках.

Другая работа касалась Штарк-эффекта. Абрам Федорович хотел обнаружить этот эффект в твердом теле. Трудность наблюдения этого эффекта заключалась в создании достаточно сильного электрического поля в кристалле.

Абрам Федорович видел две возможности. Одна состояла в том, чтобы получить из дидимового стекла, поскольку его спектр имеет достаточно тонкие линии поглощения, очень тонкую пластинку, например кусок от выдутой сферы, и на ее край напаять капельку из того же стекла. На пластинку с двух сторон следовало напылить металлические электроды для создания электрического поля. Через каплю нужно было ввести луч света так, чтобы он претерпел несколько раз полное внутреннее отражение и затем попал в спектрограф. Непрерывные попытки в течение двух месяцев осуществить это не дали желаемых результатов.

Вторая возможность заключалась в использовании явления высоковольтной поляризации. В тот период в Физико-техническом институте многие ученые занимались этим явлением. Высоковольтная поляризация позволяла получать в узкой области в кристаллах электрические поля напряженностью 105——106 в/см.

Абрам Федорович предложил изучить влияние этого поля на оптический спектр поглощения в кристаллах. Но до этого ему хотелось непосредственно видеть ту область в кристалле, в которой было электрическое поле. Для этого следовало произвести электрическую поляризацию кристалла в поляризационном микроскопе. В затемненном помещении в скрещенных николях в области кристалла, в которой возникало электрическое поле, должно произойти просветление. Маленький кристаллик кальцита толщиной, приблизительно равной 1 мм, с площадью около 3 мм2 помещался в поляризационном микроскопе на пластинку из плавленого кварца и нагревался специальной миниатюрной печкой до 300° С. Поле зрения затемнялось, и на кристаллик подавалось напряжение в 1000 в. Осуществить все это было нелегко.

Первый опыт окончился коротким замыканием и световым шоком глаза. В следующем опыте появилась светлая полоска на одной стороне кристаллика как раз там, где возникало электричек окое поле.

Была ли она обусловлена полем или случайным отражением от края кристалла, осталось не выясненным, так как из-за моего

отъезда опыты прекратились. Конечно, мы были уверены, что свет был вызван полем.

В дальнейшем мною были произведены исследования Штарк- эффекта в рубине в Голландии, в лейденской лаборатории. Маленький кристаллик рубина, с которым были произведены первые опыты, принадлежал Беккерелю. Давая его мне, Де Гааз сказал, что его нужно беречь, так как у Беккереля нет детей и он любит свои кристаллы как детей. Исследования были произведены и с другими образцами. Опыты были успешны: в электрическом поле наблюдалось расширение и смещение линий в спектрах оптического поглощения и отражения.

В те годы это были первые и совершенно новые результаты. Только теперь, в самое последнее время, эти явления наблюдаются при изучении электроотражения.

С. С. Гутин

Когда пишешь воспоминания о большом ученом, о большом человеке, чувствуешь какую-то особую ответственность перед памятью этого человека и читателем. Мне выпало счастье работать под руководством Абрама Федоровича Иоффе более двадцати лет.

Биографы, описывающие жизнь и деятельность А. Ф. Иоффе, упускают одну из существенных сторон его деятельности ——организацию и редактирование научных журналов.

Наиболее активная его деятельность в этой области относится к периоду организации советских физических журналов.

Еще в 1929 г. студенческий кружок физиков физико-механического факультета Ленинградского политехнического института, деканом которого был А. Ф. Иоффе на протяжении более тридцати лет, начал издавать журнал «Физика и производство».

Основная цель такого издания ——содействовать организации широкой сети фабрично-заводских лабораторий на базе синтеза физики и техники, расширению связи физики и производства.

Заводские лаборатории в то время даже на крупнейших предприятиях были большой редкостью и крайне нуждались в инженерах-исследователях. Например, на таких крупных заводах Ленинграда, как «Красный путиловец», «Ижорский», «Красный выборжец» и др., в химических, механических и металлургических лабораториях насчитывалось всего 25—45 сотрудников, в их числе 6—12 с высшим образованием. В этих лабораториях

осуществлялись лишь некоторые испытания материалов и изделий. Научные исследования в них не проводились.

В других промышленных центрах страны положение заводских лабораторий было еще хуже. На заводах, например, им. Ф. Э. Дзержинского (Украина), «Красное Сормово» и др. в лабораториях не было ни одного сотрудника с высшим образованием.

В 1928 г. в приказе ВСНХ СССР было сказано: «§ 6. Особое внимание должно быть обращено на фабрично-заводские лаборатории, как на первичные ячейки научно-технического обслуживания промышленности».

Абрам Федорович Иоффе не только поддержал инициативу студентов по изданию журнала «Физика и производство», но и придавал большое значение этому делу. Он оценивал журнал как орган, пропагандирующий идею связи физики и техники, которую он вынашивал и всю жизнь осуществлял.

Первый выпуск журнала печатался на стеклографе, печать и бумага были низкого качества, отдельные страницы было трудно читать. Абрам Федорович в первом номере журнала выступил с научно-популярной статьей «Квантовая механика» и привлек к этому важному делу внимание своих талантливых учеников, имена которых сейчас широко известны: Н. Н. Семенова, Н. Н. Андреева, Ю. Б. Харитона, И. К. Кикоина и других. Они также поместили свои статьи в первом выпуске журнала. Вся школа Иоффе была проникнута идеей развития и укрепления связей физики и производства.

А. Ф. Иоффе позаботился и о том, чтобы содержание журнала полнее отражало его задачи, чтобы он с первых страниц привлек внимание не только физиков, но и производственников. Поэтому уже в первом выпуске освещались разнообразные вопросы связи физики и производства.

Однако такой журнал не мог сколько-нибудь полно освещать на своих страницах вопросы развития физики и на ее базе — техники. К этому времени у А. Ф. Иоффе уже появилась идея издания новых физических журналов, которые воздействовали бы активно на технический прогресс всей страны.

Журнал, издававшийся физическим отделением Русского физико-химического общества, и журнал «Прикладная физика» недостаточно отражали начавшееся ускоренное развитие физики и техники. Нужны были новые физические журналы, которые решили бы эту сложную задачу.

По инициативе А. Ф. Иоффе в 1931 г. началось издание журналов «Экспериментальная и теоретическая физика» и «Техническая физика». Я только что окончил физико-механический факультет Ленинградского политехнического института. Абрам Федорович Иоффе сообщает мне: «Вы утверждены моим помощником по редактированию вновь организуемого журнала „Техническая

физика44. Поезжайте в Москву и принимайте дела журнала „Прикладная физика44, па базе которого организуем издание нового журнала».

Основной идеей А. Ф. Иоффе^ которой он подчинял издание журнала «Техническая физика», было всемерное развитие технической физики как базы прогресса техники. Тираж был свыше 1000 экземпляров. Следует заметить, что в это время известный всему научному миру немецкий журнал «Zeitschrift fiir Physik» издавался тиражом в 700 экземпляров.

Сложность редактирования такого журнала заключалась в том, что само понятие «техническая физика» и область, охватываемую этим понятием, необходимо было определить в ходе издания журнала. Профиль его определился не сразу. Свыше пятнадцати направлений физики отражалось в нем.

А. Ф. Иоффе были хорошо известны достижения физической науки в нашей стране. Поэтому он ясно видел, что далеко не все печатается. В первые годы издания журнала нередко нам приходилось заказывать ученым научные статьи, чтобы их достижения получили широкое распространение.

Абрам Федорович постоянно изыскивал пути и организационные формы ускорения развития советской физики и активного ее влияния на производство. По его инициативе, с целью популя- ризапии достижений технической физики, в каждом выпуске журнала мы печатали обзоры по отдельным вопросам физической науки. Кроме того, в библиографическом отделе регулярно и достаточно полно печаталась информация о статьях по всем разделам технической физики, появлявшихся в советских и зарубежных журналах.

А. Ф. Иоффе всегда проявлял необычайную заботу о читателях, он учил писать и редактировать статьи так, чтобы они были написаны с исчерпывающей ясностью и не вызывали сомнений в достоверности экспериментальных результатов. Он строго оценивал статьи опьгтпых специалистов и вместе с тем бережно относился к молодым начинающим ученым. Однажды немолодой профессор физики из Харькова прислал пространную, плохо написанную статью и не пожелал исправлять ее в соответствии с рекомендацией редакции журнала, ссылаясь на свой авторитет как автора пятидесяти статей. А. Ф. Иоффе рекомендовал не щадить его авторитета, а считаться в основном с интересами читателей.

Помнится и другой факт. Мы получили статью инженера из далекой провинции. В статье содержалось лишь описание небольшого исследования физического явления. А. Ф. Иоффе не позволил ограничиться простым отклонением статьи, а попросил кого-то из физиков Физико-технического института указать автору правильные пути решения поставленной им задачи. Так бывало нередко.

Абрам Федорович обладал каким-то особым чутьем находить талантливую молодежь. Он считал, что одной из задач редакции журнала является выявление и воспитание молодых ученых.

В первые годы издания «Технической физики» полиграфическая база была еще слаба, и журналы печатались чрезвычайно долго. Несмотря на исключительную занятость, А. Ф. Иоффе находил время, чтобы поехать в типографию и побеседовать с рабочими о необходимости ускорить печатание журнала.

Вспоминаю, как в 1932 г. Иоффе поехал в типографию «Красный печатник». Мы собрали рабочих, которые набирали и печатали журнал «Техническая физика». Он рассказал мм о состоянии техники, о том, насколько необходимо ее развитие, какую роль в этом играет развитие физики и как важно быстрее печатать статьи о ее достижениях. Эти беседы способствовали сокращению сроков печатания журнала.

Характерно отношение А. Ф. Иоффе в соавторству в научных статьях. Он говорил: «У ученых часто идей больше, чем они в состоянии сами осуществить. Надо радоваться, когда эти идеи подхватывают ученики и успешно разрабатывают их с помощью руководителя. При этом надо уметь стать в сторону, не закрывать дорогу молодым своим соавторством».

Однажды я написал обширную статью «Техническая физика за 30 лет». Абрам Федорович редактировал ее со мной в течение двух часов. Разумеется, при его знании этого вопроса после такого редактирования мне было трудно определить, кому принадлежит главная роль в этой статье. Я предложил поставить и его фамилию, но Абрам Федорович категорически отказался. «Это Ваша работа,——сказал он,——а я лишь выполнил свою обязанность».

А. Ф. Иоффе всегда поддерживал тесные связи с физиками других стран. Он сам неоднократно выезжал за границу, читал там лекции, и по его приглашению многие крупнейшие физики Запада были частыми гостями нашей страны.

С целью укрепления и расширения этих связей по инициативе А. Ф. Иоффе и под его редакцией в 1934 г. мы начали издавать журнал технической физики на английском, немецком и французском языках «Technical Physics of the USSR». Это позволило нам организовать широкий безвалютный обмен журналами с многими странами. С исключительным вниманием А. Ф. Иоффе отбирал статьи и следил за качеством их переводов на иностранные языки.

Абрам Федорович проявлял большую постоянную заботу о редактируемых им журналах, уделяя мне — ближайшему его помощнику по редактированию «Технической физики», один час в неделю. Благодаря его исключительно ясной, четкой мысли и умелому руководству, этот час казался целым днем по объему информации, которую я получал. Кроме того, мне была предоставлена полная возможность в любое время, где бы он ни находился,

в институте или дома, решать с ним срочные неотложные вопросы.

Характерна еще одна черта Абрама Федоровича ——большое уважение к человеку. При пойвлении кого-либо в дверях его кабинета он всегда вставал с кресла, выходил из-за стола и шел навстречу, приветствуя вошедшего рукопожатием. Во время беседы, обсуждения деловых вопросов он не садился в кресло за столом, а опускался в глубокое кожаное кресло около стола и собеседнику предлагал такое же кресло напротив. Такая обстановка снимала напряженность, официальность и создавала простоту общения.

Меня всегда поражало, как Абрам Федорович успевает решать столько дел, притом характерно, что при встречах, при обсуждениях того или иного вопроса он никогда не проявлял торопливости. Это свойственно большим людям, большим организаторам, обладающим четким, ясным мышлением и огромной эрудицией; к таким людям и принадлежал Абрам Федорович Иоффе.

С. Е. Бреслер

Предложение написать воспоминания об Абраме Федоровиче Иоффе я воспринял как трудную задачу.

С одной стороны, в этом есть что-то глубоко личное. Абрам Федорович был нашим любимым учителем и руководителем в труднейшее и вместе с тем самое активное и интересное время жизни. Мы обязаны ему столь многим, самым важным и драгоценным — выбором пути, первыми успехами в науке, поддержкой и помощью в самых трудных ситуациях,——что, вспоминая о нем, легко сбиться на создание иконописного лика, что и получается очень часто в воспоминаниях современников о великих людях.

С другой стороны, такой канонический образ уж очень чужд самому «академику», как его называли между собой сотрудники института.

Он был темпераментным и храбрым бойцом, человеком, полным противоречий и не лишенным слабостей. Именно сплав всех сторон его натуры создает живой немеркнущий образ, а не мертвое мраморное изваяние. Хотелось бы дать о нем представление именно как о живом человеке, а это очень трудно и требует специальных талантов. Поэтому приходится ограничиться паллиативом: попытаться рассказать о некоторых его человеческих качествах, которые, на мой взгляд, были особенно важны в выполнении им своей основной жизненной миссии ——создании первой русской

школы физиков и подъеме нашей физики от почти нулевого уровня до уровня современной передовой пауки.

Вспоминая о годах, проведенных в Физико-техническом институте под руководством Абрама Федоровича, вспоминая о них как о счастливом времени и анализируя эти воспоминания, приходишь к заключению, что было несколько компонентов, создавших это ощущение полноты жизни.

Во-первых, было чувство важности и увлекательности работы, которой повседневно занимаешься, чувство правильности выбора проблемы. Но не менее важной была и общая атмосфера института, ее морально-этическая основа ——глубоко демократический дух, царивший во всех взаимоотношениях младших и старших, вплоть до директора, т. е. самого «академика»; возможность и даже необходимость иметь и отстаивать свое мнение во всех вопросах, деловых и общих; наконец, существование в институте общественного мнения, которое судило каждого «по гамбургскому счету», т. е. по тому, что каждый собой представлял в интеллектуальном и деловом смысле. Все это делало работу в институте исключительно привлекательной и служило основным стимулом к тому, чтобы отдавать ей все силы и все время. Несомненно, что создателем этого «рабочего духа», непрерывно следившим за его поддержанием, был сам «академик».

Абрам Федорович был par excellence ——создатель школы, учитель и воспитатель ряда поколений советских физиков. Первостепенную роль в этом играл его личный яркий талант в области стратегии науки. Каждая наука имеет свою стратегию и тактику. Первое ——это вопрос о том, какие направления наиболее важны и могут привести к открытиям, второе — какие эксперименты нужно ставить сегодня и как. «Академик» был исключительно силен в стратегии физики. Считали, что у него редкостная интуиция в выборе плодотворных направлений работы. Вдумаемся, что означает слово «интуиция». Ведь запас информации по каждому предмету равно доступен всем, но лишь очень немногие делают из этой информации нешаблонные, неконформистские выводы. Для большинства людей, в том числе и научных работников, вопрос о том, чем следует заниматься, решается формулой ——тем же, чем все. Это и есть шаблонное мышление.

Талант стратега позволял А. Ф. Иоффе делать совершенно иные, часто весьма удивительные и парадоксальные выводы из тех же данных, которые были известны всем окружающим. Его предложения в науке были весьма оригинальны и неожиданны и потому часто вызывали резкое сопротивление и протест как вне института, так зачастую и внутри него.

Тот глубоко демократический дух институтской жизни, о котором я уже упоминал, исключал применение административного нажима для проведения своих планов со стороны Абрама Федоровича. Поэтому он действовал неизменно убеждением: выбрав

кого-либо из учеников, он не жалел ни труда, ни времени, чтобы внушить ему правоту своей идеи и сделать его адептом нового направления работы. Я много раз наблюдал, как он терпеливо и исподволь вел такую работу, выслушивая и парируя массу возражений, высказываемых иногда в запальчивости в достаточно резкой форме. Смею утверждать, что за всю свою жизнь мне не пришлось наблюдать второго такого директора института, ученого с мировым именем, с которым любой «мальчишка» — его подчиненный ——вступал бы как равный в жаркий спор без всякой тени опасения, что это может повредить его научной карьере или хотя бы как-то отразиться на отношениях с директором.

Распределяя своих учеников и сотрудников по различным: новым направлениям в науке, Абраму Федоровичу приходилось преодолевать немалое сопротивление и скептицизм. И лишь ретроспективно, когда прошли годы, стало видно, насколько глубоко он бывал прав и какую огромную роль в создании советской физики сыграли его стратегические озарения. Не только были своевременно созданы научные заделы в таких жизненно важных областях, как электроника, ядерная физика, физика твердого тела, но в некоторых направлениях институт, благодаря дару предвидения его директора, смог опередить развитие физики за рубежом.

Помню, в 30-х годах А. Ф. Иоффе выступил с идеей о возможности применения термоэлектричества для энергетики. Он оценил перспективы получения разумного коэффициента полезного действия термобатарей, определив его в 2——3%. В то время кпд термоэлементов был порядка сотой доли процента, и его идея вызывала недоверие и насмешки. Один известный инженер * выступил в газете «Техника» с резкой критикой, в результате которой, как ему казалось, он не оставил камня на камне от построений А. ①. Иоффе.** Это был типичный пример шаблонного мышления —простая экстраполяция настоящего на будущее. Абрам Федорович продолжал глубоко интересоваться термоэлектричеством, и это послужило для него толчком к тому, чтобы заняться полупроводниками. В послевоенные годы, в то время, когда полупроводниками еще нигде в мире как следует не занимались, он один из первых понял заложенные в них громадные потенции, в частности для решения любимых им проблем термоэлектричества. И он смог, используя все свои способности диалектика, направить работу большого и талантливого коллектива в этом неизведанном направлении. В результате были достигнуты признанные во всем мире успехи, в частности и кпд термоэлементов был доведен до 10—15%, т. е. гораздо выше его смелых прогнозов 30-х годов.

Другой поразительный пример подобного рода ——начало работ

Инженер Регирер.

* Ответ А.①.Иоффе на эту критику был опубликован в газете «Техника» (№ 49 от 26 мая 1932 г.).

И Воспоминания об А Ф. Иоффе 岂6复

по ядерной физике у нас в стране и в Физико-техническом институте в частности. Он относится примерно к 1930 г., когда в эту область были направлены И. В. Курчатов и А. И. Алиханов с их сотрудниками. Внешне ничто не предвещало этого поворота. Наоборот, в лабораториях шла интенсивная и интересная работа в традиционных направлениях. И. В. Курчатов очень успешно разрабатывал проблемы сегнетоэлектричества, что казалось настоящим «золотым дном». Что касается ядерной физики, то она медленно набирала силы в Англии и Франции, у нас же практически была равна нулю. Сейчас мы понимаем, какой фантастической прозорливостью и смелостью нужно было обладать, чтобы сделать ядерную физику проблемой № 1 в Физико-техническом институте, направив в нее лучших физиков — экспериментаторов и теоретиков.

Несомненно, А. Ф. Иоффе пришлось преодолеть немалое внутреннее сопротивление в институте, а на очередной сессии Академии наук, где обсуждалась работа Физико-технического института, состоялся очередной «разнос». Помню, как шаблонно мыслящие люди (не буду их называть, так как их уже нет в живых) выступили тогда с уничтожающей критикой работ по ядру как мало перспективных, не могущих иметь значения для практики и т. д.

Нет нужды напоминать о том, чему нас в этой области научила жизнь за последние десятилетия.

Некоторые стратегические «ходы» А. Ф. Иоффе вытекали из лично им поставленных экспериментов. Такова история статистической теории прочности и роли в ней поверхностных дефектов твердого тела. Абрам Федорович очень любил красивый, простой и однозначный эксперимент. Он испытывал чисто эстетическое наслаждение, даже когда узнавал о красивых опытах, сделанных где-то на стороне. Если же подобное удавалось в институте, а особенно если такая удача выпадала ему самому, это наполняло его радостью надолго и отодвигало в сторону все текущие трудности и неудачи. Подобный классический эксперимент был выполнен им с М. А. Левитской по растяжению кристалла каменной соли при одновременном растворении поверхности. Этот эксперимент вошел в учебники. Важно было, что Абрам Федорович сразу же сделал огромное количество далеко идущих выводов, вытекающих из этого опыта, и сумел заинтересовать ими многих своих сотрудников и учеников. В разное время работы своего учителя с успехом продолжали Н. Н. Давиденков, А. П. Александров, С. Н. Журков, Ф. Ф. Витман. Здесь уместно отметить одно из замечательных качеств «академика» — щедрость, с которой он делился идеями со всеми окружающими. Он так умел убедить учеников в правоте физической идеи, что они начинали воспринимать ее как свою собственную. И это его нисколько не обижало. С другой стороны, если кто-нибудь делал предложение, которое он считал правильным и творческим, он со всей энергией помогал его реализации,

независимо от того, что оно исходило не от него. Подобный случай произошел с созданием по инициативе П. П. Кобеко и А. П. Александрова совершенно нового направления молекулярной физики — физики полимеров. Столкнулся и я с этим его отношением, когда предложил в послевоенные годы начать работу в области биофизики. Абрам Федорович всю жизнь интересовался биологией, ее законами и местом физики и химии в науке о жизни. Были некоторые явления, которые особенно возбуждали его воображение, к которым он постоянно возвращался, например природа запаха. Зародившийся во мне интерес к биологии он не только не пытался подавить, а наоборот — всячески поддерживал. Помню множество разговоров и обсуждений, в которых он высказывал интересные и оригинальные идеи по существу фундаментальных научных проблем биофизики. Когда я предложил ему заняться такой работой всерьез, он загорелся этой идеей и сделал буквально невозможное, чтобы помочь нам начать работу на современном уровне, с современной экспериментальной техникой. Без его исключительной по энергии поддержки, как моральной, так и материальной, дело бы не сдвинулось с места.

Здесь также, я считаю, нашли отражение его качества ——глубокий интерес к делу, к самому его существу, любовь и преданность науке, независимо от всяких других соображений. В этом смысле А. Ф. Иоффе был человеком, мыслящим по-государственному. Его огромные способности создателя школы могли развиться в России только в результате Октябрьской революции. И он действительно чувствовал себя ответственным за судьбы страны. В этом заключается объяснение его приверженности к технике, к приложениям физики в технике.

Ответственность перед страной за создание современной техники была лейтмотивом почти всех его выступлений. Он глубоко внедрил эту идею в сознание коллектива Физико-технического института, и многие талантливые люди в нем сделали крупный вклад в развитие жизненно важных новых направлений техники (напомню роль Д. А. Рожанского и Ю. Б. Кобзарева в создании радиолокации, Б. П. Константинова ——в технике разделения изотопов, П. П. Кобеко и А. П. Александрова — в технике переработки полимеров).

Следует сказать, что и в области технических приложений А. Ф. Иоффе часто видел дальше всех. Я уже упоминал о термоэлектричестве. Приведу еще один интересный пример стратегического предвидения в области техники ——плазменный термоэлемент. Помню, какую бурю возражений это вызвало. Немедленно было показано расчетами, что успех этой идеи невероятен, а практические затруднения непреодолимы. Приходится сейчас признать, что и в этом случае он был намного ближе к истине, чем окружающие.

Вместе с тем одной из слабостей «академика» было непремен- ное желание лично самому создать что-либо заметное в технике.

К сожалению, способности каждого, пусть самого талантливого, человека все же ограничены. Если «академику» редко изменяла стратегическая интуиция, то в области тактики он иногда терпел и неудачи. По-видимому, ему не хватало порой чисто инженерных способностей, того своеобразного практицизма, который позволяет удачливому изобретателю отделять выполнимое от невыполнимого, выгодное от невыгодного.

Свои неудачи А. Ф. Иоффе переживал болезненно, так как был крайне самолюбив. В институте над его техническими проектами иногда посмеивались. Немало его предложений не было доведено до реализации и погибло в результате бурного и беспощадного обсуждения. Вот это обстоятельство мне и хотелось бы подчеркнуть. Абрам Федорович считал возможным и необходимым обсуждать свои научные и технические предложения широко, прислушиваясь уважительно к критическим замечаниям, исходившим от людей втрое моложе его, без заслуг, научного имени и т. д.

Помню, как сейчас, одну такую дискуссию. Речь шла об одной новой идее по разделению изотопов, которую он придумал во время отдыха в Крыму и не мог дождаться возвращения в институт, чтобы поделиться ею с сотрудниками. К сожалению, идея не выдержала анализа и пришлось от нее отказаться. Это была болезненная операция. «Академик» защищался как лев. Наконец, были выдвинуты окончательные, убийственные доводы. Он не нашел ответа и был не на шутку взбешен. В этот момент он напоминал ребенка, у которого грубо отняли любимую мечту. Он ушел от нас, не поглядев и не попрощавшись. Но на следующий же день он появился остывший, как всегда веселый и дружелюбный, о вчерашнем не было и речи. Для него важнее всего было существо дела. Поскольку идея была заблуждением, важно было его разоблачить. А его личная досада — это мимолетная слабость, от которой он быстро избавился.

Вспоминаю с удовольствием, что свойственное молодости непочтение к авторитетам никак не преследовалось в Физико-техническом институте. Оно вызывало к жизни шутки и остроты, и сам директор ——при всей общей любви и уважении к нему в коллективе —бывал иногда их мишенью. Не думаю, чтобы он обижался на это, так как умел ценить юмор. Помню на институтских вечерах немало остроумных шуток, сценок, кукольных представлений, над которыми он заразительно хохотал, хотя ему не раз доставалось от доморощенных остряков.

Конечно, не всегда дёйа в институте способствовали веселью. Жизнь есть мозаика успехов и неудач. За истекшие годы пришлось видеть и то и другое.

Однако существенно подчеркнуть, что без понимания таланта А. Ф. Иоффе как научного стратега нельзя понять главного, что притягивало физиков со всего Советского Союза к Физико-техническому институту, — в нем бьхло очень интересно работать,

С чрезвычайным демократизмом А. Ф. Иоффе я познакомился на I курсе во время его лекций. Курс физики, который он читал, поразил меня. После сухой и догматической школьной премудрости мы слушали рассказ о любимой науке из уст человека, который сам ее творил. И он рассказывал ее, как поэму. Старые и классические истины перемешивались с современными открытиями и идеями. Он рассказывал очень эмоционально о трудностях и борьбе вокруг важнейших принципов физики. В то время физика переживала эпоху «бури и натиска».

Имена главных героев ——Эйнштейна, Планка, Бора, Резерфорда —из чистой абстракции превращались в его лекциях в нечто живое и конкретное. Абрам Федорович знал их всех, рассказывал о встречах и дискуссиях с ними. Он был свидетелем того, как были сделаны некоторые из мировых открытий (например, открытие дифракции рентгеновских лучей), и его рассказы об этом запомнились на всю жизнь. Но что было не менее важно в его лекциях —— это чувство уважения к слушателям. Мы, первокурсники, по существу еще дети, чувствовали, что этот замечательный человек принимает нас всерьез, что мы для него не безликая толпа, а будущие товарищи. Он охотно разговаривал с каждым из нас и с вниманием и интересом выслушивал наши незрелые соображения. Насколько в его поведении не было ничего искусственного, никакой рисовки, видно из следующего маленького эпизода.

Как-то раз, излагая нам начала электродинамики, он немного запутался в количественных фор му лир овках. В перерыве А. И. Шальников, тогда студент 3-го курса, показал ему тут же на доске в аудитории, в чем была его ошибка. Все было абсолютно просто и естественно, без всякой ложной боязни за свой авторитет. Помню, на меня это произвело неизгладимое впечатление именно своей непосредственностью. Позднее, на III и IV курсах, я познакомился поближе с Физико-техническим институтом и увидел, что он полон молодях людей, в основном студентов, которые чувствуют себя настоящими хозяевами, выступают на семинарах, спорят, часто не соглашаются с авторитетами.

Таков был рабочий стиль, и для молодежи это была идеальная питательная среда. Вспоминаю, что среди людей, работавших в институте, были и так называемые «трудные». Некоторые отличались тяжелым характером, бывали агрессивными и язвительными. Случалось, что и Абрам Федорович становился объектом нападок. Однако я утверждаю, что никогда в своей деловой оценке людей, при их выдвижении или распределении каких-либо работ он не опускался до того, чтобы принимать в расчет личные отношения. Он умел проводить исключительно резкую границу между симпатиями——антипатиями и делом. Когда речь шла о деле, все критерии были исключительно и строго логическими, все эмоции отодвигались в сторону. Мне кажется, что это обстоятельство было причиной того, что Абрам Федорович иногда ошибался в людях.

Истинные качества человека познаются в годы бед и испытаний. В нашей жизни таких тяжелых лет хватало. Тяжелые годы становления Советской власти, война, да и послевоенные годы, прошедшие под знаком борьбы с атомной монополией США, были нелегкими.

Из качеств Абрама Федоровича, ярко проявившихся за эти годы, мне хотелось бы указать на два: необыкновенную личную смелость и безудержный оптимизм.

Во время войны он сохранял непоколебимую уверенность в нашей победе и умел заражать окружающих надеждой и оптимизмом. С другой стороны, он чувствовал себя глубоко ответственным за судьбу страны, за победу над врагом. Он брал на себя всю полноту ответственности за любое задание, получаемое институтом, ни за кого не прятался, никого не подставлял под удар. Он был искренне уверен, что его ребята ——самые лучшие и талантливые физики в мире, что им все по плечу, что в конце концов они справятся со всеми самыми большими трудностями. Много раз его оптимизм приводил к тому, что он соглашался с физически невыполнимыми сроками и возбуждал против себя общее недовольство. Но, с другой стороны, сталкиваясь с этой его наивной верой в своих учеников, было страшно тяжело его разочаровывать. Я думаю, не раз случалось, что люди вылезали из кожи вон, чтобы поддержать марку, так не хотелось его подводить. Я уже упоминал, что наш «академик» был не лишен человеческих слабостей. Он был не чужд тщеславию, очень ценил внешние атрибуты признания, бывал временами слишком мягок и склонен к компромиссам. Не раз эти его слабости вызывали чувства досады и неудовлетворенности среди его учеников и сотрудников.

На самом же деле, оценивая сейчас, когда прошли годы, все былое в истинную цену, видишь, что все, за что его можно было критиковать,——это малосущественные мелочи.

В большом и главном он держался твердых принципов и за то, во что он верил, сражался храбро, решительно, с огромной верой в нашу страну, в победу в ней всего доброго и разумного. Я воспринимаю как большое и исключительное счастье то, что мне довелось работать с Абрамом Федоровичем Иоффе и я могу причислить себя к его ученикам.

Ф. Ф. Волькенштейн

Осенний промозглый вечер 1924 г. Мне 16 лет. Я стою на Университетской набережной. За моей спиной ——Нева. Передо мной ——белые колонны здания Академии наук. У широкой лест-

ницы ——толпа любопытствующих. Какая-то конференция или съезд. Подкатывают извозчики, иногда громоздкие каретообразные автомобили. По лестнице в свете фонарей поднимаются темные фигуры.

—— Вот этот справа,——слышу я голос, — это Иоффе.

Иоффе! Это — физика! Фантастическая наука. Фигуры скрываются в темном подъезде. За освещенными окнами, по ту сторону —таинственный и недоступный мир.

С А. Ф. Иоффе я познакомился в 1927 г., будучи студентом I курса физико-механического факультета. Этот факультет, созданный в Ленинградском политехническом институте,——детище А. Ф. Иоффе, — был моден в те годы. Он противопоставлялся классическим физико-математическим факультетам университетов. Это была первая попытка сближения физики и техники. Наряду с университетскими курсами физики и математики, в нем читались такие чуждые университетам предметы, как электротехника или сопротивление материалов. Абрам Федорович был увлечен этим факультетом. Это был первый шаг на пути создания советской физики.

Затаив дыхание, мы слушали лекции А.①.Иоффе. Нельзя сказать, чтобы эти лекции отличались педагогическим мастерством. Абрам Федорович говорил тихим и тонким голосом, и с задних рядов его не было слышно. Не очень было ясно, что к чему. Но было интересно. Мы расходились после этих лекций взбудораженные, влюбленные в физику, с желанием читать, читать, читать. А не это ли самое главное?

Иногда по вечерам мы, студенты, набивались в библиотеку Физико-технического, или, как его тогда называли, Рентгеновского института. Здесь происходили знаменитые физтеховские семинары. Рассаживались на диванах, в креслах между столиками с разложенными журналами. Здесь собирались все ленинградские физики. Среди них П. И. Лукирский, молодой (без бороды) И. В. Курчатов в синей спецовке, совсем еще юные Л. Д. Ландау и Д. Д. Иваненко. И, конечно, неизменный Я. И. Френкель. А. Ф. Иоффе и Я. И. Френкель были теми центрами, вокруг которых все вращалось.

Семинар вел А. Ф. Иоффе. В Абраме Федоровиче поражало, прежде всего, полное отсутствие какой бы то ни было самоуверенности. Более того, даже уверенности. Он говорил стесняющимся голосом, как будто хотел попросить три рубля взаймы. Только потом я понял, что самоуверенность несовместима с обликом настоящего ученого. Важно уметь сомневаться. Сомневаться в, казалось бы, несомненных вещах. Без этого ученый перестает быть ученым.

Познание состоит из двух последовательных этапов: сперва нам становится понятным то, что первоначально было непонят-

ным. А затем становится непонятным то, что казалось понятным. Вот здесь и начинается наука. Она начинается с сомнения.

Мы мало что понимали на этих заседаниях, но прилежно посещали их. Нас заражала господствовавшая на них творческая атмосфера. Это было прикосновение к науке.

В определенный час открывалась дверь, ведущая в квартиру А. Ф. Иоффе, и появлялся свежевыбритый, пахнущий одеколоном Абрам Федорович. Эти семинары, которыми он искусно управлял, как капитан большим пароходом, навсегда останутся в воспоминаниях всех тех, кто в них участвовал. Абрам Федорович часто прерывал докладчика и резюмировал в нескольких фразах сказанное, и притом так, что все становилось прозрачно ясным. Немедленно проступал физический смысл, невидимый часто за туманной и заумной речью докладчика. Скучный и непонятный доклад от прикосновений Абрама Федоровича делался понятным и интересным, как от прикосновения волшебной палочки. А главное ——будились мысли у слушателей: миллионы мыслей, ассоциаций, догадок.

Я понял тогда, что руководство научным семинаром — это большое искусство. Такое же искусство, как хорошо прочитанная лекция или хорошо написанная книга. Руководитель семинара управляет умами своих слушателей часто не в меньшей, а в большей степени, чем докладчик. От него зависит, как будет звучать доклад, что в нем будет звучать сильнее, а что глуше. От него в значительной степени зависит, что именно будет рождать доклад, какие мысли.

Когда докладывалась какая-нибудь новая работа, Абрам Федорович сразу отличал правильное от ошибочного. Здесь срабатывала в первую очередь интуиция. Интуиция ——это невидимый гид, который ведет нас по неизведанным тропинкам науки. Абрам Федорович обладал замечательной физической интуицией, которая никогда его не подводила. В этом ——еще одна характерная черта Абрама Федоровича.

Яков Ильич Френкель более, чем кто-либо другой, наполнял эти заседания фейерверком мыслей, неожиданными ассоциациями, блестящими выдумками. Нередко между Абрамом Федоровичем и Яковом Ильичом возникали острые «пикировки», за которыми мы следили с волнением. Обычно Абрам Федорович прерывал Якова Ильича и смущенно замечал, что такие-то экспериментальные данные находятся в полном противоречии с теорией Френкеля. Это, однако, ни в малейшей мере не смущало самого Якова Ильича. Немедленно вводились некие поправки, уточнения, которые вьшравляли теорию в нужном направлении.

Я. И. Френкель немыслим без А.①.Иоффе. Он — один из наиболее ярких представителей иоффовской школы. Я. И. Френкель был физиком «чистой воды». Именно физиком, а не математиком. Его теории делались на пальцах и лишь потом облекались

в математические одежды. В основе всего лежала та или иная физическая идея. Яков Ильич оставался равнодушным, когда в его статьях находили арифметические ошибки. Он часто ошибался. Это была обратная сторона его таланта. Но то, что было правильным, как и то, что было ошибочным, было блестящим. Способность к выдумке — характерная черта Якова Ильича. Может быть, это — самая важная черта для теоретика? Я считаю Якова Ильича Френкеля одним из наиболее ярких советских физиков, оставивших глубокий след в науке.

Советская физика в 30-е годы, о которых идет речь, была совсем еще молодой наукой. Она группировалась вокруг трех центров: школа Л. И. Мандельштама в Московском университете, школа Д. С. Рождественского и С. И. Вавилова в Ленинградском оптическом институте и, наконец, школа А. Ф. Иоффе. Этими тремя группами, собственно, исчерпывалась вся физика.

Школа А. Ф. Иоффе была наиболее обширной, наиболее бурно растущей, наиболее новаторской. Физика иоффовской школы можно было сразу же узнать. Подобно тому, как можно различить двух поэтов или двух художников, двух физиков, пранадле- жащих к двум различным школам, можно различить по их научному стилю, по их физическому мировоззрению, по самому их подходу к физическим проблемам. Мы никогда не спутаем Маяковского с Есениным или Матисса с Рафаэлем. Мы также никогда не спутаем Я. И. Френкеля с Л. Д. Ландау. Стиль физика, школа, в которой он вырос и сформировался, проявляется во всем: в том, как он ставит физическую задачу; в том, как он ее решает; в том, как он пишет книги; в том, как он читает лекции. Одни и те же вопросы могут звучать по-разному, подобно тому, как одна и та же симфония звучит по-разному в руках разных дирижеров.

Перед всяким исследователем всегда стоит два вопроса: «как» и «почему». Как протекает физическое явление? Каким закономерностям оно подчиняется? Но сразу за вопросом «как» встает вопрос «почему». Почему явление протекает именно так, а не иначе? Почему оно подчиняется именно таким закономерностям? Не ограничиваться первым из этих вопросов, а пытаться ответить на второй из них, как только получен ответ на первый,——характерная черта А. Ф. Иоффе и всей его школы. Ответить на вопрос «как — значит описать явление; ответить на вопрос «почему» — значит объяснить явление, т. е. раскрыть его микроскопический механизм. Проникновение в микроскопический механизм, скрытый за всяким макроскопическим явлением,——в этом стиль иоффовской школы.

Характерная черта А. Ф. Иоффе — интерес к проблемам, находящимся на стыке физики с другими науками. Это, как правило, наиболее многообещающие проблемы, и в то же время, в силу

сложившихся исторических причин,——наиболее медленно развивающиеся.

Я помню доклады П. П. Лазарева на Ученых советах Физикотехнического института, посвященные биофизическим вопросам. Помню, как на моих глазах родилась новая наука, получившая название химической физики. Помню, как в один прекрасный день на нижнем этаже Физико-технического института появились новые незнакомые люди, в сапогах, мало похожие на научных работников. А на отсеке коридора появилась дощечка: «Агрофизический институт».

Вот это проникновение физики в смежные науки, экспансионистские, если можно так выразиться, тенденции в физике (стремление к «захвату чужих территорий»), оплодотворение чужих наук физическими идеями — характерная черта А. Ф. Иоффе и его учеников.

Ленинградский физико-технический институт рос с каждым годом. Тогда диссертации не защищались. Не было ученых степеней и званий. Были лишь имена, которые говорили сами за себя. Это, однако, никак не тормозило развитие науки. От Ленинградского физико-технического института начали отпочковываться новые институты. На заседаниях Ученого совета Абрам Федорович с энтузиазмом описывал перспективы проникновения физики на периферию, фантастические перспективы развития советской физики. П. С. Тартаковский уехал в Томск, А. К. Вальтер уезжал в Харьков, кто-то — в Днепропетровск. Во всех концах страны возникали маленькие физико-технические институты, которыми руководили ученики Абрама Федоровича, а затем — ученики его учеников. В них продолжались традиции Ленинградского физико-технического института, они несли отпечаток иоффовской школы. Так рождалась большая советская физика.

Уже в послевоенные годы в Ленинграде отмечали юбилей А. Ф. Иоффе. Со всех концов страны в Ленинград ехали физики —воспитанники А. Ф. Иоффе. Несколько поколений физиков. В вагоне «Красной стрелы», в котором ехал я, было сразу несколько человек, спешивших на юбилей.

Был пасмурный осенний вечер. Университетская набережная была запружена народом. С невероятным трудом, только благодаря цепочке милиционеров, мне удалось проникнуть в здание Академии наук, в котором должно было происходить юбилейное заседание. Я вспомнил, как тридцать лет тому назад на ступеньках этого здания я впервые увидел А. Ф. Иоффе.

Толпа гудела, пытаясь прорваться в охраняемые подъезды. Я не представлял себе до тех пор, что ученый может быть так популярен. Это была слава полководца.

В конференц-зале, набитом до отказа (люди стояли в прохо- 「пх, сидели на подоконниках), шло торжественное заседание.

Абрам Федорович говорил как всегда тихим голосом. А по ту сторону темных окон, где моросил дождик и Нева катила свои волны, десятки громкоговорителей разносили этот голос над застывшей толпой...

X. И. Амирханов

В конце 1935 г. я, ассистент кафедры физики Азербайджанского нефтяного института (АзНИ), приехал в Ленинград. Окончив физико-математический факультет Азербайджанского университета, я уже лет пять преподавал физику в вузах Баку, опубликовал несколько научных работ по теплофизике и считал себя достаточно зрелым ученым. Цель моего приезда заключалась в том, чтобы встретиться с бывшим заведующим кафедрой физики, ленинградцем, профессором Е. Б. Лопухиным, возвратившимся из Баку в Ленинград. Е. Б. Лопухин был моим руководителем, и одну большую работу, имевшую принципиальное значение для развития нефтяной промышленности, мы выполняли совместно. Я приехал к нему за консультацией, и кроме того мне просто хотелось повидаться с ним, так как мы, бакинцы — сотрудники кафедры физики,——очень любили и глубоко уважали Евгения Борисовича. Лопухин был крупным ученым, замечательным человеком и гостеприимным хозяином. В тот мой приезд, как и в последующие, я часто проводил вечера у Е. Б. Лопухина и имел удовольствие встречаться с 3. Е. Лобановой, А. И. Ми- хайлевским, Н. В. Малиновским, А. С. Тер-Погосяном и другими. Евгений Борисович часто рассказывал нам, молодым физикам, об академике А. Ф. Иоффе, с которым он был хорошо знаком и которого очень высоко ценил как ученого и человека.

В ходе выполнения работ по термокароттажу мы встретились с вопросом о механизме теплопроводности горных пород. Е. Б. Лопухин посоветовал обратиться в Физико-технический институт для консультации по этому вопросу. Он сказал, что несколько раз был у директора этого института А. Ф. Иоффе и что он относится к нашим работам с интересом.

В то время, да и в последующие годы, Физико-технический институт АН СССР и научный семинар института, которыми руководил А. Ф. Иоффе, были центром научной физической мысли в нашей стране, и мне очень хотелось побывать в этом институте и поприсутствовать на семинаре. Непосредственно по нашей работе я рассчитывал получить консультацию у научного сотрудника института профессора П. П. Кобеко, который занимался диэлектрическими кристаллами.

Придя в Физтех, я обратился к референту-секретарю А. Ф. Иоффе с просьбой помочь мне получить консультацию у П. П. Кобеко. Референт, спросив разрешения у А.①.Иоффе, предложила мне зайти к нему. Я не ожидал встречи с А. Ф. Иоффе, так как считал, что он относится к категории лиц, на разговоры с которыми мне по уровню своей квалификации и званию не следует надеяться. Я вошел. Абрам Федорович встретил меня очень радушно, усадил и стал обо всем расспрашивать — о Баку, о моих работах, о термокароттаже и т. д., очень заинтересовался разработанной мною методикой определения теплопроводности и наконец сказал, чтобы я пришел к нему еще раз, лучше завтра.

На следующий день, с утра, я уже был в ФТИ. Абрам Федорович сразу принял меня, опять мы говорили долго, все мои вопросы по теплопроводности были разрешены, и он в свою очередь предложил мне выполнить работу по изучению теплопроводности купроксного выпрямителя с целью обнаружить возможно существующее в нем явление — тепловое выпрямление. Так началось мое знакомство с Абрамом Федоровичем, которое переросло потом в крепкие дружеские отношения между учителем и учеником.

Работу, предложенную Абрамом Федоровичем, я выполнил, доложив о ней на V Всесоюзной конференции по полупроводникам в Киеве. Правда, обнаружить явление теплового выпрямления, т. е. униполярную теплопроводность, мне не удалось, как не удавалось это сделать и другим исследователям, но впоследствии я обнаружил совершенно другое явление, представляющее собой электрическое тепловое выпрямление.

Прошли годы, заменявший в Баку профессора Е. Б. Лопухина доцент Г. Г. Алфимов тяжело заболел, заведование кафедрой физики в Азербайджанском нефтяном институте (АзНИ) и руководство Сектором физики АзФАН СССР перешло ко мне. Мне было тяжело справиться с такой большой работой, и я обратился за помощью к А. Ф. Иоффе. Абрам Федорович рекомендовал мне пригласить на работу профессора Я. Г. Дорфмана из Свердловска, одновременно G. И. Вавилов предлагал кандидатуру одного сотрудника ГОИ из Ленинграда. Вскоре я получил личное письмо от А. Ф. Иоффе с рекомендацией Я. Г. Дорфмана на должность руководителя Сектора физики. Передав руководство Сектором физики Я. Г. Дорфману и оставшись заведующим кафедрой физики АзНИ, я приступил к выполнению докторской диссертации, поступил в докторантуру и обратился к Абраму Федоровичу с просьбой принять на себя руководство моей диссертацией. Абрам Федорович дал согласие, исправил и утвердил программу диссертации, и до 1941 г. с Абрамом Федоровичем у меня установился оживленный научный контакт и весьма дружеские отношения. Я неоднократно приезжал в Ленинград, писал ему письма,

он очень аккуратно отвечал мне на них. К сожалению, вся переписка не сохранилась, но и по двум приводимым здесь письмам *

* 6 мая 1939 г., Сухуми, дом отдыха «Синоп».

Уважаемый тов. Амирханов, на Ваше письмо ничего ае отвечал потому, что собирался заехать в Баку и побеседовать лично с Вами и с Яковом Григорьевичем [Дорфманом]. К сожалению, это мне не удастся осуществить: я здесь захворал и только к самому концу отпуска поправился ——придется прямо возвращаться в Ленинград. Тепловые опыты с выпрямителями представляют несомненный интерес, но в Вашем описании мне многое неясно. Прежде всего, не понимаю Вашего подсчета эффективной площади. Вы принимаете, что при температуре «запорного слоя» 44° и окружающего воздуха 20° С в закиси существует разность темп [ератур] 24° С. Но ведь это не верно:尸 поверхности вовсе не равны f окружающего воздуха. Быть может, разность темпер [атур] не превышала 1——2°, а если принять коэффициент теплопроводности закиси 0.005, ее толщину 0.1 мм и площадь 10 см2, то А力=2・4(Й℃. Если и можно допустить прохождение тока по прожилкам, то тепловой поток не может испытывать большого сопротивления от прослоек толщиною l(h5 см и не может идти по прожилкам с площадью в 1000 раз меньше общей массы.

Очень интересны опыты с искусственными толстыми выпрямителями, но я их не понимаю. Почему при переворачивании выпрямителя сопротивление возрастает от 300 до 400 ом? Где было главное тепловое сопротивление? Подозреваю, что не в выпрямителе, а в охладителях и в местах контакта с выпрямителем. Подозрение это подкрепляется Вашим указанием, что при разности 尸 охладителей в 50° С передача тепла составляла 0.05 кал./см2 • сек. • град., тогда как даже при коэффициенте теплопроводности СигО в 5 • КН Вы должны были бы получить в 10 раз больше, следовательно на выпрямитель приходилось лишь 0.1 общей разности температур. Если Вы убеждены, что Ваши результаты не вызваны этими ошибками, следовало бы провести систематические контрольные опыты при действительном градиенте температур внутри слоя Си2О. Это было бы весьма интересно. Но я уверен, что Вы найдете запорный слой у меди. Жду Вашего ответа в Ленинграде.

3 августа 1940 г., Ленинград.

Уважаемый тов. Амирханов, получил Ваше письмо от 25 июля. Уж очень медленно у Вас двигается работа! Видно, мало Вы ей уделяете времени. Вместо жидкого воздуха в Баку, вероятно, можно получить твердую углекислоту. Изучение выпрямления в температурном градиенте представляет несомненный интерес. В особенности интересно проследдть выпрямление в той области температур, где (у V2O5 и Си2О, напр [имер]) меняется механизм выпрямления. Интересна и количественная связь d Т

между 赤 и выпрямлением. Теплопроводность весьма желательно проследить в возможно широком температурном интервале и установить связь с примесями и отклонением от стехиометрического состава. И здесь особенно интересно исследовать область высоких температур, где имеется обратимое равновесие. Таким образом, для СигО представляет интерес область вблизи 500° С (перемена знака эффекта Холла) и выше 800° С (где содержание кислорода обратимо зависит от парциального давления кислорода в воздухе). Я уезжаю 22 августа в Крым (Гаспру). Возвращусь в Ленинград в конце сентября. Числа 21—23 октября откроется в Ленинграде конференция по полупроводникам, на которой Вам необходимо присутствовать, а может быть, и доложить, если получите четкие результаты.

видно, каковы были паши отношения, насколько внимательно и чутко относился он к своему ученику, как вникал во все детали исследования и с каким интересом ожидал новых результатов. Можно было бы ограничиться содержанием этих двух писем, но мне хочется отметить еще и глубокую заинтересованность А. Ф. Иоффе в широком развитии физической науки в нашей стране.

Ввиду отсутствия оборудования на месте я много раз обращался к Абраму Федоровичу с просьбой разрешить мне провести цикл исследований у него в институте в Ленинграде. Абрам Федорович мне неизменно отвечал, что надо работать у себя на месте и создать там все условия для проведения научных исследований по физике. Даже тогда, когда я, не послушав его совета, вписал в программу докторской диссертации необходимость провести главную часть научных исследований в Ленинграде и в Москве, он трижды перечеркнул слово «главную» и написал «некоторую», а программу дописал словами «или Укр. физикотехнический институт (Харьков)» и сказал мне, улыбаясь: «Харьков все же ближе к Баку, чем Москва и Ленинград».

Я только впоследствии понял и сумел по достоинству оценить, насколько мудро и дальновидно подходил Абрам Федорович к развитию науки на периферии. И действительно, теперь в Баку и в Махачкале, куда я потом переехал, удалось создать все условия для проведения научных исследований по физике на современном научном уровне.

Наступил 1941 г. Война разорвала нашу научную связь. Я защитил диссертацию в Московском государственном университете им. М. В. Ломоносова. Но вскоре после войны мы вновь стали встречаться.

Абрам Федорович, по согласованию с президентом Академии наук СССР академиком С. И. Вавиловым, в 1949 г. представил меня в действительные члены Академии наук Азербайджанской ССР. Через несколько месяцев после выборов я был откомандирован на работу в Дагестанский филиал АН СССР. На заседании Президиума АН СССР, где я был утвержден в должности председателя филиала, Абрам Федорович выступил с рекомендацией моей кандидатуры как своего ученика, а в 1951 г. на VII Всесоюзной конференции по полупроводникам в Киеве в своем вступительном слове,——к сожалению, опубликованном в весьма сокращенном виде, — сказал о создании нового научного центра по физике полупроводников в Махачкале и о той помощи, которую будут оказывать этому центру физики Москвы и Ленинграда.

Возобновлению научных связей с Абрамом Федоровичем предшествовали мои неоднократные встречи с ним и долгие беседы по различным научным вопросам. Я помню одну встречу в Москве, в гостинице «Москва». Мы долго беседовали вдвоем, и он порекомендовал мне тогда серьезно заняться в Махачкале

термомагнитными явлениями в полупроводниках, в частности эффектом Нернста—Эттингсгаузена. Я передал впоследствии содержание этой беседы В. П. Жузе, и мы тогда поручили ведение этой работы группе молодых физиков филиала, в числе которых был и И. М. Цидильковский. Так возникло это большое направление в физике полупроводников, которое впоследствии стало успешно развиваться в Ленинграде (И. В. Мочан и С. С. Ша- лыт), в Свердловске (И. Цидильковский), в Махачкале (Р. Баширов) .Абрам Федорович беспокоился о дальнейшем продолжении этой работы. Он часто расспрашивал меня о ней, поддерживал ее исполнителей, помог И. Цидильковскому издать книгу «Термомагнитные явления в полупроводниках».

В 1936 г., когда я возвращался из Ленинграда в Баку после своей первой встречи с Абрамом Федоровичем, из Ленинграда со мной вместе ехал молодой ученый-физик Р. Г. Гасанов (теперь он заведует кафедрой строения вещества Азербайджанского государственного университета). Он часто вспоминает наше возвращение в Баку и говорит, что полупроводники он привез со мною вместе из Ленинграда. Действительно, с этого времени Институт физики Академии наук АзССР ведет научные исследования по физике полупроводников и сейчас представляет собою крупное научное учреждение, давшее стране много открытий и изобретений. Директор этого института ——академик Академии наук АзССР Г. Б. Абдуллаев, который проходил докторантуру в Ленинграде и также пользовался помощью и поддержкой со стороны А. Ф. Иоффе.

Институт физики Дагестанского филиала АН СССР продолжает вести научные исследования по физике полупроводников. Это направление является традиционным для физиков Дагестана и тесно связано со светлой памятью Абрама Федоровича Иоффе —— крупного ученого и замечательного человека.

Н. X. Абрикосов

С Абрамом Федоровичем Иоффе впервые я встретился в начале 1950 г., когда он приехал в Москву, в Институт общей и неорганической химии АН СССР, к академику Георгию Григорьевичу Уразову.

Абрам Федорович просил Г. Г. Уразова поставить в Институте общей и неорганической химии работы по химии полупроводниковых материалов. Он считал, что в работах по получению полупроводниковых материалов необходимо участие химиков, которые

должны взять на себя ведущую роль: получение полупроводников высокой степени чистоты, контроль за содержанием примесей в полупроводниках, изыскание новых соединений, обладающих полупроводниковыми свойствами, легирование полупроводников и определение состояния атомов легирующих компонентов в кристалле.

Лично хорошо зная Николая Семеновича Курнакова и высоко оценивая его труды по теоретической химии, Абрам Федорович был уверен, что ученики Н. С. Курнакова и Г. Г. Уразова смогут внести существенный вклад в развитие новой отрасли науки —— химии полупроводников.

В увлекательной беседе он рассказал нам, что могут дать полупроводники новой технике и какие основные задачи стоят перед химиками в связи с этой новой проблемой.

Абрам Федорович говорил о том, что число известных в то время полупр сводников — германий, кремний, селен, закись меди, сульфид и теллурид свинца и некоторые другие материалы — не смогут в недалеком будущем удовлетворить запросы развивающейся новой техники. Нужно искать новые материалы с разнообразным комплексом полупроводниковых свойств; число материалов должно быть больше, чем это кажется нужным на сегодняшний день; многие новые материалы должны быть в резерве, чтобы можно было при необходимости в короткий срок их использовать. Однако тут же Абрам Федорович настаивал на необходимости сочетать широкий поиск новых материалов с глубоким всесторонним исследованием всего комплекса их физико-химических и физических свойств. Вспоминая теперь эти слова Абрама Федоровича, хочется сказать, какое большое значение они имеют и в настоящее время.

Г. Г. Уразов, как ученый широкого профиля, отчетливо чувствующий в науке все новое, прогрессивное, сразу после первой же беседы с Абрамом Федоровичем организовал небольшую группу химиков в составе четырех-пяти человек, которой поручил работу по синтезу новых полупроводниковых материалов. В эту группу вошли Н. X. Абрикосов, М. С. Миргаловская, Н. Д. На- горская, Д. И. Прокофьев. Энтузиазм, с которым мы принялись тогда за порученную нам работу, объяснялся прежде всего удивительным обаянием Абрама Федоровича, его простотой в общении с людьми и, конечно, громадной увлеченностью наукой, которую он умел передавать всем, кто с ним встречался и имел счастье работать.

Последующие мои встречи с Абрамом Федоровичем были в Ленинграде — в Физико-техническом институте — и в Москве, в Президиуме АН СССР. Приезжая в Москву, Абрам Федорович подробно расспрашивал меня о проводимых исследованиях, объяснял полученные экспериментальные результаты й давал ценные советы. По его предложению исследования в нашей группе

развивались в следующих основных направлениях: синтез и исследование соединений переходных металлов, а именно ——антимонидов хрома, кобальта, железа, дисилицида железа; изучение сложных соединений — халькогенидов элементов В-подгрупп периодической системы. Для исследования этих соединений брались образцы минералов из московских институтов и музеев — халькопирит, арсенопирит, борнит и некоторые другие. Этими образцами особенно интересовался Абрам Федорович, говоря, что природа сама подскажет нам необходимые пути поисковых работ.

По инициативе Г. Г. Уразова в середине 1950 г. М. С. Мирга- ловской были изучены физические свойства антимонида алюминия ——полупроводника из большой группы важных соединений AlnBv.

В это же время Абрам Федорович обратил наше внимание на то, что перспективными полупроводниковыми материалами могут быть соединения, состав которых не отвечает стехиометрии и изменяется под влиянием внешних условий. Эти соединения были названы Н. С. Курниковым бертоллидами. Исследования, проведенные нами, подтвердили справедливость предположения Абрама Федоровича. Синтезирование и изучение соединений ——теллуридов сурьмы, германия, олова — показало, что состав этих соединений во всей области однородности не отвечает стехиометрии и по своим свойствам они являются полупроводниками с преобладанием одного типа носителей тока. Последующие исследования ряда ученых показали, что многие полупроводниковые соединения, в том числе такие важные полупроводники, как ATIBVI; AIVBVI, являются соединениями, состав которых при максимальной температуре плавления не отвечает стехиометрии. К этим же соединениям относится соединение из класса AITIBV — антимонид галлия. В настоящее время многие ученые работают в области химии полупроводниковых соединений нестехиометрического состава, на которые впервые обратил внимание Абрам Федорович.

По предложению Абрама Федоровича в 1952 г. мы с В. П. Аверьяновой получили сплавы германия с кремнием. Необычайное, как показалось в то время, уменьшение теплопроводности в этих сплавах очень заинтересовало Абрама Федоровича.

Я помню, как, приехав в Ленинград, я привез несколько образцов сплавов германия с кремнием. Мне надо было проверить значения теплопроводности. Абрам Федорович обязательно сам хотел провести эти измерения. Несмотря на большую занятость, он нашел для этого время и в течение 1.5—2 час. с секундомером в руке, сидя на высокой табуретке, дважды измерял теплопроводность каждого образца на созданной им установке нестационарного метода и очень радовался полученным результатам. В настоящее врем* сплавы германия с кремнием являются перспективными материалами для электроники и энергетики.

12 Воспоминания об А. Ф. Иоффе

Осенью 1951 г. я вместе с Д. И. Прокофьевым провел целый месяц в Ленинградском физико-техническом институте в лаборатории 10. П. Маслаковца. Ежедневное общение с Юрием Петровичем и частые беседы с Абрамом Федоровичем по самым разнообразным вопросам химии и физики полупроводников, большей частью простым, но для нас, начинающих работать в этой области, важным, дали нам много и помогли в пашей будущей работе.

В 1953 г. наша группа вместе с сотрудниками, работавшими по металлическим сплавам, была переведена в Институт металлургии АН СССР. Директором института был вице-президент АН СССР академик И. П. Бардин, который очень внимательно относился ко всем работам, проводимым по инициативе Абрама Федоровича, и очень помог нам в быстром развитии работ по изучению полупроводниковых материалов.

После того как был организован Институт полупроводников АН СССР, значительно расширились работы в Ленинграде по синтезу II физико-химическому исследованию полупроводниковых материалов. Однако интерес Абрама Федоровича к нашим работам оставался прежним, а его помощь нам была всегда очень активной. Я приведу только один пример. На конференцию по физике по лупр сводников, которая была проведена в 1960 г. в Чехословакии, по инициативе Абрама Федоровича поехала большая группа химиков. Только из Института металлургии поехало пять человек. Абрам Федорович говорил, что физика полупроводников ——не абстрактная наука; она изучает физические явления в материалах. Отдельные задачи, которые встанут при исследовании материалов, лучше поймут химики, и поэтому участие химиков в проводимых конференциях по физике по лу пр ов од ников обязательно. К сожалению, в последующих конференциях наши химики не могли принять участие.

Абрам Федорович был не только большим ученым, который любил общаться с молодыми, начинающими исследователями и заражал их своим энтузиазмом в работе, он был очень жизнерадостным человеком, большим любителем природы. Я приведу здесь короткое воспоминание моей сотрудницы Виталии Федоровны Банкиной о ее встрече с Абрамом Федоровичем.

В июне 1954 г. я вместе с В. П. Аверьяновой была в командировке в Институте полупроводников АН СССР в лаборатории А. Ф. Иоффе. Абрам Федорович часто принимал непосредственное участие в измерениях теплопроводности, которые проводились Анной Васильевной Иоффе. Он был очень деятельным и жизнерадостным человеком, очень прост и внимателен в общении с людьми. С ним было легко разговаривать и интересно спорить по любому вопросу. Можно было, не стесняясь, задавать любой вопрос и всегда получить обстоятельный ответ.

Супруги Иоффе были очень гостеприимны. В один из субботних дней Абрам Федорович и Анна Васильевна пригласили нас с В. П. Аверьяновой к себе на дачу, расположенную на берегу Финского залива, в Комарове. По дороге Абрам Федорович рассказывал о местах, по которым мы проезжали. На даче он провел нас по всему участку и с большим увлечением показал все, что там было: бассейн с рыбами, вышку, с которой открывался очень красивый вид на Финский залив, и даже нору лисы, жившей у них на участке. Абрам Федорович с большой любовью показывал нам различные растения, привезенные им из разных мест, и о каждом подробно рассказывал. Кроме растений, на участке были грядки с клубникой различных сортов. Он заставил нас перепробовать все сорта. Мы провели на даче у Анны Васильевны и Абрама Федоровича Иоффе целый вечер, во время которого Абрам Федорович рассказывал много интересного.

У меня в лаборатории висит увеличенный портрет Абрама Федоровича 1960 г. С этого портрета на нас смотрит очень добрый и хороший человек; таким мы знали Абрама Федоровича, таким мы его помним.

Ж. Л. Броун

Абрам Федорович дважды приезжал в Одессу — в связи с проведением I Всесоюзного съезда физиков (1930 г.) и III Всесоюзной конференции по полупроводникам (1934 г.).

Одесские физики были приятно удивлены той обязательностью в выполнении своего общественного долга, которую Абрам Федорович проявил в день открытия I Всесоюзного съезда физиков. Вернувшись из морского путешествия, проходившего в штормовую погоду, Абрам Федорович изрядно устал. Однако, не отдыхая ни одной минуты, он проследовал прямо на открытие съезда и произнес вступительную речь.

Абрам Федорович старался всегда находиться в кругу своих коллег и учеников. Несмотря на огромную свою занятость, как председателя съезда, он неизменно принимал активное участие во всех культурных мероприятиях, проводившихся в период съезда.

Во время пребывания в Одессе он уделял много внимания делу развития научно-исследовательских работ в Одесском институте физики. По его предложению здесь были начаты исследования оптических и фотоэлектрических свойств куприта. Это

послужило началом развития обширного цикла работ по полупроводникам, о результатах которых уже на III Всесоюзной конференции по полупроводникам одесские физики сделали семь докладов.

Позднее Абрам Федорович проявлял отеческую заботу о сравнительно молодом Одесском институте физики, делал все возможное для обеспечения института штатами сотрудников, ассигнованиями на оборудование. Он уделял трогательное внимание всем мелочам научной жизни института ——вплоть до того, что предоставил первые образцы кристаллов куприта, которые он лично привез в Одессу, взяв их в минералогическом кабинете Ленинградского университета.

Абрам Федорович оказывал существенную помощь институту и в деле повышения квалификации кадров путем консультации его сотрудников, а также приема молодых научных работников в Ленинградский физико-технический институт для стажировки.

Абрам Федорович высоко ценил директора Одесского института физики профессора Е. А. Кириллова как организатора научных исследований и крупного ученого и совместно с Л. И. Мандельштамом и С. И. Вавиловым ходатайствовал о присуждении ему степени доктора физико-математических наук honoris causa.

Б. И. Болтакс

В воспоминаниях об Абраме Федоровиче Иоффе физиков старших поколений уже много написано о знаменитом семинаре, которым он руководил в первые годы Советской власти, и о том, какую роль он сыграл в научном формировании его участников ——ныне выдающихся ученых нашей страны. Известно, что и во все последующие годы Абрам Федорович считал научные семинары важнейшей формой деятельности руководимых им коллективов и всегда принимал самое активное участие в их работе. Но не меньшее значение Абрам Федорович придавал и научным беседам с сотрудниками. Он очень любил такие беседы, всегда находил для них время и всегда был готов выслушать и обсудить любой новый экспериментальный результат, вывод, предположение, о которых ему рассказывали, если даже это касалось частных вопросов. Обладая изумительной памятью, он надолго запоминал рассказанное ему и мог напомнить об этом спустя много времени, когда, случалось, даже и сам автор успевал забыть об этом. Беседы с Абрамом Федоровичем всегда обогащали человека, давали пищу для размышления и постановки новых экспериментов. Это, конечно, испытали на себе все, кто его знал.

Мне выпало счастье работать под руководством Абрама Федоровича и часто общаться с ним все послевоенные годы. В небольших эпизодах, которые я приведу, как и в больших его делах, раскрываются чудесные черты характера этого выдающегося ученого.

В 1946 г. по предложению А. Ф. Иоффе и одного из ближайших его сотрудников, В. П. Жузе, я приступил к исследованию нового в то время класса полупроводников — интерметаллических соединений из группы дальтонидов. Этот класс соединений очень интересовал Абрама Федоровича, и он пристально следил за всеми моими исследованиями. Для того чтобы полностью быть в курсе дел этой работы, он установил такой порядок: еженедельно по пятницам я должен был сдавать ему письменный отчет с графиками, таблицами и выводами о результатах, полученных за неделю. Этот отчет он брал домой, а по понедельникам, во второй половине дня, вызывал меня в кабинет, и мы обсуждали полученные результаты. Так продолжалось около двух лет, и мне часто «попадало», если я несколько задерживался со сдачей отчета. Однажды был даже такой курьезный случай. Не дождавшись меня в кабинете, он уже направился к ожидавшей его у ворот машине. Машина тронулась, и я едва успел догнать ее, чтобы вручить ему очередной отчет.

Такие еженедельные обсуждения с Абрамом Федоровичем полученных результатов, естественно, были очень большой и хорошей школой для меня, и я всегда их вспоминаю с глубокой благодарностью.

Всем известно, как Абрам Федорович радовался успехам своих сотрудников. В этой связи вспоминается такой эпизод. В 1948 г. появилась статья английского физика Хениша о полученной им зависимости коэффициента термоэдс от величины разности температур спаев. Такая зависимость была совершенно непонятной с точки зрения теории и существующих представлений о влиянии температуры на коэффициент термоэдс в полупроводниках, и я решил повторить опыты Хениша. Оказалось, что наблюдаемый эффект явился результатом одной методической ошибки, при устранении которой эффект исчезал. Когда я это рассказал Абраму Федоровичу и принес ему написанный мною текст статьи по этому вопросу, то он, естественно, был очень доволен и стал говорить, как важно уметь критически подходить к анализу полученных экспериментальных результатов. «Знаете, —спросил Абрам Федорович, — с какого момента можно считать человека зрелым ученым?». Я поспешил ответить, что, вероятно, тогда, когда он научится критически анализировать полученные им результаты. «Нет,——сказал Абрам Федорович,—— зрелым ученым человек является тогда, когда он умеет критически разобраться в чужой работе. Последнее значительно труднее, чем видеть недостатки собственной работы».

Свойство критическй анализировать порой уже слояшвшиеся представления было отличительной чертой Абрама Федоровича и красной нитью проходило через многие его работы, как более ранние, так и выполненные в последние годы жизни. Достаточно напомнить о цикле его работ по исследованию механизма проводимости в ионных кристаллах и высказанной им идеи о дефектности кристаллов, послужившей впоследствии основой созданной Я. И. Френкелем кинетической теории реальных кристаллов.

В последние годы Абрам Федорович неоднократно подчеркивал, что существующая теория не может объяснить наблюдающуюся в некоторых полупроводниках очень малую подвижность носителей тока, и тем самым дал толчок развитию важного направления теоретических и экспериментальных исследований малой подвижности. Таких примеров известно много. Известна также и удивительная способность Абрама Федоровича, прослушав на семинаре чье-нибудь пространное сообщение о выполнендом исследовании, экспериментальном или теоретическом, здесь же, «с ходу», в нескольких словах изложить сущность работы —— часто лучше, чем сам докладчик,——обратив внимание как на все интересные, так и неверные или сомнительные стороны работы.

Любимым детищем Абрама Федоровича, особенно в последние годы, было термоэлектричество. Его роль в развитии этой важной научно-технической проблемы общеизвестна и признана во всем мире. Одно время по предложению Абрама Федоровича я принимал участие в разработке высоковольтной термоэлектрической батареи для созданного ранее Ю. П. Маслаковцем и А. Н. Ворониным термоэлектрогенератора ТГК для питания радиоприемников постоянного тока, нагревавшегося керосиновой лампой. Задача была чисто технической и заключалась в том, чтобы найти способ последовательного соединения большого числа термоэлементов, общий габарит, вес и внутреннее сопротивление которых соответствовало бы конструктивным и техническим данным термогенератора ТГК. Задача была вскоре решена, и встал вопрос о внедрении ——организации промышленного выпуска таких генераторов. В этой связи в 1952 г. я несколько раз сопровождал Абрама Федоровича при посещении им различных министерств, демонстрировал работу генератора и при этом имел возможность наблюдать, с какой убежденностью и энтузиазмом Абрам Федорович доказывал необходимость организации массового вьшуска генераторов. Вскоре по этому поводу вышло правительственное постановление, и выпуск термогенераторов был поручен одному заводу местной промышленности РСФСР.

В настоящее время в Советском Союзе разработан и выпускается целый ряд термоэлектрических устройств, которые нашли себе применение в разнообразных и очень важных областях техники. Но в то время это был чуть ли не первый прибор, который

внедрялся в массовое производство, и решить эту задачу было во много раз труднее, чем теперь. Только большой организаторский талант Абрама Федоровича, его глубокая убежденность в важности термоэлектрических устройств для современного про гресса сделали тогда эту задачу выполнимой.

М・ М・ Бредов

Очень часто приходится слышать, и это совершенно справедливо, что успехи физики в нашей стране существенным образом связаны с научной и организационной деятельностью школы академика Иоффе. В связи с этим представляется уместным вспомнить мысль, высказанную по этому поводу академиком Н. Н. Семеновым — одним из ярких представителей этой школы ——на юбилее Физико-технического института. Его замечание сводится к тому, что понятие научной школы лишь в малой степени включает в себя представление об объединении группы ученых вокруг некой крупной личности для совместной работы под ее руководством. Существенно более важным является создание определенного научного и жизненного мировоззрения, отношения к научной деятельности и друг к другу.

Представители школы Абрама Федоровича ——ныне академики и организаторы науки в Советском Союзе — работают в самых разных областях физики, далеких от непосредственных научных интересов А. Ф. Иоффе, являются людьми, крайне разными по характеру и темпераменту, но всегда едины по своим жизненным и научным принципам, и любой из них может рассчитывать на понимание и помощь другого в важных и принципиальных вопросах. Высокие принципы научной и общественной деятельности Абрама Федоровича, совершенно лишенные элементов мещанского карьеризма или местнической бюрократической узости, являлись силой, объединяющей вокруг него в разных условиях —— и трудных и легких ——ученых по крайней мере трех поколений, которые, приобщившись на какое-то время к этим идеям, несли их дальше в разные уголки нашей страны.

1938—1939 годы. Над миром нависла угроза войны. Всем было ясно, что эта война не будет похожа на предыдущие ни по своей жестокости, ни по техническим средствам ее ведения. Роль техники и науки в обеспечении победы в войне далеко не последняя. В этот период в Физико-техническом институте проводились работы по обеспечению обороноспособности страны, которым Абрам Федорович уделял много внимания и времени.

Вспоминается одно из совещаний, созванных Абрамом Федоровичем у себя в кабинете. Присутствовали крупнейшие радиоспециалисты Ленинграда и всей страны. Были приглашены такие ведущие теоретики, как Яков Ильич Френкель. Не забыли даже совсем молодых практикантов, которые, по мнению Абрама Федоровича, могут иметь свежие мысли по рассматриваемому вопросу. А вопрос имел фундаментальное значение для обороноспособности страны.

Докладчик ——Юрий Борисович Кобзарев ——рассказал об экспериментальных работах института, которые могли привести к созданию нового метода обнаружения неприятельских самолетов. Доклад подвергся резкой критике многих специалистов. Абрам Федорович очень активно поддерживал докладчика. Вновь и вновь он возвращался к оценке возможностей нового метода. Научный кругозор А. Ф. Иоффе, его реалистический оптимизм, основанный на вере в возможности науки, и чувство очень серьезной ответственности ученых перед страной в эти решающие предвоенные месяцы победили. Одно за другим отпали, казалось бы, очевидные соображения оппонентов против нового метода. Совещание признало целесообразным перейти к практическому осуществлению пробной установки, основанной на этом методе.

Так родилась радиолокация, спасавшая Ленинград от вражеских налетов уже в 1939 г.

Хорошо известна научная и общественная деятельность Абрама Федоровича в годы войны в Казани и Москве на посту вице-президента АН СССР, направленная на мобилизацию всех возможностей науки для достижения победы над фашизмом.

Может быть, менее известна в широких кругах его деятельность по сохранению научных кадров. В самые тяжелые дни осени 1941 г. оптимизм Абрама Федоровича не допускал и мысли о возможности торжества фашизма. Его жизненная и научная дальновидность уже в то время, не говоря о последующих годах войны, заставляла его думать о послевоенных потребностях страны в научных кадрах.

Сейчас можно удивляться правильности прогнозов Абрама Федоровича, высказанных им в те годы. Однако тогда порой казалось, что, борясь за судьбу того или иного ученого, Абрам Федорович руководствуется чисто альтруистическими соображениями, тем более что готовность приходить людям на помощь была неизменной его чертой во все времена. Так воспринимались многими учеными его уговоры продолжать заниматься в условиях эвакуации или блокированного Ленинграда «чистой наукой», так же иногда рассматривалась многими людьми его деятельность по возвращению с фронта или «бронированию» молодых научных работников. Первые же послевоенные годы — годы напряженной работы за решение атомной проблемы, — не говоря уже о последующем стремительном прогрессе советской науки,

показали, как жизненно необходимо для страны было сохранись ее научные кадры.

На примерах судеб многих и многих ученых можно было бы проследить замечательное качество Абрама Федоровича, особенно проявившееся в этот период,——умение сочетать личные и государственные интересы, сочетать совершенно индивидуальный и глубоко человеческий подход к каждому с предвидением и учетом перспектив развития науки и общества. В этом его величие как организатора и как человека.

В первые месяцы после войны, когда страна только приступила к залечиванию своих ран, на ученых незамедлительно легла трудная задача быстрейшего развития атомной проблемы.

Физико-технический институт ——один из крупнейших физических институтов страны ——оказался сразу же перед необходимостью быстрейшей мобилизации своих кадров и возможностей для участия в решении этой задачи. За время войны организовалось много новых физических центров, куда перешли в соответствии с традициями Физико-технического института, неуклонно претворявшимися в жизнь Абрамом Федоровичем еще в предвоенные годы, многие ведущие специалисты института.

Особое значение в этой ситуации приобретает привлечение в институт новых кадров. Абрам Федорович прилагает немало усилий для выявления новых специалистов и возвращения старых кадров физиков, воевавших на фронтах Отечественной войны. В институте появляются «физики в изношенных шинелях» —Лазарь Соломонович Стильбанс, Вениамин Моисеевич Кельман, Николай Ильич Ионов, Николай Николаевич Лебедев, Григорий Яковлевич Рыскин, Борис Иосифович Болтакс и многие другие ——новое поколение ведущих кадров института.

Одной из характерных особенностей Абрама Федоровича была исключительно четкая организация своей личной работы, своего времени. Расписание его рабочего дня могло служить примером строгого режима труда и отдыха, а также максимального уплотнения времени, отводимого для его организаторской деятельности как директора института и непрерывной активной научной жизни. Точность, ритмичность и организованность, обеспечивавшие Абраму Федоровичу высокую работоспособность до восьмидесятилетнего возраста, пожалуй, были несколько нарушены только в этот острый период развития физики, когда институт работал несколько лет практически круглосуточно, без выходных дней, и появление Абрама Федоровича в лабораториях или созыв у него срочных совещаний могли иметь место в любое время.

Однако уже в эти напряженные годы, отдавая свои силы и время решению насущной проблемы момента, Абрам Федорович оставался верен себе в том, что не переставал думать о будущем.

Вспоминается, как именно в эти годы Абрам Федорович выдвинул идею о вакуумном термоэлементе, как после предвари-

тельных и обнадеживающих расчетов, выполненных ио его просьбе Андреем Ивановичем Ансельмом, он обращался к ряду экспериментаторов с предложением заняться соответствующими опытами и горячо убеждал их в перспективности этого направления для энергетики будущего. С характерной для него терпимостью он не осуждал их отказа, вызванного и огромной перегрузкой, и, может быть, некоторым излишним скептицизмом. Однако спустя примерно десять лет, когда мировая наука и техника занялись этой проблемой и по инициативе Абрама Федоровича экспериментальные исследования начались и в нашей стране, он не без горечи вспоминал эти разговоры и сетовал на упущенное время.

В возрасте, когда большинство людей уже давно состоят на пенсии, Абрам Федорович с потрясающей энергией взялся за организацию нового института в стране — Института полупроводников.

Верный своим широким взглядам на науку и принципу смотреть вперед, он неоднократно указывал на то, что вполне оправданное увлечение радиотехническими приложениями полупроводников, базирующимися главным образом на изучении свойств и применении двух полупроводниковых материалов ——германия и кремния, тем не менее является лишь относительно кратким эпизодом в исследованиях и техническом использовании этого класса веществ, класса, который, по его мнению, представлен в природе шире, чем все остальные. Забегая вперед, стоит заметить, что прошедшие с того времени годы полностью подтвердили этот научно-технический прогноз, как это неоднократно бывало с другими его прогнозами. Даже простое перечисление исследуемых в настоящее время полупроводниковых материалов и технических применений полупроводников потребовало бы весьма много места.

С самого момента создания Института полупроводников Абрам Федорович направил усилия первоклассного коллектива ученых на поиски новых полупроводниковых веществ, на исследования новых их свойств и возможности технического применения полупроводников. Как ученый, умеющий мечтать, но далекий от беспочвенного фантазерства и мыслящий совершенно конкретно, Абрам Федорович сосредоточил деятельность института в первые годы его существования главным образом на проблемах, связанных с термоэлектрическими свойствами полупроводников и с соответствующими техническими их применениями.

Для быстрейшей реализации результатов научных исследований им были организованы в составе института специальные лаборатории, занимающиеся технологией материалов и поисками практических приложений, а при институте в целом ——специальное конструкторское бюро по реализации соответствующих научно-технических идей. В институте сочетались, таким образом,

фундаментальные работы по физике полупроводников, в том числе фундаментальные теоретические исследования, с совершенно конкретными техническими разработками.

Иногда, при поверхностном взгляде, могло показаться, что деятельность Абрама Федоровича в тот период суживается и принимает техническую направленность. Это впечатление было результатом резко бросающейся в глаза концентрации усилий в тот момент на определенной задаче. Такая концентрация была необходима для решения этой задачи и свидетельствовала лишь о той черте личности Абрама Федоровича, которая делала его деятельность всегда конкретной, реалистической и целенаправленной. Однако, как и ранее, Абрам Федорович не терял ни интереса ко всем остальным проблемам физики и науки вообще, ни умения видеть соответствующие перспективы.

Всю жизнь Абрам Федорович имел привычку весьма внимательно следить за научной литературой. В послевоенные годы его огорчало то обстоятельство, что прогрессирующий рост потока информации лишает его возможности просматривать не только периодическую литературу по физике вообще, но даже непосредственно литературу по физике полупроводников. И на руководимых им семинарах он ставит серии реферативных докладов сотрудников института и приглашенных лиц, стараясь с их помощью охватить наиболее яркие события не только в физике полупроводников, но и в физике вообще и в других областях науки. Его научная интуиция позволяет при этом не распыляться по несущественным мелочам, а, как показал дальнейший ход событий, действительно осветить наиболее важные моменты в развитии науки.

Иногда в результате таких «литературных экскурсий» рождались и новые направления исследований в институте.

Так, небольшая заметка о применении неупругого рассеяния нейтронов для исследования динамики конденсированных сред на атомном уровне привлекла его внимание, навела на мысль о возможности экспериментальных исследований одного из основных и мало разработанных направлений физики твердого тела.

На первый взгляд казалось, что институт не располагает ни кадрами, ни техническими возможностями для работ в этом направлении; однако ——имея в виду, как и в предыдущих примерах, перспективу развития физики твердого тела и расширения со временем фронта работ института — Абрам Федорович предпринимает ряд практических шагов, в частности связывается с руководством Физико-технического института и Института атомной энергии и ставит соответствующие экспериментальные исследования в Институте полупроводников.

Несмотря на то что развитие работ оказалось действительно связанным с большими практическими трудностями, дальнейший

ход событий показал опять-таки правильность и научного прогноза Абрама Федоровича, и его оптимистических взглядов на возможность борьбы с такими трудностями при достаточном желании их преодолеть. Остается пожалеть, что Абрам Федорович уже не смог лично увидеть результаты своих трудов.

В заключение хотелось бы заметить, что приведенные факты и наблюдения, естественно, носят частный и субъективный характер, так как основываются на личных впечатлениях и встречах.

Совершенно необходимо, чтобы на основании обобщения такого рода материалов была создана повесть о жизни этого замечательного человека ——жизни, в которой исключительно ярко отразилась история науки и общества, столь трудной и столь богатой событиями, важными для судеб человечества первой половины двадцатого столетия.

У. А. Вустер

Впервые я встретился с академиком Иоффе в 1945 г. на заседании, посвященном 220-летию со дня основания Академии наук СССР. Я нашел его чрезвычайно привлекательной личностью. Его веселость, доброжелательность и скромность произвели на меня большое впечатление, и во время всех последующих встреч с ним я отмечал в пем те же самые качества.

Мой последующий визит в СССР и встреча с ним были в 1957 г., когда после заседания в Хельсинки члены Всемирной федерации ученых были приглашены в Советский Союз. Я встретился с Абрамом Федоровичем в Институте полупроводников (в приемной бывшего французского посольства), и он рассказал мне о техническом применении основных научных работ, сделанных в институте. Было очень интересно его слушать. И хотя, я уверен, он рассказывал те же вещи многим людям и во многих случаях, он и на этот раз дал живой, полный энтузиазма очерк о радиоприемниках, работающих на тепле от керосиновых ламп в условиях Дальнего Севера, о холодильниках, не имеющих движущихся деталей, о микроскопных столиках, охлаждаемых прохождением тока через специальные термопары, и о приборах для улавливания солнечного тепла и превращения его в полезную электрическую энергию. После этого замечательного интервью я спросил, смогу ли я осмотреть институт. Академик Иоффе, сославшись на недостаток времени, просил меня прийтп на следующий день в 9 час. утра.

Так я и сделал. А. Ф. Иоффе сам провел меня по всему институту. В 10 час. он должен был уйти. Он подарил мне один из часов своей жизни, который я никогда не забуду.

В мае 1959 г. академик и мадам Иоффе приехали в Англию па конференцию по полупроводникам. Мы пригласили их в Кембридж, показали колледжи и принимали у себя дома. Профессор Р. В. Норриш провел их также по новому Институту химии. Академик Иоффе проявлял чрезвычайно живой интерес ко всему, быть его гидом было большим удовольствием.

С 1957 г. моя дочь Анна училась в хореографической школе имени Вагановой в Ленинграде. И академик, и мадам Иоффе были всегда чрезвычайно добры к ней. Они живо интересовались балетом, и Анна чувствовала себя совершенно как дома в их квартире на набережной Кутузова.

В конце июня 1960 г., будучи в СССР, я и моя жена были приглашены супругами Иоффе на их дачу. Академик Иоффе в то время был нездоров и, когда мы приехали, выглядел довольно усталым, но к концу вечера оп совсем оправился и пришел в свое обычное хорошее настроение. Он рассказал очень подробно о работе над выращиванием помидоров в условиях, когда томатное растение само устанавливает, сколько света, тепла и воды оно должно получать. Он предвидел увеличение урожайности всех сортов растений даже в очень холодных или очень засушливых областях, если их обильно освещать электричеством. Этот разговор я тоже никогда не забуду, и я чрезвычайно рад, что для нас оказалось возможным повидаться с ним и насладиться его обществом незадолго до конца его замечательной и вдохновляющей жизни.

М・ Н. Гликина

Мои воспоминания об Абраме Федоровиче неразрывно связаны с Физико-техническим институтом, где я начала работать в 1934 г. Прежде всего, в новом для меня институте меня поразило сочетание высокого уровня научных работ и преданности науке с товарищеской и на редкость доброжелательной обстановкой и демократичностью на всех уровнях. Позже я поняла, что все это ——следствие особого подбора Абрамом Федоровичем руководящих научных кадров и его личных качеств, которые и определяли весь стиль работы института.

В институте были созданы все условия для роста молодых кадров. Это, прежде всего, регулярно работающий еженедельный

общеинститутский семинар, бессменным руководителем которого, несмотря на свою огромную занятость, был Абрам Федорович. На заседаниях семинара доклады делались квалифицированными специалистами, причем не только по вопросам, которыми занимались в институте, но и по смежным областям наук. Уровень докладов был очень высок, но, пожалуй, самым полезным был разбор докладов Абрамом Федоровичем, который подчеркивал все то новое и ценное, что было в сообщении, всегда поражая объективностью и доброжелательностью оценок. Эти семинары были прекрасной школой для всех сотрудников Физтеха и большого числа работников других институтов, регулярно их посещавших. Мне кажется, что организацией подобного семинара Абрам Федорович предвосхитил работу специальных (например, «зимних») школ, которые начали работать в последние годы по целому ряду вопросов.

Другим ценным нововведением в институте была организация еще в 30-х годах групп по изучению иностранных языков, причем все занятия проводились непосредственно в самом институте. Абрам Федорович лично выписывал большое количество иностранных журналов и книг. Многие книги он отдавал в институтскую библиотеку, которая была прекрасно укомплектована. Часто сотрудники получали от Абрама Федоровича номер журнала с интересующей их статьей намного раньше, чем этот журнал приходил в библиотеку из БАНа. В этом сказывалось его глубокое знание всех работ, ведущихся в институте, и большая заинтересованность в наилучшем их выполнении.

В 30-х годах в лаборатории профессора Б. М. Гохберга, в которой я работала, занимались высоковольтными генераторами, конденсаторами, кабелем с газовой изоляцией и другими вопросами. Абрам Федорович довольно часто заходил в нашу лабораторию. Когда же началось изучение по конкретным этапам работы, он бывал у нас каждое утро, узнавал, что было получено накануне и не следует ли изменить намеченное на сегодня. Позже, в послевоенные годы, когда я работала в лаборатории профессора С. Е. Бреслера, Абрам Федорович не так часто приходил в лабораторию, но все же с живейшим интересом относился к далекой для него области белковой химии.

Мне кажется, что сама обстановка в институте вырабатывала в каждом сотруднике правильное отношение к науке, эксперименту, к взаимному научному общению, строгую требовательность к себе и глубокое уважение и признательность к Абраму Федоровичу.

Мне бы хотелось остановиться на нескольких фактах, из которых видно, насколько правильно Абрам Федорович умел оценивать большую будущность отдельных разделов науки, тогда как это не всегда было очевидно даже для работающих в этой области. Об этом «даре провидения», характерном для Абрама Федоровича,

много говорилось, й я уверена, что в воспоминаниях других л40- дей этому его качеству будет отдано должное, Я остановлюсь лишь на следующем.

В 30-е годы в Физтехе была организована лаборатория П. П. Кобеко по физике твердого тела, в которой начали разрабатываться основы физики полимеров. В 1941 г., во время войны, в лаборатории профессора П. IL Кобеко был синтезирован новый изоляционный материал ——эскапон, который выпускался силами сотрудников института для нужд фронта. В послевоенные годы, будучи вице-президентом АН СССР, Абрам Федорович неоднократно занимался вопросами развития полимерной химии, считая ее очень важной для народного хозяйства, и принимал деятельное участие в организации первой конференции по полимерам.

В 1937 г. после выпуска высоковольтного генератора с жидкостным диэлектриком у Абрама Федоровича возникла оригинальная мысль о возможности активирования органических молекул быстрыми электронами. Поскольку в работе не был получен заметный эффект, это направление дальше не развивалось. В свете наших теперешних знаний причина неудачи для некоторых систем очевидна. Тогда же Абрам Федорович высказал мысль о том, что следовало бы получить молекулярные потоки, создав механическое ускорение активированных молекул. Однако дальше такого предположения дело, к сожалению, не пошло.

Несмотря на неудачу первых опытов, мне кажется удивительным, что уже в 1937 г. Абрам Федорович думал об области химических реакций с энергиями выше термических. Он полагал возможным применить активацию органических молекул быстрыми электронами для получения полимерных материалов, т. о. той области химии, которая в настоящее время является одной из самых быстро развивающихся.

В 1945——1946 гг. Абрам Федорович помогал организации в институте лаборатории под руководством С. Е. Бреслера, занимавшегося вопросами белковой химии, а позже вопросами генетики. Огромное число физиков, химиков и других специалистов во всем мире стало заниматься аналогичными вопросами намного позднее.

Я упомянула только о тех фактах, с которыми мне лично пришлось столкнуться и в которых проявился дар Абрама Федоровича раньше остальных оценивать возможности развития отдельных разделов физики.

В июле и августе 1941 г., в период эвакуации основной части института в Казань, чувство взаимопомощи и товарищества, характерное для института, с новой силой проявилось при упаковке и консервации оборудования и всех материалов. Работа была проведена чрезвычайно организованно, качественно и в предельно короткий срок. Я лично с небольшой группой сотрудников оставалась в Ленинграде для выполнения ряда оборонных заданий,

которые были поручены Физтеху. Уезжая в Казань, Абрам Федорович оставил достойного заместителя. Им был П. П. Кобеко, которому многие сотрудники обязаны жизнью. В суровые годы блокады, несмотря на голод и необычайно тяжелые условия жизни и работы, институт во главе с Павлом Павловичем выполнял ряд ответственных заданий. Люди чувствовали, что их работа нужна, и это помогало им переживать все трудности того времени. Абрам Федорович продолжал заботиться об оставшихся в Ленинграде сотрудниках института. Весною 1942 г. при его деятельном участии и помощи других руководителей академических институтов, находившихся в Казани, — В. Г. Хлопина, Л. О. Орбели, С. И. Вавилова, Н. Н. Семенова ——в осажденный город был отправлен целый вагон с продовольствием для сотрудников Академии наук. В апреле 1942 г. это продовольствие привезли в Ленинград Н. С. Иванов (ФИАН), Б. С. Джелепов (ЛФТИ), А. К. Кондратович (Радиевый институт) а В. Бобылев (ИХФ). Не говоря о реальной помощи продовольствием, огромное значение имело то обстоятельство, что все почувствовали, что они не забыты, о них думают и заботятся. Надо сказать, что Абрам Федорович и от себя лично посылал посылки некоторым сотрудникам института. Я помню, что такие посылки получали П. П. Кобеко, Н. Ф. Шишмарева, А. М. Степанов.

В 1944 г., в первые дни возвращения сотрудников из Казани, будучи связана с заданием Сануправления Ленфронта, я не была в институте. Но позже мы все занимались ремонтом лабораторий и даже садовыми работами, так как Абрам Федорович задумал немного изменить планировку институтского участка. Проверкой привязанности сотрудников к Абраму Федоровичу и институту явился День Победы — 9 мая 1945 г. Несмотря на воскресный день, в институт съехались почти все сотрудники. Сколько было радости, сколько великолепных идей было высказано в тот день. Абрам Федорович, который появился в коридорах института, услышав из своего кабинета, что институт полон людьми, бурлит радостью, возбуждением, был тронут, что все приехали. Все поздравляли друг друга. Абрам Федорович с присущим ему оптимизмом, ——хотя в тот день даже скептики стали оптимистами,—— рисовал широкие планы развития института.

Удивительный оптимизм и вера в людей были свойственны характеру Абрама Федоровича. Это помогало ему в тяжелые периоды его жизни. Его вера в людей помогала и всем окружающим, потому что человек в меру своих сил и творческих возможностей всегда стремится оправдать оказанное ему доверие.

Абрам Федорович проявлял необычайную заботу о всех людях, которые обращались к нему за помощью. Эта помощь была самой разнообразной, вплоть до писем и посылки денег в ответ на многочисленные просьбы людей, которые где-то в провинции строили физические установки, иногда даже «перпетуум мобиле

второго рода». Насколько мне известно, Абрам Федорович никогда не оставлял таких просьб без внимания, в особенности когда эти письма приходили от школьников. В этих случаях он всегда обстоятельно отвечал своим корреспондентам.

В послевоенные годы мы часто виделись с Абрамом Федоровичем вне стен института, выезжая в воскресные дни на Карельский перешеек, который Анна Васильевна и Абрам Федорович очень любили. В эти дни, естественно, разговор касался самых разнообразных тем. В этих поездках Абрам Федорович был неутомим, каждый раз он «открывал» все новые и новые места, что позволило и мне достаточно хорошо узнать северные пригороды Ленинграда и не только проехать, а и пройти многие километры пешком. Помню, что Абраму Федоровичу очень понравился один санаторий под Выборгом, бывшая вилла «mon repos》. Высокие скалистые берега озера были покрыты разноцветными мхами, напоминавшими мозаику.

Судя по некоторым фактам, в характере Абрама Федоровича была некоторая азартность. Как-то мы возвращались домой из поездки в район теперешнего Смолячково. Нашу машину обогнал «Оппель-капитан», в котором рядом с шофером сидел военный в чинах. Я заметила: «Неужели наш ЗИМ уступит дорогу какому-то „Оппель-капитану44?». Абрам Федорович поддержал меня. Шофер прибавил газу, и мы быстро оказались впереди, заняв лидирующее место. Однако шофер «Оппель-капитана» не успокоился и весь путь, вплоть до Кировского моста, пытался обогнать нас на большой скорости. Мне тогда казалось, что Абрам Федорович получил удовольствие от этой бешеной гонки, в которой был и известный риск.

Круг интересов Абрама Федоровича был необычайно широк. Несмотря на огромную занятость, он находил время для чтения художественной литературы, знакомства с искусством, слушания музыки и посещения театра. Помню, как он был рад приобретению одного из великолепных рисунков Репина. В ЗО-е годы, да и после войны Абрам Федорович часто бывал в филармонии, старался не пропустить премьеру в Кировском театре. Театру, как мне кажется, Абрам Федорович отдавал особое предпочтение и, где бы он ни бывал, знакомился с театральным искусством данной страны. Помню, как нас с мужем поразила и надолго запомнилась оценка, данная Абрамом Федоровичем спектаклям театра Брехта. Мы увидели спектакли этого театра много позднее. Абрам Федорович считал, что в этом новаторском театре совершенно новый подход актера к общению со зрительным залом. Абрама Федоровича поразило, что все спектакли разрушали сценическую иллюзию и направляли оценку зрителя по заранее намеченному пути, что способствовало раскрытию социальных конфликтов современности. Наше восприятие спектаклей было очень близко к пониманию их Абрамом Федоровичем. Может быть, его мнение

в какой-то степени подготовило нас к восприятию спектаклей этого интересного театра.

Заканчивая свои краткие воспоминания, мне хочется подчеркнуть, что при каждой встрече Абрам Федорович поражал широтою своих знаний, интересов, а также доброжелательностью и оптимизмом. Он умел заражать людей этими ценными человеческими качествами. Именно эта разносторонность интересов Абрама Федоровича делала встречи с ним неизменно интересными и обогащающими. Воспоминания о нем всегда будут связаны с признательностью и любовью.

Я. Д. Гликин

Об Абраме Федоровиче Иоффе я слышал очень давно, начиная с 20-х годов. Его имя часто встречалось в газетах и журналах. О нем писали как о крупном ученом с мировым именем, зачинателе многих направлений советской физики, организаторе Физико-технического института и блестящем популяризаторе науки.

Однако деятельность Абрама Федоровича не ограничивалась чисто научной областью физики. Уже в то время он понимал огромную роль науки в нашем общественном развитии и производственной деятельности. Свои обширные и глубокие знания и смелые идеи он старался претворить в жизнь в самых различных областях науки и техники, даже в таких, казалось бы, далеких от физики областях, как архитектура, строительная техника и градостроительство.

Мне, как архитектору, хотелось бы в своих воспоминаниях осветить именно эту сферу интересов Абрама Федоровича, раскрывающую еще одну грань в его широкой, разносторонней деятельности как человека, ученого и общественного деятеля.

Лично я познакомился с Абрамом Федоровичем в начале 1936 г., когда стал работать в качестве главного архитектора Ленинградского физико-технического института.

К тому времени старое здание стало тесным для института, его нужно было расширять, ремонтировать; появилась необходимость в постройке ряда новых служебных зданий и сооружений. В связи с большим объемом этих работ в институте был создан отдел капитального строительства и утверждена должность главного архитектора. Абрам Федорович, несмотря на свою занятость, уделял большое внимание вопросам проектирования и строительства институтских объектов, и поэтому я имел возможность довольно часто встречаться с ним и обсуждать связанные со строительством вопросы.

Абрам Федорович всегда проявлял живой интерес к архитектуре, говорил о ней с глубоким пониманием ее сущности, проявлял удивительную для неспециалиста эрудицию. Все это делало рассмотрение с ним архитектурных вопросов исключительно интересным и плодотворным. Он считал необходимым внедрение в архитектуру и строительную технику новых достижений науки и в том числе физики. Так, еще в 1932 г. он прочел доклад в секции социалистического расселения и жилищно-бытового строительства Института экономики на тему «Город с точки зрения физики», в котором высказал много ценных мыслей об использовании новейших достижений физики в архитектуре и градостроительстве.

Помню, как при рассмотрении проекта внутренней отделки парадной лестницы и старого актового зала в здании института Абрам Федорович заметил, что архитектурные традиции, требующие в помещениях белых потолков и темных полов, не отвечают фактическим условиям их освещения естественным светом.《Свет проникает через окна и отражается прежде всего от пола, а не от потолка, — говорил Абрам Федорович, — следовательно, чтобы улучшить освещенность помещений, правильнее было бы делать светлые полы». В доказательство своих слов он пригласил меня посмотреть его личную лабораторию и примыкавшую к ней квартиру, отделанную весьма скромно, но с большим вкусом. Полы всех помещений были серебристо-серые, что делало их необычайно светлыми и радостными. Я не мог не выразить свое восхищение таким простым и изящным решением интерьеров.

В числе ряда других научно-исследовательских лабораторий и групп института по инициативе Абрама Федоровича была создана лаборатория ядерной физики, возглавляемая Игорем Васильевичем Курчатовым, тогда еще безбородым, молодым ученым. С Курчатовым работала плеяда талантливых молодых физиков: Л. А. Арцимович, А. И. Алиханов, А. И. Алиханьян и другие. Здесь, в тиши лабораторий, родилась новая наука — советская ядерная физика, в то время еще не познавшая свою грозную силу. В один из декабрьских вечеров 1937 г. И. В. Курчатов пригласил меня зайти к нему в лабораторию. В комнате за широким столом, заваленным чертежами и схемами, сидели Курчатов, Алиханов и Глазунов. Речь шла о строительстве нового здания — лаборатории циклотрона, без которого нельзя было двигаться вперед в изучении атомного ядра. Меня просили продумать вопрос и посоветовать, какой строительный материал применить для стен и перекрытий этого сооружения.

«Дело в том, — сказал Игорь Васильевич, — что в строительном материале не должно быть атомов водорода, которые выби-

вались бы жесткими излучениями циклотрона. Мы вот тут вспомнили, что таким условиям отвечают только изверженные породы, типа базальта, но они все имеют очень большой удельный вес, и стены, и в особенности перекрытия будут необычайно тяжелыми. Очень Вас прошу, подумайте об этом как специалист. Строительство лаборатории циклотрона одобрено Абрамом Федоровичем, и мы очень хотели бы ускорить это дело».

Задача, которая была поставлена передо мной, была действительно сложная и никогда в строительной практике не встречавшаяся. Перебрав различные варианты, я остановился на двух строительных материалах, которые и предложил для зала циклотрона, ——это металл и стекло. Они проходят плавку и, следовательно, не могут содержать водород. Это предложение было принято, и мне поручили начать разработку проекта циклотрона. Дело это было очень трудное, все в этом первенце атомного века было проблемой: архитектура здания, его конструктивное решение, отопление и вентиляция помещений, защита людей от жестких излучений и т. п.

С самого начала проектирования и до завершения строительства лаборатории циклотрона Абрам Федорович принимал горячее участие в решении всех сложных вопросов, заражая нас присущей ему творческой энергией и энтузиазмом. Его мудрые советы и всегда оправдывающийся оптимизм, а главное — его вера в неограниченность человеческих сил и возможностей буквально окрыляли нас и учили успешно преодолевать все трудности. Наряду с Абрамом Федоровичем подлинной душой этого дела был И. В. Курчатов, выделявшийся не только своими научными трудами, но и своей кипучей энергией и большими организаторскими способностями.

Осенью 1940 г. здание лаборатории было закончено, завершен был также и монтаж самого циклотрона. Однако исследовательская работа в лаборатории вскоре была прервана начавшейся войной. По плану ЛФТИ был эвакуирован в Казань, куда и поехали все научные сотрудники института во главе с Абрамом Федоровичем.

В Ленинграде осталась лишь небольшая группа научных сотрудников, возглавляемая П. П. Кобеко. Вся работа этой группы была подчинена требованиям фронта, быстро приближавшегося к нашему городу. Абрам Федорович, будучи оторван от Ленинграда, не переставал заботиться об оставшихся в осажденном городе, в числе которых была и моя жена, М. В. Гликина. Когда Абрам Федорович узнал, что она тяжело заболела, что при таком истощении организма ей грозит неминуемая смерть, он принял все меры к ее спасению и добился разрешения отправить Марину Валентиновну на самолете в Москву, где ее поместили в академический санаторий «Узкое», что буквально спасло ей жизнь.

Война закончилась, и ЛФТИ возвратился в Ленинград.

Абрам Федорович с большой теплотой встретился с нами, и мы тоже были очень рады видеть Абрама Федоровича здоровым и бодрым. Он был все такой же, как и раньше,——полон творческой энергии и широких планов научной работы.

Перед ЛФТИ стояли очень большие и ответственные работы по восстановлению разрушенного войной хозяйства: нужно было ремонтировать здания, расширять их, строить новые. Абрам Федорович предложил мне снова начать работу в институте. Однако, к сожалению, я вынужден был отказаться. По окончании войны перед нами, архитекторами, стояла трудная и ответственная задача ——восстановление Ленинграда и его пригородов. В этих условиях я не имел возможности и сил продолжать работу в ЛФТИ, что лишало меня приятной необходимости часто встречаться с Абрамом Федоровичем. К счастью, обстоятельства сложились так, что мы встречались все же довольно часто. В 1948——1949 гг. наша семья снимала дачу в Зеленогорске. Абрам Федорович и Анна Васильевна по воскресеньям очень часто заезжали за нами на своем ЗИМе, и каждый раз мы ездили в какое-нибудь новое место на Карельском перешейке, однажды были даже в Выборге.

Во время этих прогулок у нас всегда возникали очень интересные разговоры на самые разнообразные темы: о перспективах развития науки, об искусстве, о новых книгах, о театре и т. п. Абрам Федорович много рассказывал о своих путешествиях, о встречах со знаменитыми учеными, писателями, художниками и государственными деятелями.

Я очень жалею, что не записывал эти исключительно интересные воспоминания Абрама Федоровича, его тонкие наблюдения и мысли, свидетельствовавшие о широте его интересов. Помню, например, что Абрам Федорович, как я уже указывал, давно занимавшийся вопросами градостроительства, говорил, что использование достижений современной физики может создать людям вполне благоприятные условия существования в таких сложных и трудных для освоения районах Советского Союза, какими являются Арктика с ее суровым климатом и вечной мерзлотой или Туркмения с ее зонами пустыни и иссушающим зноем. Абрам Федорович считал, что для арктических районов наука и современная строительная техника уже позволяют построить город под одной гигантской крышей, обеспечивающей создание в самых суровых условиях Арктики оптимального микроклимата, с устройством зеленых лужаек, на которых будут произрастать самые экзотические плодовые деревья, декоративные кустарники и цветы.

И вот теперь, спустя почти двадцать лет, идеи Абрама Федоровича начинают претворяться в жизнь.

Так, в 1966 г. в Якутии, в районе вечной мерзлоты, началось строительство нового города Айхал, где все жилые и обществен-

ные здания будут располагаться под одной гигантской крышей с парковой зоной в центре этого города.

Абрам Федорович доказывал целесообразность строительства тепловых станций с использованием солнечного тепла в наших пустынях, где не только работают геологи и нефтяники, но создаются целые предприятия и новые города. Он мечтал о по- стройке в условиях жаркого климата жилых домов с «тепловым насосом» на полупроводниках, который отапливал бы их зимой и охлаждал летом. Не сомневаюсь, что и эти предложения Абрама Федоровича, диктуемые жизнью, очень скоро найдут свое воплощение.

В 1948 г. Советское правительство утвердило план строительства Ленинградского метрополитена. В связи с этим был объявлен Всесоюзный конкурс на проекты его подземных станций. Я был в жюри этого конкурса в качестве его ответственного секретаря. Конкурс прошел очень успешно. Жюри было получено свыше 170 проектов, присланных с разных концов Советского Союза, и на нашу долю выпала очень трудная и ответственная задача по выявлению лучших проектов.

Абрам Федорович с большим интересом слушал мои рассказы об этом конкурсе, о наиболее интересных проектных предложениях и посетил организованную в Доме архитекторов выставку конкурсных проектов. Мы пригласили Абрама Федоровича принять участие в торжественном заседании, на котором были подведены итоги Всесоюзного конкурса и объявлены премии. Абрам Федорович выступил на этом заседании с короткой речью, в которой высказал много интересных мыслей о строительстве будущего Ленинградского метрополитена. Особенно меня поразила его мысль о том, что подземные станции метро с их постоянной температурой и обилием света являются идеальным местом для декоративного озеленения, для устройства цветников. Растения будут не только украшать станции, но и очищать воздух, поглощая углекислый газ от дыхания людей и выделяя кислород. К сожалению, эта прекрасная идея Абрама Федоровича до сих пор еще не нашла своего воплощения ни в Ленинграде, ни в других городах нашей страны.

Партия и правительство, отмечая большие заслуги и самоотверженный труд советских ученых, решили построить для них на Карельском перешейке в поселке Комарове академический городок. Мне, в то время районному архитектору пригородной лесопарковой зоны, пришлось участвовать в выборе места для этого строительства и в рассмотрении проекта планировки, который разрабатывал «Академпроект» под руководством профессора В. Л. Гофмана.

Для академического городка было выбрано превосходное место на плато, расположенном высоко над берегом моря. Здесь росли сосны, земля была покрыта вереском и разноцветным мхом.

Мы с Абрамом Федоровичем и Анной Васильевной во время наших прогулок часто бывали здесь. Это место очень нравилось Абраму Федоровичу, особенно он любил ту его часть, которая примыкала прямо к обрыву, откуда открывался прекрасный вид на Финский залив. Когда производилось распределение участков, на которых размещались стандартные двухэтажные дачи с полным благоустройством и при них одноэтажные службы с гаражом, мы постарались выбрать для Абрама Федоровича именно этот участок и позаботились, чтобы его хорошо распланировали. Зная исключительную скромность Абрама Федоровича, я его, естественно, в это не посвящал. Хотелось, чтобы это было для него приятным сюрпризом. Месторасположение и сама дача очень понравились Абраму Федоровичу. Он жил там с удовольствием почти круглый год и говорил, что ему там очень хорошо работается. Абрам Федорович и Анна Васильевна вырастили на этом участке прекрасный сад, хотя это было и не легко сделать, так как грунт сухой, песчаный и для посадок требовалось привозить растительную землю издалека. Разводить сад было по душе Абраму Федоровичу. Ведь он был прирожденным садовником, только в жизни ему пришлось выращивать не цветы, а научные кадры. Ему удалось вырастить целую плеяду талантливых учеников, продолжающих с честью его дело.

Все, кто имел счастье знать Абрама Федоровича и работать с ним, всегда будут с любовью вспоминать светлый образ ученого и человека, такого мудрого, доброго и простого.

Е・ К. 11 ❶рд1aliитвили

Весеннее солнце ярко освещает скромное убранство маленького кабинета. С Невы в открытую форточку тянет свежий ветер. У сидящего за столом большие руки. Они перебирают пачку иностранных научных журналов. Внимательные глаза смотрят на молодого человека, робко присевшего в кресло напротив. Седые, чуть опущенные кончиками вниз усы придают лицу суровое выражение.

——Так вот, наша работа сейчас развивается в двух основных направлениях. Первое — твердые электролиты, новые явления, возникающие в р——тг-переходе. За ними стоят огромные, еще не оцененные нами возможности радиотехники. Работает в этом направлении Анатолий Робертович Регель. С ним еще несколько человек. Они на третьем этаже в обществе собак.* Другое направ-

* В здании, где начинала свою деятельность лаборатория полупроводников, помещалась часть Института физиологии им. И. П. Павлова. (Ped.).

ление — прямое превращение электроэнергии в холод с помощью полупроводниковых термопар. Здесь у нас главные действующие лица профессор Маслаковец и наш молодой кандидат наук Лазарь Соломонович Стильбанс. Они здесь поблизости на первом этаже. В какой из областей Вы хотели бы попробовать свои силы?

——Во второй,——быстро ответил сидящий, не имея никакого мредставления ни об одной.

—Ну что же, похвально, — хитро улыбнулся директор маленькой лаборатории. И, прощаясь, чуть задержал мою руку в своей.

Шел апрель 1953 г.

Август того же года. Маленькая комната на первом этаже. Пять человек: трое старших (старший научный сотрудник и два старших лаборанта), двое младших научных сотрудников. Мне поручена экспериментальная проверка теории термоэлектрического охлаждения А. Ф. Иоффе. Еще совсем недавно считалось, что эффект Пельтье может обеспечить снижение температуры всего на несколько градусов. В самодельном холодильном шкафу за моей спиной минус пять градусов, в комнате двадцать. Это новые материалы и новые термоэлементы. Таких нет еще нигде в мире. Но холодильник за спиной делал не я, а вот мои термоэлементы целый месяц никак охлаждать не хотят. И лишь последнюю неделю одна за другой ложатся на миллиметровку кривые, подтверждающие формулы теории.

——Как дела, молодежь?——Абрам Федорович совершает свой ежедневный обход лаборатории.

—Да вот, кривая какая-то странная. По теории в бесконечность должна идти при разности температур, стремящейся к нулю, а у меня попадает точно в значение 0.5?

Минуту Абрам Федорович молчит, поглаживая ус.

—Ну да, ну да, ну, конечно... Да уж, право, не знаю, как это получается. Вы уж попробуйте разобраться, к чему бы это она так. Да и меня потом просветите. Действительно, любопытно.

Два дня подряд, заходя в комнату, Абрам Федорович лишь косился на мою слишком прилежно согнутую спину и, осторожно покашляв, оставлял в покое. На третий день я стоял у своего стола, небрежно помахивая листком со злополучной кривой.

— Ну как там с бесконечностями, разделались?

—Так все же верно, Абрам Федорович! Она ведь в бесконечность «лезет» на режиме максимального холодильного коэффициента, а у меня случай максимальной холодопроизводительности.

—— Ну вот, видите, все и обошлось. И меня просветили, и сами во всем разобрались.

Уже уходя, тронул ус и, хитро улыбнувшись, добавил:

—А если бы учли температурную зависимость параметров ветвей, то и половины бы не получилось, а чуть поменьше.

Ноябрь 1954 г. Мрачный высокий зал с грязным стеклянным куполом в здании на Петровской набережной. Заседание Ученого совета Лаборатории полупроводников. Однако все сотрудники, включая лаборантов, в зале. Взволнованным, молодым голосом Абрам Федорович читает решение Президиума Академии наук о преобразовании Лаборатории в Институт полупроводников. Сквозь гром аплодисментов пятидесяти человек до меня доносятся обрывки фразы одного из старых сподвижников А. Ф. Иоффе.

——Пятнадцатый институт создает человек на своем веку. Пятнадцатый! По восточной мудрости за одно только дерево посаженное уже чуть ли не рай полагается...

А потом банкет во вновь воскрешенном к жизни здании бывшего французского посольства и белая ночь над разведенным Литейным мостом за настежь открытыми зеркальными окнами.

Зимой 1954 г., «отвоевав» у физиологов второй этаж, Абрам Федорович «выкроил» место и для библиотеки (она же по совместительству и актовый зал). Однажды мы устроили туристский вечер. От старшего поколения узнали, что в 30-е годы Абрам Федорович был одним из активнейших туристов, облазивших весь Кавказ. Рассказав свои нехитрые приключения в походах выходного дня II плановых маршрутах, робко попросили Абрама Федоровича, пришедшего на вечер, поделиться своими воспоминаниями. Полтора часа прошли незаметно. Просто и весело, с особенным, характерным для него самокритичным юмором он рассказывал нам о своих путешествиях по Кабарде, Карачаю, Теберде. Он действительно был одним из крупнейших туристов начала 30-х годов. Недаром на многие годы у его друзей и местных жителей сохранилась уважительная и бесхитростная песенка.

Папа любит чай, Мама любит кофе, Обошел весь Карачай Академик Иоффе...

Будучи крупнейшим советским ученым, «отцом полупроводников», членом Президиума Академии наук, Абрам Федорович был очень прост в общении с молодежью, очень отзывчив к ее просьбам. В 1954 г. работники Ленинградского обкома комсомола решили пригласить его на семинар для секретарей комитетов ВЛКСМ научных учреждений. Позвонив ему и ожидая неопределенного или отрицательного ——со ссылкой на крайнюю занятость —ответа, они были тронуты тем вниманием, с которым А, Ф. Иоффе отнесся к этой просьбе.

——Приду в любое удобное для Вас время и, если можно, захвачу с собой нашего комсомольского секретаря, хотя у нас и не институт, а только лаборатория.

В одном из залов Смольного монастыря собралось несколько десятков юношей и девушек. С благоговением слушали они чело-

века, работавшего под руководством самого Рентгена, близко знавшего Эйнштейна, Марию Кюри, Ланжевена. Поражала память Абрама Федоровича. Рассказывая о событиях тридцати-, сорокалетней давности, он, например, вспоминал удачные выражения собеседников, как будто эти встречи происходили неделю, другую назад. Бурными аплодисментами проводила академика благодарная аудитория. Один из комсомольцев, прощаясь, сказал мне: «Счастливые вы, комсомольцы, работаете под руководством такого человека и его учеников».

Абрам Федорович высоко ценил в человеке не только ум, но п физическую силу, бодрость. Сохранив до преклонных лет завидное здоровье и мускульную силу, он гордился этим. Как-то, желая закончить затянувшийся визит докучливого сотрудника, он открыл дверь кабинета и, крепко пожав руки стоявшим у дверей людям, внезапно потянул меня за руку. От неожиданного рывка я влетел в кабинет, чуть не свалив его с ног.

——Заходите, заходите, пожалуйста,——произнес Абрам Федорович, весьма довольный своей шуткой и моим смущением,——а то, я вижу, у Вас очень срочное дело. Да мы как раз и заканчиваем наши разговоры.

Сентябрь 1955 г. В Ленинграде по инициативе А. Ф. Иоффе готовится I Международная конференция по полупроводникам. Новое слово науки, еще недавно бывшее достоянием узкого круга ученых, выходит в широкий мир. В комнате оргкомитета то и дело раздаются звонки с «передовой».

—Дикторша Московского вокзала категорически отказывается произносить объявление о сборе прибывающих на конференцию полупроводников, усматривая в тексте подвох.

Абрам Федорович громко смеется.

——Придет время, и полупроводники займут свое место в составах рядом с проводниками и машинистами. Будут у нас и холодильники в пассажирских вагонах, а потом и термоэлектровозы не исключены...

Большой актовый зал АН СССР в Ленинграде переполнен до отказа. Почти тропическая жара и духота. В программе заседания термоэлектрическое охлаждение. В вестибюле впервые перед широкой аудиторией демонстрируется первая в мире лабораторная модель термоэлектрического холодильника. Наиболее недоверчивые лезут внутрь, ощупывая холодный дюралевый пояс самодельных ребер охлаждения, и придирчиво смотрят в отсек выпрямителя, ища систему трубок с хладоагентом. Но ее нет. Все по науке. Бесшумно и безынерционно работает новый тип хладоагента ——электронно-дырочный газ...

14 октября 1955 г. советская наука отмечает 75-летие одного из своих лучших сынов. Снова переполнен зал Академии наук. Десятки корзин с цветами за столом и у стола Президиума, где сидят юбиляр и Анна Васильевна Иоффе. Десятки адресов от

институтов ложатся на стол из рук маститых ученых всех областей физики и техники. ”

12 октября 1960 г. директор Института полупроводников академик Иоффе, направляясь из своего кабинета в квартиру (тут же при институте) на недолгий обеденный перерыв, встретился с сотрудником, несущимся по одной из своих неотложных «мэнээсов- ских» забот. Спросив, как обстоят дела с дописыванием диссертации, и договорившись о встрече после обеда по последним результатам опытов с каскадными термоэлементами, директор пошел дальше...

Я хотел задать какой-то вопрос, но неудобно было говорить в спину. Согнутый годами, но еще высокий человек уходил по коридору. Человек на пороге своего восьмидесятилетия. Позади шестьдесят лет успехов и неудач, аплодисментов международных конгрессов и иногда холода непонимания, впереди целых двое суток полнокровной, наполненной до предела планами и мечтами жизни...

31 декабря 1969 г.

С. Г. Платонова

Имя Абрама Федоровича Иоффе я услышала впервые, когда начала знакомиться с курсом физики в школе. Тогда, конечно, мне не приходила в голову мысль о том, что когда-нибудь я буду работать в одном из созданных им коллективов.

Но жизнь иногда складывается так, что действительность превосходит самые смелые мечты, и мне выпало большое счастье не только работать в институте, организованном и руководимом Абрамом Федоровичем, но и быть лично знакомой с ним.

Уже сам факт этих встреч и бесед очень характерен для Иоффе. Он говорит о его необычайной простоте в общении, об интересе и внимании к людям, особенно к молодежи, о желании помочь ей найти свой правильный жизненный путь.

Летом 1958 г.? еще будучи студенткой V курса Политехнического института, я работала в Институте полупроводников. Тогда я участвовала в выполнении работы по выяснению возможности применения полупроводников в современных схемах тепловых насосов. Работа проводилась по поручению А. Ф. Иоффе профессором ЛПИ В. А. Зысиным.

Впервые я увидела Абрама Федоровича в марте 1959 г. на общеинститутском семинаре. Он сразу же привлекал к себе вни-

мание. Высокий, хотя он уже сильно сутулился, с красивыми крупными чертами лица, он поражал молодым блеском глаз и удивительно доброй улыбкой.

Когда нас познакомили, Абрам Федорович, видя мое смущение и стараясь подбодрить меня, сразу же вспомнил о том расчете, который я делала летом, и похвалил его. Это была одна из его особенностей: он прекрасно помнил всех своих сотрудников и те вопросы, которыми они занимались. Тогда же меня удивил весь ход семинара, который позднее стал для меня таким привычным. Абрам Федорович вел семинар, внимательно следя за докладчиком и слушателями. Когда кто-нибудь из молодежи, стесняясь задать вопрос, «бунтовал» среди товарищей, Абрам Федорович всегда замечал это и предлагал ему выступить во всеуслышание.

Позже, будучи секретарем комитета комсомола Института полупроводников, я два раза присутствовала на Ученом совете. Помнится, на одном из них говорили о заказе на изотермические вагоны на полупроводниках. Было ясно, что технически этот проект пока невыполним. Шли споры о том, стоит ли делать соответствующий расчет или это ясно и без расчета. Думаю, что каждому понятно состояние инженера, окончившего год назад институт, на таком Ученом совете. И вдруг Абрам Федорович обращается ко мне и спрашивает, как я считаю, нужно ли делать такой расчет или нет? Чувствуя себя школьницей на очень страшном экзамене, я сказала, что расчет не нужен. И своей ободряющей улыбкой он подтвердил мой ответ.

Зимой 1959 г. в районе был организован устный альманах для молодежи, и мне поручили передать Абраму Федоровичу приглашение и просьбу выступить на этом альманахе. Он не мог тогда быть на этом вечере, так как уезжал в Москву на Пленум ЦК КПСС, но помню, как он долго мне объяснял, чем он в эти дни занят: несомненно, он был искренно огорчен тем, что ему приходится отказывать в просьбе. Его выступления на институтских собраниях я слышала позже несколько раз, и всегда он овладевал вниманием всех слушателей. Никогда в его речи не было высокопарных и общих фраз. Чувствовалось, что все, о чем он рассказывает, глубоко волнует и захватывает его.

Однажды во второй половине рабочего дня из канцелярии сообщили, что меня вызывает Абрам Федорович.

Я очень разволновалась. Прихожу. Абрам Федорович ласково поздоровался, предложил мне кресло и стал расспрашивать о моей работе. Он сказал тогда: «Мне не хочется, чтобы Вы думали по устаревшим нормам и штампам. Почему холодильник должен быть обязательно такой формы, как сейчас, почему его не сделать цилиндрическим, чтобы внутри на вращающейся оси были расположены полки?». Потом он показал мне опытные образцы оребренных алюминиевых труб, изготовленных А. В. Степановым в ЛФТИ, и предложил подумать о возможностях их применения

у нас. Прощаясь, Абрам Федорович дал мне на отзыв статью, присланную ему из какого-то журнала.

Через неделю меня вновь вызвал Абрам Федорович. С увлечением молодого человека он рассказывал о том, что благодаря работе Агрофизического института Дальний Север и Сибирь скоро круглый год будут иметь дешевые овощи и фрукты. Он говорил это с таким убеждением, как будто уже видел осуществленными свои мечты. Он рассказал о новом полупроводниковом холодильнике для молока, разработанном в том же институте под руководством А. Ф. Чудновского, о том, какое значительное количество этого ценного продукта можно было бы сохранить государству, применяя этот холодильник. На другой день я получила для подписи отпечатанный отзыв без единого исправления. Абрам Федорович всегда умел поддержать в человеке уверенность в своих силах.

Несколько раз я была у Абрама Федоровича с группой инженеров СКВ по вопросу о разработке промышленного образца термоэлектрического холодильника. Чувствовалось, что он нетерпеливо, страстно желает скорейшего претворения в жизнь результатов, полученных в лабораториях института. Он требовал от нас новых решений, смелости, отказа от старых общепринятых форм. Абрам Федорович всегда смотрел в будущее. Как он отличался этим от очень, очень многих!

Когда был выполнен холодильник «Фонтан», Абрам Федорович потребовал разработки холодильника большего объема. Он не раз приходил в СКБ, осматривал модели холодильников, расспрашивал о результатах, давая советы инженерам.

Отмечая недостатки одной из моделей наших холодильников, Абрам Федорович с добродушным юмором заметил, что он особенно хорошо работает на подогрев наружного воздуха. Однажды, вызвав меня к себе в лабораторию и дав задание по проверке измерительного прибора, Абрам Федорович начал очень внимательно расспрашивать, как я работаю, как живу. Его внимание к людям и заботу о них я ощущала всегда, когда с ним встречалась. В тот раз он сообщил мне, что я скоро получу комнату, а для меня этот вопрос стоял тогда очень остро.

Последняя моя встреча с Абрамом Федоровичем произошла осенью 1960 г., когда он вернулся из Чехословакии. Чувствовалось, что он полон энергии, бодрости; глаза, как всегда, были молодые, веселые.

Таким Абрам Федорович навсегда останется в моей памяти.

A. P. Регель и Л. С. Стильбанс

Очень трудно нарисовать портрет такого яркого и своеобразного человека, каким был Абрам Федорович. И, увы, как это ни странно, но через десять лет не все можно вспомнить. Но все же мы хотим попытаться написать о тех чертах характера Абрама Федоровича, которые особенно ярко сохранились в нашей памяти. Мы считаем также своим долгом рассказать о совместной работе Абрама Федоровича и Анны Васильевны, ведь об их замечательной дружбе до сих пор не написано ни слова. И, наконец, рассказать, как развивается термоэлектрическая энергетика ——последнее «увлечение» Абрама Федоровича.

Абрам Федорович ——учитель нескольких поколений физиков, руководитель крупнейшей из когда-либо существовавших научных школ. Едва ли можно найти ученого, который сделал больше для советской физики, чем Абрам Федорович. Среди его учеников можно назвать крупнейших мировых ученых в области теоретической и ядерной физики, кристаллов и полимеров, физической электроники, полупроводников, астрофизики и агрофизики.

Что же общего у этих людей, работающих в столь различных областях науки? Почему они считают себя учениками Абрама Федоровича, и можно ли утверждать, что это одна школа?

Мы думаем, что основными признаками научной школы, как, впрочем, и любого другого творческого объединения, является единство образа мыслей, единство целей и единство действий. Школа ——это не маленькая или большая группа эпигонов, повторяющих то, что уже в основном сделал их учитель, а коллектив, соединенный одинаковым отношением к своей специальности, к людям и жизни. Если это определение правильно, то Абрам Федорович вместе со своими лучшими учениками — несомненно, одна школа!

Что же ——более конкретно ——общего в этой школе? Чем объяснить, что Абраму Федоровичу «посчастливилось» вырастить такую блестящую плеяду ученых?

Во-первых, чувство нового. Необычайный кругозор и дар предвидения позволяли Абраму Федоровичу «предугадывать» пути развития науки и будущие запросы техники. Поэтому маленькие группы, организованные им в ЛФТИ, со временем превращались в лаборатории, а затем и в институты с новыми направлениями науки и техники.

Таких примеров можно привести очень много: физика кристаллов, химическая физика, магнетизм, ядерная физика, полимеры, агрофизика, радиолокация, полупроводники ——вот далеко не полный их перечень.

Во-вторых, Абрам Федорович не только умел намного раньше других предвидеть важность нового направления в физике, по умел «переключаться» еам, увлечь и «переключить» других.

Многие ученые всю жизнь «развивают» свою дипломную работу или в лучшем случае кандидатскую диссертацию. Этот вид. научной работы также нужен, но он не открывает новых широких горизонтов в науке.

Не так складывалась научная судьба у Абрама Фёдоровича и его школы. Сам он внес фундаментальный вклад в ряд областей физики: физику элементарных процессов и механических свойств твердого тела, физику кристаллов, диэлектриков и полупроводников, в энергетику и агрофизику; это же можно сказать о ряд^ его учеников — А. П. Александрове, И. В. Курчатове, П. Л. Капице, И. К. Кикоине, Н. Н. Семенове, Я. И. Френкеле и других.

Однако чувство нового необходимо для правильного выбора направления работы, но еще недостаточно для успешного его развития, для того, чтобы воспитывать молодых ученых и сохранить свое влияние в течение всей их жизни.

Третьей особенностью Абрама Федоровича является исключительная энергия и упорство. Одновременно развивая несколько научных направлений, он каждое доводил до логического конца. Над некоторыми из них он работал многие годы, стараясь добиться успеха, приходящего иногда через десятки лет! Мы, его помощники, за это время не раз приходили в уныние, «падали духом», а он, благодаря своему неиссякаемому оптимизму, неуклонно шел вперед. Разумеется, бывали случаи, когда Абрам Федорович ошибался, —и в мелочах не так уж редко, — но в принципиальных вопросах он в подавляющем большинстве случаев оказывался прав.

Для развития новых направлений в науке необходимы творческие ученые. Абрам Федорович умел создать в ЛФТИ такую атмосферу, которая притягивала талантливую молодейкь со всего Советского Союза, способствовала быстрому росту ученых и созданию «зеленой улицы» прогрессивным новым идеям, от кого бы они ни исходили.

Можно сказать, что советской физике «повезло». В момент, когда назрела необходимость в крутом переломе науки, появился ученый, который понял, что новому обществу нужен новый тип ученых, физики-инженеры, физики-агрономы, физики-практики. Абрам Федорович был одним из первых руководителей научнотехнической революции в нашей стране.

По инициативе и под руководством А. Ф. Иоффе в Ленинграде были созданы Физико-технический и Физико-агрономический институты и физико-механический факультет Ленинградского политехнического института. Впоследствии аналогичные исследовательские институты и учебные заведения были созданы в других I ородах Советского Союза.

Теперь мы очень ясно видим, что без этих мероприятий, без □того типа ученых был бы невозможен современный прогресс техники и науки в нашей стране.

Одной из главных особенностей нового типа ученых является широкое и глубокое знание и понимание своей специальности и своих обязанностей, желание и умение проложить《мост» между теорией и практикой, способность оценивать теоретическое исследование с точки зрения его научных и практических целей, доводить его до глубокого физического понимания, с одной стороны, и внедрения в народное хозяйство ——с другой.

Не было физика, который понимал бы значение теории лучше, чем Абрам Федорович, но он мало интересовался абстрактной теорией, оторванной от эксперимента, от реальной картины физических явлений.

К сожалению, в настоящее время некоторые теоретики в погоне за точностью или простотой решений уходят от реальности, забывают об исходных предпосылках и не очень огорчаются, когда результаты их работы резко расходятся с опытом.

Абрам Федорович неутомимо боролся за единство теории и лрактики, за повышение значения теоретических работ. И не было большего друга теоретиков, чем Абрам Федорович, не было и более строгого критика!

Огромную роль в формировании физического мышления у молодежи играли семинары Физтеха, на которых на равных правах сражались словом и мелом седые академики и безусые юноши.

Сам Абрам Федорович очень любил научные споры и особенно любил умных спорщиков.

На семинарах, горячо отстаивая свое мнение, он в то же время умел очень быстро улавливать верные мысли докладчика и, если ошибался, сразу же признавал свою неправоту. У него была необыкновенная способность с исключительной ясностью излагать суть вопроса. Абрам Федорович испытывал буквально физическое отвращение к наукообразию. Пустые и банальные рассуждения в научных работах, злоупотребления математикой заставляли его брезгливо морщиться. Исключительно четко и ясно излагая физическую суть дела, он старался научить этому и других, что, ковечно, далеко не всегда было легко, а иногда и просто невозможно.

Абрам Федорович принадлежал к небольшому числу ученых, обладающих очень быстрым и в то же время объемным мышлением. Многие, приняв какое-либо решение, не умеют учесть все последствия его. Абрам Федорович умел мгновенно охватить сложную ситуацию и принять правильное решение, найти главную трудность и всю свою энергию обратить на ее преодоление; ；к любому мероприятию он умел подойти нестандартно, найти в нем рациональное зерно и сделать его интересным и полезным.

Во всем мире А. Ф. Иоффе считают «отцом полупроводников)>. Юн предопределил огромное будущее этого класса веществ сорок

лет тому назад, когда о них еще ничего не знали, за 20 лет до общего признания.

Наряду с общим руководством этой проблемой в Советском Союзе Абраму Федоровичу и его неизменному товарищу по работе в течение более четверти века, Анне Васильевне Иоффе, принадлежат классические работы по исследованию контактных явлений, фотоэффекта, явлений в сильных полях, теплопроводности.

Работая всю жизнь вместе с А. Ф. Иоффе, Анна Васильевна всегда оставалась в «тени». Очень многим казалось, что Анна Васильевна является только лишь исполнителем идей Абрама Федоровича. Такое представление в корне противоречит истине. Очень часто, присутствуя при обсуждении планов и результатов совместных работ супругов Иоффе, мы наблюдали, что иногда идея исходила от Абрама Федоровича и развивалась совместно, но часто автором интересных предложений была Анна Васильевна, и Абрам Федорович подхватывал и развивал их.

Надо также сказать, что незаслуженное умаление роли Анны Васильевны чрезвычайно огорчало и обижало Абрама Федоровича, и нам особенно приятно восстановить истину, так как мы убеждены, что выполняем волю самого Абрама Федоровича. Вся совместная жизнь Абрама Федоровича и Анны Васильевны Иоффе может служить примером исключительных отношений, трогательней любви и дружбы, заботливого внимания и глубокого взаимопонимания. В течение почти тридцати лет они расставались буквально на считанные дни.

Теперь вся жизнь А. Ф. Иоффе кажется непрерывным триумфальным шествием. К тридцати годам — профессор, к сорока — академик, к пятидесяти — «отец полупроводников», всемирно признанный глава советских физиков, организатор более 10 институтов, воспитатель нескольких поколений физиков.

В действительности же наряду с успехами, счастливыми днями и радостями ——а Абрам Федорович, как никто другой, умел радоваться не только за себя, но и за других, за всю свою страну, за всех ученых, за все человечество! — в работе и жизни А. Ф. Иоффе было немало трудностей. Ведь новое всегда рождается в борьбе, оно должно доказать в яркой и достаточно понятной форме, что оно лучше естественного эволюционного развития старого.

В трудные времена Анна Васильевна всегда была для Абрама Федоровича верным и мужественным соратником.

В 1931 г. в журнале «Сорена» (Социалистическая реконструкция и наука) была опубликована статья А. Ф. Иоффе «Полупроводники ——новый материал электротехники». Предсказав более чем за 20 лет огромное значение полупроводников для технического прогресса и проанализировав их различные конкретные применения, Абрам Федорович впервые высказал мнение, что полупроводниковые термопары могут быть эффективно использованы для прямого преобразования тепловой энергии в электрическую.

Несмотря на поток возражений, Абрам Федорович начал работать в области термоэлектрической энергетики.

История термоэлектрической энергетики не похожа на триумфальное шествие ядерной физики, космических исследований, по л упров од ников о й электроники или лазерной техники. Термоэлектрические явления были открыты около 150 лет назад, но не произвели революции в науке. Первые термогенераторы, созданные во второй половине прошлого и в начале нашего века, не получили распространения. Первые теории термоэлектрического преобразования энергии, созданные Релеем еще в прошлом веке (1885 г.) и Альтенкирхом в начале нашего (1909 г.), были забыты. Как мы уже упоминали, Абрам Федорович высказал мысль о перспективности полупроводниковых термоэлементов в 1931 е., но прошло после этого почти сорок лет, пока они получили распространение. Для этого потребовалось еще очень многое: теория^ которую А. Ф. Иоффе создал ^спустя 20 лет (в 1949 г.), материалы, которые усовершенствовали на протяжении 35 лет, и, наконец, потребители ——новые области и новый уровень техники, для которых термоэлектрические преобразователи необходимы.

В 1949 г. Абрам Федорович разработал теорию энергетических применений термоэлементов и указал пути дальнейшего повышения их эффективности. Монографию, в которой была опубликована эта теория, за границей называют «библией термоэлектричества».

В настоящее время уже разработан ряд высокоэффективных термоэлектрических материалов, которые могут обеспечить весьма высокий кпд преобразования — 30% и более. К сожалению, кпд термогенераторов еще значительно отстает от указанной выше цифры кпд по материалам. Объясняется это целым рядом причин: отчасти неизбежными электрическими и тепловыми потерями в конструкции, а также несовершенством самой конструкции и конструкционных материалов (электро- и теплоизоляционных, коммутационных, антисублимационных, антидиффузионных, антикоррозийных прослоек и др.). Эти потери снижают кпд генератора более чем вдвое, доводя его до 10—15%, однако можно с уверенностью сказать, что в самое ближайшее время они будут значительно уменьшены.

Второй, не менее важной характеристикой любого энергетического устройства является срок службы. Мы уже располагаем термобатареями, простоявшими несколько десятков тысяч часов и не снизившими заметно своих показателей.

В настоящее время термоэлектрогенераторы уже прочно завоевали место в малой энергетике, например в электроснабжении удаленных и труднодоступных объектов: полярных и горных, водных и космических метеостанций, автоматических маяков и буев, ретрансляционных станций и многих других объектов, без которых сейчас уже не может обойтись человечество.

Еще более важные и разнообразные запросы предъявляет к энергетике техника будущего: полная автоматизация трудоемких производственных процессов и сельскохозяйственных работ, освоение космоса, недр земли и глубин океанов — все это потребует огромного количества удобной и разнообразной электроэнергии.

Вопрос перспектив применения ТЭГ в большой энергетике до сих пор спорен. Для того чтобы «выдержать экзамен» в большой энергетике, ТЭГ должны удовлетворять очень многим требованиям, из которых главные ——дешевизна, простота и надежность конструкции и большой срок службы. Кроме того, ТЭГ должны либо сами обеспечить очень высокий кпд (более 40%), либо доказать свои преимущества при работе в каскаде с другими преобразователями энергии (например, с ТЭП, МГД или с газовой турбиной), как часть общего термодинамического цикла тепловой (или атомной) электростанции.

Оценки показывают, что в течение ближайших лет эта цифра (40%) вполне достижима, если использовать ТЭГ совместно с термоэмиссионными и МГД преобразователями. К этому надо добавить, что термоэлектрогенераторы больше, чем любой вид преобразователей, приспособлены к прямому превращению солнечной и ядерной энергии в электрическую.

Вот коротко об одном из направлений работ А. Ф. Иоффо, которому он посвятил последние годы своей жизни.

Второй важнейшей областью применения полупроводниковых термоэлементов является их использование в качестве тепловых насосов.

Теория термоэлектрических холодильников и насосов была создана А. Ф. Иоффе также в 1949 г., и с этого момента группа сотрудников под его непосредственным руководством начала разработку такого рода устройств. В настоящее время имеются десятки различных микрохолодильников для радиоэлектроники, сельского хозяйства, медицины, вакуумной техники, приборостроения и кондиционирования воздуха; часть из них уже выпускается промышленностью. Разработаны первые варианты кондиционеров воздуха для жилых и производственных помещений и транспорта, обеспечивающих подогрев зимой и охлаждение летом, причем в первом случае они потребляют приблизительно в три раза меньше электроэнергии, чем обычные электрические камины.

Этому направлению использования термоэлектричества несомненно принадлежит большое будущее. Можно провести далеко идущую аналогию между обычными тепловыми насосами и холодильниками, с одной стороны, и термопарами ——с другой. В последнем случае роль хладоагента играет электронный газ, и благодаря этому термоэлектрические тепловые насосы обладают важными преимуществами перед классическими: практически безграничный срок службы, отсутствие движущихся частей и вредных жидкостей и газов, возможность плавной регулировки и

весьма точной стабилизации температур, возможность создания устройств на сколь угодно малые мощности и многое другое.

В заключение хотелось бы привести несколько выражений Абрама Федоровича, которые, как нам кажется, характеризуют его отношение к жизни и работе.

Абрам Федорович любил парадокс про Ахиллеса и черепаху и часто им пользовался для иллюстрации того, что трудно догнать и перегнать кого бы то ни было, повторяя точно такой же путь.

— Ведь за то время, пока мы будем догонять, наш «соперник» тоже продвинется вперед. Нужно обязательно находить новые пути!

——Надо искать монету не под фонарем, где светло, а там, где она потеряна!

—Нельзя браться за работу, связав предварительно руки за спиной.

—Есть три степени зрелости ученого:

первая — научиться критически рассматривать литературу, вторая — научиться критиковать своего руководителя, последняя — научиться критиковать самого себя.

Чтобы создать образ Абрама Федоровича для тех, кто его не знал, надо быть настоящим художником, и мы хорошо понимаемг что наши воспоминания не объясняют, почему Абрам Федорович в 70 лет создал теорию, которая положила начало новой области техники; не объясняют, почему в 80 лет он был моложе нас, сорокалетних!

Тяжело видеть, когда на наших глазах старость меняет дорогих нам людей. К счастью, Абрама Федоровича это не коснулось. Перед своим восьмидесятилетием он был столь же молодым душой, как и четверть века назад, когда мы впервые увидели его,—— переполненным энергией и творческими планами, умным, добрым, отзывчивым, гибким и неуклонным в своем стремлении идти только вперед и только неизведанными дорогами.

И. Б. Ревут

Для многих бывает неожиданной ассоциация имени А. Ф. Иоффе с агрономической физикой. Мемориальная доска на стене здания Агрофизического института с надписью «Здесь работал создатель советской школы агрофизиков А. Ф. Иоффе» у них невольно вызывает недоумение. Однако такое удивление может возникнуть только у людей, мало знакомых с этим выдающимся ученым. Тех, кто знал его ближе, всегда поражал

чрезвычайно широкий круг научных интересов ученого и полное отсутствие у него ведомственного подхода при рассмотрении научных проблем. Близки были ему и биологические проблемы, которые он считал общечеловеческими. Роль растений в создании условий для жизни человека, множественность и сложность явлений и процессов в биологических объектах, тайны растительных «фабрик» надолго приковывали внимание Абрама Федоровича. Не удивительно, что свой последний доклад, который, к сожалению, остался незаконченным, Абрам Федорович посвятил проблемам агрономии. Этот доклад он готовил по заданию Президиума Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина. Ему предстояло выступить с ним в те дни, когда страна провожала ученого в последний путь.

А. Ф. Иоффе был выдающимся физиком своего времени, крупнейшим исследователем физики твердого тела, одним из пионеров науки о полупроводниках. Редкому ученому удавалось создать столь многочисленную, широко разветвленную, исключительно плодотворную своими трудами школу ученых-физиков. И тем не менее не эти заслуги составляют главное в жизни и деятельности А. Ф. Иоффе. Он обладал редчайшим даже среди крупнейших ученых даром далекого предвидения путей развития науки и деятельности человека.

На многие годы и десятилетия вперед он был способен предви- деть извилистые пути развития науки, вовремя заметить и со свойственной ему энергией поддержать те направления, которые принадлежало будущее. Именно эти особенности творческой деятельности академика Иоффе позволили ему своевременно, значительно раньше других маститых ученых, увидеть, например^ огромное будущее, принадлежащее фабрично-заводским лабораториям, выступить инициатором их создания и горячим пропагандистом их повсеместной организации. Известно, что в наши дни эти лаборатории, превратились в решающую силу технического прогресса во всей нашей индустрии.

Академика А. Ф. Иоффе никто не привлекал к решению задач в области сельского хозяйства. Он обратил на них внимание, увидев огромные возможности приложения своих сил, великие перспективы, открывающиеся перед физикой в крупном социалистическом сельском хозяйстве. Он пришел сюда как пытливый исследователь и пропагандист, посвятив этому направлению развития физической науки много сил и энергии.

Физико-агрономический (теперь Агрофизический) институт (АФИ) родился в недрах Физико-технического института. Идею создания такого первого в мире учреждения прежде других поддержал крупнейший биолог того времени ——Николай Иванович Вавилов. Немногие теперь знают, что Николай Иванович был фактическим учредителем института, главным консультантом А. Ф. Иоффе по вопросам биологии. Это позволило, с одной

стороны, привлечь к работе в институте ряд крупнейших биологов а с другой ——выкристаллизовать и сформулировать наиболее актуальные, острые проблемы в области биологии и агрономии.

Одной из важных задач, поставленных перед коллективом его организатором, было создание комплекса средств, методов и приборов для исследований в биологии и агрономии.

Актуальность этой задачи диктовалась тем, что агрономия была отсталой областью знаний даже по масштабам и представлениям начала 30-х годов. Отставание техники в агрономии остро поставило вопрос о необходимости создания комплекса приборов и средств исследования внешних условий жизни растений, явлений и процессов внутри растительных организмов и реакций растений на определенный комплекс внешних условий.

Нет надобности подчеркивать сложность этой задачи ——не только вследствие своеобразия объекта исследования (почва, атмосфера, растение и др.), но и потому, что в этой области человеческих знаний особенно остро проявлялась отсталость измерительной и исследовательской техники. К тому времени в агрономии, а в известной мере и в биологии и агрометеорологии, измерительная техника оставалась на уровне конца XIX в. Постановка академиком Иоффе вопроса об измерительной технике была своевременной и надолго определила одно из важных направлений деятельности агрофизиков. Идеи А. Ф. Иоффе весьма своеобразно сказались в области сельскохозяйственного приборостроения. Преобладающее большинство современных приборов для биологии и агрономии имеют полупроводниковые датчики. В настоящее время не только научные рабмники, но и многие агрономы и бригадиры колхозов хорошо знают полупроводниковые термометры и широко ими пользуются для измерения температуры почвы, различных органов растений и животных и т. д. Эти приборы дистан- ционны; они позволяют не только измерять, но и непрерывно записывать измеряемые характеристики. Таким образом, впервые появилась возможность получать запись температур во многих сельскохозяйственных объектах в течение суток, недель, всего периода вегетации (роста) растений. Подобные приборы на основе полупроводников созданы также для регистрации влажности, градиентов влажности воздуха, радиационного и теплового балансов, для записи суммарного испарения целым полем, занятым культурными растениями.

Приборостроение в сельском хозяйстве достигло значительных успехов. В некоторых вопросах измерительной техники агрофизики оказались впереди. Наиболее наглядным примером является прибор с микротермометрами на основе полупроводников. Датчик размером 300——500 мк оказался находкой не только для физиоло- гов растений, но и для медиков, которые широко используют его для определения температуры в воспаленных областях человече-

ского тела, температуры глаза и т. д. Вслед за этим микротермометр был внедрен в ряде других областей техники.

На основе передовой приборостроительной техники начали создаваться многочисленные следящие устройства, способные своевременно обнаружить и сигнализировать о неблагоприятных условиях хранения сельскохозяйственных продуктов, кормов, о наступлении заморозков и т. д. Наконец, новые приборы послужили основой создания автоматических устройств для поддержания кондиционных условий в хранилищах овощей и других сельскохозяйственных продуктов. Кроме того, новые приборы сейчас широко применяются в автоматически действующих установках для поддержания оптимальных условий в теплицах, парниках и во многих других культивационных сооружениях.

Трудно переоценить экономический эффект технического прогресса, достигнутого благодаря бурному развитию сельскохозяйственного приборостроения ——любимого детища А. Ф. Иоффе. Надо сказать, что на международной выставке «Автоматика-69» в Москве среди нескольких десятков самых интересных устройств было несколько приборов Агрофизического института.

А. Ф. Иоффе постоянно выступал против отсталости в сельскохозяйственном контрольно-измерительном приборостроении. Наиболее веской аргументацией при этом служило ему сопоставление положения дел в индустрии и в сельском хозяйстве. «Сейчас,——говорил А. Ф. Иоффе,——трудно себе представить современный завод или фабрику, которые бы не имели оборудованных по последнему слову техники лабораторий. Последние уже настолько окрепли, что могут не только контролировать ход технологического процесса и качество выпускаемой продукции, но нередко и разрабатывать принципиально новую технологию. Лишите руководство промышленного предприятия своей лаборатории, ——продолжал он, — как неизбежно начнется брак в производстве. Технология производства потеряет свое научное начало. Иное положение в сельскохозяйственном производстве. Даже в тех случаях, когда технология разработана агрономом и машины для ее осуществления созданы, руководитель колхоза——совхоза остается в полном неведении о том, насколько правильно выдержана заданная технология. В результате этого о плохом севе зерна они узнают лишь по всходам растений, когда практически вмешательство уже невозможно».

А. Ф. Иоффе хорошо знал, как высоки расходы энергетических ресурсов на сельскохозяйственные работы. Пахота и другие операции по обработке почвы предельно энергоемки. До половины всего жидкого топлива в стране расходуется в сельском хозяйстве. Естественно, что каждый процент сэкономленного горючего

сулит народу большие выгоды. Между тем именно эти операции до самого последнего времени оставались бесконтрольными. А. Ф. Иоффе был инициатором постановки в АФИ работы по разработке контрольно-измерительных приборов для учета энергетических затрат при производстве тракторных работ в сельском хозяйстве. Коллектив ученых и инженеров под руководством И. В. Коробочкина создал первый в мире работомер для учета работы трактора. Такие приборы были изготовлены в большом количестве и оказались в высшей степени эффективными. Они позволили провести исследования по нормированию тракторных работ, что дало государству многомиллионную экономию.

Перед самой своей кончиной А. Ф. Иоффе высказал пожелание ——иметь в стране специальный институт по сельскохозяйственному приборостроению. Советское правительство учло это пожелание ученого и создало такой институт с опытным заводом.

Высокая эффективность деятельности А. Ф. Иоффе в биологии и агрономии обусловлена, между прочим, тем, что он был свободен от груза старых взглядов, десятилетиями довлеющих над основной массой агрономов и передающихся от поколения к поколению.

Не кто иной, как А. Ф. Иоффе, высказал мысль о том, что если первая половина нашего столетия ознаменовалась выдающимися открытиями в области физики, то во второй половине века произойдут на основе достижений точных наук крупнейшие открытия в области биологии.

Часто при постановке новых биологических задач у него возникали оригинальные мысли. Он, например, без устали доказывал справедливость своей точки зрения о том, что в наше время недостаток электрической энергии все еще служит ограничивающим фактором в развитии народного хозяйства. «Но я уже с полной ясностью вижу то недалекое время,——говорил он,——когда избыток энергетических ресурсов станет двигающей силой технического прогресса. К этому моменту мы должны быть готовы и должны непрерывно открывать новые полезные для человека пути использования энергетики».

Известно, что численность населения нашей планеты растет очень быстро, в то время как посевные площади растут медленнее. Не менее ясно, что и рост продуктивности этих земель, т. е. урожайности культурных растений, также не безграничен. Нельзя ли организовать многоэтажное растениеводство? На первый взгляд, это предложение не вызывает серьезных возражений. Однако для его осуществления требуется решить задачи обеспечения растений лучистой энергией нужного спектрального состава. Именно из этих соображений исходил А. Ф. Иоффе в далекие ЗО-е годы, когда он впервые выдвинул, обосновал и включил в планы работ молодого коллектива агрофизиков задачу выращивания всех сельскохозяйственных культур целиком на электрическом освещении,

т. е. без всякого участия солнца. Результаты достойны изумления. С самого начала этих исследований был сделан ряд открытий.

Прежде всего, в отличие от широко распространенных представлений о том, что продолжительность вегетационного периода (от семени до семени) для каждого вида и сорта растений является величиной постоянной, что изменение ее возможно лишь в результате сложной, часто долголетней генетической работы, в процессе которой изменяются наследственные основы растений, эти опыты показали, что при определенных внешних условиях растения меняют привычное поведение и переходят на новый уровень жизни и развития. Очень многие весьма крупные биологи были удивлены новыми данными и уверовали в них только после личной тщательной проверки.

Не менее неожиданным и важным открытием была продуктивность растений в таких установках. Новое заключалось не в повышении урожайности каждого куста растений (оно было незначительным) .Оказалось, что если при лучших природных условиях под солнцем на квадратном метре может жить, например, не более 6—8 кустов помидоров, то при полном обеспечении всеми условиями жизни на одном квадратном метре легко размещаются 36 растений. Они-то и дают баснословный урожай, достигающий 20-25 кг/м2.

Таким образом, уже первые исследования по изучению поведет ния растений под «электрическим солнцем», проведенные под руководством академика Н. А. Максимова профессором В. П. Мальчевским, Б. С. Мошковым, В. Г. Кармановым, в корне изменили глубоко укоренившиеся представления о потенциальных возможностях культурных растений. В наши дни изучение потенциальных возможностей растений получило весьма широкое развитие. На основе его решаются многочисленные теоретические и практические задачи.

Академик Иоффе, по предложению и при непосредственном участии которого были начаты и длительное время проводились эти исследования, уже после получения первых результатов ясно представил себе вытекающие из них многочисленные следствия.

В течение многих лет его не оставляла мысль о так называемых овощных и цветочных «фабриках». Именно в Агрофизическом институте, возглавляемом А. Ф. Иоффе, было показано, что столь высокие урожаи в предельно короткие сроки лучше всего получать не на обычной почвенной среде, а на заменителях ее —— на гравии, гранитной щебенке, так называемом керамзите, на дробленой пластмассе и других заменителях. При этом все плодородие почвы, основной атрибут земледелия, обеспечивается соответствующими химическими растворами. В этих условиях предприятие по выращиванию полезных растений ничем существенно не отличается от обычных фабрик и заводов. Больше того, в некоторых случаях на овощных фабриках удается автоматизи-

ровать все производственные процессы лучше, чем на любом заводе.

В целой серии статей и публичных выступлений академик Иоффе со свойственным ему красноречием и убежденностью рисовал картину благополучия человека нашего общества, освоившего все достижения науки. Особенно трогательной была его постоянная забота о людях, в самоотверженном порыве уехавших на Крайний Север или в глухую тайгу, чтобы преобразовать эти края, поставить их на службу советскому человеку. А. Ф. Иоффе очень ясно представлял себе, какие колоссальные изменения фабрики овощей могли бы внести в жизнь и быт героев труда. А ведь в этих краях как будто самой природой предусмотрено обилие энергетических ресурсов, а следовательно ——вполне достаточное количество электричества, необходимого для выращивания овощей и цветов.

Не менее интересными были предложения А. Ф. Иоффе о массовом выращивании цветов при электрическом освещении. Электросветокультура растений явилась также мощным стимулом и ускорителем научного эксперимента в биологии и агрономии. Ученому, впервые пришедшему в биологию, всегда представляется диким и несуразным то обстоятельство, что опыты с растениями практически проводятся только в летний период. А. Ф. Иоффе давно уже обращал внимание на то, что при использовании электрического освещения биологические исследования можно проводить круглый год. В настоящее время многие лаборатории работают с растениями непрерывно, нередко выполняя за один год программу 4—6 лет. В своей статье на эту тему А. Ф. Иоффе писал: «Когда люди будут приезжать в Братск, чтобы полюбоваться великой гидростанцией на Ангаре, местные старожилы наверняка пригласят гостей осмотреть необычное здание, расположенное неподалеку от ГЭС. Я верю, что будет так: гости войдут в него и остановятся, пораженные необычной картиной. Может быть, на дворе будет бушевать метель и стоять лютый сибирский мороз. Но в этом здании приезжие встретятся с залитыми светом, обильно плодоносящими растениями. Стебли гнутся под тяжестью сочных томатов; созрели крупные огурцы; цветут хризантемы, астры, левкои и множество других цветов».

Эта мечта ученого оказалась пророчеством. Сейчас уже не встретить крупное овощеводческое хозяйство, которое в том или ином объекте не применяло бы электрическое освещение для ускорения созревания растений и резкого наращивания урожаев ценнейших культур.

Заботы о широком использовании достижений нашей индустрии для нового продвижения растениеводства вперед не поки-

дали А. Ф. Иоффе с того самого момента, когда он впервые заинтересовался сельским хозяйством. Ведь это факт, что именно академику Иоффе уже в самом начале 30-х годов пришла в голову счастливая мысль о создании более простых и дешевых теплиц и о замене тяжелого ломкого стекла легкими, достаточно прочными и прозрачными пленками из полимеров. Уже в 1933—— 1934 гг. не в лабораториях, а в хозяйствах страны шли испытания самых различных по размерам и формам пленочных сооружений. Первые опыты и в данном случае показали справедливость высказываний ученого. Именно нашему опыту последовали ученые и практики Англии, Германии, Японии и многих других стран, создавшие в своих странах овощеводство защищенного грунта на основе полиэтиленовой, полихлорвиниловой и других пленок.

Уже сейчас в пленочных сооружениях овощеводы получают до трети всех овощей, выращиваемых в закрытом грунте.

Колоссальный объем информации, исключительно обширный кругозор позволяли А. Ф. Иоффе анализировать явления, выходящие далеко за пределы его непосредственных научных интересов. В качестве одного из таких примеров может служить его неослабевающий интерес к проблеме плодородия. В те годы представления о плодородной почве, способной непрерывно давать высокие урожаи биомассы, были в известной мере мистифицированы. Даже у самых крупных агрономов того времени существовали лишь отдаленные представления о путях поддержания и восстановления плодородия почвы. В частности, все земледелие строилось на аксиоме о необходимости периодического прекращения возделывания земель, предоставления почве «отдыха» на два——три года, а в некоторых случаях и на одно——два десятилетия. По мере роста городского населения и индустриализации страны становилось ясным, что такое нерациональное использование земель не может больше продолжаться. А. Ф. Иоффе один из первых решил разобраться в сущности процессов, происходящих в почве в период ее «отдыха», и наметить иное решение проблемы. При рассмотрении вопроса он постоянно пользовался консультациями агрономов и почвоведов, физиков и физико-химиков. Вскоре, уже через полтора—два года, в этой сложнейшей природной проблеме были найдены основные количественные закономерности, а вслед за этим были намечены пути решения задачи.

Почва ——дисперсная система. Только благодаря этому она может удерживать известный запас воды и питательных веществ, необходимых для питания растений. В общем можно сказать, что между дисперсностью почвы и ее способностью обеспечивать всем необходимым культурные растения существует прямая зависимость. Однако практически указанная зависимость не беспредельна. При очень высокой дисперсности, при которой удельная поверхность достигает десятков и даже сотен квадратных метров,

силы, удерживающие в почве воду и элементы химического питания, столь велики, что сосущие силы растений оказываются недостаточными для поглощения их из почвы. В случае чрезмерно высокой удельной поверхности наблюдаются и вторичные явления (затрудненный газообмен и др.). Но картина существенно меняется, если тончайшие частицы почвы размером Ю-4—10-5 см под влиянием различных факторов приходят во взаимодействие и образуют комочки, или агрегаты (по терминологии почвоведов) .Вот вековая проблема и состояла в том, как простейшими приемами привести почву в агрегатное состояние ——с условием, чтобы агрегаты были устойчивы в воде.

А. Ф. Иоффе вместе со своими сотрудниками (П. П. Кобеко, Ф. Е. Колясевым, П. В. Вершининым, Д. Л. Талмудом и другими), исходя из представлений о молекулярном припое, пришел к выводу, что необходимо подбирать соответствующие химические вещества, которые сразу же после внесения в почву приведут к агрегированию почвенных частиц.

Так возникала идея искусственного структурообразования (агрегации) почв. Нельзя не отметить, что в первой половине 30-х годов эта идея выдержала бешеный натиск со стороны наиболее патриархальной части агрономов и почвоведов, видевших в этих предложениях физиков кощунственное вмешательство в природные явления и стремление «обмануть» природу. Однако этой идее А. Ф. Иоффе суждено было получить колоссальный отзвук и мировое признание. Начать с того, что сейчас вся специальная мировая наука занимается искусственным структуро- образованием почвы. Предложено более ста полимеров структу- рообразователей; проведено два международных симпозиума по этой проблеме.

В нашей стране эта идея получила всеобщее признание и широкое развитие. В различных зонах страны проводятся опыты по искусственному структурообразованию почвы, делаются попытки решить на этой основе сложные народнохозяйственные задачи, в том числе разработать эффективные средства борьбы со стихийным бедствием ——черными бурями. Хорошо известно, что А. Ф. Иоффе был инициатором и идейным вдохновителем этого неожиданного направления в агрономии.

Вспоминается 1955 г. и Всесоюзное совещание ученых — агрономов, зоотехников, биологов ——в большом Кремлевском дворце. А. Ф. Иоффе выступил с вдохновенной речью о неограниченных возможностях применения достижений физики в социалистическом сельском хозяйстве нашей страны. Свое выступление он закончил подлинно пророческими предсказаниями. «Недалеко то время,——сказал он,——когда решающую роль в управлении сложнейшей отраслью человеческой деятельности будет играть электронный агроном, способный учесть множественность сложнейших зависимостей в сельском хозяйстве и предложить

единственно правильное решение по оперативному управлению сельскохозяйственным предприятием».

Прошло менее 20 лет с этого дня, и электроника, электронновычислительные машины решают многочисленные задачи, возникающие в сельском хозяйстве. Созданы и успешно работают многочисленные лаборатории и отделы, решающие сложнейшие проблемы управления производственными процессами в сельском хозяйстве на основе полупроводников, электроники, счетнорешающих устройств: установление сроков и норм полива сельскохозяйственных культур; оптимальные размеры сельскохозяйственных предприятий в различных зонах страны; оптимизация хозяйственной деятельности крупных совхозов и колхозов и многое другое.

Абрам Федорович был не только создателем агрономической физики, не только вдохновителем всех главнейших направлений этой новой и быстро прогрессирующей науки, но и пламенным трибуном, пропагандистом ее. Молодежи есть чему поучиться на его опыте. Если он убеждался в справедливости своей научной позиции, то уже не считался со временем, не жалел своих сил и энергии для распространения и популяризации своих идей. Очень много он делал и для популяризации своих взглядов в области агрофизики. Его статьи часто печатались в центральных газетах. Он пользовался каждой возможностью, чтобы показать перспективность этой науки, народнохозяйственную значимость новых ее направлений.

А. Ф. Иоффе был почетным академиком Всесоюзной ордена Ленина академии сельскохозяйственных наук им. В. И. Ленина и активно участвовал в ее работе. Его выступления на сессиях Академии неизменно собирали многочисленную аудиторию. Под его председательством проходили совещания по агрофизике в Агрофизическом институте. Участники Пленума ЦК КПСС 1959 г. слушали его вдохновенную речь о задачах и возможностях агрофизики в деле преобразования нашего сельского хозяйства.

Большое значение имела его записка в директивные органы о путях дальнейшего развития агрономии как науки. В ней можно видеть страстное желание ученого превратить эту все еще отсталую, по преимуществу описательную, но вместе с тем важнейшую для народа науку в передовую, основанную на точных законах природы. Мы можем с большим удовлетворением отметить, что вскоре после представления этой записки были созданы новые институты из числа названных им. Агрофизический институт, детище А. Ф. Иоффе, к девяностолетию со дня его рождения превратился в одно из самых крупных учреждений страны в области сельского хозяйства. Он располагает квалифицированными научными кадрами, современным научным оборудованием и всеми другими средствами для успешной работы. Он весь устремлен на выполнение задач, поставленных его создателем.

15 Воспоминания об А. Ф. Иоффе 221

А. Г. Самой^кжии

При воспоминании об Абраме Федоровиче невольно возникает образ человека исключительно большой эмоциональной силы. Личная жизнь его тесным образом была связана прежде всего с наукой, а также с литературой, музыкой, живописью. Одной из характерных черт Абрама Федоровича было то, что он не мог что- либо делать бесстрастно. Будь то наука, искусство или вопросы обыденной жизни ——все, по какому бы поводу ни высказывался Абрам Федорович и что бы в этих областях он ни делал, все было пронизано его индивидуальностью и доброжелательностью к людям. При этом яркое проявление индивидуальности Абрама Федоровича во всех областях жизни вовсе не носило черт субъективности. Его отношение к разным проблемам науки, искусства, вообще к людям исходило из глубокого изучения многообразных явлений жизни, из тщательного продумывания окружающей действительности, из твердых, выработанных с годами убеждений. Большая убежденность, а не субъективность, являлась основой индивидуальности Абрама Федоровича и ее проявлений.

К сожалению, мое личное научное и вообще духовное общение с Абрамом Федоровичем началось только в последние годы его жизни, хотя знаком я с ним давно. Еще в 1918 г., возвращаясь из Крыма, Абрам Федорович по просьбе Я. И. Френкеля посетил в Москве моих родителей, но в то время я был еще маленьким, и, конечно, в воспоминаниях о том визите у меня остался только внешний обаятельный облик очень доброго и внимательного человека.

После окончания Ленинградского университета я начал работать в Физико-техническом институте в отделе, руководимом Я. И. Френкелем. В то время я часто видел Абрама Федоровича и слушал его выступления на институтских семинарах и на различных научных заседаниях другого рода. Основное яркое впечатление тех лет ——это доходчивость его выступлений. Помню, я всегда удивлялся тому, что я хорошо понимаю то, о чем он говорил,——или по крайней мере мне тогда казалось, что я понимаю.

Потом последовал 14-летний период моей работы в Горьковском университете, где я занимался некоторыми вопросами теории металлов и в значительной степени отошел от школы Иоффе, хотя иногда и встречался с Я. И. Френкелем.

В 1949 г. я перешел на работу в Черновицкий университет. Здесь я начал заниматься полупроводниками. В связи с этим мне пришлось изучать работы Абрама Федоровича и его сотрудников. Нужно сказать, что влияние идей Абрама Федоровича и его школы на меня было чрезвычайно велико. Я начал пытаться разраба-

тывать некоторые вопросы теории полупроводников, в частности механизма возникновения термоэдс.

Однако особенно меня увлекла идея Абрама Федоровича о связи между электрическими свойствами полупроводников и природой химических сил, которая была им с исключительной ясностью высказана впервые в 1951 г. Я пытался применить эти идеи к исследованию свойств монокристаллов германия и кремния, поскольку в этих полупроводниках имеется в чистом виде ковалентная связь между атомами и, таким образом, твердая почва, на основе которой можно строить теорию электрических свойств этих элементов. В то время удалось показать, что действительно основные особенности спектра носителей германия и кремния с дырочной проводимостью можно наглядно понять и количественно описать исходя из представления, что в этих элементах атомы связаны единым ковалентным облаком электронов. Замечу попутно, что эти работы были усовершенствованы К. Я. Штивельманом в тот период, когда я работал уже в Институте полупроводников в Ленинграде.

Об этих работах я писал Абраму Федоровичу и рассказывал ему при личных встречах в Ленинграде. Работы вызывали очень большой интерес у Абрама Федоровича. В результате он пригласил меня и двух моих сотрудников переехать в Ленинград, и с осени 1957 г. я работал уже в ИПАНе. Вот тогда и началось мое постоянное, но, к сожалению, недолгое общение с Абрамом Федоровичем, которое оставило у меня неизгладимые впечатления. II мне хотелось бы поделиться некоторыми из них.

Как ученый Абрам Федорович имел мировую известность. Когда задумываешься над вопросом о том, чем именно Абрам Федорович завоевал всеобщее признание, то неизбежно приходишь к выводу, что причиной этого является большое количество новых идей, высказанных Абрамом Федоровичем, идей, которые оправдались и стали разрабатываться дальше во многих странах мира. Пожалуй, это одна из основных причин мировой популярности Абрама Федоровича.

Мне кажется, что научную деятельность Абрама Федоровича можно определить двумя характерными чертами, которые придают его творчеству яркую индивидуальность: это необычайная интуиция в физике и всесторонний глубокий анализ изучаемых явлений.

Абрам Федорович был тонким и искусным экспериментатором. Экспериментальное изучение явлений, измерение были для него основным методом познания, и вместе с тем измерения никогда не имели для него самодовлеющего значения, он никогда не производил их «впрок». Измерения ему были нужны для физического толкования явления. Проникновение в сущность явления ——вот что было главным для Абрама Федоровича. И нужно сказать, что этот подход к изучению физических явлений вошел в плоть и кровь его многочисленных учеников и последователей.

Экспериментальное искусство Абрама Федоровича было очень высоко. Нужно сказать, что его экспериментальные результаты никогда или почти никогда не оспаривались. Однако научные представления Абрама Федоровича неоднократно вызывали острые дискуссии на самых авторитетных форумах мира, и почти всегда Абрам Федорович умел доказать их справедливость. Если же критика оппонентов убеждала его в необходимости пересмотра представлений, он всегда об этом заявлял с подкупающей прямотой. Большинство же идей Абрама Федоровича вызывало большой резонанс среди физиков всего мира.

В связи с этим хотелось бы подчеркнуть, что любовь к научным спорам, к различного рода дискуссиям была одной из основных особенностей творческого метода Иоффе.

Хорошо известо, что Абрам Федорович был вообще демократичным в общении с людьми. Особенно демократичен он был в научных дискуссиях. Он одинаково охотно спорил по научным вопросам и с академиками, и с научными сотрудниками, и с лаборантами, и со студентами. Он очень ценил в людях творческий дух и самостоятельность мышления.

Очень интересными бывали оценки, даваемые им молодым сотрудникам. Иногда спросишь: «Абрам Федорович, какого Вы мнения о таком-то?».——«Кажется, это способный человек, он всегда со мной спорит».

Помню, во время моей работы в ИПАНе был такой случай. На одном из общеинститутских семинаров Абрам Федорович более часа стоял у доски и спорил по очереди почти со всеми в зале, в котором находилось несколько десятков сотрудников. После такого продолжительного и горячего спора он сказал: «Возможно, что я неправ».

Я уже упоминал о том, что Абрам Федорович больше всего ценил в своих сотрудниках творческий дух. Однажды в беседе со мной он высказал сожаление, что в институте выдвигается мало новых идей. Я ему на это возразил: «Абрам Федорович, выдвигать новые идеи очень трудно, часто они оказываются неверными».— «По моему мнению, лучше выдвинуть 1000 новых идей, из которых 999 окажутся неверными, чем не выдвинуть ни одной».

Абрам Федорович был «мощным генератором» новых идей, которыми он щедро делился с другими. Именно поэтому он смог стать воспитателем целого поколения физиков.

А. Ф. Иоффе был экспериментатором, однако нельзя по-настоящему понять его ход мыслей, его физические идеи, оставив без внимания его отношение к теоретической физике.

Конечно, Абрам Федорович не был теоретиком в современном понимании этого слова. Нельзя, правда, сказать, что он не умел производить вычисления. Известно, что в молодости он выполнил теоретическую работу по статистике световых квантов, во многом предвосхитившую знаменитую работу Бозе. Однако несомненно,

что математический анализ не был его методом исследования. Но вместе с тем оп хорошо понимал дух современной теоретической физики и умел широко пользоваться ее представлениями.

Нужно сказать еще об одной особенности отношения Абрама Федоровича к теоретической физике: он глубоко верил в то, что теория может объяснить и правильно отобразить наблюдаемое явление. Именно эта глубокая вера в силу теории позволяла ему ставить все новые и новые проблемы перед теоретиками. В частности, он требовал коренной переработки теории полупроводников ——и, нужно сказать, как это выясняется теперь, проявил при этом исключительную прозорливость.

Чрезвычайно важно подчеркнуть, что Абрам Федорович не признавал никакой «отсебятины» в физике вообще и в теоретической физике в частности. Даже очень хорошие физики-экспериментаторы часто любят придумывать свои объяснения наблюдаемым явлениям, и эти объяснения подчас противоречат основным положениям современной физики. Абрам Федорович этого никогда не допускал. Хотя и бывали случаи, когда теоретики критиковали некоторые его представления, но потом оказывалось, что он был гораздо ближе к истине, чем они.

Отношение Абрама Федоровича к теоретической физике можно проиллюстрировать на примере так называемой проблемы малой подвижности. Изучая экспериментальный материал, Абрам Федорович обнаружил, что имеется большой класс полупроводников, в которых длина свободного пробега электрона меньше или порядка постоянной решетки. Исходя из этого, Абрам Федорович считал, что обычные представления о движении электрона в кристалле как о свободном прямолинейном движении между двумя столкновениями с рассеивателем здесь неприменимы. Он утверждал, что здесь, скорее, подходит представление о последовательных «перескоках» электрона с атома на атом, и в связи с этим вспоминал старую работу Я. И. Френкеля, который, исходя из подобных представлений, пытался развить теорию электропроводности металлов. Однако работа Я. И. Френкеля была сделана еще до создания зонной теории твердых тел и с точки зрения последней была непонятной. Поэтому теоретики сначала сомневались в правильности высказываемых Абрамом Федоровичем представлений. Между тем Абрам Федорович подчеркивал, что существовавшая тогда кинетическая теория явлений переноса в полупроводниках явно носила черты классических представлений и исходила из того, что в невозмущенном состоянии электрон обладает определенной скоростью. Именно против этого и возражал Абрам Федорович, считая, что по крайней мере для полупроводников с малой подвижностью теория должна быть построена без учета этого предположения. Конечно, не будучи теоретиком, Абрам Федорович не мог конкретно указать, как такую теорию

построить, но он был убежден в том, что это возможно и необходимо сделать.

Замечательно то, что в те же годы появилась известная работа японского теоретика Кубо, который в принципе решил проблему, поставленную Абрамом Федоровичем. Кубо нашел такие общие выражения для электропроводности и других кинетических коэффицентов, которые не связаны с предположением, что невозмущенным состоянием электрона является плоская волна. Поэтому естественно было ожидать, что проблема малой подвижности должна решаться при помощи метода Кубо. Действительно, дальнейшее развитие теории, как теперь говорят, прыжковой проводимости шло по пути применения метода Кубо.

Нет никаких оснований утверждать, что Кубо создал свой метод под влиянием идей А.①.Иоффе. Безусловно, он пришел к этому самостоятельно. Однако замечательно то, что экспериментатор независимо от теоретика пришел к выводу о необходимости и возможности создания такой теории. В настоящее время прыжковая проводимость стоит в центре внимания многих крупных ученых. Несомненно, что эта проблематика была стимулирована идеями Абрама Федоровича, о чем свидетельствуют прямые высказывания многих специалистов. Тем более несомненной заслугой лично Абрама Федоровича является то обстоятельство, что его ученики занимают ведущее место в разработке теории прыжковой проводимости.

Следует также упомянуть, что аналогичные представления Абрам Федорович развивал и для движения фононов. Он обнаружил класс полупроводников с очень малой решеточной теплопроводностью. Если для этих полупроводников рассчитывать длину свободного пробега фононов, то она окажется меньше или порядка постоянной решетки. Поэтому А. Ф. Иоффе считал, что к этим полупроводникам неприменимо представление о тепловых колебаниях решетки как о фононном газе и что в таких полупроводниках теплопроводность осуществляется путем передачи квантов энергии от одной электронной ячейки к другой. Однако в отличие от теории прыжковой проводимости решеточная теплопроводимость с этой точки зрения еще не разработана.

Я упомянул о проблеме малой подвижности, или прыжковой проводимости, именно для того, чтобы на этом примере проиллюстрировать, насколько Абрам Федорович был проницательным в вопросах теоретической физики. Впрочем, мы еще сможем убедиться в этом в дальнейшем на других примерах.

Абрам Федорович подвергал весьма тонкой критике зонную теорию полупроводников в области, в которой применимость ее обычно не вызывала никаких сомнений, т. е. в полупроводниках с довольно большой подвижностью, в которых можно было сохранить классические представления о характере теплового движения носителей тока.

Поводом для этой критики послужили экспериментальные дай- ные, полученные в лабораториях А. Ф. Иоффе и его учеников, а также обобщение экспериментальных данных, известных из литературы, относительно поведения полупроводников при утере дальнего порядка в расположении атомов.

Дальний порядок исчезает прежде всего при плавлении кристаллов. Ближний порядок сохраняется, как известно, в жидкостях. Абрам Федорович первым обратил внимание на то, что в зависимости от поведения при плавлении полупроводники могут быть разделены на два класса: не меняющие ближний порядок и меняющие его. В первом случае электрические свойства полупроводников меняются незначительно, что можно объяснить изменениями объема или плотности при плавлении. Во втором случае электрические свойства меняются кардинальным образом. Ярким примером второго класса полупроводников может служить германий, в котором при плавлении резко возрастает координационное число и который приобретает типичную металлическую проводимость.

Отсюда Абрам Федорович сделал вывод о том, что свойство кристаллов быть диэлектриком, полупроводником или металлом определяется не дальним порядком, а ближним порядком. Первоначально это звучало весьма парадоксально, поскольку, согласно современным представлениям, упомянутые три класса кристаллов обусловлены структурой энергетических зон, а вообще представление о зонном энергетическом спектре твердых тел было обосновано строгой периодичностью в расположении атомов в кристалле, т. е. дальним порядком, и считалось атрибутом, присущим именно правильным кристаллам.

Наоборот, Абрам Федорович утверждал, что зонный энергетический спектр присущ не только твердым телам, но и жидким, и видел подтверждение этому в том, что многие полупроводники при плавлении сохраняют дырочную проводимость, а последняя непременно свидетельствует о наличии почти полностью заполненных зон.

Абрам Федорович сделал и дальнейшее обобщение. Он предсказал наличие электронной проводимости в твердых телах, лишенных дальнего порядка. Другими словами, он предсказал существование аморфных и стеклообразных полупроводников. Хорошо известно, что эти идеи Абрама Федоровича стимулировали большее количество экспериментальных работ, и аморфные и стеклообразные полупроводники действительно были обнаружены.

Однако зонная теория в области своей применимости, можно сказать, действовала практически безотказно и была, а также является и теперь, основным орудием теоретического исследования полупроводников. Таким образом, по инициативе А. Ф. Иоффе возникли две теоретические проблемы: первая — обоснование наличия зонного энергетического спектра в жидких и твердых аморфных телах, вторая ——объяснение, почему зонная теория даже

б бе простейшем варианте (теорйи свободных электронов) приводила к хорошим результатам не только в случае строгой периодичности кристаллов. В последних своих работах по этому поводу Абрам Федорович рассматривал зонную теорию как удобное вычислительное средство.

Конечно, как и в случае с проблемой малой подвижности, Абрам Федорович, не будучи теоретиком, не мог указать конкретных путей развития теории кинетических явлений в аморфных телах, однако здесь, как и в том случае, он проявил необычайную прозорливость и дар предвидения.

Необходимо остановиться еще на другом аспекте проблем, поднятых Абрамом Федоровичем. Если электрические свойства конденсированных систем определяются ближним порядком в них, то отсюда следует, что они определяются характером химической связи, поскольку именно химическими связями и определяется ближний порядок. При этом Абрам Федорович понимал химическую связь, как и принято сейчас, как реальное распределение электронной плотности в элементарной ячейке тела.

И эта идея Абрама Федоровича вызвала к себе интерес ученых. Появилось множество работ, в которых пытались связать полупроводниковые свойства веществ с природой химической связи в них и на основании этого предсказать существование новых полупроводниковых соединений. В других работах были попытки связать ширину запрещенной зоны с энергией образования тела. В последнее время, спустя почти 20 лет после того, как Абрам Федорович впервые высказал свои идеи, стали появляться монографии по физической химии полупроводников, в которых подытоживаются эти работы, носившие полуэмпирический характер и поэтому мало поддающиеся математической обработке.

В заключение мне хотелось бы сказать несколько слов об Абраме Федоровиче как руководителе института, хотя эту сторону его деятельности я знаю гораздо меньше. Я также недостаточно хорошо знаком со стилем его административной деятельности, хотя я имел возможность наблюдать, что в огромном большинстве случаев он действовал убеждениями, а не использовал директорскую власть.

Абрам Федорович уделял очень много внимания вопросам дальнейшего развития института, причем развития не только его материальной базы, но также и его научной тематики. Он с большой ответственностью относился к составлению планов развития института, выявляя в них наиболее актуальные проблемы физики полупроводников, рассылал их основным сотрудникам института для изучения и внесения своих корректив, причем непременно требовал письменного ответа, считая, что таким образом достигается наиболее глубокое проникновение в сущность вопроса.

Однако самым незабываемым было то, что Абрам Федорович фактически являлся вдохновителем почти всех работ, ведущихся

в ЛФТИ. Конечно, в институте проводились и работы, инициаторами которых были другие ученые. Он никогда не ущемлял интересов своих учеников. И тем не менее он был вдохновителем и основным автором почти всех идей, родившихся в институте.

Это умение вдохновлять людей, убеждать их позволило ему стать научным руководителем большого коллектива и создателем новых научных направлений.

Нельзя также не сказать об Абраме Федоровиче как о руководителе общеинститутского семинара. Он придавал большое значение регулярной работе семинара, серьезной подготовке докладов, активному участию в их обсуждении. Он был душой семинара. Своими выступлениями, замечаниями, репликами он превращал семинар в нечто необычайно интересное. Семинар Абрама Федоровича посещали многие крупные физики Ленинграда, Москвы и других городов. Многие иностранные гости института выражали свое восхищение этим семинаром.

Таким был незабвенный Абрам Федорович.

А. Ф. иудновскнИ

В августе 1930 г. в Одессе проходил I Всесоюзный съезд физиков. Для нас, студентов-старшекурсников Одесского государственного университета, съезд был совершенно исключительным событием, а для меня лично определил всю дальнейшую жизнь.

В чудесном здании Физического института, помещавшемся, как и теперь, в тенистом дворе университета, велась довольно оживленная по тем временам работа. Руководил ею обаятельный человек и прекрасный физик Елпидифор Анемподистович Кириллов.

Группа молодых энтузиастов,——таких как В. С. Горский, Р. Я. Берлага, немногцм старше тех юнцов, которым они только недавно начали преподавать различные разделы экспериментальной и теоретической физики,——активно включилась в исследование интересной проблемы, посвященной механизму кристаллизации. К этой энергичной и инициативной группе в числе нескольких студентов присоединился и я. Целые дни и часто значительную часть ночей мы проводили в лаборатории над опытами, азартно обсуждая их результаты.

В эти годы решающую роль играл личный энтузиазм одиночек, отдельных групп. Физика развивалась в слабо оснащенных единичных лабораториях в нескольких городах Советского Союза. Масштабы исследований были ограниченными, и никто не мог предсказать, что время, когда физика станет основой прогресса,

а физическим экспериментом будут заниматься многочисленные коллективы, владеющие совершенным и могучим арсеналом приборов и всевозможных материальных средств, так близко.

Действительно, в конце 20-х и начале 30-х годов никто не мог предсказать современного состояния физики, но если кто-либо из ученых и мог увидеть очертания физики второй половины XX в., то в первую очередь это был Абрам Федорович Иоффе. Именно это качество было одним из самых ценных у Абрама Федоровича. Чувство предвидения в отдаленном будущем основных тенденций и направлений в физике определяло характер всей его деятельности, достигшей 40 лет назад своей кульминации.

Полный физических и духовных сил, цветущий Абрам Федорович был буквально переполнен самыми дерзкими и, как казалось многим, несбыточными планами. Именно в эти годы по его инициативе началась организация провинциальных физико-технических институтов, вскоре покрывших густой сетью Советский Союз. Тогда же воплотилась в жизнь его идея о создании физических лабораторий, ставших неотъемлемой частью любого промышленного предприятия.

Вот в это время ничем не проявивший себя, никому не известный провинциальный юноша заплетающимся языком, скороговоркой, без всякого шанса на успех пытается изложить некоторые свои соображения о возможном термодинамическом объяснении опытных данных по кристаллизации авторитетнейшему физику страны, главе самой крупной экспериментальной школы Советского Союза. Теперь я понимаю, сколь наивными были мои попытки установить истину. Но в молодости нам кажется, что мы непогрешимы в своих суждениях, что мы владеем истиной, — и только этим, да поддержкой и даже настоянием товарищей я и могу объяснить свою решимость в одном из перерывов между заседаниями съезда подойти к Абраму Федоровичу, чтобы изложить ему свои «железные» доводы. Запинаясь, волнуясь до того, что на лбу выступил пот, я пролепетал несколько фраз о своих «теориях». И вот совершается чудо! В ответ я слышу неожиданные и до сих пор незабываемые слова: «Да, это интересно, давайте присядем где-нибудь, расскажите подробнее». Только потом, спустя несколько лет, я понял, почему в тот день Абрам Федорович выслушал меня с таким вниманием и в заключение в ласковой, обворожительной форме, свойственной ему одному, сказал: «Имейте в виду, молодой человек, если Вы захотите, я Вас возьму к себе на работу после окончания вуза. Напишите». Я просто нечаянно «угодил» Абраму Федоровичу, питавшему всю жизнь особую симпатию к термодинамике и ее логическим приемам, которыми я в разговоре оперировал.

Весной 1933 г. я написал А. Ф. Иоффе письмо, где напомнил ему о нашем разговоре и несколько сентиментально изложил свои тяжелые семейные обстоятельства. И вот я сразу же получаю

ответ! Конечно же, это произошло не потому, что Абрам Федорович, обремененный множеством забот и встречами с огромным количеством людей, запомнил случайный разговор, имевший место два с половиной года тому назад, с мальчишкой-студентом. Вернее всего, это была реакция очень доброго и доброжелательного человека на так наивно выраженную просьбу. Теперь я вполне убежден, что в этом случае проявилась замечательная черта характера Абрама Федоровича, которую впоследствии я много раз наблюдал не только по отношению к себе, но и ко всем, кто нуждался в помощи, ——в устройстве на работу, в отзыве, просто в теплом дружеском слове или, наконец, в материальной помощи. Кстати, материальную помощь, т. е., попросту говоря, деньги, Абрам Федорович вручил мне от себя лично в первый же месяц для устройства и окончательного переезда в Ленинград. Все мои неоднократные попытки в первые два-три года возвратить долг энергично отклонялись под тем или иным предлогом. Ну, а потом этот эпизод был предан забвению, и стало уже неудобным при сложившихся в дальнейшем взаимоотношениях упоминать о нем. Очень многие его ученики хорошо знали характерные для Абрама Федоровича отзывчивость и готовность прийти на помощь в нужный момент.

Итак, я был принят в Физико-технический институт и определен в лабораторию Б. М. Гохберга. В те годы лаборатории института были малочисленны и жизнь каждого ее члена была близка всем сотрудникам. Никогда не забыть атмосферы взаимопонимания, добросердечности, царившей в этой маленькой ячейке, где Б. М. Гохберг и О. Г. Кваша так по-дружески отнеслись к моим первым самостоятельным шагам, помогли устроиться на преподавательскую работу в Ленинградском политехническом институте. Здесь, кстати, хочется напомнить о прекрасной практике, которую ввел Абрам Федорович. Он активно поощрял совмещение научной работы с преподаванием, считая, что они дополняют друг друга и способствуют формированию широкообразованного физика. Он считал, что научный работник должен овладеть не только той узкой областью знаний, в которой является специалистом, но обязан освоить и смежные и даже отдаленные области физики. Он много раз повторял, что чтение лекций, заставляя преподавателя концентрированно и последовательно излагать мысль, шлифует язык, способствует логическому и стройному мышлению; оно необходимо, с одной стороны, для формирования будущих физиков, которые, находясь в контакте с исследователями, могут многое почерпнуть у них в отношении характера и стиля работы, а с другой стороны, сам преподаватель, находясь среди молодежи, не стареет, заражается свойственным молодежи задором, ограждает себя в какой-то мере от консерватизма, столь вредного для науки. В правильности этой позиции Абрама Федоровича я убедился на собственном примере.

Как-to в середийе 40-х годов я пожаловался Абраму Федоровичу на усталость и выразил желание оставить преподавание. Он резко запротестовал, — и запротестовал не как декан физико-механического факультета и заведующий кафедрой экспериментальной физики, а потому, что считал вредным разрыв с молодежью,—— и недвусмысленно дал понять, что в результате не только не получится желанного облегчения для нормальной научной работы, а наоборот, последняя пострадает от такого шага. В связи с этим хочу рассказать, как в моем присутствии довольно зрелый физик выяснял у Абрама Федоровича возможность поступления в Физико-технический институт. При этом он весьма сбивчиво, отрывисто выражал свои мысли, перескакивал с предмета на предмет. «Я Вас возьму, — заявил Абрам Федорович, — но прошу, сначала устройтесь на преподавательскую работу». После ухода этого человека он заметил: «Дельный человек, год-другой преподавания ему необходим, как воздух».

Однако вернусь к работе в Физтехе. Недолго мне довелось оставаться в его стенах. В то время Абрам Федорович был увлечен развитием созданного им в 1932 г. Физико-агрономического института. Он считал, что в нашей стране с ее обширными землями и половинным крестьянским населением необходимо подвести под сельское хозяйство прочную научную базу, основанную на физическом анализе природных явлений, количественном учете многочисленных факторов, определяющих урожай, с тем, чтобы получить возможность сознательно и активно воздействовать на растение и окружающую его среду в нужном для человека направлении. Абрам Федорович так увлекся этой идеей, его так радовала мысль, что и промышленность, и сельское хозяйство будут вооружены физическими методами исследования, что для реализации своей концепции он не жалел ни сил, ни энергии.

В те годы он пишет ряд статей в газеты, где в популярной форме излагает существо своих идей, устанавливает научный контакт с замечательным биологом Н. И. Вавиловым и заручается его поддержкой и одобрением в своих начинаниях, привлекает к сотрудничеству в институте первоклассных биологов — Н. А. Максимова и Г. М. Франка (последний становится его заместителем по этому институту) и великолепных физиков, как из состава Физико-технического института, так и из других учреждений. В частности, сотрудниками института, становятся Б. П. Александров, С. Е. Бреслер, В. П. Жузе, П. П. Кобеко, В. П. Константинова, Е. В. Кувшинский, А. В. Куртенер, Г. П. Михайлов, Д. Л. Талмуд, А. И. Шальников и многие другие.

Абрам Федорович подбирает и молодежь, на которую в дальнейшем можно будет опереться, В поле его зрения попадаю и я. Он вызывает меня в кабинет и убежденно, вдохновенно рассказывает о горизонтах новой, зарождающейся агрофизики. Спустя какое-то время он долго гуляет со мной по коридору второго этажа

Физтеха, и я слышу пророческие слова о том, что вторая половина XX в. будет веком биофизики, что физический фронт науки повернется в сторону биологии, медицины и сельского хозяйства и что предстоит захватывающая, всепоглощающая работа по созданию исключительно перспективной и полностью новой отрасли технической физики. Внешне ничего не меняется. Физико-агрономический институт в течение первых пяти лет остается в стенах Физико-технического института. Одна крыша, один директор, одни и те же порядки, одни и те же люди работают в обоих институтах. А главное ——сохраняется атмосфера, типичная для школы Иоффе.

Я стал сотрудником Физико-агрономического института. Впоследствии он был правильно переименован в Агрофизический институт (АФИ), чем подчеркивалась его физическая сущность. Символичная деталь: АФИ ——это и инициалы Абрама Федоровича Иоффе. Это, несомненно, случайное совпадение было приятным. Нельзя не вспомнить, что этот институт был его любимым детищем; к агрофизике он испытывал неизменное влечение и проявлял к ней интерес до последнего дня своей жизни.

Абрам Федорович, как известно, организовал 16 институтов, но директором был одновременно только в двух: сначала в Физико-техническом и АФИ, а затем в Институте полупроводников и АФИ. Последним он руководил без перерыва ——от первого дня его организации до рокового дня своей смерти, 14 октября 1960 г. Оглядываясь назад, я могу считать, что сделал правильный выбор, связав свою жизнь с агрофизикой и АФИ, ибо, помимо всего прочего, это позволило мне все сознательные годы, всю трудовую деятельность пройти рядом с Абрамом Федоровичем, научиться у него многому ——не только в работе, но и в отношении к жизни, к людям, к сотрудникам.

14 октября 1960 г. с утра я направился в Институт полупроводников и был там между 9 и 10 час. Мне, как члену комиссии АФИ по празднованию восьмидесятилетия А. Ф. Иоффе, предстояло уточнить с руководством ИПАНа некоторые вопросы предстоящего события: процедуру торжественного заседания, намеченного банкета и т. п. До этого я решил зайти к Абраму Федоровичу, чтобы решить несколько текущих дел по работе своей лаборатории. В его кабинете я провел минут 20. Он был хорошо настроен, в обычной форме, по крайней мере мне так показалось. Он подписал бумагу для представления статьи в журнал и спросил, как подвигается одна из работ, которой он особенно интересовался (теплопроводность в области плавления полупроводников). Затем я коснулся юбилея, но на эту тему Абрам Федорович говорил без энтузиазма, ограничился несколькими замечаниями и просил меня зайти к Анне Васильевне для согласования деталей. Когда через пару часов я приехал в АФИ, мне тут же сказали, что по телефону сообщили о смерти Абрама Федоровича. Нет необходи-

Мости говорить об ошеломляющем действии, которое произвело это известие на всех нас.

Из 30 лет знакомства с Абрамом Федоровичем мне посчастливилось 27 лет работать с ним в тесном сотрудничестве в Агрофизическом институте. За эти годы я был свидетелем и участником всех поворотов в судьбе института. Были длительные периоды подъема, радужных надежд, удовлетворения от успехов в работе, были и огорчения, и трудности. В период становления института господствовал дух бодрости и оптимизма. С одной стороны, прекрасное отношение физиологов и биологов, с другой ——приток крупных физиков давали основание для веры в осуществление широких замыслов. Любопытны первые распоряжения по институту.

ПРИКАЗ № 1

по Физико-агрономическому институту 17 января 1932 г.

На основании решения Коллегии Наркомзема GGGP от 5/1-32 г. и постановления Президиума Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В. И. Ленина (протокол № 89 от 7/1-32 г.) считать организованным Физико-агрономический институт.

С 15 января для проведения организационной работы зачислить: директором института академика Иоффе А. Ф. по совместительству, зам. директора по физиологии профессора Максимова Н. А. по совместительству,

зам. директора по физике Франка Г. М.,

секретарем института Пундровского Н. Н. временно и по совместительству,

руководителями групп: Мальчевского В. П., Жузе В. П., Талмуд Д. Л., научными сотрудниками: Родионова С. Ф., Тагееву С. В., Орлову О. Б., Алексееву К. И., Скворцова С. С.

Зам. директора (подпись) Франк.

Вскоре возникает более стройная структура института; организуется световая, электрическая, энергетическая, пленочная группы, группа биофизики. В дальнейшем создаются секторы и лаборатории с четкими задачами и разработанными планами. Однако не всегда шло так гладко. Руководителем ВАСХНИЛ становится Т. Д. Лысенко, который никогда не одобрял идеи применения физики в сельском хозяйстве и время от времени давал это почувствовать. К тому же разросшийся коллектив, ютившийся в помещениях Физико-технического института, выехал в новое здание, что отрицательно сказалось на составе института ——у многих из сотрудников Физтеха ослабли связи с ФАИ, а некоторые и вовсе ушли. Это почувствовалось также и на оснащении института приборами и оборудованием, которые раньше постоянно кочевали из ФТИ в ФАИ.

Война и эвакуация еще больше подорвали позиции института. Абрам Федорович, оставаясь директором АФИ, мог сообщаться:

с сотрудникамй только эпизодически или письменно. Институт потерял ряд прекрасных работников, таких как В. П. Мальчевский, Н. Н. Бонасевич, А. В. Куртенер, В. 3. Богомолов, Р. Н. Асейкин, В. П. Кислов,——погибших в блокадном Ленинграде и на фронте.

В 1944 г. Абрам Федорович начинает энергичную деятельность по подбору кадров, по оснащению лабораторий приборами и оборудованием, по обновлению тематики института.

Работа в АФИ закипела. Возобновились обсуждения текущей работы, разработка планов на будущее. Но навсегда запомнились не эти официальные заседания, а многочисленные разговоры и беседы в парке Политехнического института на пути от АФИ до Физтеха, в совместных командировках в Москве, на кафедре и факультете, в личной лаборатории А. Ф. Иоффе в Физтехе, а затем в Институте полупроводников. Именно в процессе таких контактов можно было подытожить результаты пройденного пути, дать волю фантазии и выработать планы на будущее. Теперь уже трудно вспомнить и установить, когда и при каких обстоятельствах Абрам Федорович высказал ту или иную идею, да это и не важно, но, безусловно, многие из интересных мыслей о будущем агрофизики, реализованных частично при жизни А. Ф. Иоффе и решаемых сейчас, были им высказаны и обсуждены в таких «неслужебных» разговорах со своими близкими сотрудниками. Приведу лишь некоторые из них. В основном обсуждались и исследовались вопросы взаимосвязи, комплексности и сопряженности, прогноза и активного воздействия, количественного обсчета, приборно-методического обследования, вопросы создания и применения информационно-измерительных и регулируемых систем.

Нередко на Ученом совете, утверждая очередной план, необходимо было отстаивать ряд новых тем за счет сокращения старых, чисто эмпирических разделов. В институте, особенно в первые годы, работали «классические» агрономы или агрометеорологи, не понимавшие физики. Некоторые из них великолепно работали в содружестве с физиками, кооперировались с ними, осваивали физические методы. Одним из таких энтузиастов был прекрасный человек Ф. Е. Колясев. В таком же духе работали В. П. Мальчевский и П. В. Вершинин. Однако часть людей из «чистых» агрономов нередко сопротивлялась развитию физики, видела угрозу для себя в расширении физического фронта. Абрам Федорович умел очень деликатно проводить необходимые решения в жизнь, без ущемления самолюбия отдельных лиц. Но иногда он проявлял решительность и давал бой, высказывая все, что думал о людях, от которых он уже ничего не ждал для развития науки. Порой он просто переставал их замечать, и это было чувствительней, чем увольнение. Однако я несколько раз слышал от Абрама Федоровича фразу о том, что он уволит того или иного человека лишь после того, как найдет ему другую работу либо в другом

учреждении, либо в другом амплуа, где он будет полезнее. Абрам Федорович редко выходил из себя и, как правило, проявлял терпимость. Иногда я слышал, как он говорил кому-либо: 《Вы же невозможный человек»,——и это уже выражало максимум неудовольствия. Но даже и эта фраза, по-видимому, требовала от него напряжения: при этом он весь покрывался краской.

Ровность характера, спокойствие, способность быстро овладевать собой после перенесенных неприятностей, как мне кажется, во многом объяснялась здоровой нервной системой Абрама Федоровича. Обычно на вопросы о самочувствии он отвечал: «Хорошо» или «Очень хорошо». Я слышал от него полушутливую фразу, которую запомнил. «Ну, знаете, я не враг себе и не так глуп, чтобы обращаться к врачам». Только в последние годы он стал прихварывать и, как все люди, не привычные к болезням, пугаться при недомогании.

Эти особенности характера Абрама Федоровича выручали его в тяжелые для него времена. Вспоминается, что, возвратившись из Москвы в 1936 г. после сессии Академии наук, где его деятельность и работа ЛФТИ подверглись несправедливому резкому осуждению, он был крайне взволнован и растерян, но это продолжалось недолго. В конце 40-х и в начале 50-х годов в ряде статей в журнале «Вопросы философии» и в других публикациях тех времен некоторые философы обвиняли Абрама Федоровича в идеализме, низкопоклонстве перед Западом и в других приписываемых ему «грехах». Это могло бы вывести из равновесия кого угодно. Но Абрам Федорович, благодаря своему природному оптимизму, выдержал эти нападки.

Природная доброта доминировала над всеми другими качествами А. Ф. Иоффе. Известно, что для защиты несправедливо обиженных людей он не останавливался ни перед каким начальством и выступал в качестве ходатая даже тогда, когда это могло повредить его благополучию. Эту доброту, доброжелательство я неоднократно испытал на себе и наблюдал в его отношении к окружающим. В конце Отечественной войны было трудно с медикаментами, и Абрам Федорович при всей своей занятости делами привозил мне из Москвы дефицитные тогда антиастматические препараты. Он был исключительно внимателен к людям. Как-то в гостинице «Москва», пешком поднимаясь к себе в номер на 10-й этаж, что он делал иногда и при исправном лифте, он обратился ко мне: «Вы поднимайтесь потихоньку, Вы ——астматик, а я пойду быстрее».

Председательствуя на одной из защит на физмехе в качестве декана, он знал, что диссертанта, представившего очень хорошую работу, готовятся 《срезать», забросав вопросами. Обстоятельства сложились так, что Абрам Федорович вынужден был отлучиться в Л①ТИ по срочному делу и передать председательство другому. При этом он предупредил диссертанта, чтобы тот не прерывал

доклада до его возвращения. Доклад продолжался, вопреки регламенту, свыше часа. Когда Абрам Федорович вернулся, он с деланным удивлением спросил: «Как, Вы еще докладываете? Ну, за это время, я думаю, Вы сумели так подробно осветить все стороны своей работы, что, надеюсь, вопросов ни у кого не осталось. Вот мы и скомпенсируем затяжку доклада сокращением процедурной части и перейдем прямо к высказываниям оппонентов. Нет возражений?». Недоброжелатели диссертанта вынуждены были подчиниться воле большинства. Абрам Федорович избавил диссертанта от лишних волнений.

Хотелось бы, хотя бы в нескольких словах, упомянуть о совершенно другой стороне жизни Абрама Федоровича, не связанной с научной работой.

Абрам Федорович очень любил живопись и неплохо разбирался в ней. Мы неоднократно обменивались мнениями по различным вопросам искусства и прежде всего о живописи. Абрам Федорович очень интересно и со знанием дела говорил об импрессионизме. Он весьма тонко чувствовал творчество художников этого направления, отмечал своеобразие формы и эмоциональное воздействие полотен импрессионистов. В картине Абрам Федорович больше всего ценил общее впечатление от нее, настроение, которое она создавала. Ему претил копиизм, откровенный натурализм. Он получал удовольствие, когда произведение искусства звало к размышлению, будило фантазию. У него всегда было желание досказать, дорисовать, додумать то, что художник не выразил до конца, и это стремление он считал крайне полезным и необходимым этапом процесса восприятия картины. Меньше всего он любил «ясные», примитивные картины, в которых художник все сделал за нас и нам ни умом, ни чувствами не приходится участвовать хотя бы в какой-либо степени в великом процессе творчества. Именно поэтому он всегда высоко ценил картины русского импрессиониста К. А. Коровина. Из современных художников Абрам Федорович любил свежую красочную палитру Н. А. Тырсы.

Какой темы ни коснись, можно вспоминать и вспоминать яркие, незабываемые высказывания Абрама Федоровича, интересные встречи с ним, разговоры и впечатления этого жизнерадостного, энергичного, благородного человека и большого ученого, каким навсегда останется светлый образ Абрама Федоровича.

[6 Воспоминания об А. Ф. Иоффе

Кратко об авторах

Абрикосов Николай Хрисанфович (р. 1908), химик, доктор хим. паук, профессор, заведующий лабораторией и отделом института металлургии АН СССР. Основные работы в области физико-химического анализа и химии полупроводников. Внес большой вклад в разработку методов получения чистых полупроводниковых материалов и изучение материалов для термоэлектрической энергетики.

Амирханов Хабибулла Ибрагимович (р. 1907), физик, действительный член АН АзССР и член-корр. АН СССР, председатель Президиума и директор Института физики Дагестанского филиала АН СССР. Работает в области физики полупроводников, теплофизики и абсолютной геохронологии. Разработал метод термокароттажа нефтяных скважин и моделирования промышленных процессов эксплуатации нефтяного пласта. Депутат Верховного Совета РСФСР.

Арсеньева-Гейль Агнесса Николаевна (1901), физик, доктор физ.-мат. наук, доктор философии Геттингенского университета. С 1923 по 1951 г.— научный сотрудник ЛФТИ. С 1955 г. — доцент кафедры электроники твердого тела физического факультета ЛГУ. Известна своими исследованиями фотоэлектрических явлений в ионных кристаллах и полупроводниках, тен- зоэффекта в полупроводниках и фотоэмиссии электронов с неметаллов.

Ахматов Александр Сергеевич (р. 1897), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор, заслуженный деятель науки РСФСР, заведующий кафедрой физики Московского станкоинструментального института.

Баумгарт Карл К ар л ович (1880—1963), физик, профессор ЛГУ, сотрудник ГОИ с 1918. Работал в области физической оптики, электрооптики. Известен своими трудами по истории отечественной науки и разработке научного наследия классиков науки.

Болтакс Борис Иосифович (р. 1912), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор. С 1946 по 1952 г. работал в «Й①ТИ. Заведующий лабораторией Института полупроводников АН СССР, заведующий сектором ФТИ. Известен своими работами по физике полупроводников (явления переноса, диффузионные явления, поведение примесей).

Бредов Михаил Михайлович (р. 1916), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор ЛПИ. С 1938 по 1953 г. работал в ЛФТИ. С 1953 по 1960 г.— сотрудник Института полупроводников АН СССР. С 1960 г.——заведующий отделом ФТИ. Работал по экспериментальному изучению элементарных электронных процессов в газах и по физике полупроводников (изучение спектров коллективных возбуждений электронов и решетки, легирование ионной бомбардировкой и др.). В последнее время работает в области космической физики.

Вреслер Семен Ёфимович (р. 1909), физик, доктор физ.-мат. нау", профессор ЛПИ, заведующий лабораторией Института ядерной физики АН СССР. С 1939 по 1952 г. заведовал лабораторией физико-химических проблем JI①ТИ. Известен своими работами в области физики полимеров и белков, а также по биофизике.

Броун Жозеф Львович (р. 1905), физик, научный руководитель лаборатории физики фотографических процессов Физического института Одесского университета. Член Научного совета по физике твердого тела АН УССР.

Буш Ванневер (Bush, Vennaver)——физик и электротехник. Директор Управления по научным исследованиям и усовершенствованиям, которое было создано для мобилизации научных ресурсов США в годы второй мировой войны.

Вальтер Вера Анатольевна (р. 1899), окончила ЛПИ. С 1925 по 1930 г. работала библиотекарем в ЛФТИ. В 1930 г. вместе с мужем, академиком АН УССР А. К. Вальтером, переехала в Харьков.

Волькенштейн Федор Федорович (р. 1908), физик-теоретик, доктор физ.-мат. наук, профессор МГУ. Старший научный сотрудник Института физической химии АН СССР в Москве. Работает в области теории полупроводников и теории катализа (электронная теория катализа на полупроводниках).

Вустер В. A. (Wooster W. А.), физик, специалист по физике кристаллов и кристаллографии. Профессор Кембриджского университета.

Генчель Леонид Венедиктович(р. 1895), окончил ЛПИ. Преподаватель механики в средних и высших учебных заведениях.

Гликина Марина Валентиновна (р. 1909), химик, канд. техн. наук. С 1935 по 1952 г. работала в ЛФТИ, занимаясь вопросами газонаполненного кабеля, высоковольтных конденсаторов и др., с 1945 г.——вопросами белковой химии. Во время блокады Ленинграда по заданию Сануправления Ленинградского фронта разработала и внедрила новый антибиотик для лечения газовой гангрены. С 1952 г. работает в Институте высокомолекулярных соединений АН СССР (модели ферментов и вопросы комплексообразования полимерных веществ).

Гликин Яков Давидович (р. 1900), архитектор. В 1934—1941 гг. — главный архитектор ЛФТИ, автор проекта здания циклотрона. Во время войны и блокады Ленинграда работал по маскировке города, строительству убежищ, укрытию памятников. Руководил работами по восстановлению Таврического дворца. В 1944—1949 гг. возглавлял сектор планировки и застройки городов Ленинградской области. Автор генерального плана восстановления Новгорода. С 1954 г. работает в Главном архитектурно-планировочном управлении при Ленгорисполкоме.

〔Гросс Евгений ①еморовнЗ (р. 1897—1972), физик, член-корреспондент АН СССР с 1946 г. Профессор ЛГУ с 1938. С 1944 г. и до конца жизни работал в ФТИ, одновременно с 1956 г.——в Институте по лупров одников АН СССР. Лауреат Ленинской и Государственной премий. Основные работы посвящены спектроскопии твердого тела (молекулярное рассеяние света). В 1951 г. открыл существование экситонов, предсказанное теоретически Я. И. Френкелем, занимался всесторонним изучением их свойств.

Гутин Семен Соломонович (1903), физик, канд. техн, наук, специалист до физике диэлектриков. Окончил ЛПИ, работал в ЛФТИ, редактировал «Журнал технической физики» и др. Проректор Новосибирского электротехнического института.

Девяткова Елена Дмитриевна (р. 1899), физик-экспериментатор, кайд. с.-х. наук. С 1935 по 1939 г. работала в Агрофизическом институте ВАСХНИЛ, с 1939 по 1951 г. — в Л①ТИ, с 1951 по 1969 г. — старший научный сотрудник и руководитель работ лаборатории тепловых явлений Института полупроводников АН СССР. Ближайший сотрудник А. Ф. Иоффе по исследованию теплопроводности полупроводников и ионных кристаллов.

Дорфман Яков Григорьевич (р. 1898), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор. Ученик и многолетний сотрудник А. Ф. Иоффе по Л①ТИ. В 1932 г. переехал в Свердловск с группой сотрудников ЛФТИ и работал в организованном А. Ф. Иоффе Уральском ①Til (ныне Институт физики металлов АН СССР). Заведующий сектором истории физики Института истории естествознания и техники АН СССР. Известен своими работами по физике металлов, магнетизму (диамагнитный резонанс), истории науки.

Иорданишвили Евгений^Константинович (р. 1928), физик, доктор техн, наук. С 1953 г. работал в Институте полупров одников АН СССР. Ряд лет работал под руководством А. Ф. Иоффе. С 1963 г. заведует ленинградской лабораторией Института источников тока. Работает в области энергетических применений термоэлектричества.

Классен Марина Викторовна (р. 1905), физик, доктор физ.-мат. наук. Заведует лабораторией Института кристаллографии АН СССР. В 1927 г. начала работать в ЛФТИ в аспирантуре у А. Ф. Иоффе по исследованию механических свойств кристаллов. Широко известна своими эсперимен- тальными работами по исследованию пластической деформации кристаллов и двойникованию. Многие работы посвящены изучению технически важных кристаллов (корунд, рубин и др.).

Классен Татьяна Викторовна (р. 1907), физик-экспериментатор, окончила физико-механический факультет ЛПИ. Занималась изучением теплопроводности жидкостей (оптический метод Иоффе—Классен) и твердых тел.

Кондратьев Виктор Николаевич (р. 1902), физико-химик, академик с 1953 г. Внес крупный вклад в развитие учения об элементарных процессах при химических превращениях. Разработал методы обнаружения свободных радикалов в фотохимических реакциях и реакциях горения. Исследования реакций с разветвленными цепями сыграли важную роль в развитии теории цепных реакций.

Константинов Борис Павлович (1910—1969), физик, академик с 1960 г. В 1930—1940 гг. работал в ЛЭ①И, с 1940 г. и до конца жизни — в ФТИ. С 1960 г.——директор этого института, профессор ЛПИ, вице-президент АН СССР, лауреат Ленинской и Государственных премий. Основные работы посвящены акустике, физической химии и астрофизике.

Крылов Алексей Николаевич (1863—1945), академик, математик, механик, кораблестроитель, историк науки, изобретатель. Известен своими основополагающими работами по теории приближенных вычислений и дифференциальных уравнений математической физики, по теории корабля, девиации магнитных компасов, гироскопов, баллистике и др.

Лёб Леонард|Бенедикт；(Loeb Leonard В.), физик, профессор физического факультета Калифорнийского университета (Беркли, США). Известен обоими классическими работами по газовой электронике (измерения подвижности ионов и электронов в газах, исследования ударной ионизации и пробоя и др.).

Обренмов Иван Васильевич (р. 1894), физик, академик с 1958 г. В 1919— 1924 гг. работал в ГОИ, с 1924 г. — в 力①ТИ, а с 1928 г. — в Украинском ФТИ. С 1929 по 1937 г. — директор этого института. Работы посвящены огь тическим и механическим свойствам монокристаллов и молекулярной спектроскопии. Разработал теорию и метод определения дисперсии. Внес

крупный вклад в сбзданйе отечественной оптической промышленности. Лауреат Государственной премии.

Остроумов Борис Андреевич (р. 1887), канд. физ.-мат. наук, профессор, окончил в 1913 г. Петербургский университет. Работал в Нижегородской радиолаборатории, в ГОИ им. С. И. Вавилова, Институте метрологии им. Д. И. Менделеева, ЛФТИ, Институте истории естествознания и техники, в ряде вузов страны. Известен своими трудами в области радиотехники, электроники, истории науки.

Платонова Светлана Георгиевна (р. 1935), физик, канд. техн, наук, доцент кафедры физики Ленинградского технологического института холодильной промышленности.

Ревут Исаак Борисовичв(р. 1909), агроном, доктор с.-х. наук, профессор. С 1937 г. и по настоящее время заместитель директора Агрофизического института ВАСХНИЛ. Работает в области агрофизики, физики дисперсных сред.

Регель Анатолий Робертович (р. 1915), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор. С 1938 по 1952 г.——старший научный сотрудник ЛФТИ, с 1952 г.——заведующий лабораторией Института полупроводников АН СССР, после смерти А. Ф. Иоффе с 1960 по 1971 г. — директор этого института; заведующий лабораторией ФТИ. Известен своими работами по механическим свойствам твердых тел и по физике полупроводников, в частности физике электронных жидкостей.

Самойлович Анатолий Григорьевич (р. 1906), физик-теоретик, доктор физ.-мат. наук, профессор, заслуженный деятель науки УССР. В 1931— 1935 гг. работал в ЛФТИ, в 1956—1962 гг. — в Институте полупроводников АН СССР. С 1962 г.——профессор, заведующий кафедрой Черновицкого университета. Известен своими работами по теории сплавов, поверхностному натяжению металлов, теории полупроводников (анизотропные полупроводники, теория явлений переноса с учетом анизотропного рассеяния и др.).

Семенов Николай Николаевич (р. 1896), физик и физико-химик, академик с 1932 г., вице-президент АН СССР, директор Института химической физики, лауреат Ленинской, Нобелевской и Государственных премий. В 1920—1931 гг. работал в ФТИ. Ближайший сотрудник и ученик А. Ф. Иоффе. Ему принадлежат фундаментальные исследования электрического пробоя диэлектриков. Создатель теории теплового взрыва и теории цепных химических реакций.

[Степанов Александр Васндьевн』(р. 1908—1972), физик, профессор, член-корреспондент АН СССР. Заведующий лабораторией ЛФТИ. Ближайший сотрудник А. Ф. Иоффе по изучению механических свойств твердых тел. Основные работы в области прочности и пластичности кристаллов. Автор метода получения изделий (трубы, трубы сложного профиля, листы, ленты и др.) непосредственно из расплава.

Стильбанс Лазарь Соломонович (р. 1917), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор. С 1954 по 1971 г. — заведующий лабораторией Института полупроводников АН СССР, заведующий лабораторией ФТИ. Ближайший ученик и сотрудник А. Ф. Иоффе по энергетическим применениям термоэлектричества и исследованию термоэлектрических полупроводниковых материалов.

Термен Лев Сергеевич (р. 1896), физик, специалист в области радиотехники и музыкальной акустики. С 1921 по 1927 г. стоял во главе лаборатории электрических колебаний ЛФТИ. Руководитель лаборатории музыкальной акустики Московской консерватории и заведующий лабораторией

реставрации центрального архива звукозаписи СССР при Совете Министров СССР.

Тимошенко Степан Прокофьевич (р. 1878), ученый и инженер в области прикладной механики. В 1913—1917 гг. — профессор Политехнического и Электротехнического института в Петербурге. В 1920 г. эмигрировал в Югославию, в 1922 г. переехал в США. Научный консультант компании Вестингауз и профессор Мичиганского (1927—1936) и Стенфордского (с 1936) университетов. Иностранный член АН СССР. Широко известен своими работами по теории упругости, сопротивлению материалов и строительной механике.

Фок Владимир Александрович (р. 1898), физик-теоретик, академик с 1939 г. Профессор ЛГУ с 1932 г. Лауреат Ленинской и Государственной премий. Основные работы относятся к квантовой механике, квантовой электродинамике, теории дифракции, распространению радиоволн и к общей теории относительности.

Чудновский Абрам Филиппович (р. 1910), физик, доктор физ.-мат. наук, профессор кафедры общей физики ЛПИ, заведующий отделом Агрофизического института ВАСХНИЛ. Работает в области теплофизики (теория методов определения тепло- и температуропроводности, тепловые свойства дисперсных сред, твердых тел) и агрофизики (физика почвы, приборостроение).

Сокращения:

ЛФТИ

——Ленинградский физико-технический институт АН СССР им. А. Ф. Иоффе. С 1967 г. ордена Ленина Физико-технический институт АН СССР им. А. Ф. Иоффе (ФТИ)

лэти

——Ленинградский электротехнический институт им. В. И. Ульянова (Ленина)

ЛПИ

——Ленинградский политехнический институт им. М. И. Калинина

ЛГУ

МГУ ВАСХНИЛ

Ленинградский университет им. А. А. Жданова

—Московский университет им. М. В. Ломоносова

——Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук им.

В. И. Ленина

АФИ

—Агрофизический институт

Именной указатель

Абдуллаев Гасан Мамед Багир-оглы (р. 1918), физик 175

Абрикосов Николай Хрисанфович (р. 1908), химик 175

Аверьянова Валентина Павловна (р. 1920), химик 177

Адамар Жак (1865—1963), французский математик 59

Аксенов Генадий Иванович, рентге- нофизик 74

АлександровАнатолийПетрович

(р. 1903), физик 9, 58, 162

Александров БорисПетрович

(1898—1969), физик 232

Алексеева Клавдия Ивановна, физик 234

Алиханов Абрам Исаакович (1904— 1971), физик 9, 15, 45. 60, 162, 195

Алиханьян Артемий Исаакович (р. 1908), физик 195

Аллисон С. К., американский физик 104

Алфимов Александр Георгиевич, физик 172

Альтенкирх Э., немецкий физик 210

Альтшуллер Агнесса Соломоновна (р. 1909), химик 77

Амирханов Хабибулла Ибрагимович (р. 1907), физик 171

Ампер Андре-Мари (1775—1836), французский физик и математик 25

Андреев Николай Николаевич (1880—1970), физик 46, 120, 156

Ансельм Андрей Иванович (р. 1905), физик 186

Аристотель (384—322 до н. э.), древнегреческий философ 25

Аркадьев Владимир Константинович (1884—1953), физик 90, 129

Аркель А. Е. ван, голландский физик 129

Арсеньева-Гейль Агнесса Николаевна (р. 1901), физик 72, 74, 153

Арцимович Лев Андреевич (р. 1909), физик 9, 195

Архангельский Александр Алексеевич (?—1926), физик 33

Архимед (ок. 287—212 до н. э.), древнегреческий математик и механик 60

Асейкин Ростислав Николаевич (1914—1943), теплофизик 235

Ахиезер Наум Ильич (р. 1901), математик 53

Ахматов Александр Сергеевич (р. 1897), физик 134

Бадмаев (Жамсарайн) П. А., авантюрист, врач тибетской медицины 30

Бак Томас, американский математик 104

БанасевичНиколайНиколаевич

(1891—1942), почвовед 235

БанкинаВиталия Федоровна

(р. 1931), химик 178

Бардин Иван Павлович (1883—1960), металлург 178

Батгишн Вадим Сергеевич, химик

Баумгарт Карл Карлович (1880— 1963), физик 18, 27, 111

Баширов Радиф Исхакович (р. 1929), физик 175

Беккерель Антуан Анри (1852— 1908), французский физик 155

Берлага Рудольф Яковлевич (1904— 4964), физик 229

Бернштейн Сергей Натанович (4880—1968), математик 5 3

Берроуз Эдгар (1885—1950), американский писатель 129

Бетховен Людвиг (1770—1827), немецкий композитор 129

Бобылев Дмитрий Константинович (1842—1917), механик 36

Богданов Александр Александрович (1873—1928), врач, философ 54

Богомолец Александр Александрович (1881—1946), медик 59

Богомолов Василий Захарович (1902—1942), агрофизик 235

Бодарэу Евгений Дмитриевич, румынский физик 33

Бозе Шатьендранат (р. 1892), индийский физик 224

Болтакс Борис Иосифович (р. 1912), физик 180, 185

Больцман Людвиг (1844—1906), австрийский физик 25, 61

Бонч-Бруевич Михаил Александрович (1888—1940), радиоинженер 伍9

Бор Нильс Генрик Давид (1885— 1962), датский физик 25, 53, 54, 102

Боргман Иван Иванович (1849— 19 伍)，физик 27, 32, 109

Борн Макс (1882—1970), немецкий физик 39, 45, 59, 102

БоровикСтанислав Антонович

(р. 1882), физик 110

БредовМихаилМихайлович

(р. 1916), физик 183

Бреслер Семен Ефимович (р. 1909), физик 159, 190, 232

Бриллиантов Николай Алексеевич (р. 1904), физик 52

Броун Жозеф Львович (р. 1905), физик 179

Булгаков Николай Александрович (1867—1935), физик НО

Бурсиан Виктор Робертович (1886— 1945), физик 20, 36, 41, 45, 47, 65

Бутыркина Елена Петровна (?— 1942), физик 63, 120

Буш Ванневер, американский электротехник 139

Бюргера Ж. М., голландский физик 129

Вавилов Николай Иванович (1887— 1943), ботаник 213, 232

Вавилов Сергей Иванович (1891— 1951), физик 45, 102, 169, 172, 180, 192

Вальтер Александр Филиппович (1900-1942), физик 66, 74, 100, 120

Вальтер Антон Карлович (1905— 1965), физик 8, 52, 67, 70, 170

Вальтер Вера Анатольевна '(р. 1899), инженер 62

Васильев Константин Николаевич, геофизик 72, 74

Вейскопф Виктор Фредерикс (р. 1908), немецкий физик 53

Вейхарт Г. Г., физик 20, 27, 36

Векшинский Сергей Аркадьевич (р. 1896), физик 8

Вершинин Петр Васильевич (1899— I960), агрофизик 220, 235

Видеманн Густав Генрих (4826— 1899), немецкий физик 75

Вильсон Чарлз Томсон Рис (1869— 1959), английский физик 32

Вин Вильгельм (1864—1928), немецкий физик 75

Виноградов Иван： Матвеевич (р. 1891), математик 60

Винчи Леонардо да (1452-—1519), итальянский художник, ученый 39

Витман Федор Федорович (1907— 1967), физик 162

Волейко Валериан Иванович, инженер 52

Волькенштейн Федор Федорович (р. 1908), физик 78, 166

Вольта Алессандро (1745—1827).

итальянский физик и физиолог 88

Воронин Анатолий Николаевич (р. 1916), инженер 78, 80, 182

Ворошилов Климент Ефремович (1881—1969), маршал Советского Союза 124

Вульф Георгий Викторович (1863—— 1925), кристаллограф 73

Вустер У. А., английский физик 188

Вятский Альтер Яковлевич (р. 1908), физик 78

Гааз Вандер Иоган (1878—1960), голландский физик 155

Гаврилов Александр Феликсович, математик 71, 73

Гагарин Андрей Григорьевич (1855—1921), инженер

Галилей Галилео (1564—1642), ита

льянский физик и астроном 25

Гамов Георгий Антонович (1904—

1968), физик 47, 53

Ган Отто (1879—1968), немецкий

физик и радиохимик 93

Ганс Р., аргентинский физик 88

Гасанов Рахми Гасанович (р. 1908), физик 175

Гаусс Карл Фридрих (1777—1855), немецкий математик и астроном 14

Гачковский Витольд Филиппович (р. 1904), физик 40

Гезехус Николай Александрович (1845—1918), физик 24, 26

Гей Владимир Вениаминович (р. 1900), физик 52, 58

Гейзенберг Вернер (р. 1901), немецкий физик 102

Гельмгольц Герман(1821—1894),

немецкий физик 14

Генчель Леонид Венедиктович (р. 1895), механик 141

ГерцГенрих Рудольф(1857—

1894), немецкий физик 14

Гёте Иоганн Вольфганг(1749—

1832), немецкий поэт и мыслитель 61

Гильберт Давид (1862—1943), немецкий математик 102

Глаголев Митрофан Михайлович (1881—1943), физик 111

Глаголева-Аркадьева Александра Андреевна (1884—1945), физик 3 5 Глазунов Петр Яковлевич (р. 1915), физик 195

Гликин Яков Давидович (р. 1900), архитектор 194

Гликина Марина Валентиновна (р. 1909), химик 189, 196

Гольдберг Артур, немецкий предприниматель 120

Гольдгаммер Дмитрий Александрович (1860—1922), физик 27

Горев Александр Александрович (1884—1953), электротехник 7, 118

Горовиц Григорий Хаимович (р. 1900), физик 52

Горский Вадим Сергеевич (1903— 1938), физик 52, 58, 229

Гофман Валентин Людвигович (1876—1961), архитектор 198

Гохберг Борис Михайлович (р. 1907), физик 190, 231

Гребенщиков Илья Васильевич (1887—1953), химик 26, 60

Григ Эдвард Хагеруп (1843—1907), норвежский композитор 129

Гринберг Георгий Абрамович (р. 1900), физик 66

Гриффитс А. А. (1893—1963), английский физик и инженер 39

Гришина Надежда Ивановна, референт ОФМ АН СССР 57

Гросс Евгений Федорович (1897—— 1972), физик 46, 143

Гудрис Наталия Матвеевна, физик 33

Гумбольт Александр (1769—1859), немецкий естествоиспытатель 14

Гутин Семен Соломонович (р. 1903), физик 155

Гурвич Александр Гаврилович (1874—1954), биолог 133

Давиденко Виктор Александрович (р. 1913), физик 78

Давиденков Николай Николаевич (1879—1962), физик 7, 46, 162

Давыдов Борис Иосифович (1908—?), физик 78

Дебай Петер (1884—1966), голландский физик 28, 45, 47

Девяткова ЕленаДмитриевна

(р. 1899), физик 70

ДевятковНиколайДмитриевич

(р. 1907), физик 70

Дестрио Жорж, французский физик 151

Дешман Саул, американский физик 96

Джелепов Борис Сергеевич (р. 1910), физик 192

Диккенс Чарльз (1812—1870), английский писатель 128

Дирак Поль Адриен Морис (р. 1902), английский физик 53

Добронравов Николай Иванович (1891—1949), физик 19

Донской Александр Васильевич (р. 1911), физик 80

Дорфман Яков Григорьевич (р. 1898), физик 6, 43—47, 51, 57, 66, 74, 85, 120

Дунаев Юрий Александрович (р. 19伍)，физик 78

Дыньков Владимир Николаевич (1888—1965), инженер-конструктор 40, 71

Есенин Сергей Александрович

(4895—1925), поэт 169

Жильцов Константин Павлович (1905—1943), педагог 7 7

Жузе Владимир Пантелеймонович (р. 1904), физик 76, 175, 181, 232, 234

Журков Серафим Николаевич (р. 1905), физик 162

Зигбан Карл Манне Георг (р. 1886), шведский физик 74

Златницын С. И., физик 33

Зоммерфельд Арнольд (1868—1951), немецкий физик 45

Зоннабенд А. Н., физик 33

Зысин Владимир Аронович (р.

1913), теплотехник 203

Иваненко Дмитрий Дмитриевич)(р. 1904), физик 167

Иванов Александр Александрович (1867—1939), астроном НО

Ионов Николай Ильич (р. 1913), физик 185

Иорданишвили Евгений Константинович (р. 1928), физик 199

Иосифян Андроник Гевондович (р.

1905), электротехник 79

Иоффе (урожд. Ечеистова) Анна Васильевна (р. 1903), физик 57, 68, 78, 136, 189, 193, 209

Иоффе Валентина Абрамовна (р. 1910), физик 126

Иоффе (урожд. Кравцова) Вера Андреевна (1881—1948), стоматолог 29, 34, 65

Иоффе Петр Федорович (1891—1947), инженер-гидролог 22

Капица Петр Леонидович (р. 1894), физик 6, 15, 37, 45, 58, 61, 64, 88, 89, 102, 128, 133, 148

Карманов Владимир Григорьевич Мр. 1913), биофизик 217

Карпинский Александр Петрович (1846—1936), геолог 5 7, 108

Кассо Лев Аристидович (1865—1914), министр просвещения в России 31

Кастерин Николай Петрович (1869— 1948), физик 54

Кваша Ольга Григорьевна (р. 1906), физик 231

Кельман Вениамин Моисеевич (р. 1915), физик 185

Кикоин Исаак Константинович (р.

1908), физик 9, 45, 51, 56, 57, 156

Кириллов Елпидифор Анемподисто- вич (1883—1964), физик 180, 229

Кирпичев Виктор Львович (1845— 1913), механик 26, 130

Кирпичев Михаил Викторович (1879—1955), теплотехник 7, 26, 29, 46, 126, 130

Кирпичева (урожд. Миловидова) Мелитина Владимировна (1887— 1923), физик 26, 37, 40, 63, 88, 98, 126, 128, 129

Кислов Василий Петрович (1900— 1947), теплофизик 235

Кистяковский Владимир Александрович (1865—1952), физико-хи- мик 26

Классен Виктор Эмилиевич (1877— 1944), инженер 122

Классен-Неклюдова Марина Викторовна 4(р. 1905), физик 40, 122, Классен Татьяна Викторовна (р. 1907), физик 126

Клаузиус Рудольф (1822—1888), немецкий физик 14

Кобеко Павел Павлович (1897— 1954), физико-химик 53, 66, 163, 172, 191, 220, 232

Кобзарев Юрий Борисович (р. 1905), радиофизик 163, 184

Ковальчик Татьяна Лаврентьевна (р. 1900), химик 80

Коловрат-Червинский Лев Станиславович (1884—1921), физик 6, 38

Коломиец Борис Тимофеевич (р. 1908), физик 78

Колосов Гурий Васильевич, механик 36

Колясев ①eqop Ефремович (1898— 1958), агроном 220, 235

Комар Антон Пантелеймонович (р. 1904), физик 58, 60, 147

Комаров Владимир Леонтьевич (1869—1945), ботапик 59

Комптон Артур Холли (1892—1962), американский физик 95

Кондратович Александр Константинович (р. 1905), физик 192

Кондратьев Виктор Николаевич (р. 1902), физико-химик 8, 47, 66, 74, 99

Константинов Александр Павлович (1895—1945), радиотехник И, 120

Константинов Борис Павлович (1910—1969), физик И, 163

Константинова Варвара Павловна (р. 1908), физик 232

Коридалин Евгений Андреевич, геофизик 57

Коробочкин Иосиф Веньяминович (1910—1972), приборист 216

Коровин Константин Алексеевич '(1861—1939), художник 2 3 7

Корсунский Михаил Израилевич (р. 1903), физик 51

Коссель Вальтер (1888—1956), немецкий физик 88

Кравец Торичан Павлович (1876— 1955), физик 51

Куликова Лидия Ефимовна (? — 1942), физик 33Курдюмов Георгий Вячеславович (р. 1902), физик 58, 74Курна ковНиколай Семенович(1860-1941), химик 26, 176Куртенер Александр Владимирович (1904—1943), физик 232, 235Курчатов Борис Васильевич (1905— 1972), химик 77, 78Курчатов Игорь Васильевич (1903— 1959), физик 8, 9, 15, 45, 47, 53, 66, 98, 162, 167, 195Кюри Пьер !(1859—1906), французский физик 25Куликова Лидия Ефимовна (? — 1942), физик 33Курдюмов Георгий Вячеславович (р. 1902), физик 58, 74Курна ковНиколай Семенович(1860-1941), химик 26, 176Куртенер Александр Владимирович (1904—1943), физик 232, 235Курчатов Борис Васильевич (1905— 1972), химик 77, 78Курчатов Игорь Васильевич (1903— 1959), физик 8, 9, 15, 45, 47, 53, 66, 98, 162, 167, 195Кюри Пьер !(1859—1906), французский физик 25

Куликова Лидия Ефимовна (? — 1942), физик 33

Курдюмов Георгий Вячеславович (р. 1902), физик 58, 74

Курна ковНиколай Семенович

(1860-1941), химик 26, 176

Куртенер Александр Владимирович (1904—1943), физик 232, 235

Курчатов Борис Васильевич (1905— 1972), химик 77, 78

Курчатов Игорь Васильевич (1903— 1959), физик 8, 9, 15, 45, 47, 53, 66, 98, 162, 167, 195

Кюри Пьер !(1859—1906), французский физик 25

Куликова Лидия Ефимовна (? — 1942), физик 33

Курдюмов Георгий Вячеславович (р. 1902), физик 58, 74

Курна ковНиколай Семенович

(1860-1941), химик 26, 176

Куртенер Александр Владимирович (1904—1943), физик 232, 235

Курчатов Борис Васильевич (1905— 1972), химик 77, 78

Курчатов Игорь Васильевич (1903— 1959), физик 8, 9, 15, 45, 47, 53, 66, 98, 162, 167, 195

Кюри Пьер !(1859—1906), французский физик 25

Крамере Хендрик Антони (1894— 1952), голландский физик 103

Крамской Иван Николаевич (1837— 1887), художник 39

Кржижановский Глеб Максимилианович (1872—1951), революционер, энергетик 42

Кристи Михаил Петрович (1875— 1956), партийный и советский деятель 42, 49, 108

Прутков Юрий Александрович

(1890—1952), физик 20, 45

Крылов Алексей Николаевич (1863—— 1945), математик, механик 13, 25, 35, 110, 128

Кубо Риого, японский физик 226

Кувшинский Евгений Васильевич (р. 1905), физик 76, 232

Кузнецов Владимир Дмитриевич (1887—1963), физик 51

Куйбышев Валериан Владимирович (1888—1935), партийный и советский деятель 7, 44

Кулидж У. Д., американский физик 96

Ладенбург Рудольф, немецкий физик 93

Лазарев Борис Георгиевич (р. 1906). физик 8, 34, 129, 135, 170

Ландау Лев Давидович (1908—1968), физик 8, 47, 50, 52, 53, 148, 167

Ландсберг Григорий Самуилович (1890—1957), физик 46

Ланжевеи Поль (1872—1946), французский физик 202

Лаплас Пьер Симон (1749—1827), французский астроном и математик 14, 60

Латышев Георгий Дмитриевич (р. 1907), физик 52, 53

Лауэ Мако (1879—1960), немецкий физик 39, 93, 135

Лёб Леонард, американский физик 103

Лебедев Николай Николаевич (р. 1911), физик 185

Лебедев Петр Николаевич (1866— 1912), физик 11

Лебединский Владимир Константинович (1868—1937), радиофизик 109,伍9,

Лебои Гюстав (1841—1931), французский физиолог и социолог 87

Левинзон Абрам Захарович (1902— 1948), физик 78

Левитская Мария Афанасьевна (1883—1963), физик 44, 74, 162

Лейпунский Александр Ильич (р. 1903), физик 52, 53, 58, 74

Ленард Филипп (1862—1947), немецкий физик 103

Ленгмюр Ирвинг (1881—1957), американский физик 59, 96

Ленин (Ульянов) Владимир Ильич (1870—4924), великий вождь и учитель трудящихся всего мира, организатор Коммунистической партии Советского Союза, основатель Советского социалистического государства 53, 108, 119

Лепешинская Вера Николаевна (р. 1902), физик 150

Линник Владимир Павлович (р. 1889), физик 51

Литвинов В. В., физик 120

Ллойд Гаральд, американский киноактер 128

ЛобановаЗинаидаЕвгеньевна

(р. 1892), физик 171

ЛопухинЕвгенийБорисович

(1878—1942), физик 171

Лоренц Хендрик Антон(1853—

1928), голландский физик 5, 45

Лосев Олег Владимирович (1903— 1942), физик 149

Лукирский Петр Иванович (1894— 1954), физик 6, 19, 33, 37, 45, 120, 167

Луначарский Анатолий Васильевич (1875—1933), партийный и советский деятель, писатель 108

Ляхов Ефим Андреевич, физик 138

Лысенко Трофим Денисович

(р. 1898), агроном 234

Люис Гильберт Ньютон(1875—

1946), американский физико- химик 105

Льюис Синклер (1885—1951), американский писатель 129

Майкельсон Альберт (1852—1931), американский физик 95

Максвелл Джемс Клерк (1831— 1879), английский физик 14, 54, 60, 61

Максимов Николай Александрович (1880—1952), ботаник 217, 232, 234

Малиновский Николай Васильевич, гидрограф 171

Мальчевский Владимир Павлович (1892—1942), ботаник 44, 74, 162

Маляров Дмитрий Евгениевич (1903—1942), радиотехник 150

Мандельштам Леонид Исаакович (1879—1944), физик 27, 45, 51, 133, 169, 180

Маслаковец Юрий Петрович (1899— 1967), физик 72, 76, 78, 178, 182, 200

Матисс Анри (1869—1954), французский художник 169

Маяковский Владимир Владимирович (1893—1930), поэт 16 9

Мейтнер Лизе (1878—1969), австрийский физик 93

Менделеев Дмитрий Иванович (1834—1907), химик 26, 34

Меншуткин Николай Александрович (1842—1907), химик 34

Миллер-Дейтон Кларенс (1866— 1941), американский физик 95

Милликен Роберт Эндрус (1868— 1953), американский физик 16, 27

Миргалевская Мария Станиславовна (р. 1906), химик 176

Миролюбов Николай Николаевич (р. 1902), физик 74

Миткевич Владимир Федорович (1872—1951), электротехник 54, 118

Михайлов Гаврила Петрович (1905— 1966), физик 232

Михайлов Николай Гаврилович (1879—1942), стеклодув 50

Михалевскии Андрей Иванович, гидрограф 171

Михеев Михаил Александрович (р. 1902), теплотехник 130

Михеев Михаил Николаевич, физик 51

Молбдый Трофим Кононович (1889—1929), физик 129

Морли Эдвард Вильямс (1889— 1923), американский химик 95

Моругина Софья Ивановна (1901— 1961), радиоинженер 150

Мочан Ирина Викторовна (р. 1904), физик 175

Мошков Борис Сергеевич (р. 1904), биолог 217

Мысовский Лев Владимирович (4888—1939), физик 33, 100, 109

Мюгге Отто (1858—1932), немецкий минералог 39

Нагорская Наталия Дмитриевна (р. 1906), физико-химик 176

Нарышкин Николай Алексеевич, физик 33

Наследов Дмитрий Николаевич (р. 1903), физик 58

Нейман Карл Готфрид (1832—1925), немецкий математик и физик 14

Нейман Франц Эрнст (1798—1895), немецкий физик и математик 14

Неменов Михаил Исаевич (1880— 1950), врач-рентгенолог 30, 38

Нернст Вальтер Герман (1864— 1941), немецтсий физик 25, 93, 94, 102

Несмеянов Александр Николаевич (р. 1899), химик 59, 148

Нестурх Кирилл ①едоровии (1893— 1942), физик 33, 37, 88, 100, 108

Николаев Георгии Трофимович (р. 1912), физик 69

Норриш Р. В., английский химик 189

Обреимов Иван Васильевич (р. 1894), физик 8, 21, 33, 43, 47, 66, 73, 120, 132

Ольденбург Сергей Федорович (1863—1934), востоковед 57

Ом Георг Симон (1787—1854), немецкий физик 14

Орбели Леон Абгарович (1882— 1958), физиолог 59, 67, 192

Орджоникидзе Григорий Константинович (1886—1937), партийный и советский деятель 56

Орлинская Анна Дмитриевна (1869—1943), вахтер 50, 66

Орлова Ольга Борисовна (р. 1904), физик 149

Оствальд Вильгельм Фридрих (1853—1932), немецкий физико- химик 54

Остроумов Борис Андреевич (р. 1887), физик 149

Павлов Владимир Иванович (1884—-1951), физик 33

Павлов Иван Петрович (1849— 1936), физиолог 116

Папалекси Николай Дмитриевич (1880—1947), физик 27, 45, 120, 133

Петров В. Д., физик 74

Петрушевский Федор Фомич (4828—1904), физик 34

Пирогов Николай Иванович (1810—1881), хирург и анатом 62

Писаренко Николай Львович (1905—1942), физик 78

Пискунов Вячеслав Степанович механик 64

Планк Макс (1858—1947), немецкий физик 25, 93

Платонова Светлана Георгиевна (р. 1935), физик 203

Плачек Георг (1905—1955), чешский физик 53

Подольский Б., американский физик 53

Поль Роберт Вихард (р. 1884), немецкий физик 103

Попов Александр Степанович (1859-1905), физик И

Портнягин И. И., физик 33

Постникова Людмила (р. 1899), электромеханик 63

Потапенко Г. В., радиофизик 35

Прандтль Людвиг(1875—1953),

немецкий инжепер 102

Пратаиова-Степанова Надежда Васильевна (1884—1944) 132

Прингсгейм Эрне (1859—1917), немецкий физик 102, 103

Прихотько АнтонинаФедоровна

(р. 1906), физик 52

ПрокофьевДмитрий Иванович

(р. 1920), металлург 176

Прокудин-Горский Сергей Михайлович, фотограф-художник 27

Пундровский Николай Никандрович, секретарь-референт 234

Рабинович Адольф Иосифович (1893—1942), физико-химик 48

Радциг Евгения Викторовна (р. 1885) 131

Раман Чандрасекара Венката (1888—1970), индийский физик 133

Рафаэль Санти (伍83—1520), итальянский художник 39, 169

Ревут Исаак Борисович (р. 1909), агроном 212

Регель Анатолий Робертович (р. 1915), физик 199, 206

Резерфорд Эрнест (1871—1937) ,UTT- глийский физик 32, 33, 61, 90

Рептген Вильгельм Конрад (1845— 1923), немецкий физик 13, 17, 24, 103, 202

Реньо Анри Виктор (1810—4878), французский физик и химик 25

Рзянкин Алексей Георгиевич (р. 1901), физик 152

Ричардсоп Оуэн Уильям (1879— 1959), английский физик 75

Робинсон Роберт (р. 1886), английский химик 59

Родионов Сергей ①едорович: (1907— 4968), физик 234

Рожанский Дмитрий Аполлинариевич (1882—1936), физик 45, 51, 163

Рождественский Дмитрий Сергеевич (1876—1940), физик 6, 20, 32, 38, 45, 91, 146, 169

Розенкевич Лев Викторович (?—1937), физик 52

Розинг Борис Львович (1869— 1933),физик и радиотехник

124

РыскинГригорий Яковлевич

(р. 19伍)，физик 185

Рэлей (Стретт) Джон Уильям (1842—1919), английский физик 14, 25, 210

Салтыков Лев Николаевич (1878— 1932), инженер 66

Самойлович Анатолий Григорьевич (р. 1906), физпк 222

Селяков Николай Яковлевич (р. 1889), физик 43, 58

Семенов Николай Николаевич (р. 1896), физик 5, 15, 19, 33, 36, 37, 40, 41-47, 50, 57, 66, 72, 100, 110, 120, 129, 156, 192

Серов Валентин Александрович (1865—1911), художник 39

Сидоров Петр Иванович (1896— 1949), инженер-архитектор 49

Симон Артур (1893—1962), немецкий химик 103

Спнелъпиков Кирилл Дмитриевич (1901-1967), физик 8, 45, 48, 52, 58, 66, 68

Сипклер Эптон Билл (4878—1968), американский писатель 129

Скворцов Сергей Сергеевич (р. 1902), ботаник 234

Склодовская-Кюри Мария (1867— 1934), французский физик и химик 202

Скобельцын Владимир Владимирович (1863—1947), физик 32, 71

Скобельцын Дмитрий Владимирович (р. 1892), физик 45, 46

Смирнов Владимир Иванович

(р. 1887), математик 60

Сольве Эрнест (1838—1922), бельгийский инженер 47

Стеклов Владимир Андреевич (1864—1926), математик 14, 25, 34, НО

Степанов Александр Васильевич (1908—1972), физик 52, 131, 204

Степанов Андрей Матвеевич (1889—— 1968), смотритель зданий ЛФТИ 50, 192

Степанов Василий Федорович (1875—1938) 132

Степанова Людмила Романовна (р. 1889) 50

Стерй Отто (1888—1969), немецкий физик 103

Стильбанс Лазарь Соломонович

(р. 1917), физик 80, 185, 200, 206

Стокс Джордж Габриель (1819— 1903), английский физик 14

Столетов Александр Григорьевич 1(1839-1896), физик И

Столыпин Петр Аркадьевич (1862—1911), государственный деятель царской России 18

Стрелков Петр Георгиевич (1899— 1968), физик 40, 52, 58

Стрельников Петр Иванович (р. 1903), физик 52

Сухомлин В. К., партийный и советский работник 53

Тагеева Софья Викторовна (р. 1907), ботаник 234

Талмуд Давид Львович (р. 1900), физико-химик 220, 232, 234

Тамаркин Яков Давидович, математик 60

Тамм Игорь Евгеньевич !(1895— 1971), физик 54

Тамман Густав (1861—1938), немецкий химик 102

Тартаковский Петр Саввич (1895— 1940), физик 51, 170

Термен Лев Сергеевич (р. 1896).

физик и радиоинженер И, 43

Тер-Погосян Аршавир Саакович (р. 1910), физик 171

Тимирязев Аркадий Климентьевич (1880—1955), физик 54

Тимошенко Степан Прокофьевич

(р. 1878), механик 17, 36

Титов Василий Фотиевич, агент по снабжению ЛФТИ 50

Толстой Алексей Константинович (1817—1875), поэт и писатель 130

Толстой Лев Николаевич (1828— 1910), писатель 31

Томсон Джозеф Джон (1856—1940), английский физик 14, 16, 32

Траубридж Джон (1843—1923), аме

риканский физик 48

Трапезникова Ольга Николаевна (р. 1901), физик 47

Тубандт Карл, немецкий физик 48

Тудоровский Александр Иларионович (р. 1875), физик 26

Тучкевич Владимир Максимович (р. 1904), физик 58

Тырса Николай Андреевич (1887——

1942), художник 237

Тютчев Федор Иванович (1803— 1873), русский поэт 56

Улитовский Алексей Васильевич (1893—1957), физик 33

Умов Николай Алексеевич (1846— 1915), физик И, 27

Уразов Георгий Григорьевич (1884—1957), химик 175

Фарадей Майкл (1791—1867), английский физик 14, 25

Фаулер Р., английский физик 103

Федоров Мстислав Михайлович (р. 1900), радиоинженер 150

Фёппль А., немецкий инженер 17

Ферхмин Алиса Адольфовна (р. 1904), физик 67

(Финкельштейн Борис Николаевич, физик 58

Фок ВладимирАлександрович

(р. 1898), физик 20, 52, 407,

Фотиева ЛидияАлександровна

(р. 1881), партийный и советский работник 119

①ранк Глеб Михайлович (р. 1904), биофизик 232, 234

① ранк Джеймс (1882—1864), немецкий физик 102

(Френкель Яков Ильич (1894— 1952), физик 6, 15, 19, 43, 45, 73, 102, 110, 120, 147, 168, 182, 184, 222, 225

Фридман Александр Александрович (1888-1925), физик 60, 73

Хагемейер Иоган, фотограф (США) 105

Харитон Юлий Борисович (р. 1904), физик 8, 47, 66, 74, 100, 120, 156

Хвольсон Орест Данилович (1852— 1934), физик 5, 27, 33, 87, 109, 146

Хемингуэй Эрнест (1899—1961), американский писатель 129

Хениш X. К., английский физик 181

Хёлл Ольберт, американский физик 96

Хиншельвуд Сирил Норман (р.1897), английский физико-

химик 59

Хлопин Виталий Сергеевич (1890— 1950), химик 6, 192

Цвикки Ф., немецкий физик 39

Цидильковский Исаак Михайлович (р. 1923), физик 175

Черняев Илья Ильич (1893— 1966), химик 26, 50

Чернышев Александр Алексеевич (1882—1940), электротехник 7, 41, 42, 47, 112, 118, 132

Чертков Владимир Григорьевич (1854—1936), издатель, толстовец 31

Чубарь Влас Яковлевич (1891— 1939), партийный и советский деятель 52

Чугаев Лев Александрович (1873— 1922), химик 7, 26, 34, 60

Чудновский Абрам Филиппович (р. 1910), физик 205, 229

Чулановский Владимир Михайлович (1889—1969), физик 30

Шалыт Симон Соломонович (р. 1911), физик 175

Шаляпин Федор Иванович (1873— 1938), певец 105

Шальников Александр Иосифович (р. 1905), физик 58, 165, 232

Шапошников Александр Александрович (?—1942), физик 37

Шаравский ПавелВасильевич

(1904—1967), физик 58, 78

ШателенМихаил Андреевич

(1866—1957), электротехник 30, 伍1

Шварц Александр Николаевич (1848—1915), министр народного просвещения в России 31

Шварц С. П., адмирал 15

Шимксвич Владимир Михайлович (1858—1923), зоолог НО

Шишмарева Наталия Федоровна (1884—1968), библиотекарь 192

Шмидт Отто Юльевич (1891—1956), математик, астроном 133

Шмидт-Чернышева Ядвига Ричардовна (?—1940), физик 43, 63

Шмушкевич Илья Меерович (1912—1969), физик 78

Шоттки Вальтер (р. 1886), немецкий физик 93

Шошин Иван Алексеевич, физик 33

Шпольский Эдуард Владимирович (р. 1892), физик 129

Штивельман К. Я. (р. 1933), физик 223

Шуберт Франц Петер (1797—1828), австрийский композитор 129

ШубниковАлексейВасильевич

(1887—1970), физик 47

Шубников ЛевВасильевич

(1901-1945), физик 47

Щепкин Герман Яковлевич (р. 1906), физик 53

Эддингтон Артур Стенли (1882— 1944), английский астроном 103

Эдисон Томас Алва (1847—1931), американский электротехник 96

Эйнштейн Альберт (1879—1955), физик 27, 54, 60, 93

Эренгафт (Феликс (1879—1952), австрийский физик 16, 27

Эренфест Пауль (1880—1933), физик 5, 20, 23, 27, 29, 36, 40, 52, 68, 94, 129

Якутович Михаил Васильевич, физик 51

Содержание

Предисловие 3

Н. Н・ Семенов 5

Б. П. Константинов 11

Н. Крылов 13

С. П. Тимошенко 17

К. К. Баумгарт 18

И. В. Обреимов 21

В・ А. Вальтер 62

Е. Д. Девяткова 70

Я. Г. Дорфман 85

Н. Кондратьев 99

Л. В. Лёб (перев.с англ. Г. Д. Веремеенко) 103

В. А. Фок 107

Л. С. Термен 108

М・ В. Классен и Т. В. Классен 126

А. В. Степанов 131

С. Ахматов 134

Буш (перев. с апгл. Г. Д. Веремеенко)139

Л. В. Генчель 141

Е. Ф. Гросс. 143

Б. А. Остроумов 149

А. Н. Арсеньева-Гейль 153

С. С. Гутин 155

Е. Бреслер 159

Ф. Ф. Болькенштейн 166

Х・ И. Амирханов 171

Н・ Х・ Абрикосов 175

Ж. Л. Броун 179

Б. И. Болтакс 180

М. М・ Бредов 183

У. А. Вустер (перев. с англ. Г. Д, Веремеенко) 188

М. В. Гликина 189

Я. Д・ Гликин 194

Е. К. Иорданишвили 199

С. Г. Платонова 203

А. Р. Регель и Л. С. Стильбанс 206

И. Б. Ревут - 212

А・ Г. Самойлович 222

А. Ф. Чудновский 229

Кратко об авторах 238

Именной указатель 248

\.加・ Иоффе. 1910 I.

II. В. Обропмов, 11. ('. 3|i<kiii])cn\ II. И. Семенов,L Ф. Поц)фе, Л. Л. (||*|Н1Ы111РП. 1921 г.

к <b. Но<МЬе в физической лаборатории ЛИП. 1924 г・

Л. Ф. Поффе. 1932 1.

А. <1». Поф(Ье« Доклад к Обще ст вг старых 6o.ibiiiikKiiiuni..'1(4111 и град, 1933 г.

А. <1». 11офф<^ Ч. Раман и его ;кена・ 1956 】'•

А. Ф. Mo（0（f）c ii своем кабинете. ШТЛП. 195» г・

II. В. Курчатов, Л. <1>. ИоФФГу Л. Н・ 121“1 心 М： Д. К у [»ч ато IUI -С н и гл ь и и к о ва.

* Автор приводит эти строки по памяти. Правильно:

Dass ich nicht mehr, mit saurem Schweiss Zu sagen brauche, was ich nicht weiss... (Ped.).

АКАДЕМИЯ НАУК СССРОРДЕНА ЛЕНИНА ФИЗИКО-ТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТим. А. Ф. ИОФФЕ

ВОСПОМИНАНИЯОБ А.Ф. ИОФФЕ

в

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА»ЛЕНИНГРАДСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕЛЕНИНГРАД • 1973

Воспоминания об А. Ф. Иоффе. Изд-во «Наука», Ленингр. отд., Л., 1972, стр. 1—252.

Сборник «Воспоминания об А. Ф. Иоффе» состоит из статей-воспоминаний друзей, коллег и учеников выдающегося советского ученого-физика, Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, академика Абрама Федоровича Иоффе (1880—1960). Статьи содержат большой фактический материал, воссоздают многие интересные биографические факты, раскрывают сложный внутренний облик ученого и дают яркое представление об активной роли А. Ф. Иоффе в развитии и становлении физики в нашей стране. Естественно, что некоторые факты жизни и особенности характера А. Ф. Иоффе в воспоминаниях описываются и оцениваются по-разному. Редколлегия не сочла себя в праве что-либо изменять или исправлять в тексте воспоминаний по существу. Илл. 9.

Редакционная коллегия

Докт. физ.-мат. наук проф. В. П. ЖУЗЕ (ответственный редактор), канд.физ.-мат. наук Л. В. ИОФФЕу докт. физ.-мат. наук В. А. ИО①①Е, акаде-мик И. К. КИКОИН, канд. техн, наук Л. Г. ОСТРОУМОВ, докт. физ.-мат.наук проф. Л. Р. РЕГЕЛЬ.

Воспоминания о()А. Ф. Иоффе

Утверждено к печатиИнститутом полупроводников АН СССР

Редактор издательства Т. И. СушковаХудожник Д. С. ДаниловТехнический редактор Г. А. СмирноваКорректоры К. И. В и д р е и В. А. Пузиков

Сдано в набор 26/1X 1972 г. Подписано к печати 15/1 1973 г. Формат бумагп 60х90%б. Бумага № 1. Печ. л. 153厶十 5 вкл. (5/8 печ. л.) = 16,38 усл. леи. л. Уч.-из;т,. л. 17.79. Изд. № 4651. Тип. зак. № 139G. М-05042. Тираж 15600. Цена Z р .7/ к.

1-я тип. издательства «Наука»199034, Ленинград, 9 линия, д. 121-я тип. издательства «Наука»199034, Ленинград, 9 линия, д. 12406-72406-72Ленинградское отделение издательства «Наука» 199164, Ленинград, Менделеевская линия, д. 1 6-2; 2-3

1-я тип. издательства «Наука»199034, Ленинград, 9 линия, д. 12

1-я тип. издательства «Наука»199034, Ленинград, 9 линия, д. 12

406-72

406-72