Книга
← К списку книгЗагрузка разделов…
активнаАктивные записи участвуют в каталоге и синках. Неактивная книга скрыта, но не удалена из базы.
Книга
Предисловие автора
Мифотворчество — характерная черта любого общества, испытывающего дефицит в правдивой информации. Отсюда и склонность советской пропаганды к конструированию мифических представлений как действенного способа манипулирования сознанием общества.
В числе традиционных пропагандистских целей для подобных манипуляций в Советском Союзе оказалось всё, что можно было связать с повседневной деятельностью учреждений Нобелевского фонда. Особенно после 2™й мировой войны, когда власть, воспользовавшись плодами победы над гитлеровским нацизмом, исподволь начала подменять идеи интернационализма откровенным национализмом и потворством и без того сохранявшимся в обществе, ещё с дореволюционных времён, ксенофобным, антизападническим настроениям.
Нобелевские комитеты обвинялись в предвзятости, в культивировании антисоветизма при выборе лауреатов самой престижной награды века и т.п. Во время шумных пропагандистских кампаний, связанных с присуждением Нобелевской премии Б.Л. Пастернаку, А. И. Солженицыну, А.Д. Сахарову, обвинения в антисоветских провокациях, конечно, разрабатывались прежде всего в идеологических отделах Старой площади или под их непосредственным покровительством. Однако в обществе эти надуманные претензии находили благодатную почву, в том числе и в интеллигентских кругах. Неприязнь к нобелевским учреждениям в итоге превратилась в одну из ипостасей антизападнических умонастроений, настойчиво проповедовавшихся партийными идеологами и обеспечивавших одновременно устойчивую обратную связь.
Ярким примером обратной связи стала Нобелевская премия мира, присуждённая в 1990 году президенту СССР М.С. Горбачёву. В населении награда вызвала преимущественно негативную реакцию, хотя идеологические структуры в организации протестных настроений зримого участия не принимали; ведь Горбачёв, будучи президентом страны, одновременно сохранял за собой также пост генерального секретаря ЦК КПСС. В данном случае советское общество само по себе пожинало плоды внушавшейся тотальной пропагандой подозрительности и недоброжелательства по отношению к любому позитивному шагу со стороны западных стран...
В качестве своей главной задачи автор рассматривает реконструкцию картины взаимоотношений между властными структурами Советского Союза и учреждениями Нобелевского фонда. Картина эта, как сможет убедиться читатель, ни в коей мере не отвечала пропагандистским штампам,
десятилетиями эксплуатировавшимся идеологами ЦК ВКП(б)-КПСС и их подручными из академических и писательских кругов. Приоритет при таком рассмотрении будет принадлежать не рассуждениям, а документальным свидетельствам, которые ранее в основном были недоступны для изучения.
Структура отдельных глав монографии имеет трёхчастотное строение: описательная часть вместе с предварительной характеристикой прилагаемых к главе документов, сопроводительные примечания, уточняющие и иллюстрирующие дополнительными примерами содержание первой части, и документальная часть со своим комплектом требуемых примечаний и комментариев.
Общее число приводимых в монографии документов выражается трёхзначными числами. Подавляющее их большинство публикуется впервые. Наряду с источниками из отечественных хранилищ, преимущественно из архивов ЦК ВКП(б)-КПСС, здесь используются также рассекреченные, на год издания книги, документы учреждений Нобелевского фонда, по 1949 год включительно.
Нобелевское движение, получившее юридическую основу в последнем году девятнадцатого века (устав Нобелевского фонда подписан шведским королём Оскаром II 29 июня 1900 года), стало беспрецедентным явлением двадцатого столетия, одной из его наиболее значимых визитных карточек. Список лауреатов Нобелевской премии по всем её разделам, без сомнения, приобретёт в глазах потомков роль ценнейшего пособия при анализе достижений науки и литературы и при восприятии общественного климата века.
Исполнительный директор Нобелевского фонда Микаель Сульман, выступая в 1997 году на общем собрании Российской академии естественных наук, справедливо заметил, что изо всех многочисленных изобретений Альфреда Нобеля наиболее выдающимся стало иное, не запатентованное изобретение — Нобелевская премия. Однако объективность требует развить этот тезис и напомнить об ещё одном, тесно связанном с упомянутым, незапатентованном достижении, а именно об уставе Нобелевского фонда и сопровождающих его положениях. Эти документы в совокупности детально регламентируют повседневную деятельность нобелевских учреждений и надёжно обеспечивают их полную независимость от давления извне, будь то государственные структуры или авторитетные ходатаи со стороны.
Создание чётко функционирующего механизма выдвижения, рассмотрения и избрания достойнейшего из достойных на самую престижную награду столетия — несомненное достижение шведских академиков, равноценного прецедента которому не было за всю историю цивилизации.
Уставные требования, однако, не являются чем-то закостенелым. Отдельные их положения регулярно уточняются и трансформируются специальными постановлениями правительства Швеции. Это позволяет корректировать ранее допущенные неточности, своевременно откликаться на новые веяния в мире и, тем самым, не отставать от заново возникающих обстоятельств общественной жизни, от нарождающихся велений времени.
Но одно неизменно оставалось непреложным в юридическом фундаменте, определяющем деятельность нобелевских учреждений. Это, прежде всего, — законодательное обеспечение гарантий их полной суверенности в принимаемых решениях, которые нс могут зависеть ни от политической конъюнктуры в собственной стране, ни тем более от желаний и требований зарубежных общественных или государственных структур.
Как любое другое порождение человеческого разума, нобелевские учреждения не застрахованы от ошибочных решений. Но допускавшиеся подчас досадные ошибки являлись их собственными, чисто человеческими ошибками или упущениями, а не теми, к которым кто-то со стороны их насильственно принудил. Естественно, что такая самостоятельность нобелевских учреждений в выборе собственной позиции не могла снискать к ним добрых чувств у зарубежных тоталитарных режимов и неоднократно приводила эти режимы к конфронтации с наделителями премий в Стокгольме и Осло.
Противостояние с нобелевскими учреждениями не ограничивалось действиями классических тоталитарных режимов двадцатого столетия — правящих кругов гитлеровской Германии и коммунистического Советского Союза, вкупе с его союзниками по Варшавскому пакту (например, Чехословакии, в связи с Нобелевской премией 1984 года поэту-диссиденту Ярославу Сейферту). Наряду с этими хрестоматийными примерами имелись в мире и иные проявления нетерпимости к принятым нобелевскими учреждениями решениям. Проявления, по масштабам откликов на них, более мелкие, но, тем не менее, лишний раз свидетельствовавшие о единой сущности тоталитаризма — неприятия инакомыслия собственных граждан, с одной стороны, и нетерпимости к поддержке их права на собственное мнение зарубежными организациями, с другой. Достаточно напомнить о болезненной реакции военных властей Бирмы на Нобелевскую премию мира 1991 года Аун Сан Су Чжи, осуждённой у себя на родине за правозащитную деятельность. Или обвинение, официально предъявленное правительством Китая, о вмешательстве во внутренние дела, когда далай- ламе была присуждена премия мира 1989 года.
Работа по сбору архивных документов проходила в Российском государственном архиве социально-политических исследований (РГАСПИ) и Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ), а также в архивах внешней политики Российской империи и СССР (АВП РИ и АВП РФ), Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), Центральном архиве общественных движений Москвы (ЦАОДМ), Московском и Петербургском отделениях архива РАН, в архиве Пушкинского дома в С.-Петербурге.
Благодаря любезному содействию исполнительного директора Нобелевского фонда Микаеля Сульмана и профессора истории Уппсальского университета и главного редактора ежегодника Нобелевского фонда «Les prix Nobel» Торе Френгсмюра были получены ценные сведения из рассекреченных фондов Королевской академии наук, Каролинского института и Шведской Академии в Стокгольме. С помощью заведующего кафедрой неорганической химии Стокгольмского технологического института про-
фессора Ингмара Гренте важные документы удалось обнаружить в личном архиве покойного профессора того же института Ларса Гуннара Силлена.
С особой признательностью автор вспоминает о неподдельном интересе к поиску требовавшихся архивных сведений секретарей нобелевских комитетов по физике профессора Андерса Барани, по физиологии и медицине профессора Нильса Рингертца и бывшего постоянного секретаря Шведской Академии Стуре Аллена, а также руководителя Центра научной истории Королевской академии наук Урбана Брокберга, главных хранителей библиотек Шведской Академии Оке Эрландссона и Норвежского Нобелевского комитета Анне Цецилии Кьеллинг. Весьма информативными для автора были беседы с вновь назначенным постоянным секретарём Шведской Академии Горацием Энгдалем и маститым знатоком творчества Анны Ахматовой и Бориса Пастернака Эриком Местертоном.
Ценной информацией поделились родные и близкие лауреатов Нобелевской премии — дочь Н.Н. Семёнова Людмила Николаевна и академик Виталий Иосифович Гольданский (зять Н. Н. Семёнова), вдова И.М. Франка Марина Михайловна, сыновья Л. В. Канторовича Всеволод Леонидович и Б. Л. Пастернака Евгений Борисович, а также референт академика П.Л. Капицы Павел Евгеньевич Рубинин, сын писателя К. Г. Паустовского, номинанта Нобелевского комитета по литературе в первой половине 60™х годов, Вадим Константинович, академик Виталий Лазаревич Гинзбург, писатели Михаил Викторович Ардов и Александр Михайлович Борщаговский, бывший помощник президента СССР Анатолий Сергеевич Черняев и многие другие.
Плодотворное содействие в создании возможности для поиска архивных материалов в шведских хранилищах оказал автору советник по культуре Посольства Швеции в Москве Юхан Эберг. Большую помощь в поиске необходимой информации в шведской прессе прошлых лет автор получил от профессионального переводчика с шведского языка на русский Ноэми Валлениус. И, наконец, очень многое из того, что удалось сделать, было бы невозможно без предварявшей поддержки профессора Аркадия Ивановича Мелуа.
Предисловие автора ко второму изданию
За время, прошедшее с середины 2000 года, когда рукопись первого издания настоящей монографии была сдана в производство, изложенный в ней фактический материал удалось существенно пополнить новыми документированными сведениями. Последние не только уточнили делавшиеся ранее выводы, но и позволили ликвидировать некоторые упущения и исправить ряд досадных несоответствий. Позволю себе перечислить сделанные в настоящем издании наиболее важные дополнения и исправления.
Добавлены сведения, содержащиеся в архивах нобелевских учреждений по премиям 1950—1953 годов, срок закрытого хранения которых истёк уже после сдачи рукописи первого издания в производство.
Внесены коррективы в списки номинантов и номинаторов по разделу премий по физиологии и медицине. В 1998 году автор смог лично ознакомиться и сделать необходимые выписки лишь по архивам Королевской академии наук и Шведской Академии. В архивное хранилище Каролинского института попасть тогда не удалось, а приведённые в предыдущем издании сведения основывались на списках, подготовленных сотрудниками архива по заданию тогдашнего секретаря Нобелевского комитета по физиологии и медицине профессора Нильса Рингертца. Непосредственный доступ к документации Нобелевского комитета автор смог получить благодаря активному содействию исполнительного директора Нобелевского фонда профессора Микаеля Сульмана, только в ноябре 2000 года. При личном просмотре было выявлено немалое число несоответствий, содержавшихся в упомянутых списках, которые автор получил в 1998 году. Это позволило существенно уточнить в приводимых таблицах те сведения по номинантам и номинаторам комитета при Каролинском институте, которые содержались в издании 2001 года.
При повторном просмотре в 2004 г. номинационных списков комитетов по физике и химии дополнительно удалось обнаружить несколько собственных упущений, относящихся к фамилиям номинаторов из отечественных научных учреждений, выдвигавших иностранных претендентов. Ныне эти номинаторы и их выдвиженцы учтены в соответствующих таблицах глав 1—3.
К опубликованным в предыдущем издании 335 документам здесь добавлены ещё 58, а к трём текстовым приложениям — ещё два. Немалый массив нового фактического материала был получен при просмотре ранее засекреченных документов первичных партийных организаций Москвы, хранящихся в бывшем архиве Московского горкома ВКП(б)-КПСС (ныне
Центральный архив общественных движений Москвы). Значительно пополнился новыми сведениями собственно текст монографии, а число примечаний к нему увеличилось почти на две с половиной сотни, т. е. возросло на треть, притом, что некоторые из приводившихся ранее примечаний были расширены или подверглись переработке.
К наиболее важным для темы монографии вновь обнаруженным документам, публикуемым в настоящем издании, можно причислить материалы, относящиеся к запрету в 1947 году издания в Советском Союзе научных журналов на иностранных языках (док. 4.39), к демонстративно резкому письму П.Л. Капицы, направленному в 1935 году в адрес В.М. Молотова в связи с политическими преследованиями учёных (док. 6.4), к рассмотрению деятельности Л.Д. Ландау на институтском открытом партийном собрании в разгар «дела врачей» (док. 7.2), к выдвижению в 1944 году на Сталинскую премию авторов открытия че- ренковского излучения (док. 8.54), к попытке ЦК КПСС предотвратить присуждение Нобелевской премии Б. Л. Пастернаку ещё весной 1958 года (док. 9.2) и т. д.
С очень интересными, ранее не публиковавшимися сведениями автор познакомился при беседах с секретарём Нобелевского комитета по физике А. Барани, внуком нобелевского лауреата по физиологии и медицине 1914 года Р. Барани, который узнал о присуждении ему этой премии осенью 1915 года на положении австрийского военнопленного в Мерве, на южной окраине Российской империи (док. 1.4), с дипломатом Н.М. Луньковым, руководившим советским посольством в Стокгольме в 1956 году, когда свою Нобелевскую премию получал академик Н.Н. Семёнов (док. 7.36), с Р. И. Раппопортом, сыном известного советского генетика и отчаянно смелого человека И. А. Раппопорта, поведавшим о номинировании отца на Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1962 году (док. 8.55). Всем им автор высказывает глубокую признательность за полученную от них ценнейшую информацию.
С благоговением вспоминаю о великом естествоиспытателе и философе, лауреате Нобелевской премии по химии Илье Романовиче Пригожине, скончавшемся в Брюсселе 28 мая 2003 года, на 87-м году жизни. Его выдающиеся достижения в расшифровке состояний природных систем вдали от равновесия сыграли основополагающую роль в моей профессиональной судьбе геолога; подробнее — в журнале «Природа», №2, 2004, с. 70-71. Написанное же им послесловие к первому изданию настоящего труда, лаконичное, но основательное, — как всё, что делалось им, — оставило меня в неоплатном долгу перед памятью этого обаятельного, всегда открытого для добра человека.
Завершая вводное слово к настоящему изданию, хотелось бы ещё раз акцентировать внимание читателя на фатальных обстоятельствах, сопровождавших жизнь россиян в прошедшем двадцатом веке. Судьба страны сложилась так, что на протяжении почти всего столетия жили мы в атмосфере глобальной подмены понятий, ёмко обозначенной Александром Кушнером стихотворной строкой: «Как будто мы в раю, но тёмном почему- то». Теперь страна с великими трудами нащупывает пути к обретению их
базовых значений. Если предлагаемый на суд читателя труд сможет привнести хотя бы крупицу дополняющей истинности в преодолении утвердившихся в обществе химер и несоответствий, автор почтёт поставленную перед собой задачу достойно выполненной...
В заключение почитаю за приятный долг поблагодарить генерального директора Издательского дома «Нобелевские лекции» Вячеслава Сергеевича Лобанкова, инициатора и руководителя уникального международного проекта по изданию на русском языке всех нобелевских лекций, прочитанных лауреатами за столетний период, по 2004 г. включительно, за интерес, проявленный к данному труду автора, и обеспечение его второго издания. Не могу не вспомнить при этом и своего первого издателя Аркадия Ивановича Мелуа, руководителя петербургского научного издательства «Гуманистика», который проявил доброе внимание к заявленной теме, когда потребность в ней ещё не казалась очевидной.
Глава 11900-1918
СТАНОВЛЕНИЕ НОБЕЛЕВСКИХ УЧРЕЖДЕНИЙИ РОСТКИ МНИМЫХ РОССИЙСКИХ ОБИД
Информация о кончине Альфреда Нобеля и оставленном им завещании нашла достойное место на полосах русских газет. Интерес прессы России к этим событиям был вполне закономерен. Семейство Нобель, по приглашению великого князя Михаила Павловича, с 1842 года обосновалось в С.-Петербурге, связав свою судьбу с промышленным развитием их второй родины. Связь эта насильственно была прервана лишь во второй половине 1918 года, после национализации предприятий, принадлежавших потомкам Людвига Нобеля, старшего брата Альфреда, и последовавших вслед за этим репрессий.1
Альфред Нобель до конца дней испытывал добрые чувства к России, где прошли его детство и отрочество, где выкристаллизовались его научные интересы, приведшие в итоге к открытию динамита, которое дало начало его огромному капиталу. Он с уважением хранил память о своём учителе Николае Николаевиче Зинине, выдающемся русском химике, который оказал благотворное влияние на его становление как исследователя и изобретателя. В России продолжало успешно функционировать Товарищество нефтяного производства братьев Нобель, одним из четырёх учредителей которого в 1879 году стал Альфред.
Извещение о смерти будущего учредителя Нобелевской премии появилось в России на следующий день после кончины, 29 ноября (11 декабря) 1896 года, в центральной петербургской газете «Новое время». 6(18) января 1897 года «Русские ведомости» (Москва) перепечатали появившийся в венской «Neue Freie Zeitung» некролог, написанный Бертой фон Зуттнер, известным борцом за мир и давней приятельницей усопшего. 15(27) декабря 1897 года «С.-Петербургские ведомости» опубликовали подробный отчёт о состоявшемся в Стокгольме 7(19) декабря собрании «Шведского общества друзей мира и трактатов о третейских судах», посвящённом первой годовщине смерти Альфреда Нобеля.
На этом собрании прозвучали требования присудить первую премию мира Льву Толстому, хотя ещё не только не существовало законодательно утверждённого положения о Нобелевском фонде, но даже не была подтверждена судом юридическая сила самого завещания. Последнее настойчиво оспаривалось родственниками покойного и не вызывало энтузиазма ни у короля и правительства, ни у намеченных в завещании учреждений™ наделителеи премиил
Отсутствие законодательной базы позволило участникам собрания вволю пофантазировать на тему, как в дальнейшем использовать те огромные суммы, которые предназначались на премию. Большинство из присутствовавших сошлись на мысли, что премию следует присудить великому писателю и мыслителю «как посреднику» и «предоставить право распоряжаться ею по своему желанию и употребить на то, на что он найдёт более целесообразным».
В упомянутом сообщении имя Толстого, в связке с проектируемыми нобелевскими премиями, было обозначено, пожалуй, в первый раз. Но для самого Льва Николаевича новостью оно не стало. Ещё 22 сентября того же года писатель, поверив сообщениям шведской прессы, будто стортинг Норвегии уже начал рассматривать кандидатуры на премию мира и он - главный претендент на неё, сразу отреагировал письмом в адрес «Стокгольм тагблат». В письме он утверждал, что «условия завещания Нобеля по отношению лиц, наиболее послуживших делу мира, весьма трудно исполнимо. Люди, действительно служащие делу мира, служат ему потому, что служат Богу, и потому не нуждаются в денежном награждении и не примут его».3
Развивая свою мысль, он предложил, уж коль имеются деньги, отдать их бедствующим семьям кавказских духоборов, кормильцы которых оказались за решёткой из-за отказа от военной службы. «Я полагаю, — писал он в заключение, — что никто более их не послужил делу мира. Несчастные же условия, в которых находятся их семьи,... делают то, что никому, с большей справедливостью, не могут быть присуждены те деньги, которые Нобель завещал людям, послужившим делу мира».4
13(25) сентября 1898 года «Биржевые ведомости» оповестили о новой инициативе, связанной с ещё не существующей премией мира. По сообщению газеты, некая Лига мира (страна её нахождения не указывалась) будто постановила эту премию «повергнуть к стопам Его Императорского Величества за его великодушную инициативу в деле миростроения». Поводом для столь высокой оценки миротворческой деятельности Николая II послужило предложение о всеобщем разоружении, сделанное 12(24) августа 1898 года главам европейских государств.5
При всей разнокалиберности первых сообщений о посмертной воле Альфреда Нобеля, главной доминантой в них являлась очевидная заинтересованность русского читателя в дальнейшей судьбе нобелевского достояния и мерой участия соотечественников в качестве претендентов на почётную и, в денежном выражении, весомую награду.
Пресса оперативно ознакомила с подробностями достигнутой в мае 1899 года договорённости между душеприказчиками Нобеля и тремя из четырёх намеченных в завещании учреждениями-наделителями премий (Королевской академией наук, Каролинским институтом и стортингом Норвегии) о его практическом претворении. Уже 11(23) мая газеты «С.-Петербургские ведомости» и «Новости и биржевая газета» поведали в пространных сообщениях, что первые премии будут вручены 10 декабря 1901 года, что часть завещанных средств используется для создания по каждому из разделов премии Нобелевских институтов и т. д.
Лев Толстой — не единственный из подданных Российской империи, кто рассматривался прессой как претендент на Нобелевскую премию ещё до её реального воплощения. 9(21) декабря 1899 года газета «Русские ведомости» сообщила, что на премию мира рассчитывает известный русский художник Василий Верещагин, прославившийся картинами, в которых война изображалась «как она есть». В отличие от Толстого, сам он посчитал себя вполне достойным этой награды и предпринял ряд активных действий для продвижения своей кандидатуры задолго до учреждения Нобелевского фонда. В письме скандинавским друзьям, о котором сообщила газета, он говорил: «Я смело утверждаю, что картины мои произвели потрясающее впечатление, и там, где они были выставлены, уже не скоро решатся прославлять войну».
Эти доводы дополняет ещё одно свидетельство, появившееся после смерти художника. Некто Цабель, по словам его — близкий друг покойного, в своих воспоминаниях также поведал о претензиях Верещагина на Нобелевскую премию мира. Реминисценции Цабеля опубликовал немецкий журнал «Deutsche Rundschau», а «С.-Петербургские ведомости» в номере от 25.8(7.9).1904 (с. 2) ознакомили с ними русского читателя. В письме, отправленном в Германию в декабре 1897 г., Верещагин так объяснил приятелю свои притязания, противопоставляя притом свою кандидатуру персоне Анри Дюнана, общепризнанного борца против войн: «Дюнан своим делом милосердия достиг лишь того, что дал успокоение сентиментальным душам при наступлении войны. Я же действовал как мудрый отец, который вместо того, чтобы проповедовать своему сыну правила морали, повёл его в больницу и показал все последствия порока»...
Но дело не только в саморекламе.6 Через месяц после «Русских ведомостей», 10(22) января 1900 года, газета «С.-Петербургские ведомости», со ссылкой на гётеборгскую газету, сообщила, что одними из наиболее вероятных претендентов на первую Нобелевскую премию мира в Швеции называют Анри Дюнана, основателя Красного Креста, действительно ставшего её лауреатом в 1901 году, члена датского парламента, активного проповедника мира Фредерика Байера, получившего премию в 1908 году, и В. В. Верещагина. Те же «С.-Петербургские ведомости» 16(29) марта 1901 года, за два дня до прекращения приёма Нобелевским комитетом мира номинаций на премию 1901 года,7 опубликовали обширную корреспонденцию из Христиании, в которой приводились фамилии семи наиболее вероятных претендентов на первую нобелевскую награду; среди них опять же был назван Верещагин. Шестеро из них действительно стали нобелевскими лауреатами в период между 1901 и 1908 годами: упоминавшиеся выше Дюнан и Байер, а также Фредерик Пасси (1901), Уильям Кример (1903), Берта фон Зуттнер (1905), Клас Арнольдсон (1908). То есть информация, полученная петербургским журналистом, была действительно достоверной.
Весьма авторитетна запись фон Зуттнер в мемуарах, опубликованных после гибели художника 13 апреля 1904 года в Порт-Артуре, во время русско-японской войны. Она поведала в них, что вслед за выставкой 1900 года
в Христиании один из влиятельных номинаторов Нобелевского комитета ежегодно, вплоть до 1904 года, номинировал его кандидатуру.8
Приведённые сведения, однако, не нашли документального подтверждения в архивных материалах Норвежского Нобелевского института. Детальный поиск, проведённый, по просьбе автора, главным хранителем библиотеки института Анне Кьеллинг по журналам регистрации поступивших номинаций за период с 1900 по 1904 годы, не обнаружил среди них кандидатуры Верещагина. Правда, имевшийся в Нобелевском институте интерес к личности русского художника всё-таки прослеживается. Среди зарегистрированных в библиотечном фонде института изданий имеются три прижизненных каталога его выставок в разных городах Европы и посвящённая ему монография 1907 года (док. 1.1).9
Напрашивается только одно объяснение перечисленным нестыковкам. Номинирование представителей изобразительного искусства попросту не отвечало букве завещания Нобеля. Учредитель премии предполагал награждать ею только тех, «кто внесёт весомый вклад в сплочение народов, ликвидацию или сокращение численности постоянных армий или в развитие мирных инициатив». Творческой личности, пытавшейся достичь всего этого с помощью кисти, весьма трудно было вместить свои заслуги в антивоенной деятельности в прокрустово ложе определённых завещанием требований, и Нобелевский комитет, связанный уставными ограничениями, такие номинации не регистрировал...
И ещё одним свидетельством подобного внимания в русской прессе к зарождавшемуся нобелевскому движению стала фигура великого физиолога Ивана Павлова. В комментариях мировых газет он давно рассматривался как один из наиболее вероятных претендентов на премию по физиологии и медицине и действительно получил её в 1904 году. Но среди номинантов Нобелевского комитета, успешно прошедших предварительную селекцию кандидатур, он числился начиная с 1901 года. Вероятность его победы при первом рассмотрении была столь велика, что ещё в середине августа 1901 года, за два месяца до избрания ассамблеей Каролинского института первого лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине, в петербургской газете «Россия» появилось сообщение, со ссылкой на стокгольмские круги, что награда отдана Павлову, за исследования по физиологии питания, и датскому физиотерапевту Нильсу Финзену, за научные разработки методов светолечения; позднее это сообщение было повторено в солидном печатном органе Имп. Военно-медицинской академии.10
Чтобы лучше представить себе, какие предвестия могли поспособствовать появлению этой торопливой информации, следует вернуться несколько назад, в 1893-й год. Тогда, за три с лишним года до кончины, Альфред Нобель пожертвовал в пользу Института экспериментальной медицины в С.-Петербурге (ИЭМ) 10 тыс. руб., не ставя никаких условий для их употребления. 8(20) августа того же года, по ходатайству попечителя Института принца Александра Ольденбургского, последовало Высочайшее повеление о разрешении принять дар «для обращения оного в специальные средства Императорского института экспериментальной медицины».11
Одновременно он послал в С.-Петербург племяннику Эм. Нобелю, руководителю Товарищества нефтяного производства братьев Нобель, письмо, в котором просил предложить ИЭМ экспериментально проверить ряд интересующих его предположений из области физиологии (док. 1.2).12 Исполнял обязанности директора ИЭМ в то время И.П. Павлов, научные труды которого были известны Нобелю и высоко им ценимы.
Изложенные в письме мысли Нобеля великого физиолога не заинтересовали, и полученную сумму он употребил целиком на двухэтажную пристройку физиологической лаборатории ИЭМ.13 Правда, во время получения в 1904 году Нобелевской премии Павлов тепло отозвался по поводу «нескольких поучительных проектов опытов» Нобеля,14 но это был, скорее, не более чем реверанс в память учредителя только что полученной учёным награды.15
Возвращаясь, однако, к упомянутому выше преждевременному объявлению о присуждении Павлову Нобелевской премии, необходимо отметить, что оно стало следствием нередкой для газетных оперативных сообщений путаницы. Автор этой казусной информации перепутал действительный факт присуждения обоим учёным научной награды с Нобелевской премией, до первого награждения которой в августе 1901 года оставалось более трёх месяцев. Истину через неделю восстановила газета «Московские ведомости», сообщившая 11(24) августа, что «в Копенгагене состоялось присуждение учёной премии в 200 тыс. крон ординарному профессору Петербургской военно-медицинской академии физиологу И.П. Павлову за труды по вопросам питания; такая же премия присуждена датскому профессору Финзену, основателю медицинского института для лечения волчанки лучами света».16 Единственно, в чём не прегрешила в своём августовском сообщении газета «Россия», так это в том, что оба награждённых в Копенгагене одновременно являлись номинантами Нобелевского комитета, то есть реальными претендентами на премию 1901 года.
Кандидатура Павлова в том году содержалась в четырёх представлениях. Две рекомендации пришли от коллег номинанта из Петербургского института экспериментальной медицины — его директора патофизиолога С.М. Лукьянова и биохимика М.В. Ненцкого. Третья номинация из России была коллективной, за подписями 30 профессоров Военно-медицинской академии во главе с начальником академии В. В. Пашутиным.17 Четвёртым автором, представившим русского учёного, стал американский физиолог из Балтимора Уильям Генри Хауэлл. Полученные номинации рассматривались экспертами Нобелевского комитета Понсом Юханссоном и заведующим кафедрой физиологии Александровского университета в Гельсингфорсе профессором Робертом Тигерстедтом.
На фигуре Юханссона следует остановиться особо. В конце 80™х годов прошлого столетия Нобель заинтересовался, на уровне дилетанта, некоторыми вопросами физиологии человека. Чтобы поставить опыты, которых требовали его размышления, на профессиональный фундамент, он решил пригласить для их проведения специалиста, предполагая в дальнейшем организовать в Париже, где тогда жил, медицинский научный институт.
Выбор пал на молодого физиолога из Стокгольма Йонса Юханссона, который в 1890 году переехал из Швеции в Париж.18
Надо думать, новый помощник Нобеля знал о письме шефа своему петербургскому племяннику с просьбой заинтересовать его физиологическими предположениями руководство ИЭМ. Не мог не знать он и о работах Павлова, философия экспериментаторской деятельности которого находилась в сфере того, что интересовало Нобеля. Поэтому едва ли можно усомниться в благожелательном отношении Юханссона, как эксперта, к кандидатуре Павлова. Столь же благожелательно, скорее всего, был настроен и другой эксперт, профессор Тигерстедт. Во всяком случае, в 1902 году он, уже как номинатор, выдвинул кандидатуру русского учёного.
Всего Павлов получил в 1902 году восемь номинаций. Помимо Тигер™ стедта из Гельсингфорсского университета, его выдвинул профессор Московского университета, крупный невропатолог В. К. Рот. Среди иностранных номинаторов — учёные из Льежа, Страсбурга, Мюнхена, в том числе знаменитый биохимик, профессор Страсбургского университета Франц Гофмейстер.
В 1903 году среди номинаторов снова преобладают профессора из российских университетов. Двое из них из Казанского университета, и среди них один из основателей отечественной школы нейрохирургии В.И. Разумовский, будущий ректор Саратовского университета, отстранённый в 1912 г. от должности и лишённый кафедры министром просвещения Л.А. Кассо за отказ поддержать его реакционные реформы. Третий — профессор Варшавского университета патофизиолог Н.Г. Ушинский, и четвёртый — всё тот же Тигерстедт. Замыкал список номинаторов 1903 года недавний эксперт Юханссон.
В 1904 году в Стокгольме получено четыре номинации от иностранцев и одна от соотечественника, знаменитого патолога, профессора Новороссийского университета в Одессе В. В. Подвысоцкого. Экспертизу полученных представлений Нобелевский комитет снова поручает Юханссону.
Чтобы подготовить экспертное заключение максимально убедительным, Юханссон, вместе с Тигерстедтом, на три недели приезжают в Петербург и, не афишируя конечную цель, детально знакомятся с исследованиями Павлова по физиологии пищеварения. Направление Нобелевским комитетом по физиологии и медицине на брега Невы в качестве своих негласных эмиссаров столь представительной команды не могло не свидетельствовать о серьёзности намерений предложить ассамблее профессоров Каролинского института кандидатуру русского претендента в качестве приоритетной на награду 1904 года. Об авторитетности одного из членов «тайной команды» профессора Юханссона уже упоминалось выше. Не уступал ему и его спутник — Роберт Тигерстедт.
До получения в 1900 году кафедры физиологии в Имп. Александровском университете в Гельсингфорсе профессор Тигерстедт был влиятельным научным сотрудником Каролинского института. Достаточно упомянуть, что он вместе с коллегой, ректором института профессором К. А. В. Мёрнером, стали членами комитета, созданного в январе 1899 года администрацией по завещанию Альфреда Нобеля для подготовки текста
устава Нобелевского фонда, и активно участвовали в его работе.19 Высоко оценивали его профессионализм и русские дипломаты в Стокгольме, когда встал вопрос о приглашении Тигерстедта в Гельсингфорс (док. 1.3).
Поставленную перед собой задачу эксперты выполнили успешно, и 20 октября 1904 года Каролинский институт назвал Ивана Петровича четвёртым лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине.
Во время псевдопатриотической риторики конца 40-х — начала 50-х годов немало говорилось об антирусской-антисоветской направленности в деятельности нобелевских учреждений (см. главу 6). Появлялись, в частности, утверждения, будто и кандидатура Павлова «прошла... не без трудностей» (см. приложение 4). Такой акцент, по меньшей мере, неуместен. Павлов получил премию тогда, когда должен был её получить, а в трёхлетием ожидании имелась своя логика.
Открытия троих его предшественников, удостоенных Нобелевской премии, находились на острие сиюминутных потребностей человечества. Эмиль Беринг, решив проблемы противодифтерийных сывороток, тем самым спас многих из тех, кто обречён был на преждевременную смерть.20 Роналд Росс, лауреат премии 1902 года, заложил основу эффективной борьбы с малярией, от которой страдали десятки миллионов на всех континентах. Столь же актуальными являлись разработанные Нильсом Финзеном методы светолечения.21
Все эти достижения человеческого гения сродни «скорой помощи» страждущему, а премии за них — благодарности спасённого. Свершения же, за которые получил премию Павлов, существенно иного рода.
В своём нобелевском докладе он чётко сформулировал главную задачу представлявшейся им науки — «проникать всё глубже и глубже в нашем познании организма как чрезвычайно сложного механизма».22 То есть его исследования решали проблему завтрашнего дня, заглядывали за горизонт, носили фундаментальный характер. Главный конкурент Павлова по премии 1904 года Роберт Кох, при всей актуальности его открытия, позволившего наметить реальные пути к предотвращению распространения бича человечества — туберкулёза, тем не менее стал нобелевским лауреатом годом позже. Это лишний раз засвидетельствовало разумную взвешенность голосующих профессоров Каролинского института.
О поездке в Стокгольм рассказала в своих воспоминаниях, опубликованных в 1946 году «Новым миром» (№ 3, с. 134), вдова учёного С. В. Павлова. О присуждении нобелевской награды Иван Петрович конфиденциально узнал из письма, полученного от Роберта Тигерстедта; в первые годы функционирования нобелевских учреждений имена очередных лауреатов премии официально обнародовались 10 декабря, то есть в предусмотренный уставным положением день вручения нобелевских наград. Потому чета Павловых, не афишируя истинную цель отъезда, загодя покинула Петербург и неделю провела в Гельсингфорсе в гостях у Тигерстедта. Зато после нобелевского церемониала Павлов вернулся домой признанным триумфатором. Достаточно упомянуть о званом обеде в его честь, устроенном в своём дворце попечителем Имп. института экспериментальной медицины принцем Александром Ольденбургским, основавшем его в 1890 году на
собственные средства, в котором Павлов работал заведующим физиологическим отделом с момента основания. А на состоявшемся 16(29) декабря собрании Общества русских врачей, посвящённом памяти С.П. Боткина, присутствовавшие устроили нобелевскому лауреату, ученику последнего, бурную овацию.
Последовавшие годы, вплоть до событий октября 1917-го, характеризовались нормальным участием российских номинаторов в нобелевском движении. Соответственно, достойно были представлены российские граждане среди номинантов — не только в разделе литературы, но и по разделам научных премий.
Признанным лидером науки в России, в наибольшей степени отвечавшим мировому научному уровню, была область медицинских знаний. Помимо Павлова лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине стал в 1908 году Илья Мечников, работавший с 1887 года в Пастеровском институте (Париж). Тем самым, по числу лауреатов в этом разделе нобелевских премий к перерыву, вызванному 1-й мировой войной, Россия оказалась на почётном третьем месте, вслед за Германией и Францией.
Немалые шансы стать третьим российским лауреатом имел невропатолог и психиатр Владимир Бехтерев. В 1912 году он оказался одним из восьмерых номинантов из 54 зарегистрированных, которые прошли селекцию и оставлены были Нобелевским комитетом на окончательной стадии выбора в качестве основных претендентов. Но сложные личные взаимоотношения между ним и Павловым, накапливавшиеся ещё со студенческих времён и усиленные затем научными разногласиями,23 способствовали возникновению скандальной ситуации, мимо которой Нобелевский комитет проити не мог.
Упомянем об ещё одном из первых лауреатов Нобелевской премии по физиологии и медицине, профессоре Венского университета Роберте Барани, судьба которого удивительным образом пересеклась с Россией.
В июле 1914 года, когда в преддверии начала 1-й мировой войны в Австро-Венгрии прошла мобилизация призывных возрастов, Барани в качестве врача был призван в армию и оказался в крепости Перемышль на границе с Россией. В марте 1915 года в результате успешного наступления русских войск гарнизон крепости капитулировал и был пленён. Барани оказался в лагере военнопленных на южной окраине Империи, в древнем городе Мерв (ныне Мары, Туркменистан).
В плену Барани использовали по специальности, как врача. Он работал в лагерном госпитале, занимался просветительской деятельностью, читая коллегам лекции на французском языке; использовать родной для него немецкий язык в условиях продолжающейся войны он, видимо, посчитал для себя неуместным. Здесь же, в Мерве, из телеграммы, полученной из Стокгольма, он узнал о принятом 29.10.1915 ассамблеей Каролинского института решении присудить ему Нобелевскую премию 1914 года «за работы по физиологии и патологии вестибулярного аппарата».
Оказанная учёному высокая честь предопределила особое отношение шведского общества Красного Креста к судьбе пленного нобелевского лауреата. При содействии председателя Общества принца Карла Барани был
переведён из Мерва в более комфортные условия университетского города Казани. В июне 1916 года учёный был обменен на высокопоставленного русского военнопленного; обмен состоялся на севере Швеции, в городе Хапаранда.25
Нобелевскую награду Барани получил из рук короля на специально организованной в королевском дворце торжественной церемонии 11.9.1916. Тогда же учёный прочёл предусмотренную уставными требованиями нобелевскую лекцию (док. 1.3).
Как показывают имеющиеся архивные материалы, Роберт Барани зла на пребывание в русском плену нс держал. После переезда в 1917 году на постоянное жительство в Швецию он много лет поддерживал дружеские контакты с советскими дипломатическими представителями. При учреждении в мае 1935 года Общества культурных и научных связей между Швецией и СССР Барани стал одним из его первых членов.26
Доброе отношение к стране, в которой его нашло известие о нобелевской награде, он передал сыну, будущему отцу Андерса Барани, который поведал автору эту необычайную историю (см. док. 1.4). Как явствует из док. 1.5, Эрнст Барани ещё в студенческие годы находился в контакте с представительством БОКС в шведской столице, и его имя, как благожелательно настроенного к Советскому Союзу человека, в Москве было известно.
В табл. 1.1 приводятся фамилии российских номинантов по разделам физики, химии и физиологии и медицины, выдвигавшиеся в период с 1901 по 1918 г. включительно, а в табл. 1.2 — фамилии номинаторов из России, выдвигавших иностранных учёных. В табл. 1.3 и 1.4 даются аналогичные сведения по разделу литературы. Таблицы составлены на основании протоколов нобелевских комитетов, хранящихся в архивах Королевской академии наук, Каролинского института и Шведской Академии — учреждений™ надслитслсй перечисленных нобелевских премий.
1918 год принимается в качестве концевого для вышеприводимых сводок оттого, что нобелевские комитеты, в соответствии с уставными требованиями, рассылают приглашения номинаторам в течение сентября предыдущего года, то есть для номинаций на 1918 год — в сентябре 1917-го. Поэтому основная масса ответных писем в адрес комитетов с номинациями 1918 года могла быть отправлена из России ещё до октябрьских событий 1917-го.
Как видно из приводимых таблиц, контакты российских номинаторов с нобелевскими комитетами были регулярными и достаточно профессиональными. Резкое преобладание отечественных номинаций по разделу физиологии и медицины лишний раз подтверждает уже упоминавшееся лидирующее положение в России медицинской науки, в сравнении с физикой и химией. С другой стороны, российские номинаторы нс ограничивались номинацией соотечественников и активно выдвигали претендентами на Нобелевскую премию иностранных коллег.
В своих номинациях они демонстрировали глубокое знание предмета своих интересов. Как видно из таблицы 1.2, в номинировании по разделам физики и химии принимали участие 16 учёных из пяти научных центров
Номинанты;
местожительство на момент номинации
Год номинации
Число представлений от одного номинатора
Число коллективных представлений; в скобках — число подписей
В том числе количество представлений из Российской империи
Физика
П.Н. Лебедев (1866—1912), Москва
1905
1
—-
1
1912
1
—-
—-
Химия
П.И.Вальден (1863—1957), Рига
1914
1
—-
—-
1918
1
—
—
Д. И. Менделеев (1834—1907), С.-Петербург
1905
3
—-
—-
1906
4
—
—
1907
2
—
—
М.С. Цвет (1872—1919), Нижний Новгород
1918
1
—
—
Физиология и медицина
В.М. Бехтерев (1857—1927), С.-Петербург
1912
1
—
1
1914
1
—
1
С. Н. Виноградский (1856—1953), С.-Петербург
1911
1
—
1
А.С. Догель (1852—1922), С.-Петербург
1911
1
—
1
И.М. Догель (1830—1916), Казань
1907
1
—
1
А. А. Максимов (1874—1928), Петроград
1918
1
—
1
Таблица 1.1. Номинанты из России по разделам нобелевских премий по науке за период с 1901 по 1918 год*
Продолжение на следующей странице
8161^0061
Номинанты; местожительство на момент номинации
Год номинации
Число представлений от одного номинатора
Число коллективных представлений; в скобках — число подписей
В том числе количество представлений из Российской империи
И. И. Мечников (1845—1916), Париж**
1901
3
—
—
1902
2
—-
—-
1903
3
—
—
1904
6
1 (13)
1
1905
8
—
1
1906
7
—-
—-
1907
11
—
1908
13
—-
И.П. Павлов (1849—1936), С.-Петербург
1901
3
1 (30)
3
1902
7
—
2****
1903
6
^****
1904
4
2
В. И. Разумовский (1857—1935), Саратов
1914
1
—
1
С. И. Чирьев (1850—1915), Киев
1905
1
—
1
* В данной и последующих таблицах русских номинантов и номинаторов учтены только те из поступивших в Стокгольм номинаций, в которых не нарушались требования, предъявляемые нобелевскими комитетами, и были приняты ими.
Становление нобелевских учреждений и ростки мнимых российских обид
** С 1887 г. Мечников являлся штатным сотрудником Пастеровского института в Париже.*** В числе российских номинаторов учтён коллега Мечникова по Пастеровскому институту, уроженец России А.М. Безредка.**** В числе российских номинаторов учтён заведующий кафедрой физиологии Императорского Александровского университета в Гельсингфорсе (с 1900 г.) Роберт Тигерстедт, до того являвшийся профессором Каролинского института в Стокгольме.** С 1887 г. Мечников являлся штатным сотрудником Пастеровского института в Париже.*** В числе российских номинаторов учтён коллега Мечникова по Пастеровскому институту, уроженец России А.М. Безредка.**** В числе российских номинаторов учтён заведующий кафедрой физиологии Императорского Александровского университета в Гельсингфорсе (с 1900 г.) Роберт Тигерстедт, до того являвшийся профессором Каролинского института в Стокгольме.
** С 1887 г. Мечников являлся штатным сотрудником Пастеровского института в Париже.
*** В числе российских номинаторов учтён коллега Мечникова по Пастеровскому институту, уроженец России А.М. Безредка.
**** В числе российских номинаторов учтён заведующий кафедрой физиологии Императорского Александровского университета в Гельсингфорсе (с 1900 г.) Роберт Тигерстедт, до того являвшийся профессором Каролинского института в Стокгольме.
** С 1887 г. Мечников являлся штатным сотрудником Пастеровского института в Париже.
*** В числе российских номинаторов учтён коллега Мечникова по Пастеровскому институту, уроженец России А.М. Безредка.
**** В числе российских номинаторов учтён заведующий кафедрой физиологии Императорского Александровского университета в Гельсингфорсе (с 1900 г.) Роберт Тигерстедт, до того являвшийся профессором Каролинского института в Стокгольме.
страны. Ими были выдвинуты 27 иностранных коллег из девяти стран, из которых 12 в итоге были увенчаны Нобелевской премией. Особенно удачливыми оказались номинаторы О.Д. Хвольсон, Д.А. Гольдгаммср и П.И. Вальден. У Хвольсона из семи его выдвиженцев получили Нобелевскую премию трос, а у Гольдгаммсра и Вальдсна удостоились наград оба названных каждым из них номинантов.
Таблица 1.2. Номинаторы из России и их иностранные номинанты по разделам Нобелевской премии по наукам за период с 1901 по 1918 год (курсивом выделены фамилии номинантов, получивших Нобелевскую премию; в скобках против их фамилий — год присуждения премии)
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
Физика.
Н. А. Умов (1846—1915),* Москва
1904
J. Dewar, Англия;
W. Kaufmann, Германия;
К. Olszewski, Австро-Венгрия;
J.J. Thomson (1906), Англия
О.Д. Хвольсон (1852—1934),
С.-Петербург
1905
J. Dewar, Англия
1907
Р. Duhem, Франция
1909
М. Planck (1918), Германия
1910
Н. Poincare, Франция
1911
Н. Poincare, Франция
1914
A. Einstein (1921), Германия
1917
N. Bohr (1922), Дания; М. Knudson, Дания
Д.А. Гольдгаммер (1860—1922), Казань
1909
М Planck (1918), Германия;
Wan der Waals (1910), Голландия
В. А. Ульянин (1863—1933), Казань
1909
М. Planck (1918), Германия
О. А. Баклунд (1846—1916), Пулково
1909**
Н. Forman, Франция;
G. Voisin, Франция;
О. Wright, США;
W. Wright, США
19п***
Н. Poincare, Франция
Б.Б. Голицын (1862—1916), С.-Петербург
1911
Н. Poincare, Франция
1913
A. Righi, Италия
1914
A. Righi, Италия
П.П. Лазарев (1878—1942), Москва
1918
/. Perrin (1926), Франция
А.П. Соколов (1854—1928), Москва
1918
/. Perrin (1926), Франция
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
Химия
К. А. Бишоф (1855—1908), Рига
1904
Ж Ramsay (1904), Англия
П.И. Вальден (1863—1957), Рига
1904
>7 Ostwald (1909), Германия
М.Ф. Глазенапп (1845—1923), Рига
1904
>7 Ostwald (1909), Германия
1911
A. Werner (1913), Германия
В. В. Марковников (1837—1904), Москва
1902
М. Berthelot, Франция
Н. А. Меншуткин (1842—1907),
С.-Петербург
1905
Н. Moissan (1906), Франция
К. К. Блахер (1867—?), Рига
1912
F. Haber (1918), Германия
И. С. Плотников (1878—1955), Москва
1915
J.M. Eder, Австро-Венгрия;
Т. Svedberg (1926), Швеция
Л. А. Чугаев (1873-1922),****
С.-Петербург
1915
W. J. Pope, Англия; М. Gomberg, США
1916
W. J. Pope, Англия; М. Gomberg, США
Физиология и медицина.
П.М. Аргутинский-Долгоруков (1850—?), Казань
1907
Р. Ehrlich (1908), Германия
М.Б. Блауберг (1866-?), Одесса
1912
М. Rubner, Германия
Н.Е. Введенский (1852-1922), С.-Петербург
1911
W. Einthoven (1924), Голландия
В.С. Гулевич (1867-1933), Москва
1908
О. Hammarsten, Швеция
А.С. Догель (1852-1928), С.-Петербург
1908
G. Retzius, Швеция
1911
J. Loeb, США
В.В. Кудревецкий (1859-?), Варшава
1907
Т. Kocher (1909), Швейцария
М.М. Кузнецов (?), Варшава
1907
Т. Kocher (1909), Швейцария
Е.С. Лондон (1868-1939), С.-Петербург
1912
S. Arrenius, Швеция*****
1914
S. Arrenius, Швеция*****
А. А. Максимов (1874-1928), С.-Петербург
1914
J. Loeb, США
А.К. Медведев (1863-1923), Одесса
1912
М. Rubner, Германия
И.И. Мечников (1845-1916), Париж
1906
Е. Roux, Франция
1909
Е. Roux, Франция
Продолжение на. следующей странице
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
И.Ф. Огнев (1855-1928), Москва
1906
Р. Ehrlich (7908), Германия
Н.А. Оппель (1872-1932), С.-Петербург
1914
Н. Noguchi, США
К.М. Павлинов (1845-?), Москва
1906
Р. Ehrlich (1908), Германия
И.П. Павлов (1849-1936), С.-Петербург
1909
J. Loeb, США
А.Д. Павловский (1857-1944), Киев
1910
Е. Roux, Франция
А. А. Панормов (1859-1927), Казань
1914
В. Kronig, Германия
В.В. Подвысоцкий (1857-1913), С.-Петербург
1909
/. Bordet (1919), Бельгия
1910
Z Bordet (1919), Бельгия
И.Г. Савченко (1862-1932), Казань
1914
В. Kronig, Германия
И.П. Скворцов (1847-1921), Киев
1909
A. Kossel (1910), Германия
И.В. Троицкий (1856-1923), Харьков
1918
A. Jakobi, США
Н.Я.Чистович (1870-1942), С.-Петербург
1914
A. Wright, Великобритания
А.И. Щербаков (1858-?), Одесса
1907
Т. Kocher (1909), Швейцария
А.И. Яроцкий (1866-1944), Юрьев
1913
>v. Einthoven (1924), Голландия
* В справочнике Е. Crawford «The Nobel Population 1901 —1950». — Tokyo: Univ. Acad. Press, 2002, на стр. 62-63 указано, что Умов, скончавшийся 28.1.1915, номинировал на Нобелевскую премию 1915 г. американского физика R.W. Wood. При просмотре в архиве Королевской академии наук номинационного списка за 1915 г. автор фамилии Умова среди номинантов не обнаружил.
** Коллективная номинация на 17 листах текста отправлена из Парижа 22.1.1909 и получена в Стокгольме 30.1.1909. Помимо Баклунда её подписали ещё шесть номинаторов из Франции и Швеции, среди которых — А. Пуанкаре, Г. Миттаг-Леффлёр и др. Восьмым номинатором четвёрки деятелей нарождавшегося воздухоплавания стал стокгольмский профессор И. Фредхольм, который передал в Нобелевский комитет 30.1.1909 свою индивидуальную краткую номинацию.
*** Баклунд номинировал Пуанкаре на премию 1910 г., но письмо с представлением отправил из Пулкова 8.2.1910 (получено в Стокгольме 14.2.1910). Поэтому рассмотрение его предложения было перенесено на 1911 г.
**** Л. А. Чугаев по матери — сводный брат неоднократного номинанта Нобелевского комитета по химии В.Н. Ипатьева (см. главу 3). Первую семью мать покинула, когда сыну было пять лет. Узнал Ипатьев о родстве с хорошо знакомым ему петербургским профессором-химиком лишь в сорок лет, в 1907 г.
***** Сванте Аррениус выдвигался в данном случае на Нобелевскую премию во второй раз; в 1903 г. он стал лауреатом премии по химии.
Готовился выдвинуть в 1909 году своего кандидата на Нобелевскую премию по химии и московский физико-химик И. А. Каблуков. Его избранником стал Вильгельм Оствальд, на кафедре которого в Лейпцигском
Таблица 1.4. Номинанты из России по разделу Нобелевской премии по литературе за период с 1901 по 1918 год
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
М. Горький (1868—1936)
1918
В. Hesselman, Гетерборгский ун-т
А.Ф. Кони (1844-1927)
1902
А. К. Вульферт, Военно-юридическая академия, С.-Петербург
Д.С. Мережковский (1865-1941)
1914
Н.А. Котляревский, Имп. АН, С.-Петербург
Л.Н. Толстой (1828-1910)
1902
Е. Lichtenberger, Сорбонна, Париж
1902
М. Breal, колледж Франс, Париж
1902
О. Levertin, Стокгольмский ун-т
1902
L. Halevy, Французская Академия, Париж
1903
L. Halevy, Французская Академия, Париж
1903
М. Berthelot, Французская Академия, Париж
—"—
1903
A. France, Французская Академия, Париж
1904
L. Halevy, Французская Академия, Париж
1904
A. Sorel, Французская Академия, Париж
—
1905
Е.М. de Vogue, Французская Академия, Париж
1905
L. Halevy, Французская Академия, Париж
1905
М. Berthelot, Французская Академия, Париж
1905
A. Aubert, Норвежская АН
—
1905
C.G. Estlander и 16 др. членов Финского Академического общества
1906
L. Halevy, Французская Академия, Париж
университете он стажировался в 1889 году. Руководство молодым русским стажёром Оствальд поручил ещё более молодому Сванте Аррениусу, исполнявшему тогда обязанности его ассистента, и с тех пор между Аррениусом и Каблуковым установились тёплые дружеские отношения. Поэтому, получив приглашение из Нобелевского комитета, он обратился за советом к старому другу.
Его смущало, что в последнее время Оствальд «работает нс так интенсивно, как раньше», хотя «его предшествовавшие работы всё ещё оказывают очень большое влияние на многие новейшие исследования и вызывают появление всё новых работ». В ответном письме от 9 ноября 1908 года Аррениус согласился, что заслуги Оствальда действительно «немного устарели», а сам он в последнее время занимается нс столько научными исследованиями, сколько составлением учебников, в которых «можно найти много оригинальных мыслей, но всё же было бы трудно выдвинуть их в качестве оригинальных работ».27
Таблица 1.5. Номинаторы из России и их нерусскоязычные номинанты по разделу Нобелевской премии по литературе за период с 1901 по 1918 год
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
Вел. князь Константин Константинович (1858—1915),
С.-Петербург*
1903
К. Ф. Глазенап
А. А. Голенищев-Кутузов (1848—1913), С.-Петербург
1903
Н.П. Кондаков (1844—1924), С.-Петербург
1903
А.Ф. Кони (1844—1927), С.-Петербург
1903
А. И. Нелидов (1835—1910), посол России в Риме
1903
А. А. Сабуров (1838—1916), С.-Петербург
1903
П. Янковский (?)
1903
И. А. Бодуэн де Куртене (1845—1929), С.-Петербург
1905
Э. Ожешко
Л.Ю. Шепелевич (1863—1909), Харьков
1905
Л. К. Мазинг (?)
1905
И.Ю. Миккола (1866—1946), Гельсингфорс
1905
—"—
* См. примечание 1 к док. 1.18.
Каблуков прислушался к мысли стокгольмского приятеля и отказался от возможности воспользоваться своим правом номинатора. Но весь парадокс в том, что именно в 1909 году Королевская академия наук избрала Оствальда лауреатом Нобелевской премии по химии «за работы по катализу и за исследования по фундаментальным основам управления химическими равновесиями и скоростью реакции».
Нс уступали по компетентности физикам и химикам номинаторы по физиологии и медицине. Их было, нс считая Мечникова, работавшего в Париже, 23 человека из восьми российских научных центров. Они выдвинули 15 кандидатов из восьми иностранных государств, из коих пятеро номинантов стали нобелевскими лауреатами.
Среди этих 23-х русских номинаторов уместно особо упомянуть профессора Юрьевского университета А. И. Яроцкого. В 1913 году он рекомендовал на нобелевскую награду нидерландского физиолога Виллема Эйнтхо- вена, создателя струнного гальванометра и основоположника клинической электрокардиологии, который 11 лет спустя, в 1924 году, действительно был удостоен премии по физиологии и медицине. Сам же номинатор впоследствии оказался родным дедом по материнской линии сегодняшней ключевой фигуры Нобелевскго фонда — его исполнительного директора Микаэля Сульмана. Чем нс ярчайший пример нежданного, вдруг засветившегося многие десятилетия спустя скрещения судеб, предугадать которое человеку нс дано вовеки веков...
Обращает внимание выдвижение тремя номинаторами из Москвы и Казани немецкого физиолога П. Эрлиха, получившего Нобелевскую премию в 1908 году вместе с И. И. Мечниковым. Оба учёных, при рассмотрс™
нии проблем иммунологии, придерживались разных научных взглядов. Мечников разработал и защищал фагоцитарную (клеточную) теорию им™ мунитета, согласно которой последний возникает за счёт фагоцитарных клеток, способных поглотить и переварить чужеродные частицы. Эрлих же, наоборот, отдавал пальму первенства в формировании иммунитета спс™ цифическим антитоксичным и антибактериальным образованиям. Незначительное количество представлений Мечникова от соотечественников,17 поступавших в Стокгольм, определённо свидетельствовало, что подходы Эрлиха пользовались в России большей популярностью.
Полвека спустя австралийский иммунолог М. Бёрнет разработал теорию приобретённой толерантности (переносимости), объяснившей, почему антитела умеют распознавать вещества, чуждые данному организму, и нс реагируют на собственные ткани. Эта теория сумела объединить в себе тс рациональные зёрна, что содержались в построениях Мечникова и Эрлиха, а британский биолог сэр П.Б. Мсдавар экспериментально подтвердил сё корректность. В 1960 году оба они разделили Нобелевскую премию по физиологии и медицине, присуждённую им «за открытие приобретённой иммунной толерантности». Созданная Бёрнетом и Мсдаваром современная теория иммунитета лишний раз подтвердила тем самым мудрость и прозорливость членов ассамблеи профессоров Каролинского института, разделивших полвска назад нобелевскую награду между Мечниковым и Эрлихом.
Изложенные выше сведения достаточно убедительно опровергают многократные претензии советских средств пропаганды по поводу якобы существовавшей предвзятости нобелевских учреждений к представителям русской науки. Команда к тотальной дискредитации их деятельности была дана в 1948 году. Она явилась одним из предвозвестников начатой в 1949 году кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом», сопровождавшейся откровенной дезинформацией, особенно в вопросах приоритета выдающихся достижении научной мыслил0
Подробнее мы остановимся на этом периоде истории Советского Союза в главе 6. Здесь же приведём ряд выписок из архивных документов тех лет, которые касаются претензий к деятельности нобелевских учреждений в первые два десятилетия их существования.
Первый документ (док. 1.6) представлен выпиской из проекта письма заместителя начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д.Т. Шепилова на имя И.В. Сталина. Судя по сопроводительной записке (см. док. 5.10), упомянутый проект следует датировать 18 марта 1948 года. Однако у него имелся предшественник. Ещё в 1945 году в управлении пропаганды и агитации были предприняты инициативы в организации в Советском Союзе международных премий (см. док. 5.1-5.3), но подготовленная тогда документация развития нс получила. Приводимая в док. 1.6 выписка из проекта письма Сталину почти дословно передаёт один из пассажей более раннего док. 5.3.
Основное содержание проекта письма Сталину Шепилов повторяет пять месяцев спустя в своём письме на имя секретаря ЦК Г.М. Маленкова (см. док. 5.16). Однако текст, упомянутый в док. 1.6, в нём отсутствует. Отсутствует, надо думать, нс случайно.
В сопроводительной записке к письму Маленкову отмечалось, что «указанные документы разработаны Агитпропом с участием т.т. Вавилова, Бруевича...» (см. док. 5.15). Видимо, президент и академик-секретарь АН СССР С.И. Вавилов и Н.Г. Бруевич сумели убедить в абсурдности изложенных претензий, прежде всего по причине совершенно некомпетентного подбора фамилий перечисленных учёных. Можно предположить, что, согласившись с ними, Шепилов попросил их подобрать более убедительные примеры для иллюстрирования основного тезиса Агитпропа: «шведы демонстративно нс признавали достижения наших отечественных ученых» (см. док. 5.12).
Иным путём трудно объяснить появление в проекте доклада С. И. Вавилова «Философские проблемы современной физики и задачи советских физиков» раздела, прилагаемого в качестве док. 1.7. Доклад предполагалось заслушать на всесоюзном совещании заведующих кафедрами физики университетов и вузов, которое планировалось на 1-й квартал 1949 года, но по ряду объективных причин было отменено. Однако текст его, уже после смерти Вавилова, публиковался дважды — в 1952-м и, в существенно сокращённом виде, в 1968 году.29
Важно отмстить, что во второй публикации, пришедшейся на послеста- линский, более либеральный период в жизни страны, абзац, составляющий док. 1.7, опущен. Составители сборника, посвящённого 75-летию С. И. Вавилова, знали, что делали, ибо приводимая инвектива по своей сути не выдерживала критики и нс украшала памяти выдающегося учёного. Однако в машинописном оригинале доклада, готовившегося в 1949 году, она есть. Поэтому уместно здесь рассмотреть содержащиеся в ней аргументы и сопоставить их с истинным положением вещей. Тем более что все поименованные автором учёные действительно были достойны Нобелевской премии.
Наиболее часто использовалось в пропагандистских целях в Советском Союзе имя изобретателя радио А.С. Попова. Его приоритет как одного из создателей беспроволочной связи нс вызывал сомнений, как, впрочем, и приоритет итальянского учёного Г. Маркони; в русской прессе начала века эту связь иначе нс называли как беспроволочная телеграфия Попова- Маркони, а на Парижской всемирной выставке 1900 года тот и другой получили за свои достижения по Большой золотой медали. Очень точный акцент подобрала для этой коллизии в 1903 году одна из петербургских газет: «И когда мы говорим о Маркони, никогда не следует забывать Попова. Они оба много потрудились на этом поприще...»30
Тем нс менее, в послевоенной пропаганде продолжал главенствовать надуманный тезис о безусловном приоритете Попова, достижениями которого якобы бесстыдно воспользовался Маркони.31 Отсюда напрашивается вопрос, а как сам Попов реагировал при жизни на коллизии, возникавшие вокруг проблемы приоритета на открытие радиосвязи. И существовали ли в конце XIX - начале XX столетий таковые вообще?
Автор с 1992 года ведёт в газете «Поиск», органе научного сообщества России, еженедельную колонку «Новости столетней давности». С этой целью на протяжении многих лет регулярно и внимательно просматриваются
от шести до восьми комплектов ежедневных газет того периода. Могу заверить, что столетие назад никто подобными вопросами нс задавался. Притом, что недостатка внимания к проблеме «телеграфирования без про™ водов» у русской прессы нс отмечалось. Имена Попова и Маркони нс сходили с газетных полос. Но упоминались они нс как соперники, один из которых крал идеи у другого, а как изобретатели, волею судеб независимо двигавшиеся, каждый своим путём, к одной и той же заветной цели. Со своими успехами и своими неудачами — как и положено в тяжком труде познания ещё непознанного. Если же в среде русского научного сообщества и звучали негативные высказывания в адрес Маркони, то они касались лишь завидной настойчивости итальянского изобретателя и главы образованной им в Великобритании научно-коммерческой компании в желаниях монополизировать намечающийся рынок по эксплуатации нового и весьма перспективного средства двустороннего обмена информа- циеи.
Однажды коллеги по интересам получили возможность познакомиться друг с другом. Произошло это 17(4) июля 1902 года, когда король Италии Виктор-Эммануил, по приглашению императора Николая II, побывал в С.-Петербурге. В рамках официального королевского визита в Кронштадте бросил якорь итальянский крейсер «Карло Альберто». На корабле перед рейсом в Россию в одной из рубок специально оборудовали приёмопсрс™ даточную станцию по системе Маркони и передали сё в распоряжение самого изобретателя.33 16(3) июля учёного на рабочем месте посетили оба монарха и выслушали его объяснения. На следующий день, как оперативно оповестили читателей 5 июля «Новости и биржевая газета», «публике, посетившей „Карло-Альбсртои, удалось побеседовать с Маркони, который любезно продемонстрировал изобретённые им аппараты для телеграфирования без проводов. В числе лиц, посетивших Маркони, находился русский изобретатель беспроволочного телеграфа профессор А. С. Попов, который долго беседовал с итальянским учёным». О знаменательной встрече обоих первопроходцев столь же благожелательно отозвались на следующий день газеты «Новое время» и «С.-Петербургские ведомости».34 И ни единого слова укоризны в адрес гостя...
Отлично понимала и итальянская сторона, подготовлявшая поездку короля, в какую страну он направляется с официальным визитом. Нс будь широко известных в мире выдающихся достижений Попова, едва ли встал бы вопрос о путешествии Маркони в Кронштадт на военно-морском судне, где он был единственным штатским в команде моряков. Точно так же, как при подготовке визита Н.С. Хрущёва в Лондон в 1956 году, вопрос о включении в состав официальной делегации академика И. В. Курчатова решался в Москве, несомненно, с учётом достижений британской науки в проблеме мирного использования атомной энергии.35
А вот истинные факты ставшего привычным небрежения самодержавной власти к отечественным талантам, которые советскую пропаганду, зашоренную в тс годы на доведённой до абсурда антизападнической истерии, особенно нс волновали. Ярким примером такого небрежения, как раз
касавшегося Попова, может послужить эпизод, пришедшийся на первые месяцы русско-японской войны 1904—1905 годов.
Для обеспечения оперативной переброски войск и снаряжения из западных и центральных губерний Империи на Дальний Восток в сжатые сроки по льду Байкала была проложена и почти весь март 1904 года эффективно использовалась временная железнодорожная колея. Правительство посчитало необходимым обеспечить стратегически важный район байкальской переправы беспроволочной связью. И, проигнорировав имеющиеся возможности отечественной промышленности, петербургские чиновники заказали требовавшиеся аппараты... в Германии, на фирме «Телефункен». Что вызвало у А.С. Попова вполне закономерную, хотя и предельно сдержанную, реакцию, которую он изложил в своём письме, опубликованном газетой «Новое время».36
После же внезапной кончины Попова в канун нового 1906 года все работы в России по усовершенствованию и развитию беспроволочной телеграфии практически прекратились, а система «Телефункен» получила приоритет нс только у железнодорожников, но и в морском министерстве37 — покровителе ученого при его жизни.
Тем самым назойливо муссировавшаяся в прессе связка Попов-Маркони с подчёркнуто негативным подтекстом — нс более чем злонамеренная выдумка идеологов со Старой площади, целью которой являлось некаму- флированнос нагнетание в обществе зоологической ненависти ко всему западному.
Нобелевская премия была присуждена Маркони в 1909 году, почти через четыре года после кончины русского изобретателя 13 января 1906 года. Вавилов нс один раз использовал пример с нсприсуждснисм премии Попову как одно из свидетельств предвзятого отношения в Стокгольме к русской науке, как проявление «системы и намеренности» (см. док. 2.2). По всей вероятности, он попросту нс знал о непреложном уставном требовании, ограничивавшем присуждение нобелевских наград только здравствующим лицам. Предположение, что такая дезинформация, под давлением идеологических структур, была преднамеренной, представляется менее вероятной. Хотя бы потому, что пользовался он таким доводом неоднократно и в разных аудиториях, то есть искренне нс мог смириться с отсутствием имени русского изобретателя радиосвязи среди лауреатов премии 1909 года.
Но вот ирония судьбы... Доживи Сергей Иванович Вавилов до 1958 года, когда группа советских физиков получила Нобелевскую премию за эффект черепковского излучения, он был бы первейшим кандидатом на сё получение, как и Попов за открытие «беспроволочной телеграфии», если бы дожил до 1909 года. Ведь в советской литературе этот эффект обычно называли эффектом Черенкова-Вавилова.38
Однако у проблемы Нобелевской премии за беспроволочную телеграфию имеются и другие аспекты, требующие осмысления.
Маркони выдвигался на Нобелевскую премию с самого начала работы Нобелевского комитета по физике, при этом трижды при жизни Попова (1901, 1902, 1903 гг.). У русского же физика в комитете не имелось
ни одной номинации. Номинаторы-соотечественники попросту позабыли о выдающемся отечественном открытии или нс придали ему должного значения. При том, что в русской прессе оно было на слуху, а опыты с передачей информации на расстояние неоднократно демонстрировались изобретателем в научных аудиториях С.-Петербурга, Одессы и др.
И нс только об этом сообщали русские газеты. 10(22) января 1900 года «С.-Петербургские ведомости», почти за год до старта первой кампании номинирования, опубликовали, со ссылкой на гётеборгскую газету, информацию о том, что в числе представляемых на соискание премии изобретений среди прочих называют «телеграфирование без проводов по системе Маркони». И ни у кого из коллег-физиков не возник закономерный вопрос, а почему же только Маркони.
Первая номинация от русского физика вообще появилась в Стокгольме только в 1904 году. Принадлежала она московскому профессору Н. А. Умову, но Попова среди его четырёх номинантов (табл. 1.2) опять же нс оказалось.
Правда, отсутствие номинации от сторонних номинаторов на того или иного претендента нс является непреодолимым препятствием для получения Нобелевской премии. Уставные положения нобелевских комитетов предусматривают «противоядие» против подобной забывчивости. Поскольку регистрация присылаемых со стороны номинаций завершается к 31 января текущего года, каждый член комитета вправе в последний день перед 1 февраля добавить фамилии тех номинантов, которые, по его мнению, вправе претендовать на премию данного года.
В качестве конкретного примера можно привести упоминавшуюся премию по физике 1909 года, которую вместе с Маркони получил Карл Фердинанд Браун из Страсбургского университета, внёсший своими изобретениями фундаментальный вклад в развитие беспроволочной связи.39 В том году, как и в предыдущих, номинаций у него нс имелось. Член Нобелевского комитета, профессор Уппсальского университета Густаф Гранквист, считавший, что премию за беспроволочную телеграфию следует разделить между этими учёными, выдвинул от себя их обоих.
Приводимый пример — нс единственный в практике удачного использования нобелевскими комитетами правила «последнего дня». Благодаря ему, например, стал нобелевским лауреатом в 1945 году английский биохимик Эрнст Борис Чейн, отец которого Михаил Хайн, кстати, был выходцем из России. До того Чейн уже номинировался с коллегами по открытию и изучению пенициллина Александром Флемингом и Полом Флори, но среди номинантов 1945 года его фамилии нс оказалось. Это упущение своевременно компенсировал секретарь Нобелевского комитета по физиологии и медицине Гэран Лильестранд, выдвинувший от себя всех троих претендентов. Столь успешная инициатива секретаря комитета стала для него нс первой. За год до того, в 1944 году, он же номинировал первооткрывателей витамина К американского биохимика Эдуарда Дейзи и его коллегу датчанина Хенрика Дама. В 1941 году они оба были номинированы в комитете, в последующие два года представления приходили на одного Дейзи, а в 1944 году, когда на рассмотрении комитета оказалась
также зарезервированная ранее премия 1943 года, представления на них вообще нс пришли. И Лильсстранд, как и в следующем году, нс упустил возможности воспользоваться имевшимися у него правами; 31 января 1944 года он выдвинул обоих исследователей. Выбор его поддержали как Нобелевский комитет, так и ассамблея профессоров Каролинского института, присудившая им зарезервированную награду...
Тем самым, если бы вопрос о премии за радио возник при жизни Попова, вполне вероятно, что русский учёный стал бы, вместе с Маркони и Брауном,40 сё лауреатом. Но вопрос этот в период между 1901 и 1905 гг. возникнуть нс мог в принципе. На рассмотрении Нобелевского комитета по физике тогда находились безусловно более сильные претенденты, отвечавшие всем требованиям завещания Альфреда Нобеля. Достаточно взглянуть на список лауреатов тех лет: Рентген, Лоренц и Зееман, Беккерель и супруги Кюри, лорд Рэлей, Ленард...
Вывод из изложенного может быть только один: претензии к нобелевским учреждениям по поводу отсутствия в списке лауреатов имени изобретателя радио А. С. Попова неправомерны в своей основе.
Д.И. Менделеев, скончавшийся 2 февраля 1907 года,41 был номинирован на Нобелевскую премию по химии трижды — в 1905, 1906 и 1907 годах (табл. 1.1). При этом среди его номинаторов нс оказалось ни одного соотечественника. Причин для этого имелось немало, вплоть до сугубо субъективных; как нс раз придётся убеждаться ниже, нс очень торопились отечественные коллеги по научным исследованиям рекомендовать на престижную награду соседа по рабочему столу, прежде всего по разделам физики и химии. Особенно это касалось создателя периодической системы элементов. Как известно, члены Имп. академии наук неоднократно отвергали его кандидатуру на очередных академических выборах. Будучи членом многих зарубежных академий и учёных обществ, Дмитрий Иванович так и нс дождался избрания в родную российскую академию (док. 1.8)...
Однако имелась и вполне объективная составляющая, препятствовавшая его выдвижению. К приглашению, посылаемому нобелевскими комитетами номинатору, неизменно прилагается перечень основных требований к номинациям, отвечающих уставу Нобелевского фонда. Одним из главнейших требований в течение первых четырёх десятилетий функционирования нобелевских учреждений являлось условие новизны открытия, претендующего на премию. И в этом отношении великий научный прорыв Менделеева никак не укладывался в прокрустово ложе уставных положений.
Создание периодической системы датируется 1869 годом, когда учёный опубликовал свою знаменитую статью «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве». Тем нс менее, в 1905 году появились первые три номинации русского учёного. Они принадлежали нидерландскому лауреату Нобелевской премии по химии 1901 года Якобу Вант-Гоффу, немецкому химику Оскару Хсртвигу и председателю Нобелевского комитета по химии, профессору Стокгольмского университета Свену Отто Петтерссону. Выдвигая кандидатуру Менделеева, они опирались на
нашумевшее открытие инертных газов, за которое в предыдущем 1904 году английские учёные Джон Уильям Стретт (лорд Рэлей) и Уильям Рамзай удостоились сразу двух нобелевских премий: первый по физике «за исследования плотностей наиболее распространённых газов и за открытие аргона в ходе этих исследований» и второй — по химии «в знак признания открытия им в атмосфере различных инертных газов и определения их места в периодической системе». Щедрость, проявленная Королевской академией наук, была вполне обоснованной. Представляя 10 декабря 1904 года на церемонии награждения Рамзая, президент академии профессор Йохан Цедерблом с полным правом мог заявить, что «открытие совершенно новой группы элементов, ни один из представителей которой нс был точно изве- 49 стен ранее, — это совершенно уникальное явление в истории химии».
Появление нового семейства элементов, нс предусмотренного Менделеевым в 1869 году, научный мир воспринял сначала, на рубеже двух веков, когда началась череда открытий благородных газов, как погребальной звон по менделеевской системе. Однако после тщательного анализа принципов, использованных при сё создании, Рамзай и Рэлей нс только определили место для этой группы элементов, среди которых тогда были обнаружены лишь гелий, неон и аргон, но и предугадали открытие еще неизвестных его представителей. Тем самым они подтвердили фундаментальную значимость закономерностей, постулированных Менделеевым три с половиной десятилетия назад, и показали, что заложенные им принципы объективно отражают законы природы.
В эпохальном открытии переходной группы элементов, названной Рамзаем нулевой, в той роли, какую сыграла периодическая таблица Менделеева в теоретическом обосновании открытия, что также подчёркивается в формуле присуждения премии по химии 1904 года, и содержалась та зацепка, коей нс замедлили воспользоваться три номинатора из Голландии, Германии и Швеции для выдвижения кандидатом на Нобелевскую премию 1905 года великого русского учёного. Зацепкой являлся §2 устава Нобелевского фонда. В нём констатировалось, что наравне с самыми свежими научными результатами, предметом рассмотрения могут стать и более ранние работы, если их значимость подтвердилась последовавшими новыми открытиями.
Первые номинации Д.И. Менделеева Нобелевский комитет по химии принял с энтузиазмом. Его кандидатура сразу была включена в так называемый «малый список» претендентов, формируемый после предварительной селекции полученного массива предложений. Помимо Менделеева, в малый список вошли профессор из Мюнхена А. фон Байер, автор новаторских работ по органической химии, и парижский экспериментатор профессор А. Муассан, один из основоположников электрометаллургии, первооткрыватель и первый исследователь фтора и его соединений и создатель электрической дуговой печи, с помощью которой он впервые синтезировал карбид кальция.
Аргументированный выбор Нобелевского комитета в том году выпал на кандидатуру фон Байера. В решении от 23 сентября 1905 года, поддержанном всеми пятью членами комитета, констатировалось, что заслуги учё-
ного признаны во всём мире и «многие наиболее влиятельные авторитеты в области химии, начиная с 1901 года, неизменно выдвигают кандидатуру Байера». В том же решении члены комитета сформулировали своё мнение и относительно двух других кандидатур из «малого списка».
«Что касается научных заслуг Менделеева и Муассана, — отмечалось далее, — то комитет, понимая важное значение экспериментальных работ Муассана, приходящихся на последние десятилетия, и полученную ими широкую поддержку, все же нс может нс отмстить, что их нельзя сравнить с достижениями Байера и Менделеева в плане их влияния на развитие химической науки в целом. При выборе между фон Байером и Менделе™ евым комитет принял во внимание, что периодическая система элементов Менделеева в самое последнее время была дополнена и подтверждена от™ крытиями Рамзая и Рэлея так называемой нулевой группы, или инертных газов. Эти подтверждения сделаны только недавно и нс успели получить такой поддержки в комитете и за его пределами (подразумевается, прежде всего, Королевская академия наук, учреждение-наделитель премий по химии — А.Б.), коей в течение ряда лет пользовался фон Байер».44
В этих осторожных фразах сокрыты возникшие в Нобелевском коми™ тете разногласия по поводу кандидатур фон Байера и Менделеева. В итоге победила кандидатура Байера, чего, собственно, и следовало ожидать. Немецкий химик-органик уже пятый год неизменно фигурировал в списках номинантов комитета, тогда как имя его конкурента появилось впервые. Можно сказать, что до Байера попросту дошла негласно сформировавшаяся в комитете очередь, а Менделееву, опять же негласно, предложили немного подождать. Тем более, что по возрасту оба были погодками; Менделеев родился в 1834 году, а Байер в 1835-м. То есть право Менделеева на Нобелевскую премию никем сомнению нс подвергалось, оспаривалась только очередность.
Из трёх полученных в 1905 году номинаций Менделеева наибольшее впечатление своей глубокой аргументацией производит представление председателя Нобелевского комитета Свена Отто Петтерссона. Один из крупнейших специалистов по химии германия, открытие которого в 1886 году было предсказано периодической системой Менделеева, он предельно грамотно оформил свой отзыв, чем в немалой степени поспособствовал должному восприятию остальными членами комитета непреходящей значимости великого открытия. Подчеркнув, что все предыдущие успехи в использовании менделеевской периодической системы меркнут перед триумфом направленного поиска, с сё помощью, нсдостававших элементов из группы инертных газов, Петтерссон позволяет себе вглядеться в будущее.
«Вышесказанным я нс хочу сказать, что вес ресурсы периодической системы в настоящий момент полностью осознаны, — писал он в номинации. — Новые открытия радиоактивных веществ дают основание предполагать, что следует ожидать ещё большего расширения системы Менделеева. Но его самого, вероятно, уже нс будет в живых. Поэтому представляется, что долг ныне действующих химиков, пока есть время
и великолепный повод, воспользоваться случаем... и оказать честь автору самой глубокой и плодотворной научной идеи».
Понимая опасения членов Нобелевского комитета создать нежелательный прецедент с присуждением премий за давние научные открытия, Петтерссон далее продолжил: «Нс следует бояться, что за присуждением ему премии последуют рутинные присуждения за старые работы. Открытие Менделеева занимает особое место в истории науки и никогда нс станет поводом для подобных злоупотреблений. Ясно также, что глубокие, имеющие масштабное значение, открытия требуют длительного времени, чтобы быть оценёнными по достоинству».45
В 1906 году к трём прошлогодним номинаторам Менделеева подсоединился профессор из Лейпцига Роберт Лютер, ближайший сподвижник и соавтор лауреата Нобелевской премии по химии 1909 года Вильгельма Оствальда по классическому труду «Физико-химические измерения», в 90-е годы преподававший в С.-Петербургском технологическом институте. Как и в предыдущем году, первыми в малом списке оказались Д.И. Менделеев и А. Муассан; к ним добавились две новые кандидатуры — немецкого физико-химика В. Нернста и французского химика-органика Ф. Гриньяра, но они заведомо располагались вослед обоим фаворитам списка.
Вокруг двух приоритетных претендентов в комитете развернулись длительные дискуссии. Главным предметом расхождений, естественно, стал вопрос, отвечает ли достижение Д.И. Менделеева тридцатилетней давности внутреннему содержанию § 2 уставных требований. Чтобы помочь коллегам из комитета досконально ознакомиться с обстоятельствами, сопутствовавшими созданию таблицы элементов, С. О. Петтерссон подготовил пространное заключение,46 в котором детальнейшим образом проследил и приоритетные хитросплетения, и заложенные в менделеевской периодической системе непреходящие основополагающие принципы. Завершался документ утверждением, что данный случай в полной мере вписывается в требования § 2 устава Нобелевского фонда, поскольку менделеевская система «смогла включить в свои рамки все главнейшие аспекты крупных открытий последнего времени и показала ранее нс предполагавшиеся возможности её развития».
Итогом дискуссии стало принятое 28 сентября 1906 года постановление. В нём Нобелевский комитет подтвердил «своё мнение, высказанное в прошлом году,... что, несмотря на то, что великолепные экспериментальные работы Муассана получили поддержку многих учёных, выдвигавших кандидатов на Нобелевскую премию по химии», эти работы «нс могут быть сравнимы... с открытиями Менделеева с точки зрения того влияния, которое они оказали на всё развитие химической науки». Поскольку познание внутреннего содержания системы Менделеева дало столь многообещающие результаты, «комитет считает, что эта система по-прежнему имеет актуальное значение и представляет сейчас путеводную звезду для научных исследований. На основании этого большинство членов комитета (г-да Хаммарстен, Петтерссон, Седербаум и Видман) считает, что § 2 устава Нобелевского фонда... вполне применим к работе Менделеева, и он
должен быть первым при рассмотрении вопроса о премии этого года. Другого мнения придерживается г-н Класон, который проголосовал за кандидатуру Муассана».47
Таким образом, четырьмя голосами против одного Нобелевский комитет рекомендовал Королевской академии наук присудить премию по химии 1906 года Дмитрию Менделееву «в знак признания его заслуг в деле развития науки благодаря открытию периодической системы элементов».
Вместе с тем комитет отмстил, что если аргументация большинства его членов академикам представится сомнительной, в качестве альтернативной следует рассматривать кандидатуру Анри Муассана, в связи с проведёнными им исследованиями фтора и другими достижениями, полученными при использовании созданной им же электрической дуговой печи.
Именно так и поступила Королевская академия наук, присудив Нобелевскую премию 1906 года Муассану «за большой объём проделанных им исследований, получение элемента фтора и введение в лабораторную и промышленную практику электрической печи, названной его именем».
В соответствии со статусными установлениями обсуждение в учрежде- ниях-наделителях рекомендаций нобелевских комитетов нс протоколируется, а бюллетени для голосования после подсчёта голосов уничтожаются. Можно только гадать, что заставило членов Королевской академии наук нс прислушаться к аргументированному мнению большинства Нобелевского комитета по химии и приложенному к нему обстоятельному заключению его председателя. Скорее всего, всё-таки сыграла роль боязнь создать прецедент в награждениях за старые работы; лишь ко второй половине тридцатых годов Академия наук созреет для того, чтобы преодолеть этот барьер, придав тем самым практике присуждения Нобелевской премии поистине универсальный характер. Но едва ли академические обсуждения, проходившие в октябре 1906 года, ограничивались дискуссиями о рамках применимости § 2 устава. Не могла нс привлечь внимание и фактологическая сторона номинирования обоих претендентов на премию.
Кандидатура Анри Муассана появилась в списках Нобелевского комитета по химии уже в 1901 и 1902 годах; в обоих случаях его номинатором стал известный французский учёный Пьер Марсслин Бертло. В последующие 1903 и 1904 годы к соотечественнику номинанта подсоединяются англичанин Рамзай и ещё несколько иноземных профессоров. Отсутствие кандидатуры Менделеева в эти годы вполне объяснимо; старт для его номинирования, как отмечалось, мог быть дан только в 1905 году, после того как в 1904 году свои награды получили Рэлей и Рамзай.
Но вот какая картина складывается в 1905 году. Менделеев получает свои первые три номинации, включая представление со стороны председателя Нобелевского комитета С. О. Петтерссона, у Муассана же их двадцать две! Причём какие имена: ставший в том году нобелевским лауреатом А. фон Байер, лауреаты 1902 года Э. Фишер, 1904-го У. Рамзай, авторитетный русский специалист по химической кинетике Н.А. Меншуткин,49 которому нет бы вспомнить о великом соотечественнике, как вспомнили о нём после присуждения нобелевских премий 1904 года иноземцы... В том же 1905 году среди ходатаев за Муассана впервые появилась новая
фигура, ставшая ключевой при подготовке решения Нобелевского комитета в 1906 году. Это — член комитета и одновременно президент Королевской академии наук, профессор органической химии в Стокгольмском технологическом институте Петер Класон. Тот Класон, который в том 1906 году единственным проголосовал за Муассана и, соответственно, против Менделеева.
В 1906 году цифра номинаций, присланных в пользу Муассана, поменьше — всего восемь. Но и общее число поступивших в комитет номинаций существенно меньше, чем в 1905 году — только девятнадцать (в 1905 году это число составляло 41). Однако качественный состав номинаторов французского учёного нс менее высок. Среди них три лауреата Нобелевской премии — фон Байер, У. Рамзай и получивший в 1905 году премию по физике Ф. Ленард. Разве такой букет фамилий мог пройти мимо внимания голосующих академиков, когда они заполняли полученные бюллетени?50
В 1907 году в Нобелевский комитет поступили ещё две номинации на Менделеева от лауреата Нобелевской премии А. фон Байера и профессора университета в Бреслау А. Лсдснбурга, химика и историка химической науки. Первый из них предложил присудить ему премию вместе с итальянским профессором, одним из создателей атомно-молекулярной теории Станислао Канниццаро, второй — вместе с Пьером Бсртло. Но то, что могло стать своевременным в 1905 и 1906 годах, когда, по словам С.О. Петтерссона, имелся «великолепный повод, чтобы оказать честь автору самой глубокой и плодотворной научной идеи»,45 было безвозвратно упущено в 1907-м: 2 февраля великий учёный ушёл из жизни. Хотя формальные обстоятельства нс мешали новому рассмотрению его кандидатуры в Нобелевском комитете, поскольку смерть наступила после даты завершения приёма номинаций на текущий год (см. примечание 41 к данной главе), эта процедура в сложившихся условиях уже теряла рациональный смысл.
Нелишне отмстить, что 20 февраля, через две с половиной недели после кончины Менделеева, умер Муассан, его соперник по премии 1906 года. Умер в ранге лауреата Нобелевской премии, но приехать в Стокгольм для её получения и прочесть там полагающуюся лауреату нобелевскую лекцию, будучи уже тяжело больным, он нс смог...
Завершая рассмотрение обстоятельств, воспрепятствовавших присуждению великому творцу Периодической системы элементов Нобелевской премии 1906 года, полезно поведать об одном небезынтересном эпизоде, связанным с обоими участниками противостояния 1906 года. Исход голосования членов Королевской академии наук и роль в таком исходе лично Петера Класона несомненно был воспринят Свеном Отто Петтерссоном с досадой, что в ином случае могло бы сделать соперников врагами на всю оставшуюся жизнь. Этого, однако, нс произошло. В том числе и потому, что толерантность вообще присуща шведскому характеру. Свидетельство тому — почти три десятка лет спустя Петтерссон, уже в весьма преклонном возрасте, становится номинатором Класона на Нобелевскую премию 1935 года. Правда, положительного отклика его предложение у членов комитета нс нашло, но для нашего случая эта подробность нс более чем малозначащая деталь.
И наконец, выдающийся русский учёный П.Н. Лебедев, первым с по™ мощью тонкого эксперимента доказавший существование давления света, в 1900 году на примере твёрдого тела и в 1910-м — на газах. Последнее достижение получило в научных сферах особенно большой резонанс, благодаря его фундаментальному значению для проблем астрофизики. На близкие рубежи познания, помимо Лебедева, вышел английский физик Дж. Г. Пойнтинг, который связывал с изучавшимся им световым давлением особенности гелиоцентрического движения кометных тел.
В первый раз Лебедев был представлен на Нобелевскую премию вместе с английским учёным Дж. Дьюаром, петербургским профессором физики О.Д. Хвольсоном; произошло это в 1905 году. Номинация была краткой, в ней констатировался лишь факт номинирования: Лебедева — «за экспериментальное доказательство давления световой энергии» и Дьюара — «за превращение водорода в твёрдое тело». Завершалась номинация фразой, что «эпохальное значение этих работ нс требует доказательств».51
Болес аргументированный характер имело представление немецкого учёного, лауреата Нобелевской премии по физике 1911 года В. Вина, сделанное в 1912 году. Волею судеб оно оказалось последним. Через полтора месяца после завершения регистрации номинантов 1912 года, 14 марта, Лебедев скончался от болезни сердца.
В своей номинации Вин констатировал, что Лебедеву удалось преодолеть те трудности, которые нс позволяли достичь аналогичных результатов его предшественникам Фреснеру, Бартоли, Круксу. «В своих тщательно проведённых, многократно модифицировавшихся наблюдениях он продемонстрировал, каким образом можно избежать мешающего воздействия посторонних сил и провести количественные измерения давления света... Эти наблюдения имеют огромное значение для теории излучения, поскольку термодинамическая составляющая последнего зависит прежде всего от величины давления света».52
В том же 1912 году в числе номинантов Нобелевского комитета по физике оказался упоминавшийся выше англичанин Пойнтинг, который до того номинировался дважды — в 1909 и 1911 гг. Выдвигали его не менее маститые учёные, в том числе нобелевские лауреаты Э. Резерфорд, Дж. Дж. Томсон. Но Нобелевский комитет нс остановился ни на его кандидатуре, ни на кандидатуре русского ученого.
Можно найти нс одно объяснение проявленному к нашему соотечественнику невниманию. Наиболее простое из них — получивший в 1912 году Нобелевскую премию по физике шведский инженер Н.Г. Дален, создавший устройство для автоматического зажигания и тушения маяков, представился членам Королевской академии наук более сильным конкурентом среди остальных 16 номинантов того года. Притом не только по отношению к Лебедеву, но и к таким именитым претендентам, как X. Камерлинг-Оннес, В. Нернст, М. Планк, А. Эйнштейн.53 Но нс приходится сомневаться, что среди всех возможных толкований наиболее абсурдным стало бы утверждение о «преднамеренном обходе представителей нашей науки», как декларировалось в 1949 году в проекте доклада
президента АН СССР на так и не состоявшемся Всесоюзном совещании (док. 1.7).
Этот пассаж напрочь опровергается в данном случае одним из эпизодов в последний год жизни П.Н. Лебедева. В 1911 году он, вместе с рядом других либерально настроенных профессоров, покинул Московский университет в знак протеста против реакционной политики министра народного просвещения Л. А. Кассо. Узнав об этом из полученного от Лебедева письма от 29 марта 1911 года, директор Нобелевского института при Королевской академии наук Сванте Аррениус сразу направил в Москву приглашение переехать в Стокгольм, гарантируя полную свободу научной деятельности (док.1.9).
Не исключено, что и в номинации В. Вина имелась своя гуманитарная составляющая. Вынужденный уход Лебедева из университета широко обсуждался в мировой прессе, и Вин, несомненно, был информирован о трудном положении, в котором оказался учёный. Чтобы помочь ему, тот сразу по получении своей Нобелевской премии за 1911 год посчитал необходимым предложить Нобелевскому комитету кандидатуру попавшего в беду московского коллеги.
Завершая тему П.Н. Лебедева, полезно ещё раз вглядеться в табл. 1.1 и 1.2. За время жизни учёного его номинировал на Нобелевскую премию лишь один соотечественник — профессор О.Д. Хвольсон. Притом номинаторы из России по разделам физики и химии отнюдь не манкировали своими правами, однако выдвигали преимущественно иностранных исследователей. Можно назвать, по крайней мере, трёх профессоров, участвовавших в те годы в номинировании претендентов на премию и одновременно хорошо информированных о достижениях Лебедева. Это В. А. Ульянин, знакомый с ним со студенческих лет. Это Д. А. Гольдгаммер, ещё в 1901 году пытавшийся теоретически объяснить феномен давления света. И, наконец, Б. Б. Голицын, близкий друг Лебедева, вместе с ним развивавший представление о значении давления света на газы в разгадке процесса формирования хвостов у комет. Кстати, последний в 1911 году откликнулся на приглашение Нобелевского комитета, но выдвинул не московского сотоварища, а французского физика-теоретика А. Пуанкаре.
К перечисленной группе русских номинаторов уместно подключить и академика О. А. Баклунда, директора Пулковской обсерватории. Наиболее выдающиеся достижения астронома связаны как раз с изучением закономерностей движения кометных тел, одно из которых получило его имя (комета Энке-Баклунда). Несомненно, он был прекрасно осведомлён о великолепных экспериментах Лебедева, но, как и коллега по Академии наук Голицын, предпочёл предложить Нобелевскому комитету в 1909 и 1911 гг. кандидатуру не его, а Анри Пуанкаре.54
Объяснение напрашивается только единственное. Коллеги по интересам в основной своей массе не восприняли изумительные научные результаты соотечественника достойными Нобелевской премии — слепота, с которой уже приходилось сталкиваться и в последующие годы придётся столкнуться не один раз.
В 1914 году состоялась ещё одна номинация российского учёного, опять же принадлежавшая иностранному коллеге. Кандидатом на Нобелевскую премию по химии итальянский номинатор Джиакомо Циамициан, профессор университета в Болонье, предложил видного специалиста по теории растворов, профессора Рижского политехникума и академика Императорской академии наук в С.-Петербурге П.И. Вальдена.55
Вновь фамилия рижского профессора появилась в номинационном списке Нобелевского комитета в 1918 году, притом в необычно пёстром окружении. Профессор Гронингенского универститета в Нидерландах Ф.М. Иогер, получив приглашение из Стокгольма, решил одним махом облагодетельствовать представителей всего спектра химических наук. Вальдена он выдвинул на награду как представителя органической химии. Из сферы неорганической химии были номинированы К. Ауэр фон Вельс- бахен из Вены и Ж. Урбен из Парижа, по геохимии — А. Л. Дей из Института Карнеги в Вашингтоне, по физической химии — А. Ле Шателье из Парижа и по биохимии — германский учёный Э. Абдерхальден. Однако новация гронингенского номинатора отклика в Нобелевском комитете не нашла, и его список был снят с рассмотрения уже на первом этапе — за отсутствием должного уровня мотивации заслуг предлагаемых претендентов.
После обретения Латвией в 1920 году независимости Вальден покинул Ригу и навсегда обосновался в Германии. В качестве германского подданного и профессора университета в Ростоке он ещё трижды, вплоть до 1934 года, был номинирован на премию по химии. Однако интереса его кандидатура в качестве сильного претендента на лауреатские лавры в Нобелевском комитете так и не вызвала.56
В том же 1918 году одним из кандидатов на премию по химии стал русский биофизиолог и биохимик М.С. Цвет, профессор Юрьевского университета в Прибалтике, эвакуированного во время 1-й мировой войны вглубь России. Цвет был основоположником физико-химического метода разделения и анализа природных смесей, основанном на избирательном поглощении отдельных компонентов смеси разными адсорбентами и получении при этом хроматограмм. Номинировал его профессор из Гронингена ван Зисселинг.
На фоне российских номинаторов по разделам физики и химии гораздо более активными выглядели их коллеги в области медицинских наук. 32 номинации соотечественников, направленные ими в Нобелевский комитет по физиологии и медицине в период до 1918 года (а вместе с номинациями профессоров из Варшавского и Гельсингфорсского университетов, находившихся в это время в пределах границ Российской империи, число таких представлений достигает 36-ти), говорят сами за себя. Они лишний раз подтверждают лидирующее положение медицинской науки в России первых двух десятилетий XX века.
Завершая обзор, связанный с нобелевскими премиями по разделам науки, нельзя не отметить очевидный факт. Реноме русской науки всегда оценивалось в Швеции по самым высоким меркам. Так, анализируя настроения шведской прессы в связи с ожидавшимся визитом в Стокгольм императора Николая II, русский посланник граф Ф. А. Будберг в сообщении
в Петербург от 25 июня (8 июля) 1909 года процитировал, в числе прочего, следующее высказывание газеты «Svenska Dagbladet»: «Мы знаем, что русских ученых высоко ценят их европейские коллеги...»
Тем более это касалось нобелевских учреждений — детища Альфреда Нобеля. Члены этих учреждений знали всегда и помнят до сих пор о роли русских учёных в становлении учредителя премиального фонда как исследователя и изобретателя. Имя Николая Николаевича Зинина, учителя Альфреда Нобеля, к памяти которого он сохранял глубокую благодарность до конца своих дней, неизменно звучит под сводами стокгольмского Кон™ церт™холла во вступительной речи президента Нобелевского фонда перед началом торжественного вручения очередных нобелевских наград.
Конечно, далеко не все решения нобелевских учреждений можно от™ нести к числу безупречных, в том числе и касательно представителей отечественной науки (см., например, док. 4.44). Однако видеть в этих упу™ щениях только злонамеренный сговор или коллективное пренебрежение к науке России абсолютно неосновательно.
Хотя первый представитель русской литературы появился в списке нобелевских лауреатов только в 1933 году, имена русских писателей неоднократно звучали под сводами Шведской Академии при дискуссиях по поводу очередных претендентов на нобелевскую награду. Особенно часто упоминалось имя Л.Н. Толстого, к кандидатуре которого Шведская Академия возвращалась не один раз.
Многие шведские интеллектуалы не сомневались, что первая награда будет присуждена великому русскому писателю. Правда, как отмечалось выше, Толстой, по нравственным соображениям, был категорически против каких-либо денежных наград, но устав Нобелевского фонда заблаговременно предусмотрел вероятность подобных коллизий. Поэтому, несмотря на публичные заявления писателя, Шведская Академия была вправе объявить его первым лауреатом Нобелевской премии, справедливо определив тем самым истинное место писателя в ряду мастеров художественного слова конца XIX столетия и одновременно установив для своего выбора планку, достойную престижной награды.
Избрав в 1901 году первым лауреатом малоизвестного в мире французского поэта-лирика Сюлли-Прюдома,58 Шведская Академия вызвала бурю протестов. Особый резонанс приобрёл адрес-протест, направленный Толстому группой из 42 известных шведских писателей, художников и учёных. Среди подписавшихся были Август Стриндберг, будущий нобелевский лауреат Сельма Лагерлёф, профессор Оскар-Ивар Левертин и др. (док. 1.10).
Однако высказывавшиеся в 1901 году претензии в адрес Шведской Академии в общем-то были безосновательными. Среди 25 фамилий, выдвинутых на премию этого года, номинации Толстого попросту не оказалось, и нобелевские учреждения не имели оснований для рассмотрения его кандидатуры.59 Упущение было исправлено в 1902 году; тогда его выдвинули трое французских номинаторов и один из подписавших адрес- протест и адресант Толстого Левертин (табл. 1.3). Среди французских номинаторов — член Французской Академии, драматург и писатель Леон
Галеви. Он показал себя, на фоне других номинаторов Льва Толстого, наиболее настойчивым поклонником его таланта. Всё пятилетие, с 1902 по 1906 год, пока кандидатура русского писателя фиксировалась в списках Нобелевского комитета, он неизменно был среди тех, кто выдвигал Толстого.
В списках выдвигавших кандидатуру Толстого вообще абсолютно преобладали французские номинаторы. Удивляться тому оснований нет. Толстой во Франции пользовался необычайной популярностью, и его фигура представлялась в обществе достойной любой награды и почести. Ярким свидетельством тому — инициатива парижского литературно-художественного журнала «Express», обнародованная в конце 1904 года. Как проинформировали 7(20) декабря «С.-Петербургские ведомости» (с. 4), журнал объявил начало всенародного сбора средств на сооружение в Париже прижизненного памятника гиганту русской словесности, автором которого готов был стать известный скульптор князь П.П. Трубецкой. «Организаторы подписки, — сообщала далее газета, — собираются устроить ряд больших народных празднеств с целью привлечения народных масс к участию в подписке» и даже рассчитывают «увидеть на готовящемся торжестве самого Толстого». Четыре дня спустя, 11 (24). 12.1904, тему продолжила «Новости и биржевая газета» (с. 2). Она сообщила, что Трубецкой получил официальное приглашение за подписью Армана Дайо, директора департамента изящных искусств, и поделился с корреспондентом газеты видением «своего проекта» — «великий писатель земли русской» будет изображён на лошади в косоворотке и в смазных сапогах, с гордо поднятой непокрытой головой...
Историю обсуждения кандидатуры Льва Толстого в Нобелевском комитете достаточно подробно рассмотрел в своей книге видный знаток нобелевских номинаций Чель Эспмарк,60 член комитета с 1988 года, в настоящее время — его председатель. Задав себе вопрос, почему неоднократно отвергалась кандидатура столь выдающегося претендента, сам на него и ответил — всё дело было в критериях выбора. Сложившаяся в комитете система рассмотрения и избрания прежде всего определялась достаточно консервативными взглядами его руководителя, постоянного секретаря Шведской Академии и председателя Нобелевского комитета Карла Давида Вирсена.
«Эпоха Вирсена», как называют первое десятилетие функционирования Нобелевского комитета, определялась следующей нормой выбора: Нобелевской премии заслуживает тот, кто руководствуется в своём творчестве критериями «высокого и здорового идеализма». Наиболее чётко этот подход, на примере разбора творчества Толстого, был сформулирован в заключении Нобелевского комитета в 1905 году, когда писателя выдвинул 21 номинатор из Франции, Норвегии и Финляндии:
«При всём восхищении многими произведениями Толстого, следует задать вопрос — насколько в сущности здоров идеализм писателя, когда в его особенно великолепном произведении „Война и мир" слепой случай играет столь значительную роль в известных исторических событиях, когда в „Крейцеровой сонате" осуждается близость между супругами и когда
во многих его произведениях отвергается не только церковь, но и государство, оспаривается даже право на частную собственность, которой сам он столь непоследовательно пользуется, даже право народа и индивидуума на самозащиту».61
В заключении 1905 года неприятие творчества Толстого членами Шведской Академии «эпохи Вирсена» предстаёт в наиболее рафинированном виде. Возможно, такая откровенность явилась как бы реакцией на рекордное число номинаторов, приславших в том году предложение присудить Нобелевскую премию русскому писателю, из коих основная масса пришлась на скандинавских литературоведов. Но и в 1902 году, когда Нобелевский комитет получил первые представления на Толстого, его заключение, при всех содержавшихся в нём реверансах, также не оставляло надежд на будущее.
Не ставя под сомнение место, что занимает Толстой в мировой литературе как писатель «высочайшего ранга», подчёркивая, что, опираясь на такие «бессмертные творения», как «Война и мир», «Анна Каренина», было бы «сравнительно легко отдать пальму литературного первенства этому великому русскому писателю», авторы заключения 1902 года переходят затем к его последним произведениям. И здесь их пафос беспощаден. «Воскресение» у них «рождает чувство нравственного негодования»,62 «Власть тьмы» ужасает «зловещими натуралистическими картинами», «Крейцерова соната» неприемлема проповедью «негативного аскетизма». Для них недопустима толстовская критика государства и церкви, толкование Нового Завета «в полурационально-полумистическом духе».63
Но Лев Толстой — не единственная жертва критериев «эпохи Вирсена». В 1901 году шведские академики дружно отклонили кандидатуру Эмиля Золя, казавшуюся приоритетной среди номинантов того года, в последующие годы их не устраивал символизм Генрика Ибсена и т. д. То есть не только могучая фигура Толстого не умещалась в прокрустовом ложе «здорового идеализма».
В коллизиях, связанных с рассмотрением кандидатуры Толстого в Нобелевском комитете по литературе, обращает внимание ещё одно небезынтересное обстоятельство. Речь идёт о полном отсутствии среди номинаторов его соотечественников, если, конечно, не считать за таковых почти два десятка членов академического общества Финляндии, номинально подданных Российской империи, которые дружно выдвинули русского писателя на премию 1905 года. Больше никто из россиян не был зафиксирован в регистрационных журналах комитета. В том числе и почётный академик А.Ф. Кони, который, судя по сведениям из русских источников, участвовал в кампании выдвижения кандидатуры Толстого на Нобелевскую премию 1906 года.
Имеются два источника информации о причастности Кони к этому событию. Первый из них — личный доктор Льва Николаевича Д.П. Мако™ вицкий. 23 сентября 1906 года он записал в своём дневнике, что П.И. Бирюков, ненадолго приехавший в Ясную Поляну из Петербурга, рассказал Толстому, что слышал от Кони, будто в нынешнем году Шведская Ака-
демия склоняется к мысли присудить ему Нобелевскую премию.64 Вторым источником был сам Кони. Известно, что, готовя свои воспоминания о Толстом, он поместил в них эпизод с обсуждением на заседании Разряда изящной словесности Имп. академии наук его кандидатуры на Нобелевскую премию. Однако в изданном тексте воспоминаний65 такого эпизода нет; при редактировании рукописи автор по каким-то причинам предпочёл его исключить. Здесь неопубликованный текст приводится по рукописному экземпляру воспоминаний, хранящемуся в архиве Института русской литературы РАН (док. 1.17). Содержание этого документа, а также официальных документов Академии наук, связанных с обсуждениями, проходившими на её заседаниях (док. 1.12-1.16), достаточно красноречивы.
Прежде всего обращает внимание, какое произведение предлагалось выдвинуть на Нобелевскую премию. По предложению почётного академика К. К. Арсеньева таковой стала рядовая, объёмом в 20 страниц журнального текста, статья Толстого «Великий грех», в которой тот обсуждал насущные проблемы крестьянского землепользования.66
Недобрую шутку здесь сыграло буквальное прочтение приложенного к письму Вирсена текста устава Нобелевского фонда о желательности представления на премию произведения, публиковавшегося в предыдущем, то есть в 1905 году. Статья «Великий грех» была опубликована в июле 1905 года, сразу же перепечатана в английской и американской прессе67 и формально соответствовала пожеланию. Оттого академики быстро согласились с предложением коллеги.
Длительное обсуждение, занявшее три заседания Разряда изящной словесности, началось в ноябре 1905 года и завершилось лишь 20(7) января 1906 года, за десять дней до прекращения в Стокгольме приёма номинаций на данный год. Перевод номинации на французский язык и подготовка его к отправке в Нобелевский комитет потребовали немалого дополнительного времени.68
В итоге окончательно подготовленные документы были направлены в Стокгольм лишь 1 февраля 1906 года (см. примечание 1 к док. 1.16) и безнадёжно опоздали к обусловленному сроку. Кони, видимо, узнал об этом и потому решил не включать историю с рассмотрением кандидатуры Толстого на Нобелевскую премию в предназначенный для печати текст воспоминаний.
Конечно, даже если представление вовремя добралось бы до Стокгольма, оно всё равно ничего там не изменило. Поэтому во всей этой истории прежде всего интересен антураж, в котором проходили академические дебаты в Петербурге. В главных своих чертах атмосфера обсуждения удивительно напоминала настроения, господствовавшие в Нобелевском комитете. Чем, например, отличались претензии шведских академиков в упоминавшемся заключении 1902 года от рассуждений их русских коллег о неуместности и вредности популяризации канонов Евангелия или что «Академия не может отделять политико-литературную деятельность Толстого от его беллетристики — и ввиду характера первой из них не может указывать на Толстого как на достойного премии» (док. 1.17)...
Неспособность членов Шведской Академии преодолеть свой консерватизм и воспринять фигуру Толстого в том масштабе, которого она заслуживала, конечно, их не украсила. Но негоже забывать и о вкладе отечественных интеллектуалов начала XX века, которые своим дружным молчанием объективно способствовали негативному настрою большинства голосующих членов учреждения-наделителя. И на этом фоне особенно неприглядно выглядит в зеркале истории решение бюро отделения физикоматематических наук АН СССР (см. док. 7.18), где полвека спустя обосновывалась «обида» на нобелевские комитеты не только за Менделеева, но и за Толстого, Горького и даже за Чехова, номинации которого вообще не поступали в Стокгольм ни от соотечественников, ни от иностранных почитателей его творчества.
Лев Толстой, по сути, оказался единственным представителем русской литературы, который серьёзно рассматривался в Шведской Академии как реальный претендент на премию. Появление в 1902 году в списке номинантов имени упоминавшегося выше А.Ф. Кони достаточно случайно и явилось индивидуальной инициативой одного из его поклонников, получившего от Нобелевского комитета приглашение прислать номинацию. Как явствует из протокольной документации комитета, видный русский судебный деятель и биограф был представлен профессором Александровской Военно-юридической академии А. К. Вульфертом за книгу «Доктор Фридрих Гааз. Очерк жизни немецкого филантропа в России», изданную в переводе на немецкий язык в 1899 году.70
В 1914 г. среди номинантов впервые появился Д. С. Мережковский, а в 1918-м — М. Горький; последний представлялся профессором Гётеборгского университета Б. Хессельбергом вместе с кандидатурой немецкого христианского писателя пастора Г. Френссена. К упомянутым русским номинантам мы возвратимся в главе 2.
В заключение полезно кратко проанализировать контингент русских номинаторов и предлагавшихся ими кандидатур иностранных коллег по всем разрядам премии (табл. 1.2 и 1.4).
Прежде всего обращает внимание высокий процент совпадения предложенных номинаций с положительными решениями нобелевских учреждений по разделам науки. По физике таких совпадений насчитывается 9 из 20-ти — почти половина, по химии 3 из 10, или более 30%. Особенно отличился профессор Петербургского университета О. Д. Хвольсон, кстати, единственный из российских номинаторов, которому Нобелевский комитет по физике много лет ежегодно направлял индивидуальные приглашения. Из восьми предложенных им иностранных номинантов трое впоследствии стали нобелевскими лауреатами. Удачным оказалось единственное предложение профессора Казанского университета Д. А. Гольдгаммера, сделанное в 1909 году. Оба названных им учёных также получили премии по физике, причём Ван дер Ваальс — уже на следующий год.
Всё это несомненно свидетельствовало о высокой квалификации русских учёных, хорошо знакомых с последними достижениями мировой науки. На этом фоне в ином ракурсе предстаёт участие российских номинаторов в предложении кандидатур на премию по разделу литературы.
Строго говоря, ими не выдвинуто ни одного кандидата из числа иностранных деятелей литературы. К.Ф. Глазенап родился и прожил жизнь в Риге, был доцентом рижского Политехникума по кафедре немецкого языка и литературы.71 Э. Ожешко, польская писательница, жила и работала в Гродненской губ. Но, поскольку по документации Нобелевского комитета по литературе их номинации проходили, соответственно, по классам немецкого и польского языков, они выделяются здесь отдельно от русскоязычных номинантов.
Глазенапа, видного знатока творчества Рихарда Вагнера,72 номинировали в 1903 г., вместе с семью русскими номинаторами, ещё 46 академиков и профессоров из Германии, Австро-Венгрии, Франции и Испании. Ожешко, помимо четырёх профессоров из Петербургского, Харьковского, Гельсингфорсского и Юрьевского университетов, назвали в 1905 г. шесть профессоров Краковского университета, находившегося тогда на территории Австро-Венгерской империи, и три профессора из германских университетов.
Всё это говорит об имевшихся тогда тесных связях филологов из разных стран Европы, позволявших споро организовывать столь масштабный охват номинаторов (см. примечание 5 к док. 1.18). Но, с другой стороны, удивляет полное отсутствие имён русских номинаторов в таких номинациях по разделу литературы, которые завершились бы положительными решениями учреждения-наделителя или, пусть не удостоились внимания шведских академиков, но касались бы действительно выдающихся писателей и поэтов. Включая и тех из них, кто писал на русском языке.
В связи с рассмотрением в С.-Петербурге кандидатуры Толстого на Нобелевскую премию 1906 года привлекает внимание ещё одно обстоятельство. Непосредственным поводом для этого послужило письмо председателя Нобелевского комитета по литературе К.Д. Вирсена, направленное 8 ноября 1905 года непременному секретарю Имп. Академии наук С.Ф. Ольденбургу (док. 1.11). Вирсен просит напомнить членам Академии об их праве на выдвижение своих кандидатов на нобелевские награды. Тем самым члены Отделения русского языка и словесности Академии наук по своему статусу уравнивались, в соответствии с § 1 Особых правил по присуждению Нобелевской премии по литературе, в правах с членами «Шведской Академии и других академий наук, институтов и обществ, аналогичных Академии».
В том, что руководство Имп. академии наук своевременно оповестили осенью 1900 года о таком праве, сомневаться не приходится. Иначе Вирсен не просил бы в 1905 году непременного секретаря академии наук почесть «возможным напомнить» подопечным академикам, что в Стокгольме ждут их номинаций. И, тем не менее, российские номинаторы годами предпочитали манкировать своими возможностями.
Действительно, лишь в 1903 году из России ушли представления на Нобелевскую премию от семи номинаторов и в 1905 — от четырёх (см. табл. 1.4). При этом, как отмечалось выше, номинирование рижского литературоведа Глазенапа и польской писательницы Ожешко из Гродно носило отчётливо коллективный характер, и ещё неизвестно, кто стал
инициатором обоих выдвижений — соотечественники по российскому подданству или их зарубежные соучастники по номинациям. Выдвижение же А. К. Вульфертом в 1902 году кандидатуры А.Ф. Кони было, повторимся, далеко от действительно продуманного предложения Нобелевскому комитету.
Увы, так и не прониклись российские профессора и академики предоставленной им возможностью привлечь внимание членов Шведской Академии к достойным представителям русской словесности. Если кто и делал это в начале XX века, так номинаторы из Французской Академии, Финляндского академического общества и других филологических объединений Западной Европы. Подробно рассмотренная история с номинированием Льва Толстого — лучший тому пример.
Чтобы попытаться найти хоть какое-то объяснение возможным причинам столь пассивного отношения русских интеллектуалов к ежегодным призывам из Стокгольма, следует вернуться несколько назад — в 1900 год.
14(27) октября этого года в одной из петербургских либеральных газет появилось заслуживающее внимания оповещение.73 Оно гласило, что «умерший шведский инженер Альфред Нобель завещал в распоряжение особой администрации, находящейся при академии наук в Стокгольме,74 капитал, проценты с которого делятся ежегодно на пять премий». Затем сообщалось, где заинтересованные лица могли бы получить «подробные условия о соискании премии». Сообщение вполне своевременное: до завершения приёма номинаций на премии 1901 года оставалось всего-то немногим более трёх месяцев. Удивляет нечто иное — характер учреждения, взявшего на себя труд информирования российской общественности о начале практической деятельности Нобелевского фонда и сформированных при нём нобелевских комитетов.
Таковым стала отнюдь не Императорская академия наук, членами которой являлось немало потенциальных номинаторов.75 И не министерство народного просвещения, в чьём ведении находились университеты,76 профессора которых, по уставу Нобелевского фонда, также рассматривались как активные участники предстоявших кампаний номинирования. Сообщение об ожидаемом в будущем 1901 году первом присуждении пяти нобелевских наград, вместо этих авторитетных учреждений, было дано в газете от имени... Главного морского штаба! Мало того, в той же публикации сообщалось, что тех, кого заинтересует публикуемая информация, просят обращаться за дополнительными сведениями в состоящий при Главном штабе военно-морской учёный отдел.
«Чудеса» с информированием русского читателя о создании Нобелевского фонда продолжились в 1902 году. Впервые полный текст устава фонда на русском языке появился в печатном органе ... железнодорожников, а именно в сборнике петербургского Института инженеров путей сообщения.77 Публикация эта располагается в конце тома и предваряется научной статьёй о многофазных электрических системах при неравновесной нагрузке и отчётом по содержанию студенческого общежития института в 1900 году. Феномен Главного штаба получил два года спустя достойное
продолжение, при глухом молчании другого российского штаба — штаба науки, который в Стокгольме логично рассматривался как первостепенный потребитель информации о новой международной инициативе...
Вот ещё одно свидетельство осознанного уклонения академического руководства от участия в номинировании претендентов на вновь учреждённые награды. Оказывается, члены Отделения русского языка и словесности, которым Нобелевский комитет по литературе предоставил право ежегодного выдвижения своих кандидатов (см. док. 1.11), только осенью 1905 года узнали об этой привилегии, что и зафиксировали 8(21) ноября того года в официальном протоколе своего заседания в следующем изложении: «...означенное приглашение... лишь только ныне в первый раз дошло по назначению Императорской академии наук», хотя «со времени учреждения нобелевских премий... состоялось несколько присуждений» (док. 1.14). То есть ежегодно присылавшиеся Шведской Академией циркулярные письма попросту оседали в канцелярских дебрях и до потенциальных номинаторов не доходили.78
Вопрос о том, что могло побудить Академию наук на, мягко говоря, странный подспудный бойкот многообещающего международного начинания, требует, конечно, тщательного архивного поиска. Но некоторые намётки для разумного объяснения столь демонстративного небрежения к призывам из Стокгольма всё-таки просматриваются. Они имеют политическую подоплёку и связаны с рядом уставных положений, призванных регулировать деятельность нобелевских учреждений.
Так совпало, что на 1900 год — год утверждения устава Нобелевского фонда — пришёлся пик русификаторских мероприятий имперских властей по отношению к Финляндии, «заботою об укреплении государственного единства обусловленное», как провозглашено было царским манифестом от 7(20) июня 1900 года «О введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест Великого Княжества Финляндского».79 Эти действия вызвали нескрывавшееся недовольство как у местных властей, так и в населении.80 В ответ Петербург обнародовал Высочайшее постановление «О публичных собраниях в Великом Княжестве Финляндском», которым предписывалось, что «публичные собрания, устраиваемые отдельными лицами или обществами с целью обсуждения общественных, научных, экономических или иных вопросов, ... могут происходить только с разрешения генерал-губернатора».81
Последнее постановление подписано царём 19 июня (2 июля) 1900 года, то есть через три дня после учреждения в Стокгольме 29 июня Нобелевского фонда. В нервной обстановке тех дней некоторые положения устава фонда вполне могли спровоцировать болезненную реакцию в Петербурге. Имеется в виду упоминание в тексте устава об особых привилегиях, предоставленных Гельсингфорсскому университету, наряду с университетами Лунда и Уппсалы в Швеции, Христиании в Норвегии и Копенгагена в Дании, профессора которых получили постоянное право выдвигать своих кандидатов на премии по разделам науки. Здесь и могла скрываться причина негативного отношения руководства Императорской
академии наук, президентом которой являлся великий князь Константин Константинович, к приглашениям, поступавшим из Стокгольма.82
Предположение о негласной связи нарочито уклончивой позиции академического руководства в нобелевских делах с финляндскими событиями нашло неожиданное подтверждение в совсем иной интриге. Речь идёт об обнаруженной, ранее не публиковавшейся, переписке в 1904 году имперских министров внутренних и иностранных дел В. К. Плеве и В.Н. Лам™ здорфа (док. 1.19). Сама переписка основана на явном недоразумении, из- за неверного анализа информации, полученной в департаменте полиции.83 Однако упоминание в письме Плеве «финляндского вопроса» в связке с якобы состоявшемся награждением Нобелевской премией мира антирусски настроенной парижской газеты «Е’Еигорёеп» говорит само за себя. Оно неопровержимо свидетельствует о реально существовавших у имперских властей подозрениях по поводу «явно враждебного» отношения к действиям России в Финляндии как шведского правительства, так и нобелевских учреждений.
Однако все эти дипломатические накладки, завязанные на существовавших в Петербурге подозрениях, отступали на задний план, когда нобелевских наград удостаивались сограждане. Официальный представитель Российской Империи, как и его коллеги из других стран, по полной программе исполняли свои церемониальные обязанности, присутствуя на всех мероприятиях титульного дня 10 декабря. В 1904 году барон К. Сталь- Гольштейн, исполнявший обязанности представителя России после смерти в октябре того же года аккредитованного при правительстве Швеции посланника Е.К. Бюцова, телеграфировал на следующий день министру иностранных дел В.Н. Ламздорфу о состоявшемся в присутствии короля вручении нобелевских наград Н.П. Павлову.84
На следующий год Нобелевская премия по литературе была присуждена Генрику Сенкевичу, польскому писателю и подданному Империи; его номинировали на награду ежегодно, начиная с 1901 года, все 18 членов Шведской Академии. Снова на флагштоке реял российский флаг, а на нобелевском банкете рядом восседал российский дипломат. На этот раз Сталь-Гольштейн направил в Петербург письмо с подробным описанием нобелевских торжеств 1905 года и заявлений, делавшихся в Швеции Сенкевичем, который «с большим тактом сумел обходить... щекотливые для него вопросы» со стороны представителей прессы «и воздерживался от суждений об отношениях России к Польше» (док. 1.20).
С полным пиететом внешнеполитическое ведомство исполняло также все пожелания нобелевских учреждений о пополнении русскими изданиями библиотек при создававшихся нобелевских институтах. Вот один из документированных примеров. По просьбе посланника Швеции и Норвегии в Петербурге от 3(16) июня 1903 года, 16 августа Второй департамент МИД направил в его адрес для передачи Норвежскому Нобелевскому комитету печатные издания трактатов и конвенций, заключавшихся Россией в разные времена с иностранными государствами, общим числом в 17 томов (док. 1.21).
В 1906 году, когда среди лауреатов Нобелевской премии не оказалось представителей России, барон К. СтальТольштейн, тем не менее, теле™ графировал министру иностранных дел А.П. Извольскому о прошедшем в Стокгольме церемониале.85 В последовавшие годы таких сообщений в Петербург больше не поступало. Возможно, потому, что ежегодный нобелевский церемониал стал уже к тому времени обыденным событием и регулярное оповещение о нём мидовского начальства в Петербурге уте™ ряло свою актуальность.
Примечания к главе 1
После национализации сыновья Людвига Нобеля Густав и Эмиль на короткое время арестовывались ЧК. Были вызволены из-под ареста усилиями представителей шведского посольства в Петрограде, взявших их на поруки. Руководитель «Товарищества нефтяного производства братьев Нобель» Эммануэль Нобель, старший сын Людвига, летом 1917 г. уехал на лечение в Ессентуки вместе с семьёй Густава, оставшегося в Петрограде его заместителем; там их и застала Октябрьская революция. С помощью случайно встреченного в Ессентуках знакомого, бывшего помощника бакинского градоначальника полковника Казанского, Эммануэль Нобель и семья Густава сумели по подложным документам добраться кружным путём, через петлюровскую Украину и Германию, до Финляндии и оттуда — в Стокгольм.* Через четыре года после национализации предприятий Товарищества, с 24 по 26 июля 1922 г., в Московском революционном трибунале проходил судебный процесс по «делу нобелевских агентов» — бывших служащих Товарищества, обвинявшихся в принадлежности к контрреволюционной организации, экономическом шпионаже и преступном сговоре с Густавом Нобелем, якобы состоявшемся в ноябре 1918 г. Четверо подсудимых были приговорены к расстрелу, остальные пять — к различным срокам заключения. По срочному распоряжению президиума ВЦИК исполнение приговора было приостановлено, а дело направлено в кассационную коллегию Верховного трибунала РСФСР.**
К. В. Хагелин. Мой трудовой путь. Нью-Йорк, 1945.
* Газета «Известия» от 22, 23, 25, 26, 27, 28 и 30 июля 1922 г.
Р. Сульман. Завещание Альфреда Нобеля. — М.: Мир, 1994. То, что норвежский стортинг уже 5.7.1897 принял решение о порядке избрания Нобелевского комитета как учреждения-наделителя премии мира, сказанного нс опровергает. Швеция и Норвегия находились в то время в состоянии «холодной войны», которая в любой момент могла перерасти в горячую, а «младший брат» по Унии таким явно преждевременным шагом лишь демонстрировал свою самостоятельность в принимаемых вердиктах, нс очень обращая при этом внимание на юридическое состояние вопроса с завещанием.
Полное собрание сочинений Л.Н. Толстого. ГИХЛ, 1954, т. 70, с. 153.
Там же.
Вероятнее всего, упоминаемая Лига мира имела российское происхождение. Верноподданнический пафос представления императора к ещё не существующей Нобелевской премии мира явно коррелируется с инициативой городского головы Одессы о присвоении ряду учебных заведений города наименования «В память призыва Русского Государя к другим народам 12 августа 1898 года». Надо отдать должное властям: попечитель одесского учебного округа объявил
городскому голове, что «согласно отзыву министерства внутренних дел министр народного просвещения нс признаёт удобным» присвоение подобных наименований.*
* «Биржевые ведомости», 26.9 (8.10) 1899.
В саморекламных заявлениях Верещагин был нс одинок. Французский антивоенный деятель Фредерик Пасси в январе 1901 г. также публично заявлял о своём праве на Нобелевскую премию мира и, в противоположность русскому художнику, действительно стал в том году её лауреатом. В качестве одного из аргументов собственных заслуг в борьбе за мир он упомянул о письме, посланном королеве Великобритании Виктории, в котором предложил ей отречься от престола, если она не в состоянии воспрепятствовать продолжению англобурской войны.*
* «Киевлянин», 31.1(13.2).1901, с. 2.
Норвежский Нобелевский комитет мира, в порядке исключения, продлил приём номинаций на премию 1901 г. до 1 апреля. Об этом было особо объявлено министерством народного просвещения Российской империи в официозе «Правительственный вестник» 1(14) марта 1901 г.
В. fon Suttner. Stimmen und Gestalten. Leipzig, 1907, S. 113. Косвенное подтверждение достоверности информации Зуттнер содержится в сообщении из Христиании корреспондента «С.-Петербургских ведомостей», опубликованном за шесть лет до выхода в свет книги сё воспоминаний. В газетной информации, со слов Зуттнер, отмечалось, что Верещагин, «как мне сообщают, предложен нс русским» номинатором.*
* «С.-Петербургские ведомости», 16(29).3.1901, с. 1.
В мае 1900 г., когда художник выставлял в Христиании свои антивоенные картины, в беседе с корреспондентом норвежской газеты он сообщил, в частности, следующее: «Совершенно неожиданно для себя получил я из Христиании известие о том, что здесь меня называют кандидатом на получение „премии мира“, и мне советовали выставить здесь в городе мои картины войны. Сначала я послал фотографические снимки с них, но, как и следовало ожидать, этого оказалось недостаточно. Тогда я решился приехать сюда со своими картинами».* Трудно себе представить, чтобы в этих словах нс имелось рационального зёрна...
* «С.-Петербургские ведомости», 6(19) мая 1900 г., с. 1.
Изв. Военно-медицинский академии, т. 3, №1, 1901, с. 90; газета «Россия», 5(18).8.1901, с. 2.
Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3, т. 13, 1893, №9913. СПб, 1897, с. 544.
Первым опубликовал этот документ петербургский исследователь В. С. Меш- кунов в журнале «Вопросы истории естествознания и техники», № 1, 1994, с. 124-125.
Там же, с. 123.
И.П. Павлов. Полное собрание сочинений, т. 2. кн. 2, 1951.
А. Нобель серьёзно относился к своим увлечениям по физиологии. В письме (см. док. 1.2) он сообщал Эм. Нобелю, что аналогичное предложение по физиологическим опытам направил также в Каролинский институт. Видимо, там отнеслись к его просьбе столь же скептически, как и в С.-Петербурге.
«Московские ведомости», 11(24).8.1901, с. 4. Следует добавить, что, несмотря на эту информацию, ошибку, связанную с Нобелевской премией 1901 г., через два с половиной месяца повторила газета «Русские ведомости». Сообщая о готовящемся в Лондоне в английском переводе издании труда И.П. Павлова, газета представляет «сочинение... о пищеварительных железах» как «доставившее автору его Нобелевскую премию в размере 100 тыс. рублей»,* опять же имея в виду копенгагенскую премию.**
«Русские ведомости», 31.10(13.11). 1901, с. 4.
* По курсу начала XX столетия один рубль отвечал двум кронам, то есть речь идёт о премии в 200 тыс. крон, присуждённой Павлову в августе 1901 г. в Копенгагене.
Пофамильный список номинаторов И.П. Павлова, включая тех, кто подписался под коллективными номинациями, а также И. И. Мечникова, опубликован в статье автора в журнале «Природа» № 7, 2001, с. 4 и 8.
Дальнейшая карьера Юханссона сложилась вполне благополучно. С 1901 по 1927 гг. он — профессор Каролинского института, а с 1918 по 1926 — председатель Нобелевского комитета по физиологии и медицине.
R. Sohlman. Ett Testamente. Nobelstiftelsens tillonshistoria och dess grundare. Stockholm, Bokforlaget «Atlantis», 2001, S. 275.
Нелишне отмстить, что получение первой Нобелевской премии Берингом, а нс Павловым, не встретило в русской прессе раздражения. Напротив, когда четыре месяца спустя после присуждения награды нобелевский лауреат в числе группы туристов из Европы и Америки прибыл на пароходе гамбургско-американской компании в Севастополь, с целью посещения южного берега Крыма, газеты благожелательно информировали читателя о приезде в Россию зарубежной знаменитости.* На обратном пути яхта сделала остановку на один день в Одессе, где Беринг посетил местную бактериологическую станцию и строящуюся клинику Новороссийского университета, а «Одесские новости» посвятили его визиту большую восторженную статью.**
«СЕВАСТОПОЛЬ. Среди прибывших иностранных туристов находится... бактериолог профессор Беринг. После осмотра Севастополя и исторических памятников туристы в числе 175 отправятся сухим путём на южный берег Крыма»; «Новое время», 5.4.1902, с. 3.
* «Знаменитый профессор Марбургского университета Беринг, которому человечество обязано открытием противодифтеритной сыворотки, пользуясь своим пребыванием в Одессе, пожелал посетить бактериологическую станцию, изготовляющую эту сыворотку для юга России...» и т. д.; «Одесские ведомости», 7.4.1902, с. 3.
Метод лечения светом, разработанный Финзеном, был известен и с успехом применялся в России. За четыре месяца до присуждения учёному Нобелевской премии 1903 г. русская пресса информировала читателя о «прекрасных результатах лечения волчанки» в одной из петербургских клиник и о решении городской больничной комиссии «значительно расширить» возможности созданного в больнице кабинета светолечения.*
* «Русские ведомости», 27.7.1903, с. 1.
Les prix Nobel en 1904. Stockholm, 1907, S. 11.
Из воспоминаний нейрохирурга Л.М. Пуссепа: «Они нс подавали друг другу руки и нс разговаривали друг с другом».*
* И.М. Губерман. Бехтерев: страницы жизни. — М.: Знание, 1977. С. 128.
Как раз на весну 1912 г. пришёлся инцидент с созданием, по инициативе Бехтерева, института по изучению алкоголизма. В подготовленную его коллегами «Записку» для министерства финансов вкралась описка, на два порядка завысившая цифру безвредной меры алкоголя (в г/кг веса человека), и несколько неудачно составленных фраз. Это вызвало заявление Павлова, адресованное в физико-математическое отделение Имп. академии наук, в котором резко констатировалось, что институт, составляющий подобные документы, «нс имеет права... считаться научным институтом».* Инцидент попал в прессу и, конечно, нс остался неизвестным для Нобелевского комитета по физиологии и медицине.
* И.П. Павлов. Полное собрание сочинений. Т. 6. — М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 419.
К эпизоду с обменом Барани на пленного русского офицера именно в Швеции его нобелевская награда отношения не имела. С началом 1-й мировой войны шведский Красный Крест взял подобные операции с обменом военнопленных на себя, но все затраты на их транспортировку по территории Швеции обязались погашать воюющие стороны. По окончании в 1918 г. военных действий Советская Россия отказалась оплачивать оставшиеся долги. Конфликт удалось урегулировать лишь в 1933 г. По достигнутой договорённости в погашение пошла часть золотого запаса, помещённого Временным правительством в 1917 г. в Шведский банк в качестве обеспечения военных заказов.*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 170-172.
Учредительное собрание и банкет по случаю учреждения Общества культурных и научных связей между Швецией и СССР состоялись 20.5.1935 в стокгольмском ресторане «Розенбад». В числе вновь принятых членов Общества был Роберт Барани.*
* ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 540, л. 40.
См.: Ю.И. Соловьёв, Н.А. Фигуровский. Сванте Аррениус. — М.: Изд-во АН СССР, 1959. С. 139.
См.: А.С. Сонин. Физический идеализм. История одной идеологической кампании. — М.: Изд-во физ.-мат. наук, 1994.
С.И. Вавилов. Философские проблемы современной физики и задачи советских физиков в борьбе за передовую науку. В сб. «Философские вопросы современной физики». — М.: Изд-во АН СССР, 1952. С. 5-30; С.И. Вавилов. Идеология современной физики и задачи советских физиков. В сб. «История и методология естественных наук», вып. 7. ™ М.: Изд-во Моск, ун-та, 1968. С. 6-22.
«С.-Петербургские ведомости». 27.8.1903, с. 2.
В риторике конца 40-х-начала 50-х годов образ талантливого итальянского учёного и инженера, оперативно и удачливо продвигавшего своё изобретение в жизнь, представлялся преимущественно в карикатурном виде — этаким беспринципным и суетливым авантюристом, бесстыдно воспользовавшимся великим открытием Попова. Именно таким он был изображён в киноленте «Александр Попов», вышедшей на экраны страны в 1950 г.* (см. док. 1.23). А на приглашение итальянцев принять участие в торжествах, приуроченных к исполнявшемуся 25.2.1949 75-летию со дня рождения Маркони, руководство АН СССР ответило демонстративным отказом. Как простодушно разъяснил в самый разгар кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом» один из выступавших на партийном собрании Института философии АН СССР 25.2.1949, «итальянская академия наук пригласила представителей
нашей академии наук на торжественные чествования изобретателя радио Маркони, а всем известно, что радио изобрёл наш учёный Попов».**
Заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) В. С. Кружков в письме секретарю ЦК Г.М. Маленкову от 22.5.1950 рекомендовал согласиться с просьбой министерства кинематографии СССР о дублировании фильма «Александр Попов» на немецкий, польский, чешский, румынский, болгарский, китайский и корейский языки с контролем качества дубляжа в объединении «Союзэкспортфильм»; РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 887, л. 9.
* ЦАОДМ, фонд 2501, опись 1, ед. хр. 9, л. 100.
Профессор С.-Петербургского электротехнического института П.С. Осадчий, выступая в заседании Имп. русского технического общества в конце 1902 года с докладом о перспективах практического использования беспроволочного телеграфа, отмстил в заключение, что «компания Маркони стремится монополизировать беспроволочный телеграф и навязывает на береговые станции и торговые суда свои аппараты»*. То есть недовольство своё он ограничил рамками, по его мнению, излишне напористых и, добавим, более успешных, чем у Попова, действий по внедрению своего детища в жизнь. И ни единого слова или намёка на недобросовестное его поведение по отношению к русскому коллеге.
* «Новое время». 2.12.1902, с. 4.
В соответствии с решением итальянского правительства крейсер «Карло Альберто» на длительный срок был передан для проведения опытов по беспроволочной телеграфии в распоряжение Маркони. Помимо радиорубки на судне имелось особое раздвижное устройство, дозволявшее, в случае проведения дальних приёмо-передаточных операций, дополнительно наращивать изначальную высоту мачты ещё на 25 м.* Два месяца спустя после плавания в Россию крейсер посетил морской министр и обсудил с Маркони перспективы создания в Италии приёмо-передаточной станции по типу тех, что уже функционировали в Великобритании, США и Канаде.**
«Московские ведомости», 25.10.1902, с. 4.
* «Новое время», 6.9.1902, с. 3.
«Новое время» от 6.7.1902: «Прибывший на крейсере „Карло Альберто“ изобретатель беспроволочного телеграфа Маркони сообщил, что ему поручено устроить беспроволочный телеграф из Канады в Англию. На днях профессор А. С. Попов осматривал крейсер и познакомился с г. Маркони, который показал ему свой аппарат». Примерно теми же словами информировали своих читателей «С.-Петербургские ведомости». Обращает внимание, что газеты именуют Маркони и Попова изобретателями беспроволочного телеграфа, то есть для русской прессы оба они являлись равнозначными фигурами в науке.
В рамках визита советской правительственной делегации в Великобританию, в Харуэлле, близ Оксфорда, — центре научно-исследовательских работ в области атомной энергии, академик И. В. Курчатов летом 1956 года сделал доклад об успехах советской науки в использовании атома в мирных целях, который мировая общественность восприняла как перворазрядную сенсацию.
«Далёкий от мысли входить в оценку мотивов, заставивших министерство путей сообщения сделать заказ приборов беспроволочного телеграфа для байкальской переправы берлинскому обществу „Телефункен“ и считая приборы, изготавливаемые этой фирмой очень хорошими, я должен для большей точности разъяснения добавить, что ни одно из учреждений морского министерства, ни
лично я не получали в момент заказа никаких запросов... Я полагаю, что ввиду важности в военном отношении байкальской переправы морское министерство могло бы выделить из наличности изготовляемых для своих надобностей приборов две станции для Байкала. Проф. А. Попов».*
* «Новое время», 24.3(5.4).1904, с. 3.
Информируя Петербург о появившихся в стокгольмской печати сведениях по поводу конфликта между представительством в Швеции английского Общества беспроволочного телеграфирования по системе Маркони и шведским морским министерством, поверенный в делах России Мясоедов сообщил 19.7(1.8). 1911, что на шведском флоте ныне преобладает система «Телефункен». И присовокупил от себя: «Система „Телефункен“ очень совершенная, принята во многих флотах, в том числе и в нашем».*
* АВП РИ, фонд 133, опись 470(1911), ед. хр. 122, л. 52-53.
Искренне заблуждался в обстоятельствах, связанных с премией 1909 г., нс один Вавилов. Академик В. А. Фок, нс менее значимая личность в истории физики XX века, почти дословно повторил своего коллегу. Выдвигая на Нобелевскую премию 1955 г. П.Л. Капицу, в преамбуле номинации он посетовал, что «в практике Нобелевского комитета установился обычай не давать премий русским и советским учёным, как бы ни были значительными их работы». И в качестве иллюстрации к сказанному привёл, в числе других неотмеченных достижений физиков-соотечественников, также «изобретение радио Поповым».*
* Выдержки из номинации В. А. Фока, копия которой сохранилась в архиве покойного учёного, опубликовал в газете «Поиск» (№4, 2004, с. 12) ведущий научный сотрудник Института физики при С.-Петербургском университете Л. В. Прохоров.
В начале века понятие «системы Брауна» в проблеме беспроволочной связи фигурировало в прессе, пусть нс так широко, как понятия, связанные с именами Маркони и Попова, но почти на равных с ними. Вот один из примеров такого рода. 9(22) апреля 1903 г. петербургская газета «Новое время» поместила информацию о планировании германской экспедиции на Северный полюс, которую предполагалось осуществить параллельно с организацией «беспроволочной телеграфной станции и обсерватории между 78° и 80° северной широты», на которой «будут применены беспроволочные телеграфные аппараты системы Брауна».
Браун превратил Страсбургский университет в один из ведущих европейских университетов в области физики. Изобретённая им «трубка Брауна» стала предвестницей осциллографа, телевидения и монитора в компьютерах. На его кафедре и под его руководством обучались или работали такие выдающиеся русские естествоиспытатели, в будущем номинанты и номинаторы нобелевских комитетов, как П.Н. Лебедев, Л. И. Мандельштам, А. Г. Гурвич, Б. Б. Голицын, Н. Д. Папалекси.*
* Е.Л. Фейнберг. Родоначальник (о Леониде Исааковиче Мандельштаме). «Успехи физических наук», 172, № 1, 2002, с. 94.
В соответствии с § 4 устава Нобелевского фонда номинанты, скончавшиеся после дня завершения регистрации номинаций на текущий год, а именно после 31 января, рассматриваются в нобелевских учреждениях на общих основаниях. Известны два случая присуждения скончавшимся номинантам Нобелевской премии: по литературе 1931 года шведскому поэту Э. А. Карлфельдту, умершему
8 апреля того же года, и за мир 1961 года генеральному секретарю ООН Д. Хаммаршельду, погибшему в авиационной катастрофе 18 сентября.
Les prix Nobel 1904. Stockholm, 1906, p. 24. Вероятность присуждения Нобелевской премии именно в 1904 г., и нс годом позже, была настолько велика, что мировая пресса начала предсказывать сё, без грана сомнений, ещё до завершения приёма номинаций на награды 1904 г., то есть за год до срока обнародования Королевской академией наук своего вердикта. Так, петербургская газета «Новое время», со ссылкой на информацию из Парижа, сообщила в декабре 1903 г., что «премия Нобеля за открытия в области химии присуждена будет в 1904 году англичанину Рамзаю».*
* «Новое время», 13.12.1903, с. 2.
Впрочем, сам Менделеев никогда не сомневался в ресурсной достаточности своей системы элементов. В середине января 1903 г., уже после того как Рамзай нашёл место в периодической таблице для группы инертных газов, он, оказавшись в Киеве, встретился с местным журналистом и ответил на вопросы, связанные с недавним открытием радия. В завершение беседы учёный отмстил, что обнаруженные свойства радия лишний раз подтвердили «правильность построения его периодической системы элементов».*
* «Новости и биржевая газета», 25.1.1903, с. 2.
Архив Королевской академии наук, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1905 г., лист 159.
Там же, листы 213-214.
Там же, материалы комитетов за 1906 г., листы 102-114.
Там же, листы 99-100.
В России Муассан был хорошо известен нс только в научных кругах. Откликаясь на присуждение учёному летом 1903 г. Международным химическим конгрессом в Берлине золотой медали «за выдающиеся открытия в области экспериментальной химии», русская пресса особо отмечала, что его «имя... связано с наиболее крупными успехами химии за последнее десятилетие».*
* «С.-Петербургские ведомости», 22.7.1903, с. 2.
Н. А. Меншуткин много лет был лично знаком с Д.И. Менделеевым, неизменно отдавая ему должное как выдающемуся учёному. Можно предположить, что, получив приглашение на номинирование своего кандидата по химии 1906 года, он не придал значения предшествовавшим нобелевским награждениям 1904 года и не осознал, что они открывают пути к выдвижению кандидатуры его петербургского коллеги.
Возможно, в решении Королевской академии наук в пользу А. Муассана решающую роль сыграла именно позиция П. Класона. Будучи в 1906 году президентом Академии наук, он председательствовал на сё заседаниях и своей аргументацией смог переломить настроение голосующих академиков на сторону французского номинанта. Однако видеть в отказе присудить Нобелевскую премию Менделееву лишь проявление заведомой предвзятости по отношению к русской науке и сё представителям было бы знаком предвзятости иного рода — откровенной недобросовестности критика. Возможно, вынужденной, но, тем не менее, недобросовестности...
Архив Королевской академии наук, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1905 г., лист 145.
Там же, материалы комитетов за 1912 г., лист 277.
Можно предположить, что в решении шведских академиков о присуждении Нобелевской премии по физике Н.Г. Далену имелась доля гуманитарной составляющей. В начале 1912 г., при испытании разработанного им устройства, гарантирующего безопасность в использовании газового ацетилена, взорвался баллон, наполненный газом. Изобретатель был серьёзно ранен и в итоге полностью ослеп, оставшись в 42 года без средств к существованию.
Собственно, вторая номинация французского теоретика на самом деле предназначалась Баклундом для рассмотрения на награду 1910 г., то есть вослед его первому представлению в 1909 г. Однако с отправкой своего письма он задержался: из Пулково оно ушло лишь 8.2.1910, а в Стокгольм прибыло 14.2.1910. Потому, в соответствии с утверждённым регламентом, номинация была зарегистрирована и принята к рассмотрению как представление на премию 1911 г.
Циамициан предполагал номинировать Вальдена на премию 1913 г., но несколько запоздал с отправкой письма. Ушло оно из Болоньи 28.1.1913, а прибыло в Стокгольм 1.2.1913 — на день позже последнего дня приёма заявок. Потому рассмотрение номинации было перенесено на следующий 1914 г.
Тяжко сложилась судьба Вальдена во время 2-й мировой войны. При бомбардировке Ростока английской авиацией весной 1942 г. его дом был разрушен и вместе с ним погибла богатейшая библиотека учёного из более чем 10 тыс. томов раритетных изданий, а также коллекция картин и личный архив, содержавший многолетнюю переписку с крупнейшими учёными мира. Покинув Росток, в 1943 г. он стал экстраординарным профессором истории химии в университете Франкфурта-на-Майне, а с 1947 г. — профессором Тюбингенского университета. В том же 1947 г., спустя 13 лет после предыдущей номинации 1934 г., его кандидатуру на награду по химии предложил индийский профессор Н.Р. Дхар из Аллахабада. В 1974 г., посмертно, были изданы его мемуары «Дороги и приюты. Моя жизнь».*
* Р. Walden. Wege und Herbergen: mein Leben. Beitrage zur Geschichte der Wissenschaft und der Technik, H.13, 1974, 130 S.
АВП РИ, фонд 133, опись 470, ед. xp. 124 (1909), л. 20.
Впрочем, о малоизвестности Сюлли-Прюдома говорить нс совсем корректно. Всё же немалой популярностью в мире он пользовался, в том числе и после кончины в 1907 г. Об этом свидетельствует, в частности, поэтическое напоминание об изящности слога французского лирика классиком грузинской поэзии Тицианом Табидзс. Отстаивая концепцию близости поэтики Востока и Запада и подразумевая под Западом прежде всего эстетику французского символизма, он выразил в 1916 г. свои представления в следующих строках (перевод Б. Лившица):
Розу Гафиза* я бережно вставил в вазу Прюдома.. .**
Хафиз Шамседдин Мохаммад (1300 1389), великий персидский поэт.
* Т. Табидзс. Стихотворения и поэмы. М-Л.: Советский писатель, 1984, с. 78.
Интересен сам по себе контингент претендентов на премию 1901 г. Их личностный состав несёт на себе явные признаки неопытности тех, кто откликнулся на приглашение Нобелевского комитета. Они ещё полностью нс осознали, что рекомендуют кандидатов на награду, которая вскоре станет самой престижной
для наступившего двадцатого столетия. Среди 25 кандидатур, предложенных главным образом французскими и немецкими номинаторами, лишь Э. Золя и Г. Сенкевича можно было отнести к числу знаковых фигур мировой литературы.* Остальные претенденты по большей части являлись малоизвестными тружениками пера. Потому выбор Шведской Академии первым лауреатом Нобелевской премии Сюлли-Прюдома, французского поэта, который предвосхитил в своём творчестве поэзию символистов и пользовался популярностью у ценителей поэтического слога, был по-своему логичен, тем более что выдвинули его 11 номинаторов из Парижа и университетский профессор из Уппсалы. Как парадокс можно отмстить, что имена двух достойнейших кандидатов на вновь учреждённую награду — Льва Толстого и Генрика Ибсена — всё-таки прозвучали в одной из номинаций. Но нс в качестве претендентов на награду. Номинатор из Христиании Кристиан Бирх-Рейхенвальд предложил кандидатуру парижского литературоведа Осипа Лурье, опубликовавшего в 1899 и 1900 гг. свои труды, посвящённые анализу творчества обоих гигантов минувшего XIX века.
* Творчество Э. Золя никак не отвечало требованию завещания Нобеля о соответствии награждаемого произведения «идеалистическому направлению»; кроме того завещатель, тонкий ценитель литературы, органично не воспринимал натуралистический стиль романов Золя, и об этом хорошо знали члены Шведской Академии. Г. Сенкевич же четыре года спустя получил Нобелевскую премию.
К. Espmark. The Nobel prize in literature. A study of the criteria behind the choices. Boston, Mass., 1991.
Espmark, p. 17.
Резкая критика в романе «Воскресение» церковного обряда, послужившая одной из причин отлучения Толстого от церкви, содержавшийся в произведении пафос обличения общественно-государственных устройств, привилегий правящих классов, власти денег и пр., вызывали у большинства консервативно настроенных выборщиков из Шведской Академии органичную реакцию отторжения, по Эспмарку — чувство «нравственного негодования».* И нс только у них. Вот как по горячим следам, вдогонку за печатавшимися во французском переводе в журнале «Echo de Paris» главами романа, воспринимали два видных французских критика толстовское произведение. Если либерал Жюль Лсмстр оценивает роман как шедевр, по гениальной его силе и «простоте евангельской»,** то у члена Французской Академии Фердинанда Брюнотьсра мнение противоположное. Отвечая корреспонденту петербургской газеты «Новое время», он говорил: «Я его (роман — А.Б.) нс могу печатать в ,,Revue“. Мы не можем трактовать подобные сюжеты. Студент сходится с горничной. Затем она попадает в публичный дом... Сцены в этом заведении... Наконец, духовное возрождение. Разрыв с позорной жизнью и счастье с любимым человеком... Это — обычная тенденция русских писателей. Соня Достоевского. Цивилизация греха, страдания. И чем грязнее обстановка, тем сильнее её пишут».***
Espmark, р. 16.
* «Новое время». 14(26).3.1899.
** «Новое время». 3(15).3.1899.
Espmark, р. 16-17.
У Толстого. Яснополянские записки Д.П. Маковицкого. «Литер, наследство», т. 90, кн. 2, 1979, с. 290 (запись от 23.9.1906). Толстой отреагировал на сообщение Бирюкова письмом к своему финскому сподвижнику А. А. Ернефельту от
25.9.1906 с просьбой, «если у вас есть какие-то связи в Швеции, постараться сделать так, чтобы мне не присуждали этой премии... и не ставили в очень неприятное положение — отказываться от неё».*
* Л.Н. Толстой. Полное собрание сочинений, т. 76, 1956, с. 201-202.
А.Ф. Кони. Собрание сочинений, т. 6, 1968, с. 639-640.
«Русская мысль», кн. 7, 1905, с. 247-266. Главная мысль автора, представленная в статье: «Основное зло, от которого страдает русский народ,... есть лишение большинства народа несомненного, естественного права каждого человека пользоваться частью той земли, на которой он родился. Стоит только понять всю преступность, греховность этого дела для того, чтобы понять, что пока не будет прекращено это постоянное... злодеяние, никакие политические реформы не дадут свободы и блага народу» (с. 248).
После «Русской мысли» статья «Великий грех» была перепечатана в издательстве «Посредник» отдельной брошюрой. В английском переводе она появилась в июле 1905 г. в газете «Times». В том же году «Великий грех» был опубликован в Соединённых штатах, причём, как свидетельствовала московская газета «Русские ведомости», в нескольких отдельных изданиях. Мало того, одна из чикагских газет оперативно «открыла подписку на издания и даровое распространение этого произведения в миллион экземпляров. Для этой цели образовался комитет, в который вошли многие видные общественные деятели».* В собрание сочинений писателя статья впервые включена в том 16 1911 года издания, который был конфискован цензурой.**
«Русские ведомости», 30.11(13.12). 1905, с. 3.
* Из комментария Н.К. Гудзия; см. Л.Н. Толстой. Полное собрание сочинений, под ред. В. Г. Черткова. ГИХЛ, т. 36, 1936, с. 664.
В данном случае оставляем за скобками сам факт коллективного обсуждения номинанта, которое уставными требованиями Нобелевского фонда не допускается.
Более 30 лет спустя, в 1933 г., литературный критик, член Шведской Академии Андерс Эстерлинг, в будущем многие годы — постоянный секретарь Академии, откликаясь в газете «Свенска дагбладет»* на присуждение Нобелевской премии И. А. Бунину, писал: «В этом году Нобелевская премия по литературе впервые присуждена русскому писателю. Из упрёков, неизбежно следующих за присуждением такого рода премий, наиболее часты упрёки в пренебрежении русской литературой. Уже в 1901 г., когда премия по литературе присуждалась впервые, поднялось бурное общественное мнение в пользу великого Толстого, которого вполне обоснованно считали бесспорным кандидатом.** К большому сожалению, это не помогло». Вспомнил Эстерлинг и о Чехове как достойнейшем кандидате на премию. Но тут же напомнил, что «А. Чехов уже был „вне игры", он умер на шесть лет раньше Толстого».
«Svenska Dagbladet», 10.11.1933, s. 1.
* См. док. 1.9.
Первое русское издание: «Фёдор Петрович Гааз. Биографический очерк». С.-Петербург, 1897.
Предок дворянского рода Глазенапов прибыл в Прибалтику из Померании в первой половине XVI века.* Карл Фридрихович Глазенап, выпускник университета в Дерпте (ныне Тарту), кандидат сравнительного языковедения, имел гражданский чин действительного статского советника. Преподавал в Рижском
политехническом институте с 1898 г.** Однако свои произведения, которые и стали предметом номинирования на премию 1903 г., он публиковал в германских издательствах на немецком языке (см. примечание 72).
Русский биографический словарь. Т. 5. — М.: Терра-книжный клуб, 1999. С. 189.
* Ф.В. Бухгольц. Исторические и статистические данные о Политехническом институте за время от 1862—1912 г. Рига, 1912, с. 35.
К моменту номинирования Глазенапа на премию 1903 г. были опубликованы энциклопедический справочник «Wagner-Lexikon», Stuttgart, 1883 и два тома из шести «Das Leben Richard Wagners», Leipzig, 1884, 1899. Полностью шеститомник жизнеописания композитора Р. Вагнера вышел в Лейпциге только в 1905 г. Уже по одной этой причине выдвижение его кандидатуры в 1903 г. являлось несерьёзным, а лоббистский характер массового номинирования не может вызывать сомнений (см. также примечание 5 к док. 1.18).
«Новости и биржевая газета», 14(27).10.1900, с. 3. Ни в одной из других семи просмотренных газет за октябрь 1900 г., включая наиболее многотиражные «Новое время» (С.-Петербург) и «Московские ведомости», это оповещение не публиковалось. В ноябре того же года газеты «Русские ведомости» за 1(14), «Россия» за 8(21) — кстати, издания тоже либерального толка — и те же «Новости...» за 7(20) ноября* проинформировали о начале практической деятельности нобелевских комитетов и о рассылке ими «в различные учреждения выработанные, довольно сложные, правила присуждения... премий»** (см. примечание 75). Об октябрьской инициативе Главного морского штаба в ноябрьских сообщениях не упоминалось.
Текст сообщения в трёх упомянутых газетах практически схож. Правда, в «Новостях...» дополнительно отмечено, что «выдержки из положения о капитале имени Нобеля» на этот раз переданы в прессу «во всеобщее сведение» от имени министерства народного просвещения. И опять газеты консервативной направленности предпочли отмолчаться.
* «Русские ведомости», 1(14). 11.1900, с. 4.
Неточность автора оповещения: Нобелевский фонд, по уставу, утверждённому королём, является самостоятельным учреждением.
Тем не менее, информация о начале функционирования нобелевских учреждений и об условиях присуждения премий и выдвижения кандидатов на них дошла до членов Академии наук своевременно. Огласили её на Общем собрании академии 2(15) сентября 1900 г., то есть сразу после завершения летних каникул. Подробное изложение содержания устава Нобелевского фонда и специальных правил к нему было размножено после Общего собрания типографским способом, как приложение 1 к его протоколу, и передано для пользования в библиотеки всех отделений Академии наук.*
* По запросу Особого отдела департамента полиции экземпляр документа под названием «Нобелевское учреждение (Fondation Nobel)» был передан в 1904 г. из библиотеки II Отделения Академии наук и в настоящее время хранится в архиве жандармского управления: ГАРФ, фонд 102, 1904 г., ед. хр. 14, часть 1, листы 4 (с оборотом), 5.
Министерство народного просвещения официально оповестило о начале подготовки в Стокгольме к кампании присуждения нобелевских наград 1901 г. лишь полмесяца спустя.*
* См. сноску * к примечанию 73.
Сборник Института инженеров путей сообщения Императора Александра I, вып. 57. С.-Петербург, 1902.
Надо добавить, что таким же образом действовало руководство имперского министерства иностранных дел. Приглашения номинировать кандидатов на Нобелевскую премию мира, поступавшие из Христиании, отправлялись в архив, не будучи даже вынутыми из почтового конверта. Такой участи, в частности, удостоились два приглашения выдвинуть своих кандидатов на премию 1903 г., направленные на имя министра В.Н. Ламздорфа 4.10.1902 г.* Можно не сомневаться, что до того аналогичные коллизии имели место и с приглашениями на участие в номинировании на Нобелевскую премию мира 1901 г. А в это время безымянный корреспондент «С.-Петербургских ведомостей» в Христиании, за три дня до истечения срока приёма номинаций, отчаянно взывал к соотечественникам — как же так получается, что «Россия не представила ни одного кандидата... Чем объяснить это безразличное отношение к этому делу: непростительной халатностью или чрезмерной скромностью?»**
АВП РИ, фонд 155, опись 440, род VI, 1900 г., ед. хр. 2, л. 179-180.
* «С.-Петербургские ведомости», 16(29).3.1901, с. 1.
Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3, т. 20, отделение 1, № 18772. С.-Петербург, 1902, с. 628-629.
Вот один из примеров такого недовольства. Поскольку с 1(14).8.1900 вступил в силу закон о запрете на использование в почтовых отправлениях финляндских почтовых марок и замене их общеимперскими, в Финляндии, как сообщала газета «Московские ведомости» от 5(18). 12.1900, получили распространение почтовые конверты «не только с траурными марками, но и с разными траурными и иными на конвертах знаками и марками неустановленного образца», что вызвало запрет министерства внутренних дел на «пересылку означенных корреспонденций ввиду того, что употребление названных изображений имеет демонстративно политический характер».
«Полное собрание законов...», № 18913, с. 842. Нелишне, однако, отметить, что со временем во взглядах финского общества на роль так называемого «русского периода» в истории страны произошли существенные сдвиги. Как заметил сто лет спустя после рассматривавшихся событий премьер-министр Финляндии Пааво Липпонен, «далеко не всё в наших взаимоотношениях было негативным. Именно в „русский период" своей истории, входя на правах автономии в империю, финны сформировали собственную демократию — одну из самых передовых в Европе в то время. Если бы Финляндия оставалась провинцией Швеции, сегодня, я думаю, она была бы гораздо более периферийной страной».*
* «Известия», 27.7.2001, с. 2.
Русские номинаторы, активно участвовавшие в выдвижении кандидатур на Нобелевскую премию по физиологии и медицине с первых же кампаний номинирования (см. табл. 1.1), являлись профессорами университетов, Военномедицинской академии или Института экспериментальной медицины и к структурным отделениям Академии наук административного отношения не имели.
В основе этой странной переписки лежит бесспорно не отвечавшая истинному положению вещей информация, полученная от своей агентуры шефом тайной полиции. Нобелевская премия мира 1903 г. была присуждена британскому пацифисту, секретарю Лиги международного арбитража Уильяму Кримеру; об этом награждении сообщала, в том числе, и русская пресса.* Сама же газета «Еигорёеп», как свидетельствуют архивы Норвежского Нобелевского комитета,
не числилась среди номинантов ни в 1903, ни в другие годы. Но имеется ещё один аспект, делающий историю с якобы присуждённой французской газете премией мира ещё более авантюрной: никаких следов переписки Ламздорфа с посланником в Стокгольме по поводу информации министра внутренних дел в фонде Канцелярии МИД РИ нет. В промежутке между 16 марта и 13 апреля ст. ст., то есть датами сообщения Плеве и ответа Ламздорфа, в упомянутом фонде фиксируется лишь одно письмо Бюцова в Петербург; оно имеет порядковый №9 и направлено в МИД 20.3.1904. В письме действительно затрагивается болезненная тема антирусских настроений в зарубежной печати, связанных с руссификаторскими процессами в Великом Княжестве Финляндском, но в прессе шведской. О газете «Еигорёеп» и нобелевских награждениях Бюцов не упоминает ни словом (док. 1.22-1). Других сообщений за подписью посланника в МИД РИ не приходило вплоть до 6 мая; майское письмо, имевшее следующий порядковый № 10, полностью посвящено информации об официальной церемонии встречи короля Оскара II по возвращении из длительной зарубежной поездки. За тот же период от Ламздорфа в стокгольмскую Миссию тоже пришло только одно сообщение, от 12.4.1904. Отдано оно было более животрепещущей на тот момент теме, чем фантазийная история с «Еигорёеп», и касалось начавшейся на Тихом океане русско-японской войны (док. 1.22-П). Каких-либо других посланий министра нет ни в документах Канцелярии МИД, ни в архивах Миссии в Швеции.
Напрашивается вопрос, а были ли вообще контакты между Петербургом и посланником в Стокгольме по поводу мифического награждения в Христиании? Не стал ли док. 1.19-П не более чем отвлекающим дипломатическим манёвром многомудрого и осторожного министра Ламздорфа, позволившим ему не задеть самолюбия всесильного шефа охранного ведомства констатацией недоброкачественности получаемой от него информации? Высказываемое здесь предположение, возможно, недалеко от истины. Его косвенно подтверждают некоторые черты характера графа Ламздорфа. Способность к мужественному отстаиванию своей точки зрения перед сильными мира сего была ему несвойственна. Как отмечено в юбилейном трёхтомнике очерков по истории МИД России, в связи с 200-летием его основания, «робость и замкнутость, переходящая порой в нелюдимость, не способствовали успехам графа при дворе и в обществе».
проведён в архивах МИД Швеции и тоже не дал положительных результатов.
***** 0черКИ истории Министерства иностранных дел России. Т. 1. — М.: ОЯМА-ПРЕСС, 2002. С. 496.
АВП РИ, фонд Канцелярии МИД за 1904 г., опись 470, ед. хр. 117, л. 12 7.
АВП РИ, фонд 133, опись 470, ед.хр. 177 (1906), л. 10. На машинописном тексте телеграммы имеется запись об информировании царя: «Всеподданнейше доложено 28 ноября 1906 г.».
Документ 1.1
Из ответов главного библиотекаря Норвежского Нобелевского института Анне Кьеллинг на вопросы автора, от 10.8.1998 и 29.9.1998?
...Я просмотрела списки принятых номинаций за годы с 1899 по 1904, но, к сожалению, нс обнаружила упоминаний о Верещагине.2
...Я просмотрела регистрационные журналы переписки с 1901 по 1904 гг., но и здесь нс обнаружила следов Верещагина. Мне представляется, что он вообще не рассматривался в качестве кандидата на награждение. .. Я также прилагаю копию четырёх ссылок на Верещагина, которые имеются в нашем старом каталоге; возможно, Вас заинтересует, что они есть у нас.
Здесь и далее в документах сохранена орфография и пунктуация оригиналов.
Обращает внимание, что регистрация предложений о кандидатах на Нобелевскую премию мира началась в Христиании ещё в 1899 г, за год до подписания 29.6.1900 королём Оскаром II устава Нобелевского фонда и вступления в законную силу правил приёма номинаций, обусловленных этим уставом.
Речь идёт о вышедших при жизни художника каталогах трёх выставок его картин, а также о монографии о его творчестве, опубликованной в 1907 году, через три года после гибели 13.4.1904 в Порт-Артуре, во время русско-японской войны.
Документ 1.2
Письмо Альфреда Нобеля племяннику Эммануилу Нобелю из Цюриха в Петербург, от 21.6.1893 х
Дорогой племянник! Пишу тебе сегодня по-французски, чтобы избавить от труда переводить моё письмо; кроме того, я хочу сохранить деловой документ о тех взглядах, которые будут изложены в этом письме, потому что я стою за своё авторское право на них, поскольку они оригинальны.
Прежде чем приступить к сущности дела, я заявляю, что нс ставлю никаких условий, принося свой маленький дар Институту принца Ольденбургского. Но если бы оказалось желательным, чтобы я сделал больше, я поставлю это в зависимость от степени развития, которое Институт
пожелает или найдёт возможным дать своим работам. В общих чертах я набросаю сущность этих исследований. Я делаю такое же сообщение президенту института Caroline в Стокгольме и надеюсь, что если высказанные мною идеи основательны, то один из двух институтов обратит на них внимание, которое они, может быть, заслуживают.
Прежде всего дело идёт об одной идее, которая уже давно бродит у меня в голове. Нс имею претензий предсказать практические результаты; но если дело исполнимо, то уже одно научное исследование в этом направлении полно интереса. Видя великолепные результаты, полученные от прищепывания растений, я спросил себя, нельзя ли было бы воспользоваться подобными же и в царстве животном. Попытки в этом направлении существуют, но сводятся пока к очень немногому.
С этой целью я предлагаю исследовать, нс удастся ли заставить кровь животного молодого и сильного временно питать хилое животное той же породы, но с кровяными шариками такой же величины. Ясно, что если бы оказалось возможным соединить — наподобие прививки растений — артерию одного животного с веной другого, то получилась бы передача крови, но не той крови, какой бывает кровь, выпущенная из живого животного, но исполненной всей своей жизненности. Дело опытных физиологов найти способ сделать это; но в том, что мы часто находим в единичных индивидуумах артерии, случайно сросшиеся с венами, я вижу указание на исполнимость таких сшиваний. Впрочем, посредство артерий я отнюдь нс считаю безусловно необходимым. Сшивание вены с веной при помощи давления и прижигания, производимого механическим путём, тоже должно было бы обусловить, при существовании сообщения между ними, обмен живой кровью. Что будет, если удастся в течение некоторого времени переливать кровь здорового индивидуума в индивидуум хилого или старого? Вот вопрос. Очень простая операция разъединила бы их потом.
Недавно я говорил о своём проекте с профессором Кэем,2 первым авторитетом Швеции по вопросам физиологии. Он нашёл эту идею верной, и его мнение побуждает меня дать ей развитие.
Теперь второй вопрос, который меня интересует.
Врачи легко опорожняют желудок. Почему до сих пор нс пробовали на животных переливать содержимое здорового, сильного желудка в желудок слабый или в желудок больного? Операция отнюдь не сложная, а исследования в этом направлении несомненно представляли бы интерес даже в том случае, если бы не привели к практическим результатам.
По поводу третьего вопроса, интересующего меня, я уже писал тебе в письме от 31 марта. Он касается вопроса о ядах, содержащихся в моче, и об отношении, которое может существовать между увеличением и уменьшением количества ядовитых веществ и ходом некоторых болезней. Я изучаю химическую сторону этого вопроса и нс премину уведомить тебя, если достигну чего-нибудь полезного или хотя бы обещающего пользу.
Быть может, скажут, что я очень самонадеян, желая коснуться вопросов, входящих в область специальной науки. Но на всякий грех есть милость. Я имею влечение к физиологии, которая толкает меня на этот
путь.3 Я заранее краснею за свои промахи, — быть может, ради этого к ним отнесутся снисходительно.
ЦГИА РФ, С.-Петербург, фонд 2282, опись 1, ед. хр.47; опубликовано В. С. Мешкуновым в журнале «Вопросы истории естествознания и техники», 1994, № 1, с. 124—125.
Перевод с оригинала письма на французском языке, хранящегося в той же архивной папке (листы 1,2 с оборотами), что и русский перевод.
Key Axel, профессор Каролинского медико-хирургического института в Стокгольме, с 1886 по 1897 гг. — его директор.
Четыре с половиной года спустя, подписывая своё завещание, Нобель увековечит своё увлечение в наименовании третьей из им учреждённых научных премий — Нобелевской премии по физиологии и медицине.
Документ 1.3
Переписка в связи с инициативой Имп. Александровского университета в Гельсингфорсе о приглашении в университет профессора Р. Тигерстедта.
I
Директор 2-го департамента МИД РИ в Имп. Российскую миссию в Стокгольме, от 28.3(9.4). 1900, №2957.
Ввиду возбуждённого Консисторией Имп. Александровского университета в Финляндии вопроса о приглашении профессора при Каролинском институте в Стокгольме Роберта Арманда Адольфа Тигерстедта занять кафедру физиологии при названном университете 2-й департамент, по поручению Министра Статс-Секретаря Великого Княжества,1 имеет честь покорнейше просить сообщить в возможно скором времени, представляется ли соответственным принятие профессора Тигерстедта на службу в Имп. Александровский университет.
АВП РИ, фонд 155, род IV, 1900 г., ед. хр. 2/14, т. 2, л. 127.
Так именовался в официальных документах генерал-губернатор Великого Княжества Финляндского.
II
Имп. Российская миссия в Стокгольме директору 2-го департамента МИД РИ, от 11(24).4.1900, <№221.
В ответ на отношение от 28 марта с.г. за №2957 Имп. Миссия имеет честь уведомить, что г. Тигерстедт столько же славится в Стокгольме как выдающийся профессор, сколько он пользуется всеобщим уважением по личным своим достоинствам. Наряду со своею профессорской деятельностью в Каролинском медицинском институте он посвящает свои труды
распространению просвещения путём публичных лекций, в среде недостаточных классов населения и состоит одним из деятельнейших попечителей родильных убежищ и сиротских приютов.
Профессор Тигерстедт, несмотря на финляндское происхождение своё, оставался в стороне от сочувственных финляндцам демонстраций, произведённых в Стокгольме в минувшем году.1 Подпись его нс значится под шведским адресом, отправленном в С.-Петербург в июне месяце минувшего года с международной депутацией для поднесения ЕГО ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, между тем как таковой был подписан многими профессорами университетов и Каролинского института.
Там же, л. 129.
В связи с изданием февральского манифеста 1899 г., которым был взят курс на лишение Финляндии её особого статуса в составе Российской Империи.
Документ 1.4
Из рассказа секретаря Нобелевского комитета по физике Андерса Бараки 31.10.2000 об истории, как дед Роберт Бараки, находясь в русском плену, узнал о присуждении ему Нобелевской премии.
В середине 1914 г. Роберт Барани, окончивший в 1900 г. медицинский факультет Венского университета и ставший после этого ассистент- профессором университетской клиники ушных болезней, с согласия руководства университета направился в качестве военного врача в крепость Пшемысль (Перемышль), где находился гарнизон численностью в 120 тыс. человек. После начала военных действий оперировал раненых с травмами головы, применяя новые методы лечения.
28 марта 1915 г. русские войска принудили гарнизон крепости к капитуляции, и Барани в качестве военнопленного оказался в Мерве (ныне Мары) в Туркменистане. В лагерном госпитале лечил товарищей по плену, а также солдат местного русского гарнизона; обращался к нему за медицинской помощью и начальник гарнизона. Он организовал в госпитале чтение лекций по проблемам современной медицины для русских врачей; читал их на французском языке.
29 октября 1915 г. Нобелевская ассамблея Каролинского института в Стокгольме присудила ему Нобелевскую премию 1914 г. по физиологии и медицине.1 Телеграмма на русском языке была направлена в Мерв и получена Барани, когда он из госпиталя вернулся вечером в лагерь; по- видимому, в Стокгольме ещё до вердикта о присуждении премии знали адрес его пребывания в России. Текст телеграммы перевёл ему знавший русский язык товарищ по лагерному бараку. Также отправил ему телеграмму генерал Брендстрем,2 в которой уведомил, что он вскоре должен быть освобождён; по недоразумению местная почта нс доставила сё адресату и возвратила назад в Петроград.
4 ноября 1915 г. Роберт Барани поблагодарил в телеграмме друга и коллегу профессора Гуннара Хольмгрена3 за присуждённую премию и просил передать свою признательность «стокгольмскому факультету».4
В конце 1915 г., благодаря содействию принца Карла, председателя шведского Общества Красного Креста, Барани переводится в Казанский университет (это стало исполнением главной идеи принца, чтобы оказавшимся в плену учёным была предоставлена возможность разъехаться по университетским городам). В Казани он оперировал в университетской клинике. Ему даже позволили открыть свою частную поликлинику, в которой первым пациентом стал градоначальник Казани. Коллеги по университету посодействовали его встрече с одним из заехавших в Казань великих князей, которого Барани попросил оказать содействие в досрочном освобождении из плена. Поскольку Барани из-за перенесённого в детском возрасте костного туберкулёза слегка прихрамывал, русские врачи дружески порекомендовали купить большую трость и сильнее хромать, с тем чтобы сойти за инвалида войны, — тогда быстрее освободят. Состоявшийся после отъезда члена императорской семьи консилиум военных врачей приравнял нобелевского лауреата к категории инвалидов войны, а в июне 1916 г. на шведской границе в г. Хапаранда (Сев. Швеция) состоялся официальный обмен его на пленного русского офицера.
16 июня Роберт Барани воссоединяется с семьёй в Вене, а через два- три дня уже читает лекцию для венских врачей.
сентября он получил из рук шведского короля Нобелевскую премию и прочёл свою нобелевскую лекцию.
В 1917 г. Барани принимает приглашение Уппсальского университета и переезжает вместе с семьёй на постоянное жительство в Швецию.5
В 1914 г. премия по физиологии и медицине не присуждалась и была зарезервирована на следующий год.
С 1906 по 1920 г. генерал Брендстрем был посланником по особым поручениям и представлял в России интересы Швеции.
Г. Хольмгрен — профессор Каролинского института, в 1931 —1940 гг. его ректор; специалист в области отоларингологии.
Имеется в виду Нобелевская ассамблея профессоров Каролинского института, избирающая очередных лауреатов премии по физиологии и медицине.
См. также «Поиск», № 16, 2001, с. И.
Документ 1.5
Заместитель заведующего 3-м Западным отделом БОКС Б. Бык уполномоченному БОКС в Стокгольме В. Смирнову, от 25.3.1935, №476.
Поскольку Вы считаете экскурсию студентов в Москву целесообразной, просим Вас выяснить возможность сё организации. Если найдёте удобным,
переговорите со студентом Барани, который мог бы возглавить эту экскурсию. Если экскурсия состоится, то предупредите нас заблаговременно, когда и сколько человек приедет.
ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 540, л. 105.
Документ 1.6
Из проекта письма заместителя начальника управления про™ паганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилова, составленно™ го в 1948 году, в связи с инициативой учреждения в Советском Союзе международных Менделеевской и Горьковской премий.1
По шведской статистике из России лауреатом нобелевской премии является лишь один человек — академик И.П. Павлов. Лауреата И. И. Мечникова шведы считают представителем нс России, а Франции.
Имеется немало фактов, показывающих, что шведы демонстративно нс признавали достижения наших отечественных учёных. Так, Нобелевским комитетом были обойдены изумившие весь научный мир искусные экспериментальные работы Лебедева по обнаружению давления света, а также работы Ляпунова — основателя теории устойчивости, труды Жуковского и Чаплыгина — творцов современной авиации, работы Крылова — основателя науки о кораблестроении и кораблевождении. Нобелевский комитет проводил дискриминационную политику в отношении нашей отечественной науки, присуждая премии иностранным учёным, хотя имелись аналогичные работы, выполненные в нашей стране...
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 20—21.
Полностью проект письма Шепилова приводится в главе 5 (док. 5.17).
Документ 1.7
Из первого варианта доклада президента АН СССР С. И. Вавилова «Философские проблемы современной физики и задачи советских физиков» на готовившемся в 1949 году Всесоюзном совещании заведующих кафедрами физики университетов и вузов (не состоялось).
Среди длинного списка нобелевских лауреатов с начала XX века, в котором, наряду с действительно выдающимися лицами, стоят иногда и средние учёные, — нет ни одного русского физика. Нобелевскую премию нс получил А. С. Попов, хотя она присвоена Маркони и Брауну. Среди нобелевских лауреатов нет Менделеева, хотя среди них очень много лиц значительно меньшего значения в науке. Нобелевской премии нс получил П.Н. Лебедев — общепризнанный лучший физик-экспериментатор в мире в начале нашего века. Нобелевская премия за открытие комбинационного рассеяния света присуждена индусу Раману, но в списке лауреатов нет
Мандельштама и Ландсберга, открывших то же явление одновременно с Раманом, как это установлено и признано в мировой научной печати. По приведённым примерам едва ли приходится сомневаться в преднамеренном обходе представителей нашей науки при присуждении нобелевских премий. Определилось это в значительной мере тем, что иностранным учёным веками внушалось высокомерное отношение к нашей культуре и к нашей науке. По этому поводу нелишне, пожалуй, напомнить, что средства Нобелевского фонда почерпнуты из дивидентов при добыче кавказской нефти, полученной фирмой Нобеля в России в дореволюционное 9
время.. с
ГАРФ, фонд 9396, опись 1, ед. хр. 252, л. 29.
Из второго варианта доклада, хранящегося в той же архивной папке, это предложение исключено (ГАРФ, фонд 9396, опись 1, ед. хр. 262, л. 91).
Ошибочное утверждение; оно встречается и в западных источниках. При учреждении в 1879 г. Товарищества нефтяного производства братьев Нобель его начальный капитал составлял 3 млн руб. На долю Альфреда Нобеля приходился пай в 115 тыс. руб., или менее 4% от общей суммы. К моменту кончины в 1896 г. его пай в капитале Товарищества достиг 5,23 млн шв. крон, или, по тогдашнему курсу 52 коп. за крону, 2,72 млн руб., при общем балансе Товарищества около 70 млн руб., то есть опять же не превысил тех же 4%**. В списке восьми стран, где имелось имущество А. Нобеля, Россия располагалась на пятом месте, вслед за Великобританией, Францией, Германией и Швецией.***
Напр., Р. Сульман. Завещание Альфреда Нобеля. — М.: Мир, 1993. С. 77 (R. Sohlman. The Legasy of Alfred Nobel. — The Badley Head Ltd, 1983. P. 81).
* «Природа», 1993, № 12, c. 116.
** P. Сульман. c. 110 (R. Sohlman, p. 118).
Документ 1.8
Материалы о баллотировке Д.И. Менделеева в 1880 г. в действительные члены Императорской академии наук.
Число избирателей 18, считая в том числе г. Президента и Непременного секретаря.
Число голосов 19 (считая 2 голоса г. Президента).
Законное большинство 13.
Последствие баллотирования
Кандидат Голосов избирательных Голосов нс избирательных
Д. И. Менделеев910
Заключение: Непризнан избранным.
Вице-президент В. Буняковский
Непременный секретарь К. Веселовский2
«Архив истории науки и техники», вып. 6, 1935, с. 324.
Действительный статский советник.
Строки и цифры, набранные курсивом, в оригинал протокола вписаны от руки.
II
Министр финансов С. Ю. Витте президенту Императорской академии наук великому князю Константину Константиновичу, от 4(16). 12.1899.
В числе моих сотрудников состоит русский учёный Дмитрий Иванович Менделеев.1 Нет человека без греха. Может быть, и он имеет много грехов. Но ведь несомненно, что он представляет собою тип удивительного русского учёного. Будь он француз, немец, англичанин — он уже давно был бы членом высшего учёного национального учреждения. Его имя известно всему миру. Как-то обидно и за него, и за Академию, что он до сего времени, после того как Академия имеет высокую честь состоять под Вашим председательством,2 — всё-таки нс академик.3
Я позволил себе высказать изложенную мысль, но нс просьбы Д.И. Менделеева. Он теперь более чем когда-либо далёк от чувства тщеславия... Я отлично знаю, что при оценке каждого лица можно найти много возражений... Я хорошо знаю все более или менее мелкие чувства, которые неизбежны всякой людской коллегии при оценке лиц, и в особенности при их выборе.4 Но я знаю также, что всегда наступает момент, когда высшие чувства, высшие помыслы отодвигают низшие и воздают дань справедливости каждому по его заслугам. Но наступит ли уже этот момент для старика Дмитрия Ивановича Менделеева...
ПФА РАН, фонд 6, опись 1, ед. хр. 16, л. 48-49.
После ухода Менделеева в 1890 г. из Петербургского университета по причине разногласий с руководством, товарищ студенческих лет министр финансов А.Я. Вышнеградский определил его 10(22)41.1892 учёным хранителем мер и весов в Депо образцовых мер и весов. Вскоре сменивший Вышнеградского на министерском посту С.Ю. Витте преобразовал Депо в Главную палату мер
и весов «именно потому, что во главе её стоял такой значительный учёный, как Менделеев, человек с большой не только научной, но и практической инициативой».*
* С. Ю. Витте. «Воспоминания». Т. 2. — Таллин; М.: Скиф-Алекс, 1994. С. 542.
Великий князь Константин Константинович был назначен президентом Академии наук указом императора Александра III 3(15).5.1889. С первых дней пребывания на новом посту он стал сторонником избрания Менделеева в академики. 28.2(12.3). 1890 он записал в дневнике: «...В заседании физико-математического Отделения академии Овсянников прочёл записку об учёных трудах Алекс. Онуфриевича Ковалевского. Удалось-таки провести Ковалевского, это победа. Одним русским будет больше, а там при счастии проведу и Менделеева...»* Тем самым, президент намекает, что Менделеев был забаллотирован усилиями представителей «немецкой партии». Однако в данном случае это замечание неуместно. Самым влиятельным противником избрания Менделеева был непременный секретарь академии К. С. Веселовский, не принадлежавший к этой партии, но возглавлявший наиболее консервативных приверженцев корпоративных бюрократических традиций. Последние всячески препятствовали увеличению в рядах членов академии числа сторонников разночинно-либеральных взглядов, к которым принадлежал также Менделеев.
* К.Р. «Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма». — М.: Искусство, 1998. С.152-153.
Менделеев был избран членом-корреспондентом Академии наук 30 ноября (12 декабря) 1876 г., после того как П.Э. Лекок де Буабадран в 1875 г. открыл новый элемент галлий, предсказанный Менделеевым в 1870 г.
В 1880 г. Менделеев претендовал на вакансию, освободившуюся после смерти Н.Н. Зинина, но был «непризнан избранным» (см. док. 1.8-1). Вновь вакансия по химии появилась в 1886 г., после смерти А.М. Бутлерова. Академик А.С. Фа- минцын рекомендовал в докладной записке избрать на это место Менделеева, но тот к баллотировке допущен не был.
III
Из воспоминаний С. Ю. Витте.
Менделеев был известный всему миру русский химик, бывший профессор Петербургского университета, затем он вследствие своего довольно резкого, неуживчивого характера, выслуживши пенсию, бросил университет.1 К стыду нашей академии, он нс был выбран академиком, и на место академика по специальности химика мы выбрали лицо, хотя и очень почтенное, но нс имевшее никакой серьёзной длительной репутации в науке.2 Опять-таки он не был академиком вследствие своего довольно тяжёлого характера, что совершенно не оправдывает действия академии... Только тогда, когда он умер, то начали кричать, что мы потеряли великого русского учёного. Хорошо ещё, что россияне отдали ему эту честь после смерти его, хотя для Менделеева было бы приятнее, если бы были оценены его достоинства во время его жизни.
С.Ю. Витте. Воспоминания, т. 2, с. 542.
Утверждения Витте, что все сложности у Менделеева от неуживчивого характера, не подтверждает хорошо знавший его по университету Фаминцын. В упомянутой в примечании 4 к док. 1.8-П докладной записке к выборам 1886 г. он писал, что «главным доводом непригодности вышеназванного кандидата (то есть Менделеева — А.Б.) на академическое кресло приводят его будто бы неудобный нрав. Этот довод, однако, не выдерживает беспристрастной критики; .. .среди многочисленной университетской корпорации нет ни одного личного врага у пр. Менделеева. Напротив того, светлым умом, горячей любовью к науке и прямотой своего характера проф. Менделеев снискал себе всеобщее уважение и любовь».*
* «Архив истории науки и техники», вып. 6, 1935, с. 327-328.
Здесь Витте неточен. Кандидатура профессора Технологического института Ф. Ф. Бейльштейна, которого, после отказа Менделееву, 19.11(1.12) Л882 избрало физико-математическое отделение, не была утверждена общим собранием Академии наук, в связи с протестом А.М. Бутлерова. В 1886 г. были объявлены две новые вакансии по химии. Менделеев в выборах не участвовал, и на обе вакансии избрали Бейльштейна и профессора Харьковского университета Н. Н. Бекетова.
Академик В.Н. Ипатьев так вспоминал о похоронах Менделеева: «Петербург устроил замечательные похороны, которые по указу Государя были приняты на государственный счёт. Государь прислал вдове трогательную телеграмму. Студенты несли гроб на руках вплоть до могилы».*
* В. Н. Ипатьев. Жизнь одного химика. Воспоминания. Нью-Йорк, 1945, с. 323-324.
Документ 1.9
Директор Нобелевского института при Королевской академии наук С. Аррениус из Кембриджа, шт. Массачусетс,1 П.Н. Ле™ бедеву в Москву, от 2.5.1911.
Глубокоуважаемый коллега.
Ваше письмо от 29 марта2 только на этих днях попало в мои руки. Я уже размышлял о Вашем вопросе и пришёл к следующему выводу. Я ещё нс имел возможности увидеть здесь физический журнал, и потому ничего нс знаю о причинах Вашего ухода из Московского университета. Я догадываюсь, что они заключаются в политических и нравственных мотивах, и потому обыкновенный европеец ничего не может иметь против этого. Для Нобелевского института, естественно, было бы большой честью, если вы захотите посетить его и работать там, и мы несомненно предоставили бы вам все необходимые средства, чтобы Вы смогли продолжить работать по имеющемуся плану. Я предполагаю, что необходимая аппаратура не вся слишком дорога. Полагаю, что Ваше положение таково, что, если я представлю его некоторым шведским поклонникам науки, денежные средства для Вашего пребывания в Стокгольме на ближайшие два года найдутся. За это время, полагаю, появится возможность позаботиться
о Вашем будущем. Как это сможет произойти, я сейчас сказать нс могу, но совершенно уверен, что, если мы преодолеем трудности одного-двух лет, в дальнейшем всё организуется. Можете нс сомневаться, что Ваше положение будет совершенно свободным, соответствуя Вашему научному рангу, а не просто как сотруднику. Через полтора месяца я вернусь в Швецию, и тогда я с энтузиазмом возьмусь за Ваше дело...3
ПФА РАН, фонд 293, опись 3, ед. хр. 5, л. 171, 172 (перевод с немецкого языка).
В первой половине 1911 г. Аррениус находился в зарубежной поездке. Письмо Лебедева, направленное в Стокгольм, ему переслали в Соединённые Штаты.
В письме от 29.3.1911, написанном сразу после подачи заявления об уходе из Московского университета, Лебедев сообщил Аррениусу о своём желании работать в Нобелевском институте.
Судьба Лебедева не осталась безразличной и для российского научного общества. Для продолжения своих физических экспериментов он получил приглашения из Киевского, Варшавского и Харьковского университетов и из ряда других учреждений. В наибольшей степени его устроило предложение Городского университета им. А.Л. Шанявского организовать при нём новую физическую лабораторию, сохранив тем самым созданную им московскую научную школу. Об этом он сообщил Аррениусу письмом от 29.7.1911, на которое тот ответил 2.8.1911, что при необходимости он сможет «воспользоваться возможностью работы здесь» и что в «нашем распоряжении достаточно времени для того, чтобы сделать необходимые приготовления... и в экономическом вопросе».* Этому письму в адрес Лебедева от маститого шведского естествоиспытателя, лауреата Нобелевской премии 1903 г., суждено было стать последним. 14.3.1912 в расцвете творческих сил, 46-ти лет отроду, Лебедев скончался. Ненамного его пережил возможный спарринг-партнёр по так и не состоявшейся Нобелевской премии Д.Г. Пойнтинг, умерший на 62-м году жизни почти ровно два года спустя, 30.3.1914. А замечательное достижение с открытием давления света так и осталось неоценённым самой престижной наградой ушедшего XX века.
ПФА РАН, фонд 293, опись 3, ед. хр. 5, л. 174—176.
Документ 1.10
Адрес-протест группы шведских интеллектуалов, направленный Л.Н. Толстому в декабре 1901 года.
Ввиду впервые состоявшегося присуждения Нобелевской премии в литературе, мы, нижеподписавшиеся писатели, художники и критики Швеции, хотим выразить Вам наше преклонение. Мы видим в Вас нс только глубокочтимого патриарха современной литературы, но также одного из тех могучих и проникновенных поэтов, о котором в данном случае следовало бы вспомнить прежде всего, хотя Вы, по своему личному побуждению, никогда нс стремились к такого рода награде. Мы тем живее чувствуем потребность обратиться к Вам с этим приветствием, что, по нашему мнению, учреждение, на которое возложено присуждение литературной премии, не представляет в настоящем составе ни мнения писателей-художников,
ни общественного мнения. Пусть знают за границей, что даже в нашей отдалённой стране основным и сильным искусством считается то, которое покоится на свободе мысли и творчества.1
1 Адрес-протест, написанный на шведском и французском языках, хранится в Гос. музее Л.Н. Толстого в Москве. В ответ Толстой направил 22 января (4 февраля) 1902 г. в адрес одного из подписавших адрес-протест писателя и критика, профессора Стокгольмского университета Оскара-Ивара Левертина письмо следующего содержания: «Дорогие и уважаемые собратья. Я был очень доволен, что Нобелевская премия не была мне присуждена. Во-первых, это избавило меня от большого затруднения распорядиться этими деньгами, которые, как и всякие деньги, по убеждению, могут приносить только зло; а во- вторых, это мне доставило честь и большое удовольствие получить выражение сочувствия со стороны стольких лиц, хотя и незнакомых мне лично, но всё же глубоко мною уважаемых. Примите, дорогие собратья, выражение моей искренней благодарности и лучших чувств. Лев Толстой».* Русский перевод с французского языка адреса-протеста и ответного письма заимствован из Полного собрания сочинений Л.Н. Толстого, т. 73, 1954, с. 204-205.
Впервые в переводе на русский язык письмо Толстого перепечатано в газете «С,- Петербургские ведомости» от 15(28) февраля 1902 г.
Документ 1.11
Председатель Нобелевского комитета Шведской Академии К.Д. Вирсен непременному секретарю Имп. академии наук в С.-Петербурге С.Ф. Ольденбургу, от 8.11.1905.
Поскольку члены Вашего учреждения1 имеют право на представление кандидатов на Нобелевскую премию по литературе, буду благодарен, если Вы сочли бы возможным напомнить им об этом праве, передав прилагаемые при сём циркулярные письма. Секретарь комитета был бы рад передать Вам дополнительные экземпляры, если будет высказано такое пожелание. Заранее благодарен Вам за всё, что Вы сочтёте необходимым сделать в ответ на мою просьбу.
Перевод с французского языка.
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. 11, л. 7.
Отделение русского языка и словесности Имп. академии наук.
Документ 1.12
Из протокола заседания Отделения русского языка и словесности Имп. академии наук от 5.11.1905?
.. .VI. Образованный при Шведской Академии комитет по присуждению Нобелевской награды2 обратился к Непременному Секретарю нашей Академии Наук3 с письменным сообщением (от 8 ноября),4 в котором напоми™
нает, что члены нашего учреждения имеют право указывать кандидатов на награждение их наградою Нобеля за литературные произведения, и просит напомнить им об этом праве раздачею приложенных циркуляров.5
Положено принять к сведению и назначить на вторник 8-го сего ноября в два часа пополудни соединённое заседание Отделения и Разряда изящной словесности.
ПФА РАН, фонд 1, опись la-1905, ед. хр. 152, л. 303.
Даты в док. 1.11^1.14 приводятся по юлианскому календарю. Данная дата отвечает 18.11.1905 по григорианскому календарю.
Имеется в виду Нобелевский комитет по литературе.
С.Ф. Ольденбург.
Дата — по григорианскому календарю.
Текст устава Нобелевского фонда, который ежегодно прикладывается к приглашению номинатора принять участие в выдвижении кандидатов на премию данного года.
Документ 1.13
Председательствующий в заседании Отделения русского языка и словесности Императорской академии наук академик А.Н. Веселовский господину почётному академику К.Р.,Х от 6.11.1905, № 741.
Согласно с постановлением Отделения русского языка и словесности имею честь уведомить ВАС, что во вторник 8-го сего ноября в 2 часа пополудни назначено соединённое заседание Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности по делу о представлении кандидатов на награждение ПРЕЖНЕЮ НОБЕЛЯ за литературные заслуги, учреждённой при Шведской Академии наук,2 — и покорнейше просить ВАС пожаловать в означенное заседание для суждения по сему делу.
Экземпляр правил конкурса Нобеля при сём прилагается.
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. 11, л. 12 (с оборотом).
То есть Константин Романов; так великий князь Константин Константинович подписывал свои опубликованные литературные произведения и, в качестве президента Имп. академии наук, служебные документы.
Ошибка; имеется в виду филологическая Шведская Академия, по рангу соответствовавшая Отделению русского языка и словесности Имп. академии наук в С.-Петербурге.
чине противоправительственного, если не прямо революционного, настроения многих академиков».*
* «Красный архив», т. 1(44), 1931, с. 145.
То есть присланный из Стокгольма экземпляр циркулярного письма с приглашением номинировать своего кандидата на Нобелевскую премию 1906 г. (см. док. 1.11).
Документ 1.14
Из протокола соединённого заседания Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности от 8.11.1905.
...IV. Председательствующий ординарный академик А.Н. Веселовский доложил членам Разряда изящной словесности о поступлении переданного г. Непременным Секретарём Академии Наук (литографированного на французском языке) циркулярного обращения1 образованного при Шведской Академии комитета по присуждению денежных премий на пожертвованные Нобелем средства (от 8-го ноября нов. ст. с.г.).
Председатель Нобелевского комитета C.D. af Wirsen обращается в означенном циркуляре2 к Непременному секретарю Академии Наук с указанием, что члены Императорской Академии Наук имеют право предложить со своей стороны кандидатов на получение Нобелевской премии за произведения по отделу литературы, и потому он просит напомнить об этом праве, распределив приложенные к его циркуляру3 печатные экземпляры правил о премиях Нобеля за литературные произведения.
Имея в виду, что означенное приглашение образованного при Шведской Академии комитета по присуждению денежных премий на пожертвованные Нобелем средства лишь только ныне в первый раз дошло по назначению Имп. Академии наук и что уже до сих пор, со времени учреждения Нобелевских премий (1901-1905 гг.), состоялось несколько присуждений, Разряд изящной словесности постановил единогласно внести в список кандидатов от Имп. Академии Наук имя графа Льва Николаевича Толстого и просить почётного академика К. К. Арсеньева составить мотивированную записку о предложении кандидатом графа Льва Толстого и об его важнейших произведениях, особенно за последнее время, чтобы указать на его преимущественное право на получение премии Нобеля в будущем году, как одного из виднейших писателей нашего времени, так много поработавшего в той области, для почтения коей и учреждены Нобелем самые премии.
ПФА РАН, фонд 1, опись 1а-1905, ед. хр. 152, л. 328.
См. примечание 5 к док. 1.12.
Описка; имеется в виду собственноручное письмо Вирсена от 8.11.1905 в адрес непременного секретаря Имп. академии наук (док. 1.11).
К собственноручному письму Вирсена.
Документ 1.15
Из постановлений, принятых на заседании членов Разряда изящной словесности Отделения русского языка и словесно™ сти Имп. академии наук от 19.12.1905 (1.1.1906).
...II. Председательствующий орд. акад. А.Н. Веселовский сообщил, что поч. акад. К. К. Арсеньев уведомил его, что он нс может по болезни прибыть в заседание и просит его доложить собранию составленную им мотивированную записку о предложении кандидатом на получение премии Нобеля в будущем 1906-м году графа Льва Николаевича Толстого как одного из виднейших писателей нашего времени, так много поработавшего в той области, для почтения коей и учреждены Нобелем самые премии, а также о важнейших произведениях графа Толстого, особенно за последнее время. Собрание заслушало записку поч. академика К. К. Арсеньева и постановило большинством голосов просить орд. акад. Н.П. Кондакова и поч. акад. А.Ф. Кони войти в соглашение с поч. акад. К. К. Арсеньевым и представить к следующему заседанию записку о кандидатуре гр. Л.Н. Толстого на премию Нобеля в расширенной редакции.
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. 11, л. 13.
Документ 1.16
Из постановлений, принятых на заседании членов Разряда изящной словесности Отделения русского языка и словесно™ сти Имп. академии наук от 7(20)1.1906.
I. Почётный академик А.Ф. Кони прочитал записку о кандидатуре графа Л.Н. Толстого на премию Нобеля в расширенной редакции, составленную, согласно поручению Отделения русского языка и словесности и Разряда изящной словесности, им при содействии орд. акад. Н.П. Кондакова, и доложил, что в последней редакции Записка эта была сообщена Почётному академику К. К. Арсеньеву и им одобрена. Положено: 1) принять к сведению и одобрить; 2) перевести на французский язык прочитанную ныне Записку и просить Почётного академика А.Ф. Кони принять на себя труд редактировать французский перевод означенной Записки и 3) отправить к указанному правилами Комиссии по присуждению Нобелевских премий сроку (1™го февраля нов. стиля) французский текст «Записки» — и приложить печатный экземпляр «Великого греха» графа Л.Н. Толстого.1
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. 11, л. 15.
На первом листе французского перевода «Записки» имеется запись: «Послано 19 января 1906 г. за № 113» (ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. И, л. 29), то есть, по новому стилю, 1.2.1906, — уже после завершения приёма в Стокгольме номинаций на 1906 г.
Документ 1.17
Неопубликованный отрывок из рукописи А. Ф. Кони 1907 года «Воспоминания о Льве Николаевиче Толстом»; из опубликованного текста1 исключён по инициативе автора рукописи.
«Наконец — третий раз2 пришлось спорить о Толстом в Академии в январе 1906 года по поводу запроса Стокгольмской Академии3 о том, кого из русских писателей наша Академия наук признаёт достойным получения Нобелевской премии. Предложение Арсеньева назвать Толстого было встречено без возражений и ему было поручено составить проект отношения в Стокгольмскую академию.4 Он составил довольно поверхностный очерк, содержавший общие места, и несколько слов о содержании „Великого греха44. Это было больше рецензия, чем мотивированное представление.5 Отделение осталось недовольно этою работою — и тут- то возникли возражения вообще по поводу указания на Толстого. Одни находили, что „Великий грех44 есть слабое произведение и что, за неимением ничего другого, лучше отказаться от представления кого-либо, другие находили, что Академия нс может отделять политико-литературную деятельность Толстого от его беллетристики — и, ввиду характера первой из них, нс может указывать на Толстого как на достойного премии и, наконец, третьи признавали, что Толстой в сущности популяризирует Евангелие, сущность которого ist ein langst ueberwunderer Punkt,6 и считали, что такая проповедь не только неуместна, но даже вредна во времена „освободительного движения44.7 С помощью Шахматова удалось утихомирить оппонентов и избавить Академию от необходимости к позору потери Россиею армии, флота,8 внутреннего порядка и внешнего достоинства присоединить ещё позор признания, что у нас нет писателя, достойного конкурировать на Нобелевскую премию.9 В конце концов мне совместно с Кондаковым было поручено изложить в окончательной редакции представление Академии10 — и оно в переводе11 было препровождено в Стокгольм.
По настоящему очерку прилагается собранный мною подлинник и пе™ ревод»Ш
Архив Института русской литературы РАН (С.-Петербург), фонд 134, опись 1, ед. хр. 1, с. 158—160.
«Нива» (бесплатное приложение к журналу), №9, 1908, столбцы 5-76.
Обсуждение кандидатуры Л. Н. Толстого на Нобелевскую премию 1906 года происходило на трёх заседаниях в Отделении русского языка и словесности Имп. академии наук: 21(8) ноября 1905 г., 1 января 1906 г. (19 декабря 1905 г.) и 20(7) января 1906 г.
Имеется в виду Шведская Академия; собственноручное приглашение выдвинуть кандидата на Нобелевскую премию 1906 г. было направлено в адрес непременного секретаря Имп. академии наук секретарём Шведской Академии и председателем Нобелевского комитета по литературе К.Д. фон Вирсеном 8.11.1905 (см. док. 1.11).
Поручение почётному академику К. К. Арсеньеву написать представление на Л.Н. Толстого было принято на заседании членов Отделения русского языка и словесности Имп. АН от 8(21) ноября 1905 г. (см. док. 1.14).
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. И, л. 8-9. Публицистическое произведение Л.Н. Толстого «Великий грех» было опубликовано в 1905 г.* Выдвигая на премию этот труд, Арсеньев формально следовал условию, сформулированному в завещании Нобеля, что премия присуждается «тем, кто в течение прошедшего года принёс наибольшую пользу человечеству».
* «Русская мысль», кн. 7, 1905, с. 247-266.
«заключается в чём-то сверхчудесном» (нем.).
Имеется в виду революционная обстановка в России в 1905 г.
Имеется в виду поражение России в русско-японской войне 1904-1905 гг.
О вероятности на родине Л.Н. Толстого подобных коллизий шведская пресса предупреждала ещё до первых награждений. Об этом, в частности, упоминалось в статье из «Гётеборгской торговой газеты», подробное изложение которой появилось в «С.-Петербургских ведомостях» за полтора месяца до обнародования имён лауреатов премии 1901 г.* Гётеборгский автор, остановившись на некоторых, с его точки зрения, несовершенствах принятой системы выбора наиболее достойных претендентов, высказал опасение, что «такой несомненный кандидат может быть у себя на родине поставленным так, что научные или литературные авторитеты должны будут устраниться от представления его». И далее иллюстрирует этот прозрачный для русского читателя намёк двумя примерами: «Например,... все ли без исключения русские писатели, даже из наиболее выдающихся и пользующихся мировой популярностью, могут быть представлены к Нобелевской премии со стороны официальных сфер?». И ещё: «Разве так трудно допустить, что после дрейфусского процесса** никто из французских академиков и профессоров не подаст заявление о Золя?». Если в первом случае, следует справедливо подчеркнуть, журналист попал точно в мишень, то второй его пример в итоге оказался несостоятельным, лишний раз продемонстрировав органичные отличия самодержавия от демократии. В 1901 г. Эмиля Золя своевременно представил на Нобелевскую премию соотечественник, и к тому же академик, Пьер Марселей Бертло, член Парижской академии наук и Французской Академии.
* «С.-Петербургские ведомости», 8(21).10.1901, с. 2.
** Сфабрикованное дело по обвинению в шпионаже в пользу Германии офицера Генерального штаба Франции Альфреда Дрейфуса, приговорённого в декабре 1894 г. к пожизненной каторге, разбило французское общество на два непримиримых лагеря — антидрейфуссаров и дрейфуссаров. К числу последних, получив доказательства невиновности офицера, примкнул Эмиль Золя, опубликовавший 13 января 1898 г. открытое письмо президенту республики под названием «Я обвиняю». Под давлением высокопоставленных антидрейфуссаров Золя был отдан под суд и приговорён к тюремному заключению, что вынудило его бежать в Великобританию. После помилования Дрейфуса в 1899 г. Золя вернулся на родину. В июле 1906 г. суд признал Дрейфуса невиновным по всем пунктам предъявлявшихся ему обвинений.
ПФА РАН, фонд 9, опись 5, ед. хр. И, л. 21-25.
Там же, л. 29-30. Перевод представления на французский язык подписан председателем Разряда изящной словесности Отделения русского языка и словесности Имп. АН Ф.Ф. Фортунатовым 17(30) января 1906 г.
Русский оригинал представления А.Ф. Кони и его французский перевод не прилагался ни к публикации 1908 г., ни к последующим перепечаткам очерка.
Документ 1.18
Из дневниковой записи великого князя Константина Константиновича, президента Императорской академии наук и почётного академика Отделения русского языка и словесности, от 9(22) ноября 1902.
В Константиновском артиллерийском училище1 был бал, куда меня пригласили, и я с большой радостью поехал туда в 11-м часу, надев артиллерийский мундир.2 Мне представился наконец случай повидать многих бывших моих питомцев, вышедших из-под моей опеки.. .3 Кое с кем поговорил наедине, отведя в сторону, например, с полочанином4 Ольгердом Глазенапом.. .5
ГАРФ, фонд 660, опись 1, ед. хр. 50, л. 145—146.
Создано в 1807 г. и названо в честь великого князя Константина Павловича, которому автор дневника приходился внучатым племянником. До преобразований в 1894 г. оно числилось в системе военно-учебных заведений как 2-е военное Константиновское училище, чьим выпускником был Константин Константинович.
По окончании военного училища великий князь стал именоваться Августейшим константиновцем, а после приобретения учебным заведением артиллерийского профиля по специальному указу императора получил право на ношение артиллерийского мундира.
В марте 1900 г. Константин Константинович, по совместительству с постом президента Академии наук, был назначен главным начальником военно-учебных заведений Империи.
Так в обиходе называли выпускников открытого в 1835 г. Полоцкого кадетского корпуса, который великий князь, по служебной необходимости, неоднократно инспектировал.
Личность О. Глазенапа установить не удалось. Однако стечение ряда обстоятельств наталкивает на мысль, что питомец Константиновского училища мог быть близким человеком для номинанта 1903 г. (табл. 1.4), возможно, сыном. Эти обстоятельства таковы: время конфиденциальной беседы великого князя с О. Глазенапом, о теме которой ничего не известно, пришлось на конец ноября 1902 г., то есть на самый разгар подготовки номинаций на премию 1903 г.; неоспоримый факт использования великим князем (единственный раз!) своих прав номинатора именно в 1903 г. и именно для выдвижения кандидатуры однофамильца воспитанника Константиновского училища, к которому Августейший константиновец явно благоволил; невероятно большое, более полусотни, число номинаторов, задействованных в 1903 г. в выдвижении кандидатуры рижанина Карла Фридриховича Глазенапа, автора жизнеописания Рихарда Вагнера
(см. примечание 71 к данной главе), и в последовавшие годы больше его не выставлявших, что неопровержимо свидетельствовало об организованном, в масштабе Европы, лоббировании претендента на уже ставшую престижной награду. Одним из винтиков механизма лоббирования мог в данном случае оказаться молодой собеседник великого князя с той же фамилией. Самостоятельность, а тем более независимость инициативы Константина Константиновича в рассмотренной ситуации абсолютно исключена. В его подробных дневниковых записях, хранящихся в ГАРФ (фонд 660, опись 1), не только не содержится упоминаний об участии их автора в кампании номинирования и вообще в контактах с нобелевскими учреждениями, но отсутствует даже фамилия рижского вагнероведа, творчество которого никак не перекликалось с литературными пристрастиями почётного академика. То есть он, скорее всего, попросту подмахнул кем-то заранее подготовленное для Нобелевского комитета представление, не посчитав этот эпизод интересным для своих дневниковых заметок.*
* Музыка выдающегося композитора была любима в семье великого князя. Его сын Константин писал отцу в С.-Петербург из Павловска 28.7 (10.8). 1912, что «вчера читал вслух» сестре-близнецу Татьяне изданную в 1909 г. в русском переводе книгу француза Э. Шюре «Рихард Вагнер и его музыкальная драма» (см. «Исторический архив», № 1, 2001, с. 125). Не свидетельствует ли это, что сделанное в 1903 г. Константину Константиновичу предложение подписать представление Глазенапа на Нобелевскую премию могло найти у него благожелательный отклик в том числе и по причине особого отношения в семье к творчеству героя капитального труда рижского музыковеда...
Документ 1.19
Из материалов департамента полиции Министерства внутренних дел Российской Империи по поводу полученной информации о Нобелевской премии мира 1903 года.
I
Министр внутренних дел и шеф жандармов В. К. Плеве министру иностранных дел В. И. Ламздорфу, № 3697 от 16 марта 1904 г. Конфиденциально)
29 июня 1900 года Королём Швеции и Норвегии Оскаром II утверждён статус Нобелевского учреждения (Fondation Nobel), возникшего на основании завещания инженера Альфреда Бернгарда Нобеля от 27 ноября 1895 года, в силу коего проценты с определённого завещателем капитала должны ежегодно раздаваться в награду тем, кто в течение минувшего года оказал человечеству самые великие услуги; общий итог дохода разделён на пять равных частей, из коих первые три предназначены за изобретения в области физических наук, химии и медицины, четвёртая — за литературный труд, замечательнейший в смысле идеалистическом, и наконец пятая — тому, кто больше всех и лучше всех порадеет о братстве народов, об устранении или уменьшении постоянных армий и о создании и развитии конгрессов мира, причём по делу международного мира на™
грады присуждаются комиссией из пяти членов, избранных Норвежским Стортингом. Последняя Нобелевская премия была присуждена парижской газете Europeen, которая, как известно, основана исключительно для целей враждебной агитации и возбуждения против России общественного мнения Западной Европы, для чего означенный орган никогда не пренебрегал прибегать к изображению в тенденциозно извращённом виде явлений общественной жизни и распоряжений Русского Правительства. Подобное направление газеты Europeen, конечно, отнюдь не может поспособствовать водворению международного мира; между тем члены Норвежского Стортинга присудили Нобелевскую премию этой газете, вне сомнения, не за литературные её достоинства, которых она не имеет. Такое решение может быть объяснено только пристрастным отношением Еигорёеп к финляндскому вопросу, встречающем сочувствие в Шведском обществе
Означенное присуждение Нобелевской премии было бы совершенно для России безразлично, если бы оно являлось выражением мнения какой-либо общественной группы, но, исходя от представителей Шведского Правительства, оно приобретает значение акта явно враждебного Правительству Российской Империи, в виду чего я об изложенном считаю должным довести до сведения Вашего Сиятельства.
Прошу Ваше Сиятельство принять уверения в совершенном моём почтении и преданности
ГАРФ, фонд 102 (департамент полиции, Особый отдел), 1904 год, дело 14, часть 1, листы 8-9 (с оборотами).
дармским ведомством информации, содержание которой остаётся для нас неизвестным, не утверждалось о присуждении газете «Еигорёеп» Нобелевской премии мира 1903 года, а могло лишь, в лучшем случае, говориться о включении её кандидатуры на премию 1904 г. в список номинантов комитета.** Но и такое предположение представляется маловероятным. Поскольку оно противоречит уставным требованиям Нобелевского фонда, в соответствии с которыми премия мира может быть присуждена, помимо конкретных физических лиц, «также институтам и организациям» за их непосредственный вклад, как сформулировал в своём завещании Альфред Нобель, «в сплочение народов, ликвидацию или сокращение постоянных армий или в развитие мирных инициатив», но никак не печатным изданиям. Толчком к появлению цитируемого документа, возможно, послужила опубликованная в русской прессе, за три месяца до послания шефа жандармов министру внешнеполитического ведомства, краткая информация из Стокгольма. Текст её таков: «По предложению бывшего финляндского сенатора Лео Михелина и известного проповедника мира Фредерика Пасси Норвежский комитет по распределению премий имени Нобеля ассигновал в виде субсидий 10000 крон еженедельной газете „Е’Еигорёеп^, издающейся в Париже».*** Именно эта коллизия и могла стать причиной для опровергающей записи чиновника на копии письма своего начальника.
Четырёхбуквенное слово, прочитанное как «ведь», полустёрто от времени; определённо просматриваются в слове первая буква и мягкий знак в конце.
* Как сообщила 16.6.2000 главный библиотекарь Норвежского Нобелевского института Анне Кьеллинг, газета «Еигорёеп» не являлась номинантом Нобелевского комитета ни в 1903, ни в 1904 гг.
** «Новое время», 11.12.1903, с. 3. В тот же день аналогичная информация появилась также в газетах «Русские ведомости», «С.-Петербургские ведомости» и других центральных изданиях. Полтора месяца спустя, 29.2.1904, «С.-Петербургские ведомости» в большой редакционной статье (с. 2-3) дали подробный анализ упомянутой информации. Статья уточняла, что субсидию Нобелевский комитет выдал с тем, чтобы парижская газета регулярно публиковала материалы, «посвящённые делу распространения мира». Норвежская пресса разных направлений дружно осудила эту инициативу, в том числе и потому, что «Е’Еигорёеп» известна была своей антирусской позицией.
II
Министр иностранных дел В. Н. Ламздорф министру внутренних дел В. К. Плеве, №4054, от 13 апреля 1904 г. Доверительно.
В ответ на письмо от 16 сего Марта, за № 3679, имею честь уведомить Ваше Высокопревосходительство, на основании донесения Императорского Посланника в Стокгольме, что он обратил внимание Шведско-Норвежского Министра Иностранных Дел на факт присуждения Нобелевской премии французской газете «Е’Еигорёеп». Г. Лагерхейм выразил Тайному Советнику Бюцову крайнее своё сожаление по поводу этого прискорбного постановления и прибавил, что он уже переговорил об этом с Норвежским Статс-Министром Ибсеном.1 Последний, вполне разделяя мнение Министра Иностранных дел, обещал побудить Председателя Нобелев-
скоро комитета, бывшего Министра Левланда, изменить постановление 9
комитета.
К изложенному долгом считаю присовокупить, что выписка из донесения Императорского Посланника в Стокгольме, по настоящему делу, была повергнута мною на Высочайшее благовоззрение.3 Примите, Милостивый Государь, уверение в отличном моём уважении и совершенной преданности.
Там же, лист 11.
Сигурд Ибсен — норвежский политический деятель, сын выдающегося драматурга Генрика Ибсена. До ликвидации унии между Швецией и Норвегией в 1905 г. являлся статс-министром по иностранным делам от Норвегии, с пребыванием в столице унии Стокгольме.
Посланник Е.К. Бюцов, если содержавшиеся в док. 1.19-П сведения действительно принадлежали ему (см. примечание 83 к данной главе), откровенно дезинформировал своё петербургское начальство, предлагая заведомо надуманную версию его беседы с министром иностранных дел Швеции. Ни Лагергейм, ни, тем более, Ибсен не могли не знать, что последняя Нобелевская премия мира, то есть премия 1903 года, не присуждалась газете «Г’Еигорёеп», и потому Ибсену незачем было обещать министру невозможное — «побудить... изменить постановление комитета».
То есть вышеуказанная информация была доведена Ламздорфом до сведения императора.
Документ 1.20
Первый советник миссии России в Стокгольме барон К. Сталь™ Гольштейн1 министру иностранных дел графу В.Н. Ламздор- фу, от 15(2)Л2.1905.
В прошлое воскресенье состоялось в Стокгольме с обычной торжественностью заседание для раздачи премий Нобеля. Король Оскар и все члены королевской семьи присутствовали на этом заседании. Премий удостоились: по медицине — известный бактериолог берлинский профессор Роберт Кох, по химии — мюнхенский профессор фон-Байер, по физике — кильский профессор Ленард и по литературе — польский писатель Сенкевич. Из получивших премии только гг. Кох и Сенкевич прибыли в Стокгольм и лично приняли из рук короля дипломы и медали.
На банкете, состоявшемся после заседания под председательством принца Густава Адольфа, Г. Сенкевич2 произнёс речь, в которой он, поблагодарив за оказанную ему честь, коснулся темы о развитии польской литературы последнего времени и вообще о жизнеспособности Польши, не перестающей проявляться в области науки и литературы вопреки установившемуся у многих мнению, что эта страна обречена на смерть. Речь Г. Сенкевича произвела большое впечатление и была встречена аплодисментами.
За всё время своего пребывания в Стокгольме Г. Сенкевич был предметом многочисленных оваций. В произнесённых в его честь речах на
обедах и собраниях не обходилось, как уверяют, без намёков на «угнетение польской нации» и высказывались «надежды на её возрождение». Надо, однако, отдать справедливость г-ну Сенкевичу, что он с большим тактом сумел обходить эти щекотливые для него вопросы и воздерживался от суждений об отношениях России к Польше.
Так называемая Нобелевская премия мира,3 присуждение коей предоставлено норвежскому стортингу, назначена известной писательнице баронессе Суттнер.4
АВП РИ, фонд 133, опись 470, ед. хр. 111(1905), л. 258-259.
Советник российской миссии Сталь-Гольштейн в данный момент исполнял обязанности временного поверенного в делах миссии, ввиду временного отсутствия в Стокгольме вновь аккредитованного в мае 1905 г. чрезвычайного посланника в Швеции барона Ф.А. Будберга.
Г. Сенкевич ежегодно, с 1901 г., номинировался на Нобелевскую премию 18 членами Шведской Академии, то есть полным составом её членов.
Употреблённая здесь подчёркнуто пренебрежительная дефиниция Нобелевской премии мира не случайна и подспудно отразила настороженное отношение МИД РИ к деятельности Норвежского Нобелевского комитета вообще (см., например, примечание 77 к данной главе).
В современной транскрипции фамилия нобелевского лауреата премии мира 1905 г. пишется как Зуттнер; именно в таком написании она упоминается в настоящей монографии.
Документ 1.21
Вице-директор личного состава и хозяйственных дел во Второй департамент МИД РИ, от 11.8.1903, № 6602.
Вследствие отношения от 27 июня с.г. за №7281/ в коем изложено ходатайство шведско-норвежского посланника о доставлении, для устраиваемой при Совете премии Нобеля2 библиотеки, русских изданий трактатов, Департамент личного состава и хозяйственных дел имеет честь препроводить при сём по одному экземпляру: 1. Собрание трактатов и конвенций, заключённых Россиею с иностранными державами, в 13 томах и 2. Сборники действующих трактатов, конвенций и соглашений, заключённых Россиею с другими государствами, в 4-х томах, — покорнейше прося Второй департамент доставить означенные книги по назначению и о получении их благоволить уведомить.3
АВП РИ, фонд 155, опись 440, род. IV. 1900, ед. хр. 2, л. 175.
Там же, л. 174.
Имеется в виду создающийся при Норвежском Нобелевском комитете мира Нобелевский институт.
Сопроводительное письмо в представительство Швеции и Норвегии к отсылавшимся книгам датировано 16.8.1903, №69326; там же, л. 176. Письмо посланника Швеции и Норвегии на имя министра В.Н. Ламздорфа от 16(3).6.1903 — там же, л. 173.
Документ 1.22
Обмен информацией между посланником России в Стокгольме Е.К. Бюцовым и министром иностранных дел В.Н. Ламздор- фом в промежуток времени от даты письма министра внутренних дел В. К. Плеве Ламздорфу 16(29).3.1904 и ответом последнего 13(26).4.1904}
I
Е.К. Бюцов В.Н. Ламздорфу 20.3(3.4). 1904, № 9.
В стокгольмских газетах появилось недавно известие о том, что по распоряжению шведского министра юстиции привлечён к судебной ответственности издатель печатавшегося в Стокгольме листка «Keckans Ny- heter» за нарушение закона о печати, коим определено как уголовное наказание за употребление в печати оскорбительных выражений по отношению к иностранным государствам и главам их, так и конфискация издания. Поводом к судебному преследованию названного издания послужила помещённая в нём крайне резкая и неуважительная по отношению к Государю Императору статья...2 Листок этот печатался на средства и под редакцией финляндского выходца Лилле и содержал лишь статьи агитационного характера, назначенные для распространения в Финляндии. Для удобства пересылки он печатался на тонкой бумаге, в Стокгольме же он не появлялся.
Об этом деле со мною заговорил на днях министр иностранных дел, который, подтвердив сущность газетных известий, пояснил, что Королевское правительство, давно уже искавшее законного повода обуздать финляндских выходцев, пользующихся свободой шведских законов о печати в агитационных целях, надеется, что особый суд присяжных, суждению которого нарушения законов о печати должны передаваться, не окажет обвиняемому того снисхождения, с которым присяжные, к сожалению, слишком часто относятся в Швеции к нарушителям этих законов, и что их приговор послужит к прекращению тех злоупотреблений печатным словом, которые имеют специальной целью возбуждение умов в Финляндии.
Впрочем, в общественном мнении в Швеции уже произошёл в последнее время неблагоприятный для финляндских агитаторов поворот. Доказательством этому служит то, что несколько шведских газет весьма неодобрительно отозвались о деятельности публицистов, подобных Лилле, по поводу судебного преследования его листка. Когда он высказал сотруднику одной газеты, что преследование это может повести к перенесению издания в Христианию или Копенгаген, то в нескольких норвежских газетах были помещены заметки в том смысле, что в Норвегии, наверное, откажутся от чести печатать агитационные статьи против форм правления или глав иностранных государств, что сколько в Норвегии ни сочувствуют финляндцам, это не мешает ей желать поддержания дружественных
отношений с Россией, что нельзя допустить, чтобы финляндские выходцы под покровом гостеприимства занимались противозаконной деятельностью и т. п.
АВП РИ, фонд 133, опись 470 (1904), ед. хр. 117, л. 26-28.
II
В.Н. Ламздорф Е.К. Бюцову 12(25).4.1904.
По полученным из Парижа сведениям, Стокгольм представляет из себя главный центр, откуда японцы получают все сведения о нашей мобилизации и других военных мероприятиях. Японская миссия в Париже ведёт с этим центром телеграфную переписку по указанным делам. Кроме того, имеются данные, что на шведских заводах заказаны для Японии истребители и миноносцы, которые будто бы, укрывшись в различных пунктах Скандинавского побережья, предполагают произвести нападения на русские суда при выходе нашей Балтийской эскадры.3
Вам надлежит тщательно проверить все эти сведения и зорко следить за действиями японской миссии в Стокгольме. Во всяком случае обратить на все эти обстоятельства серьёзное внимание нашего военного агента.
Там же, л. 101. 1 См. док. 1.19.
Шведские власти достаточно часто использовали закон о печати для привлечения к судебной ответственности издателей, допустивших оскорбительные высказывания в адрес высших чиновников иностранных государств. В том же 1904 г, по информации «Московских ведомостей» от 10(23) июня, издатель газеты «Norrmelje Tidning» попал под суд «за помещённые две статьи по поводу убийства Н.И. Бобрикова».*
* Генерал-губернатор Великого Княжества Финляндского, жёсткий проводник политики русификации в Финляндии. 3(16).6.1904 был застрелен в здании сената молодым финном.
При переходе эскадры военных кораблей под командованием вице-адмирала З.П. Рождественского из Кронштадта в направлении театра военных действий на Тихом океане.
Документ 1.23
Связка Попов-Маркони в зеркале кинофильма «Александр По™ нов» («Ленфильм», 1950).х
I
Эпизод о встрече Попова и Маркони на борту крейсера «Карло Альберто» (по тексту сценария А. Разумовского).
— Господин Попов, — взволнованно говорит Маркони, — сегодня в моих лабораториях работают виднейшие учёные многих стран, и всех их объединяет одна благородная цель: они служат человеческому прогрессу!
— Скажем точнее: вашей фирме, — усмехается Попов.
Попов поворачивается и быстро возвращается в салон-каюту. Маркони следует за ним, старается идти рядом с Поповым и на ходу быстро говорит:
— Что ж из этого? Для меня, так же как и для вас, важнее всего интересы науки, но согласитесь -- для того чтобы претворить в жизнь крупное изобретение, необходимо строить предприятия, занимать прочное место на бирже. Моя фирма это полностью гарантирует... Вы мне нужны, господин Попов, — словно через силу говорит он, — мне нужны ваши знания, ваш талант, ваш опыт.
— Моим опытом вы уже в достаточной степени воспользовались, — брезгливо отвечает Попов.
— Поверьте, я не останусь в долгу, — горячо продолжает Маркони, — я создам вам небывалые условия для работы. Поймите, в наше время без денег ничего нельзя сделать, а у меня вы будете иметь всё!.. Сколько вам нужно на опыты? Миллион? Два? Пожалуйста!
Попов уже поднимается по трапу.
— Я ничего не пожалею для науки! — восклицает Маркони.
Попов остановился на ступеньках. Он медленно поворачивает голову, смотрит на Маркони, говорит негромко и очень спокойно:
— Не смейте говорить о науке! Вы видите в ней только средство для наживы. Вы беззастенчиво присвоили чужое изобретение и торгуете им. Ну что ж! Очевидно, это и есть ваше призвание. А наука, милостивый государь, — голос Попова становится гневным, — не ширма для торговых сделок! — И добавляет сурово и резко: — Не провожайте меня!2
II
Из откликов разных лет на кинофильм «Александр Попов».
История изобретения радио нашим гениальным соотечественником Александром Степановичем Поповым и кражи этого изобретения авантюристом от науки итальянцем Маркони очень характерна и показательна. Известно много случаев, когда русские изобретения беззастенчиво присваивались иностранными дельцами и выдавались за своё. Но история похищения изобретения радио по своей наглости и беззастенчивости во многом превосходит всё остальное... «Александр Попов» — в целом произведение значительное, утверждающее приоритет русской науки в важнейшей области науки и техники.0
Фильм «Александр Попов» должен был не только рассказать биографию учёного, но разъяснить зрителю суть свершённого Поповым открытия. .. В картине проявились некоторые отрицательные черты, свойственные биографическим произведениям того времени... Мелодраматичным злодеем казался Маркони...4 Стремясь преодолеть несовершенство сценария, Черкасов5 сам придумывал некоторые сцены. Так родился эпизод, когда Попов впервые видит в иностранном журнале опубликованное за подписью Маркони описание радиоустановки. Горькие чувства овладевают
учёным, он отбрасывает журнал, выходит на улицу и идёт по окутанному туманной мглой Кронштадту.6
Кинофильм «Александр Попов» был удостоен Сталинской премии второй степени 1950 г.
А. Разумовский. «Александр Попов». — М.: Госкиноиздат, 1951. С.77-78. Фабула, предшествовавшая приводимому диалогу, основывалась сценаристом на том, что Маркони, будучи не в состоянии обойтись без помощи Попова, прибыл на крейсере в Россию с целью уговорить русского изобретателя перейти на работу в его английскую фирму. Такая сценарная основа абсолютно не соответствовала историческим фактам и противоречила оперативным сообщениям петербургских газет (см. примечание 34 к данной главе). Их корреспонденты присутствовали на итальянском крейсере и стали очевидцами встречи обоих изобретателей в тот день, когда раскрашенный вымпелами и лампочками иллюминации корабль был открыт для свободного посещения всеми, кто пожелал побывать на его борту. Не случайно, как в сценарии, так и в самом фильме, нет ни слова о том, что «Карло Альберто» появился в Кронштадте в рамках официальной встречи монархов России и Италии, а Маркони оказался на корабле не по своей личной инициативе, а по предложению итальянских организаторов королевского визита.
«Искусство кино», № 3, 1950, с. 27-28.
По слухам, гулявшим по Москве в 1950 г., Италия подала в МИД СССР, по поводу эпизода с Маркони в кинофильме, официальный протест; однако документальных подтверждений таким разговорам обнаружить пока не удалось.
Н. К. Черкасов, народный артист СССР, исполнитель роли Попова в кинофильме «Александр Попов».
Ю. Герасимов, Ж. Скверчинская. Черкасов. — М.: Молодая гвардия, 1976. С. 289.
Глава 2
1919-1933
ИНДИФФЕРЕНТНОСТЬ ВЛАСТИ
Как явствует из табл. 2.1-2.3, ситуация с отечественными номинациями и номинаторами в первые полтора десятка лет советской власти мало чем отличалась от той, которая наметилась в главе 1. Если и можно проследить отличия, то лишь в заметном сокращении числа россиян, которые продолжали сохранять контакты с нобелевскими учреждениями.
Всё это непосредственно связано с историческими судьбами страны, с набиравшим силу тоталитаризмом в отношениях власти и общества. Не случайно первый контакт российского номинатора после перерыва, связанного с 1™й Мировой войной и революционными потрясениями, пришёлся на 1923 год (точнее, на ноябрь-декабрь 1922 года, когда в Стокгольм идёт основная масса предложений номинаторов). Введение в 1921 году новой экономической политики (НЭП) быстро дало свои плоды, и в стране наметились очевидные признаки стабилизации. Интеллигенция восприняла эти перемены как знамение возврата к нормальной жизни, одной из существенных составляющих которой являются свободные контакты с зарубежными коллегами и близкими.
Непосредственная связь между активностью номинаторов и политическими событиями в стране легко прослеживается на примере проф. О.Д. Хвольсона, самого обязательного номинатора среди российских учёных (табл. 1.2 и 2.2). Нобелевский комитет по физике адресовал ему ежегодные приглашения, по крайней мере, с 1904 года, и он аккуратно откликался на них. Шестилетний перерыв в контактах с комитетом наступил после 1916 года, когда он направил свою номинацию на премию 1917 года. Затем с 1922 года его номинации шли в Стокгольм практически без перерыва до 1930 года включительно. После этого, вплоть до кончины в мае 1934 года, он на приглашения не откликался. В стране уже господствовала диктатура Сталина, и контакты с заграницей становились для людей всё более опасными. Не случайно номинации на премию 1930 года стали последними, помимо Хвольсона, ещё для пяти российских номинаторов (табл. 2.2).
Как и в предыдущие годы, российские номинаторы по разделам физики и химии предпочитали выдвигать иностранных коллег. При этом также продолжали демонстрировать высочайший уровень профессионального знания по части современного состояния мировой науки, не допуская
экзотичных предложений.1 Из 13 выдвигавшихся ими номинантов шестеро стали нобелевскими лауреатами.
Особо следует ещё раз помянуть О.Д. Хвольсона, который в рассматриваемый промежуток времени в семи своих представлениях только в номинации 1924 года не предугадал предпочтений Нобелевского комитета и Королевской академии наук, предложив кандидатуры немецких учёных Фридриха Пашена и Арнольда Зоммерфельда (табл. 2.2). Но и в данном случае проницательность в знании сегодняшнего состояния и успехов современной физики ему не изменила: год спустя, в 1925 году, обоих этих физиков номинировал многоопытный Макс Планк, лауреат Нобелевской премии 1918 года. Остаётся добавить, что выдвижения Хвольсоном кандидатур Луи де Бройля и Чандрасекхара Рамана, в 1929 и 1930 годах соответственно, совпали с датами присуждения им нобелевских наград. А предложение присудить в 1923 году премию Карлу Манне Сигбану «за блестящие достижения в области изучения рентгеновских лучей» было исполнено шведскими академиками уже в следующем 1924 году.
Нелишне особо выделить номинирование им выдающегося французского физика Луи де Бройля. Впервые это произошло в 1925 и 1926 гг. Тогда он выдвигал его на пару с родным братом Морисом. В обоих случаях ленинградский номинатор оказался единственным, от имени которого оба физика впервые попали в номинационные списки комитета по физике. Формула номинирования была следующая: «за многочисленные прекрасно выполненные основополагающие работы, касающиеся рентгеновских лучей». В 1928 и 1929 гг. он предлагает уже только кандидатуру Луи де Бройля. В номинации вновь напоминается о достижениях учёного в познании рентгеновского лучеизлучения. Однако основное внимание Хвольсон сконцентрировал на фундаментальном достижении номинанта в создании волновой механики, «которая позволила завершить 20-летний спор между сторонниками волновой и корпускулярной теориями света и привела к появлению нового физического мировоззрения».
Точен в своём предложении был и земляк Хвольсона А.Е. Фаворский. В 1930 году он номинировал немецкого химика Ганса Эйзена Фишера, который и стал в том году лауреатом премии по химии.
Возвращаясь к фигуре Хвольсона, необходимо напомнить, что, выдвигая в 1930 году индийца Рамана за открытие спектров комбинационного рассеяния света, он, единственный из советских учёных, не забыл о соотечественниках — Г.С. Ландсберге и Л.И. Мандельштаме. История, связанная с этой премией, требует особого упоминания. Она наиболее ярко иллюстрирует проявлявшееся в Советском Союзе в то время индифферентное отношение к нобелевскому движению не только со стороны властных структур и массовой прессы, но и научного сообщества. Решение шведских академиков присудить премию только Раману не вызвало в стране сколь- нибудь выраженного недоумения и ограничилось лишь устными обсуждениями в узких кругах учёных.
Открытие комбинационного рассеяния света, оказавшееся одним из самых знаковых научных достижений века по эффективности использования метода в разных областях естественных наук, произошло независимо
Таблица 2.1. Номинанты российского происхождении по разделам Нобелевской премии наукам за период с 1919 по 1933 год
Номинанты;
местопребывание на момент номинации
Год номинации
Число номинаторов
Общее
В т. ч. по СССР
Физика.
Г.С. Ландсберг (1890-1957), Москва
1930
1
1
Л.И. Мандельштам (1879-1944), Москва
1930
2
2
Химия
С. Н. Виноградский (1856-1953), Швейцария1
1921
1
1
Физиология и медицина.
В.М. Бехтерев (1857-1927), Ленинград
1925
1
1
А. Г. Гурвич (1874-1954), Москва
1929
1
1932
2
1933
3
3
В.И. Кедровский (1865-1937), Москва
1933
1
1
С.П. Костычев (1877-1931), Ленинград
1929
1
1
И.П. Павлов (1849-1936), Ленинград
1925
2
2
1927
1
1929
5
52
1930
1
1
П.Г. Розанов (1853™?), Москва
1928
1
I3
1 В январе 1920 г. Виноградский эмигрировал из России и на момент номинирования на премию 1921 г. нашёл временный приют в Швейцарии, где ещё в 10-х гг. приобрёл собственный домик.
Пятая по счёту номинация Павлова на премию 1929 г. — коллективная. Она подписана шестью профессорами из ленинградских медицинских учреждений.*
* Пофамильный список подписавшихся под номинацией опубликован в журнале «Природа», №7, 2001, с. 4.
Номинатором П.Г. Розанова стал сын Л.П. Розанов, профессор медицинского факультета Белорусского университета в Минске. В обосновании номинации номинатор сделал упор на работу отца «по эпидемиологии холеры и чумы» и подписался, не указав своего отчества, тогда как своего кандидата он называет по имени и отчеству.
и практически одновременно в двух физических лабораториях — в Каль™ кутте и Москве. В Калькутте эффект был впервые отмечен в середине февраля 1928 года. 16 февраля краткое сообщение об увиденном было направлено в редакцию журнала «Nature», где его опубликовали 31 мар™ та (Vol. 121, №3048). Как были убеждены авторы сообщения Ч. Раман и К. Кришнан, именно тогда они наблюдали линии, получившие впослед™ ствии наименование Раман-эффекта. В дальнейшем это мнение не раз
Таблица 2.2. Номинаторы из СССР и их иностранные номинанты по разделам Нобелевской премии по наукам за период с 1919 по 1933 год (курсивом выделены фамилии номинантов, получивших нобелевскую премию; в скобках, против их фамилий — год получения премий)
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
Физика.
Ю.А. Крутков (1890—1952), Ленинград1
1930
Е. Schrodinger (7933), Австрия
Н. Н. Миролюбов (?), Ленинград
1930
Е. Schrodinger (1933), Австрия
Д. С. Рождественский (1876—1940), Ленинград
1930
R.W. Wood, США
Я. И. Френкель (1894—1952), Ленинград
1930
Е. Schrodinger (1933), Австрия;
Ж Heisenberg (1932), Германия
О.Д. Хвольсон (1852—1934), Петроград
1923
М. Siegban (1924), Швеция
1924
F. Paschen, A. Sommerfeld, Германия
1925
L. de Broglie (1929), М. de Broglie, Франция
1926
L. de Broglie (1929), M. de Broglie, Франция
1928
L. de Broglie (1929), Франция
1929
L. de Broglie (1929), Франция
1930
Ch. Raman (1930), Индия
Химия
А.Е. Фаворский (1860—1945), Ленинград
1930
H. Fischer, (1930), Германия
Физиология и медицина.
Г.Д. Белоновский (1875—1950), Ленинград
1929
S. Flexner, США
М.И. Граменицкий (1892—?), Ленинград
1929
P. Trendelenburg, Германия
И. Л. Кричевский (1883—1943), Москва
1933
F. d’Herelle, США
П. С. Медовиков (1873—1941), Ленинград
1929
A. Calmette, Франция
Д.Я.Меерсон (?), Одесса
1933
A. Calmette, Франция
С.С. Халатов (1884—1951), Ленинград
1929
G. Whipple, США
1 Профессор Ленинградского университета Ю. А. Крутков в направленной 5.1.1930 номинации вместе с Шрёдингером предложил кандидатуру Луи де Бройля. Но 23.1.1930 спохватился, что последний в предыдущем 1929 г. уже был удостоен Нобелевской премии, и в письме, направленном в Стокгольм, просил изъять из его представления упоминание о де Бройле.
оспаривалось знатоками эффекта комбинационного рассеяния света. Так, в непубликовавшемся выступлении 25.9.1947 президента АН СССР и ди™ ректора ФИАН СССР С. И. Вавилова на собрании сотрудников ФИАНа было отмечено, что индийцы тогда зафиксировали «не эффект Рамана, а обнаружили флюоресценцию морской воды. Но через неделю (через две, 28 февраля; видимо, оговорка Вавилова или опечатка в стенограмме — А.Б.) был на самом деле получен Раман-эффект» (док. 2.2). Впоследствии на этот казус, ставший основой для первой публикации в «Nature», неоднократно указывал один из виднейших специалистов в этой области, в молодые годы сотрудник Г. С. Ландсберга, И. Л. Фабелинский.2
Московские физики обратили внимание на наличие на негативе спектрограммы не отмечавшихся ранее спектральных линий 23-24 февраля, о чём свидетельствует сделанная рукою Ландсберга запись на фотопластинке. Обнародовать обнаруженный феномен, существование которого они предвидели ещё в 1925 г., а приступили к его непосредственному поиску в 1927-м, учёные не торопились. Они посчитали за лучшее лишний раз проверить свои выводы, смонтировав на приборе более сильное световое устройство. Собственно, проверял себя и Раман; потому и вышел 28 февраля на верную дорогу. Но, в противоположность москвичам, поторопился до того застолбить свою первую, оказавшуюся в итоге неправильной, интерпретацию увиденного.
Скрупулёзность, проявленная московскими физиками, не замедлила принести ожидавшиеся плоды. В первой же публикации, направленной в журнал «Nat.urwissenschaft.en» 6 мая 1928 года и появившейся в нём 13 июля (Band 16, №28), Ландсберг и Мандельштам сразу предложили правильную интерпретацию обнаруженного эффекта. Раман до появления статьи москвичей успел опубликовать в «Nature» ещё три сообщения, и лишь в последнем, появившемся 7 июля (Vol. 122, №3062), сформулировал верную расшифровку природы нового явления.
Пока готовилась статья, московские учёные успели ознакомиться с первыми сообщениями индийских коллег и, как положено, дали в публикации четыре ссылки на них. Всё это, а именно временной разрыв в публикации обеих групп в три с половиной месяца, ссылки москвичей на работы калькуттской группы, создало в научном мире впечатление о Рамане как единственном истинном первооткрывателе.
Уже в 1929 году в Нобелевский комитет по физике пришли первые две номинации, в которых значилось имя индийского учёного. При этом одна из них была подписана Нильсом Бором — одним из авторитетнейших номинаторов того времени. О советских учёных не вспомнил никто, в том числе и потому, что к моменту публикации их первой статьи об эффектах в научных журналах появилось 16 (!) статей других исследователей, оперативно взявших на вооружение новый метод; ссылались они в них, естественно, только на статьи Рамана.
В следующем 1930 году Раман получает уже десять номинаций из разных стран. Есть смысл перечислить блестящее созвездие имён номинаторов, среди которых шесть нобелевских лауреатов: Н. Бор, Л. де Бройль, Ч. Вильсон, Э. Резерфорд, Ж. Перрен, И. Штарк... Насколько же скромнее
на таком фоне выглядели номинации на московских физиков: одна на всех троих первооткрывателей и ещё одна, в которой был назван один Мандель™ штам. К тому же номинация, подписанная Хвольсоном, походила не столь™ ко на обоснование научных заслуг номинированных им учёных, сколько на нижайшее пожелание членам комитета не судить строго советских коллег и не придавать «решающее значение случайному упущению...» (док. 2.1).
Вторым номинатором, предложившим вниманию Нобелевского коми™ тета это достижение советской науки, стал ленинградский профессор Н.Д. Папалекси. Номинация для него была первой в общении с нобелев™ скими учреждениями, и отсутствие опыта сказалось на её содержании. Подчеркнув в ней, что история с открытием спектров комбинационного рассеяния света могла бы послужить ярким учебным примером успеш™ ного параллельного научного поиска, когда несвязанные друг с другом исследовательские группы одновременно и независимо получают фунда™ ментальные результаты, он затем сосредоточивает всё внимание на фигуре Л.И. Мандельштама.
Итоговый вывод его представления таков. Мандельштам пришёл к сво™ ему открытию в результате планомерного многолетнего изучения проблем молекулярного рассеяния света. Его первые работы, посвящённые этим вопросам, были опубликованы ещё в 1907 и 1913 гг.3 Всё это, считает номинатор, даёт основание «выдвинуть профессора доктора Леонида Мандельштама. .. в качестве одного из кандидатов на Нобелевскую премию по физике 1930 года».4 То есть, вместо того чтобы поименовать конкретных претендентов на премию за номинируемое им открытие, он ограничился фамилией одного из тех, кто, по его мнению, достоин награды.
Так его предложение и было зафиксировано в регистрационном жур™ нале полученных комитетом номинаций на премию 1930 года. Иссле™ дователи же, не зная текста номинации, ломали голову, как серьёзный компетентный физик мог предложить Нобелевскому комитету кандидатуру одного Мандельштама, проигнорировав приоритет не только Рамана, но и непосредственного соавтора Мандельштама профессора Ландсберга...
Искать в этом решении Королевской академии наук какие-то козни, упрекать Нобелевский комитет в каких-то предвзятостях, по меньшей мере, неуместно. В сложившихся обстоятельствах история науки распорядилась так, как ей подсказал гамбургский счёт. Самостоятельность и независимость открытий в Калькутте и Москве никем сегодня не оспаривается. Собственно, не оспаривалось это и в те далёкие времена.5 В тех же научных журналах, в которых публиковались сообщения обеих групп, осенью того же 1928 года появились подробные отчёты о прошедшем в августе в Москве VI съезде Русского физического общества двух авторитетных физиков М. Борна6 и Ч. Дарвина.7 В них недвусмысленно констатировалось истинное положение вещей.8 Оба журнальные сообщения хранятся в архивных фондах Нобелевского комитета по физике, то есть они учитывались его экспертами в 1930 году. Однако комплект критериев, которыми обязаны руководствоваться нобелевские учреждения при решении вопросов приоритета, не оставили им иного выбора.
В том, что такая позиция комитета в сложившейся ситуации была единственно возможной, убеждают и обе номинации Нильса Бора, на™ правленные в Стокгольм в 1929 и 1930 годах. Один из авторитетнейших номинаторов Нобелевского комитета, к тому же хорошо информированный о достижениях советской физики, — он, тем не менее, не позволил себе включить в своё представление имена московских первооткрывателей фе™ номена, хотя знал о них. Несомненно, он не мог не читать упоминавшиеся выше отчёты Дарвина и Борна о московском съезде, опубликованные осенью 1928 года, то есть до начала кампании номинирования на премию 1929 года. И тем не менее для него осталась неочевидной первичность сообщения Ландсберга и Мандельштама в потоке вторичных публикаций других экспериментаторов. Даже ему, при всём его благожелательном отношении к России и её науке, оно не показалось настолько самодоста™ точным, чтобы претендовать на Нобелевскую премию.
Кстати, Ландсберг и Мандельштам сами нигде и никогда не высказывали укора в адрес стокгольмских судей, тем более что у столь значительной задержки с публикацией сенсационных научных результатов имелись свои специфические обстоятельства, относившиеся не к повседневной суете жизни исследователя, а к событиям извне -- резко обострившейся к началу 1928 года политической обстановке в СССР. Именно на этот момент пришлось начало насильственного демонтажа НЭПа и перевода относительно либеральной экономики Советского Союза тех лет на рельсы тоталитарной командно-административной системы. Сотни тысяч людей, огульно обвинённых в совершении хозяйственных преступлений, оказывались за решёткой. Одним из пострадавших в эту вакханалию арестов стал близкий родственник Мандельштама.
Как поведала автору Т.С. Мандельштам, внучка учёного, под арестом оказался муж сестры А. Г. Гурвича, известного биолога и неоднократного номинанта Нобелевского комитета по физиологии и медицине (см. табл. 2.1 и 3.1). Гурвич приходился двоюродным дядей Леониду Исааковичу, и оба экспериментатора с мировыми именами вынуждены были прекратить свои научные исследования, переключившись на помощь попавшему в беду человеку;9 того уже успели приговорить к высшей мере наказания. Их хлопоты и собранные свидетельства о невиновности осуждённого позволили достичь положительного результата. При пересмотре дела расстрельный приговор был отменён и заменён на административную ссылку.10 Но потерянного учёными времени возместить не удалось, что дорого обошлось советской науке. Сегодня к числу безвинных жертв тоталитарного режима мы вправе добавить и неприсуждённую отечественным учёным Нобелевскую премию 1930 года, которая могла бы стать первой такой наградой в истории советского периода существования государства российского.
Обращает внимание, что эпизод с Нобелевской премией по физике 1930 года пропаганда не пожелала использовать даже в конце 40™х - начале 50-х годов, в период печальной памяти кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом». При том, что прессу тогда переполняли инвективы в адрес нобелевских учреждений, и случай с отечествен™
ными учёными, казалось бы, мог послужить отличным пропагандистским примером.
Не стали исключением и заседания оргкомитета готовившегося в 1949 году заседания Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики университетов и вузов (см. главы 1 и 6). Лишь президент АН СССР С. И. Вавилов не счёл для себя возможным умолчать от этой истории (см. док 1.7.), да будущий лауреат Нобелевской премии по физике И.Е. Тамм в своём полемическом выступлении не прошёл мимо неё (док. 2.3).11 Реплика же академика А. А. Андронова в адрес консервативно настроенного профессора Московского университета Н.С. Акулова (док. 2.4.), связанная с открытием Ландсберга и Мандельштама, только подтвердила неслучайный характер замалчивания борцами с «космополитизмом» заслуг обоих учёных.12
В 1921 году вторично был выдвинут на Нобелевскую премию выдающийся микробиолог С.Н. Виноградский, первооткрыватель хемосинтеза в живой природе. Его номинатором по разряду химии стал видный шведский бактериолог Христиан Бартель; в 1911 году коллега Виноградского по Институту экспериментальной медицины в Петербурге Е.С. Лондон выдвигал шведа на премию по физиологии и медицине (см. табл. 1.1).
Открытие Виноградским в конце 80™х годов XIX века общепланетарной значимости хемотрофных бактерий в круговороте элементов земной коры быстро приобрело международное признание. Принцип формирования органического вещества в природе не только за счёт фотосинтеза, но и при хемосинтезе стал краеугольным камнем в системе биологических наук. Это особо подчёркивал в своей номинации X. Бартель, охарактеризовавший вклад Виноградского в биохимию как «общепризнанно гениальное исследование». Хотя основополагающая работа учёного была опубликована ещё в 1890 году, «результаты этих исследований в главном оказались подтверждёнными всеми учёными, которые в дальнейшем оказались причастными к этой проблеме, вследствие чего теория хемосинтеза Виноградского и сегодня остаётся абсолютно непоколебимой», а «открытие свободно живущих в почве микроорганизмов, усваивающих азот,... остаётся одним из самых замечательных достижений в области биохимии».13
Кардинальная значимость работ С.Н. Виноградского, несомненно, отвечала самым строгим критериям выбора претендента на Нобелевскую премию. Мешала лишь субъективная составляющая, специфическая особенность мыслительного аппарата учёного, не позволявшая ему долго задерживаться над углублением того, что ему виделось уже пройденным этапом в его научном творчестве. 1890 год — год признания мировой наукой фундаментальности открытия как строго доказанного природного явления -- для него стал годом утраты интереса к своему детищу.
В 1912 году Виноградский подаёт в отставку и уезжает из Петербурга на Украину. Там он поселяется в унаследованном от отца имении и полностью посвящает себя практическим сельскохозяйственным занятиям; впрочем, сам он впоследствии охарактеризовал это время, продлившееся до начала двадцатых годов, как время «скрытой жизни учёного». Таким образом, номинация Бартеля пришлась на период самоизоляции Вино™
градского,14 и Нобелевский комитет, конечно, не мог пройти мимо столь неординарного поступка талантливого естествоиспытателя.
Революция и гражданская война вынудили Виноградского продать имение с находившимся на нём прибыльным сахарным заводом и покинуть родину — покинуть вовремя. Он отплыл из Одессы на французском пароходе 12 января 1920 г., а после 7 февраля, как записано в его воспоминаниях, «чекисты... пожаловали в мой дом и допрашивали,... где проф. Виноград™ скии». и
В 1922 году, по приглашению директора Пастеровского института Эмиля Ру, он переезжает в Париж и на принадлежащей институту ферме близ Сен-Сира организует лабораторию по микробиологии почв. Впоследствии свои исследования он обобщил в монографии, которая, в частности, привлекла внимание Зелмана Ваксмана из США, будущего лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине, тоже выходца из Южной России. Последний заинтересовался работами Виноградского в связи с предвидением Луи Пастера о наличии в почвенных осадках микроорганизмов со свойствами антибиотиков.17 Этот интерес в итоге привёл к открытию первого антибиотика — стрептомицина, которое было увенчано нобелевской наградой в 1952 году (см. главу 12). Благодарность к старшему коллеге, с которым Ваксман неоднократно встречался и подружился семьями, была столь велика, что после смерти Виноградского в начале 1953 года он почёл за долг написать и издать научную биографию учёного,18 так и не переведённую до сих пор на русский язык.
Работы Виноградского эмигрантского периода сыграли немалую роль в становлении микробиологии как науки. Но до планки Нобелевской премии они уже не дотягивали, не в пример блестящим исследованиям по теории хемосинтеза, приковавшим к нему внимание научного мира. Оттого после 1921 года номинаций на него больше на приходило. Если не считать совсем уж нежданного представления в 1952 году, направленного в Нобелевский комитет по химии индийским профессором из Аллахабада Н.Р. Дхаром (см. главуб). Зафиксировали эту номинацию в Стокгольме незадолго до кончины маститого учёного 24.2.1953, не дожившего до своего столетия каких-то трёх с половиной лет...
По разделу физиологии и медицины в разные годы рассматриваемого периода было предложено в общей сложности шесть кандидатур номинантов из Советского Союза. Наиболее настойчиво номинировался академик И.П. Павлов, теперь в связи с его достижениями в изучении высшей нервной деятельности.
Инициатива его вторичного выдвижения на Нобелевскую премию принадлежала ленинградским коллегам учёного. В 1925 году его номинаторами стали сотрудники Физиологической лаборатории АН СССР профессора Ф.Я. Чистович и Д. А. Каменский. В 1927 году их инициативу поддержал профессор физиологической химии университета в Галле, крупный немецкий физиолог Эмиль Абдерхальден. Полученные представления подверглись в Стокгольме тщательной экспертизе. В 1925 году экспертом был уже знакомый нам Ионе Юханссон, в те времена председатель Нобелевского
комитета, а в 1927 — физиолог Ганс Гертц, ставший в том году членом комитета. Оба пришли к выводу, что работы Павлова после получения премии 1904 года нс могут рассматриваться как самодостаточные для вторичного награждения.
Однако и в последующие годы в Нобелевский комитет продолжали поступать номинации на великого физиолога. Особенно много предложений пришло в 1929 году. Их авторами стали ленинградские профессора Л. В. Блуменау, Э.Р. Гессе, М.П. Никитин и Л.А. Орбели. Последний, кроме того, подписался под коллективной номинацией вместе с пятью коллегами: А. А. Лихачёвым, Г. А. Надсоном, С. С. Салазкиным, М.В. Чер- норуцким и Ф.Я. Чистовичсм. В 1930 году номинацию на Павлова направил в Стокгольм заведующий кафедрой нервных болезней Омского медицинского института В. А. Штаркер. Но эти предложения в комитете уже нс экспсртировались.
Уместно в связи с этим отмстить, что если Королевская академия наук посчитала возможным удостоить учёного второй нобелевской медали ещё на заре своей деятельности как учреждения-наделителя — в 1911 году (таковой стала М. Кюри), то Каролинский институт в этом отношении занял более консервативную позицию. Дважды лауреатов Нобелевской премии по физиологии и медицине нет до сегодняшнего дня, тогда как среди лауреатов премии по физике и химии их уже трос; помимо Марии Кюри двух лауреатских медалей удостоились Джон Бардин (США) по физике и Фредерик Зангер (Великобритания) по химии.
Паузу Каролинский институт продолжает держать несмотря на то, что редкий год проходит без того, чтобы в Нобелевский комитет нс поступили аргументированные предложения о вторичном присуждении престижной награды. Например, только за последние два года — 1952 и 1953-й, по которым к моменту сдачи настоящей рукописи в производство истёк 50-летний срок закрытого хранения, в комитет поступило четыре подобных предложения. В 1952 году профессор Мюнстерского университета Г. Лёбелль предложил кандидатуру соотечественника Г. Домагка, лауреата премии 1939 года, от которой тот в условиях гитлеровского режима вынужден был отказаться (см. главу 9), а профессор того же университета А. Пон- сольд — А. Флеминга из Великобритании, получившего нобелевскую награду в 1945 году. Соответственно, в 1953 году повторно номинировались М. Бёрнет из Австралии, нобелевский лауреат 1960 года, и лауреат премии по химии 1959 года Я. Гейровский из Чехословакии; в обоих случаях их номинаторами становились соотечественники.
Трижды в рассматриваемый период и ещё дважды впоследствии, в 1934 и 1938 гг., выдвигался на Нобелевскую премию по физиологии и медицине профессор Ленинградского института экспериментальной медицины А. Г. Гурвич. Его первыми номинаторами в 1929 и 1932 гг. были авторитетные учёные — физиолог из Франкфурта на Майнс Альбрехт Теодор Юлиус Бете, отец будущего нобелевского лауреата по физике 1967 года Ханса Альбрехта Бете, эмбриолог Вальтер Брандт из Кёльна и гистолог Зигмунд Шумахер из Иннсбрукского университета.19 В 1933 г. его номинировали
профессора Московского 2-го медицинского института И. Л. Кричевский, В.С. Левит и Е.И. Марциновский.
Предметом номинаций стали открытые учёным в 1923 году слабо проявленные митогенетические лучи ультрафиолетового спектра. Они проявлялись в живом организме как следствие биохимических реакций и стимулировали митоз, то есть клеточное деление. В просторсчьи их часто называли лучами жизни. Известие об открытии получило в научном мире большой резонанс, вызвав волну экспериментальных исследований в лабораториях разных стран.
Проверочные эксперименты давали, однако, противоречивые результаты, а факт самого существования митогенетических лучей многими исследователями оспаривался. Среди последних были и эксперты Нобелевского комитета по физиологии и медицине. Подобные разночтения, конечно, нс создавали благоприятного фона для положительного решения. На памяти членов Нобелевского комитета ещё свежи были воспоминания о допущенной в 1926 году ошибке, когда Нобелевскую премию присудили датскому микробиологу И. Фибигсру за нсподтвсрдившссся впоследствии открытие специфического канцерогенного воздействия паразитического червя спиро- птеры.
Остальные номинации по разделу физиологии и медицины были единичны, уже одним этим подчёркивая случайность полученных комитетом предложений. Вероятность получения премии по единичной номинации на четвёртом десятке лет существования нобелевских комитетов практически равнялась нулю, и это вызывало при экспертизах соответствующее к ним отношение.
Если по номинациям А. Г. Гурвича, исследования которого, как отмечалось, получили в мире широкий отклик, в разные годы давались развёрнутые экспертные заключения за подписями проф. Г. Хоггквиста и проф. Э. Культена, то, например, на номинации В. И. Кедровского и С.П. Косты- чсва отзывы, соответственно, от проф. А. Петтерссона и проф. Э. Хаммар- стсна поступили в виде краткой ремарки. Номинация же П.Г. Розанова, полученная из Белорусского университета, вообще осталась без отзыва, в том числе и потому, что его номинатором стал родной сын — проф. Л.П. Розанов.20
В 1925 году вновь, после номинаций 1912 и 1914 годов, был выдвинут выдающийся невропатолог В.М. Бехтерев, директор основанного им в 1908 году Психоневрологического института, с 20™х годов — Государственного института медицинских знаний. Всего в том году прибыло из Ленинграда две номинации. Одна из них принадлежала патофизиологу проф. Е.А. Карташевскому, другую подписали семь профессоров Института медицинских знаний — специалист по анатомии и физиологии центральной нервной системы А. В. Гервер, инфекционист и эпидемиолог Н.К. Розенберг и др. Но время Бехтерева как серьёзного потенциального претендента на Нобелевскую премию уже ушло, и поступившие в Стокгольм от ленинградских коллег учёного представления заметного внимания при рассмотрении в комитете нс привлекли.
Не очень значимыми оказались в этот период предложения советских номинаторов-медиков при выдвижении зарубежных учёных. Предлагавшиеся ими кандидатуры физиологов из Соединённых Штатов, Франции и Германии нс нашли положительного отклика в Нобелевском комитете ни в год номинирования, ни впоследствии. Из семи принявших участие в кампании выдвижений пятеро являлись профессорами ленинградских медицинских учебных заведений. Право выдвигать кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине 1929 года они получили в соответствии с § 5, пунктом 5 Специальных правил по присуждению премий Каролинским институтом, которые предусматривают ежегодную ротацию зарубежных научно-исследовательских заведений по выбору Нобелевского комитета. Благодаря такой ротации скорее всего получил право на номинирование в 1933 году одесский специалист по туберкулёзу, главный врач Клинической больницы имени Роберта Коха и, одновременно, профессор Одесского медицинского института Д.Л. Мссрсон.
При перечислении отечественных номинаторов, выдвигавших на премию коллег из-за рубежа, нельзя нс упомянуть физиолога Б.П. Бабкина, сотрудника Физиологической лаборатории Павлова; он изучал под его руководством секреции пищевых желез, впоследствии стал автором капитальной научной биографии учителя на английском языке, неоднократно переиздававшейся. Революцию 1917 года он встретил профессором Новоалександрийского института сельского хозяйства и лесоводства на Украине. В начале 20™х годов выехал на Запад в научную командировку и больше на родину нс возвращался. В 1926 году, будучи профессором физиологии в канадском Галифаксе, он номинировал коллегу из Лондона, известного физиолога Эрнеста Генри Старлинга. В 1932 году, уже из Монреаля, направил представление на Уолтера Бредфорда Кеннана, выдающегося американского учёного, почётного члена АН СССР, давнего друга И.П. Павлова. Как видим, ни одна из этих кандидатур тоже нс привлекла внимания Нобелевского комитета и ассамблеи профессоров Каролинского института. Такая же судьба постигла его предложение о номинировании трёх шведских биохимиков из Стокгольма — Хильдинга Берглунда, Эйнара Хаммарстена и Карла Гуннара Огрена. Номинация была направлена в Нобелевский комитет в разгар Второй мировой войны, в 1941 году, когда учреждения-надслители вообще прекратили присуждать нобелевские награды.
И ещё один наш соотечественник, как и Бабкин ставший эмигрантом, отмстился в этот временной период участием в номинировании претендентов на Нобелевскую премию. Притом предложивший кандидата на награду с большим успехом, чем это получалось у Бабкина. Речь пойдёт о бывшем профессоре-химике из Московского университета И.С. Плотникове, уже прилагавшем руку к номинированию в 1915 и 1916 годах (табл. 1.2). В 1933 году он вновь оказался в роли номинатора, теперь уже в качестве профессора Загребского университета в Югославии, автора фундаментального труда «Общая фотохимия», изданного в Берлине на немецком языке. Его выдвиженцем стал профессор Института радиационных исследований при Иннсбрукском университете в Австрии Виктор Франц Гесс; три года
спустя после номинации Плотникова он действительно был удостоен «за открытие космических лучей» Нобелевской премии по физике 1936 года, разделив сё с американцем Карлом Дейвидом Андерсоном из Калифорний™ ского технологического института в Пасадене — первооткрывателем в этих лучах позитрона.
Возвращаясь к анализу активности российских учёных-медиков и биологов в номинировании соотечественников, нелишне подчеркнуть, что она, как и в дореволюционные времена, оставалась в первые полтора десятка лет советской власти по-прежнему достаточно высокой. Столь же активны они и в выдвижении кандидатов на премию из числа иностранных коллег (табл. 2.2). То есть российская медицинская наука продолжала по инерции являться составной частью мирового учёного сообщества.
Сложнее обстояло дело с литературой. Как и социально-общественная сфера человеческой деятельности вообще, она уже с середины двадцатых годов попала под мощный идеологический пресс. Это, естественно, нс могло нс повлиять на контакты писателей и филологов, нс эмигрировавших из Советского Союза, с нобелевскими учреждениями. Как видно из табл. 2.3, среди тех, кто выдвигал представителей русской литературы, нет ни одного гражданина СССР. Нет их и среди номинантов. Если не считать М. Горького, в списке одни эмигранты.
М. Горький выдвигался на Нобелевскую премию после 1918 г. (см. табл. 1.3) ещё трижды — в 1923, 1928 и 1933 гг. В 1923 г. его номинировал, вместе с И. Буниным и К. Бальмонтом (о Бальмонте см. также примечание 17 к главе 12), Р. Роллан, а пять лет спустя члены Шведской Академии — лауреат Нобелевской премии по литературе В. фон Хсйдснстам и проф. Т. Хедберг. Информация от посланника СССР в Стокгольме А.М. Коллонтай, касавшаяся Горького и поступавшая в Наркомат иностранных дел в 1931 и 1932 гг. (док. 2.5 и 2.6), основывалась на частных беседах и слухах; в тс годы писателя никто нс номинировал. В 1933 году его выдвинул многолетний номинатор Бунина С. Агрелл, профессор славянских языков Лундского университета на юге Швеции. Выдвинул как бы в качестве подмены Д. Мережковскому21 в парс Бунин-Мережковский, которая номинировалась им ежегодно, начиная с 1930 года (табл. 2.3).
История с рассмотрением кандидатуры Горького в Нобелевском комитете и Шведской Академии достаточно подробно анализируется Ч. Эсп- марком, нынешним председателем Нобелевского комитета по литературе. В 1918 и 1923 гг. фигура выдающегося русского писателя в качестве серьёзного претендента на премию не пользовалась заметным успехом. Отдавая должное его таланту, члены комитета в 1918 году акцентировали внимание на преобладании в творчестве писателя «анархиствующих, часто сырых произведений», которые невозможно вписать в рамки требований Нобелевского комитета.22
По-иному складывались обстоятельства с номинацией 1928 года. Благоприятный фон для обсуждения в комитете кандидатуры писателя в значительной степени был обязан экспертному заключению выдающегося скандинавского слависта, профессора славянской филологии Копенгаген™
Таблица 2.3. Номинанты российского происхождения по разделу Нобелевской премии по литературе за период с 1919 по 1933 год
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
К. Д. Бальмонт (1867^1942)
1923
R. Rolland, Париж
И. А. Бунин (18704 953)
1923
R. Rolland, Париж
1930
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
1931
1931
0. Broch, профессор славянских языков, Осло
—
1931
В. А. Францев, профессор славянской филологии, Прага
1931
А. Капп, профессор славянской филологии, Беркли
1931
В. Pares, профессор русского языка, Лондон
1931
Эм. Нобель1
1931
Н.К. Кульман, профессор русского языка, Сорбонна
1932
0. Broch, профессор славянских языков, Осло
—
1932
В. А. Францев, профессор славянской филологии, Прага
1932
М.И. Ростовцев, профессор античной истории, Йельский университет
1932
E.L. Gatto, профессор славянской филологии, Падуя
1932
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
—
1933
F. Braun, профессор восточно-европейской истории, Лейпциг
1933
М.И. Ростовцев, профессор античной истории, Йельский университет
1933
В. А. Францев, профессор славянской филологии, Прага
1933
0. Broch, профессор славянских языков, Осло
И. А. Бунин
и Д.С. Мережковский
1933
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
или И. А. Бунин и М. Горький
1933
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
М. Горький (1868™1936)
1923
R. Rolland, Париж
Продолжение на следующей странице
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
1928
W. von Heidenstam, Шведская Академия, Стокгольм
1928
Т. Hedberg, Шведская Академия, Стокгольм
1933
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
П.Н. Краснов (1869-1945)
1926
В. А. Францев, профессор славянской филологии, Прага
Д.С. Мережковский (1865-1941)
1930
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
1931
1932
1933
И. С. Шмелёв (1873-1950)
1931
Th. Mann, Берлин2
1932
N. van Wijk, профессор славянских языков, Лейден
1 Эммануэль Нобель, племянник учредителя Нобелевской премии, глава объединения членов семейства Нобель.
2 Вместе с Шмелёвым Т. Манн выдвинул также Г. Гессе (Швейцария).
ского университета А. Карлгрена. Особенно высоко он оценил автобиографическую повесть «Детство», а также две ранние новеллы и пьесу «На дне». В заключение он подчеркнул, что в этих произведениях фигура Горького приобретает «совершенно иной формат, по сравнению с прежними временами, и вызывает иное отношение и иные симпатии, тогда как его политическое лицо остаётся неясным».23
При голосовании Горький получил в 1928 году два голоса членов Нобелевского комитета — председателя Э. Карлфельдта и А. Эстерлин- 94
га, но остальные три члена проголосовали за норвежскую писательницу С. Ундсст. Собрание членов Шведской Академии поддержало комитетское большинство.25 Один из них, П. Халльстрем, ставший в 1931 г. постоянным секретарём Академии, отвечая на призыв Карлфельдта и Эстсрлинга отдать лавры лауреата Горькому за упомянутые произведения, а остальное созданное им во внимание нс принимать, резонно заметил, что сам факт присуждения премии, независимо от того, за что она будет дана, в глазах мировой общественности станет мерой оценки всего творчества писателя и, тем самым, может оказаться «сомнительной рекламой учреждения-на™ делителя как хранителя литературного вкуса». Потому, заключил Халльстрем, хотя в упомянутых произведениях Горький предстаёт «безусловно выдающимся писателем», присуждённая ему Нобелевская премия могла бы быть превратно истолкована в мире. При этом, пытаясь отвести законные подозрения в политической ангажированности Шведской Академии,
Халльстрем счёл необходимым особо подчеркнуть, что для него, как члена Академии, нс имеет значения, «был ли или является сейчас Горький большевиком».26
Однако без политических пристрастий в данном случае нс обошлось. Эспмарк привёл выдержки из письма Ф. Бёёка, одного из членов Академии, профессора Лундского университета, коллеге по Лунду лингвисту Э. Тегнсру. В письме автор сообщил адресату 25 октября 1928 года, что нс собирается голосовать за Горького и рад такой же решимости со стороны трёх остальных лундских членов Академии. Комментируя письмо, Эспмарк обоснованно констатирует явное свидетельство «чего-то более, чем литературного пристрастия».27 Гораздо чётче сформулировала преобладавшие в шведском обществе того времени настроения, отнюдь нс способствовавшие созданию благостной атмосферы при рассмотрении членами Шведской Академии кандидатуры Горького, А.М. Коллонтай: «Царскую Россию шведы нс любили, но зато шведская знать — помещичья, феодальные бароны — „уважали" Россию за „крепкий консерватизм" и абсолютизм. Советский Союз в Швеции нс знают, нс понимают и безумно боятся большевизма».28
Но допустимо ли интерпретировать отказ Горькому в благоприятном решении так, как аргументировало его бюро Отделения физико-математических наук АН СССР в 1955 году (см. док. 7.18)? Тот же Эспмарк привёл в своей книге длинный ряд имён деятелей литературы, прошедших в период между двумя мировыми войнами перед глазами членов Шведской Академии. Их одарённость, убеждён автор, «нс была замечена, а их дальнейшие заслуги лишь подтвердили необоснованность высказывавшихся " 29 мнении».
В этом ряду вместе с англичанином Т. Харди, французами П. Валери и П. Клоделем, немцем С. Георге, австрийцами Г. фон Гофмансталем и 3. Фрейдом, испанцем М. де Унамуно упомянуто и имя М. Горького. Именно Горького, а нс его неизменного критика Д.С. Мережковского, который, начиная с 1914 года и вплоть до 1937-го, был номинирован девять раз! То есть творчество Мережковского проходило через чистилище Нобелевского комитета и Академии в два с лишним раза чаще, чем Горького. К тому же он был изгнанником, что по-человечески нс могло нс рождать к нему сочувствия. Тем нс мснсс, больше притягивала академиков мощью таланта фигура политически чуждого им «буревестника Революции».
В 1914 году кандидатура Мережковского была выдвинута петербургским академиком Н.А. Котляревским, видным историком русской литературы XIX - начала XX веков и плодовитым биографом сё лучших представителей. Номинация Мережковского, видимо, нс случайно совпала с выходом в свет в том же году полного собрания сочинений писателя в 24 томах.
Впоследствии, вплоть до 1930 года, Мережковский никем нс номинировался. Котляревскому после 1914 года, возможно, помешала война, а после 1917 года выражать положительное отношение к эмигранту, ак-
тивному противнику утвердившегося в России режима,30 было попросту небезопасно.
В период с 1930 по 1937 гг. фамилия Мережковского фигурировала в списках номинантов Нобелевского комитета каждый год. Его неизменным номинатором оставался С. Агрелл, славист из Лундского университета. До 1933 года номинации Мережковского всегда сопутствовала номинация Бунина.31 После того как последний в 1933 году стал нобелевским лауреатом, Агрелл о Мережковском нс забыл. Каждый год, вплоть до своей кончины в 1937 году, он неизменно выдвигал его кандидатуру.
Однако нобелевская награда представителю великой русской словесности прямо-таки напрашивалась в повестку дня учреждения-наделителя по разделу литературы. Незадолго до кончины в 1927 году авторитетный скандинавский литературовед и публицист датчанин Георг Брандес, немало поспособствовавший популяризации в Зап. Европе русских писателей, от Пушкина до Горького, так высказался по этому поводу: «Я первым обратил внимание в Скандинавии на бездонную глубину русской литературы, и никто более меня нс может скорбеть о том, что она до сих пор нс получила высокого мирового признания — Нобелевскую премию».32 И наибольший шанс на получение первым такого мирового признания, безусловно, имел И. А. Бунин, неизменно первенствовавший по числу номинаций среди других русских претендентов на престижную награду.
В первый раз кандидатуру писателя-эмигранта предложил в 1923 году, вместе с М. Горьким и К.Д. Бальмонтом, лауреат Нобелевской премии 1915 года Ромэн Роллан. Состоялась номинация в немалой степени благодаря инициативе М.А. Алданова, большого поклонника творчества Бунина. Имеются сведения, что он в 1922 году вступил в переписку с Ролланом, убеждая его выдвинуть писателя на Нобелевскую премию.33 Правда, Роллан не от Алданова впервые услышал имя Бунина; в первой половине того же 1922 года появился на французском языке сборник его рассказов, и Роллан откликнулся на его выход тёплым письмом (док. 2.12-1). Тем нс менее, текст более позднего письма (док. 2.12-П), скорее всего посланного Алданову, определённо говорит за то, что полученный со стороны совет сыграл свою благотворную роль и подтолкнул маститого писателя к номинированию автора «Человека из Сан-Франциско».
Судя по письму, полученному Буниным в начале 1923 года из Лундского университета, экспертное заключение по его кандидатуре должен был составить С. Агрелл (док. 2.12-III-IV). Однако, как сообщала Т.В. Марченко,34 ознакомившаяся в середине 90™х годов с рассекреченными материалами Нобелевского комитета по литературе, экспертом по номинации Бунина стал в том году славист из Копенгагенского университета Антон Карлгрен; его обстоятельный отзыв объёмом в полтора авторских листа заслужил похвалу у членов комитета полнотою знаний творчества рецензированного им номинанта. Регулярная переписка, установившаяся после бунинского послания от 15 января 1923 года между ним и Агрсллом, позволила ему приобрести в лице лундского слависта верного поклонника, который
семь лет спустя сам выдвинул писателя на соискание высокой награды и с тех пор ежегодно, вплоть до звёздного для русского писателя 1933 года, неизменно повторял свою номинацию.
Вторым по числу выдвижений русского писателя стал профессор ела™ вянских языков в университете Осло Олаф Брок. Его номинации, от™ личавшисся тщательностью аргументаций, направлялись в Нобелевский комитет трижды, с 1931 по 1933 год.35 Доходили ли до Бунина слухи об авторитетном поклоннике в норвежской столице, сведений нет. Но что настойчивость ещё более авторитетного для комитета Сигурда Агрслла, сыгравшая, несомненно, свою положительную роль, секрета для номинанта нс составляла, сомневаться нс приходится (док. 2.13). Если в 1930 году номинация лундского профессора была единственной, то уже на следую™ щий год их было семь.36 В 1932 году Бунин получает пять представлений и в победоносном 1933-м столько же (табл. 2.3).
Правда, в последние два года немалую активность в подыскании потен™ циальных номинаторов для своей кандидатуры развил и сам претендент, о чём свидетельствуют два его письма в адрес М.И. Ростовцева, профсс™ сора Йельского университета в Нью-Хейвенс, одного из авторитетнейших деятелей русской гуманитарной диаспоры первой волны в Соединённых Штатах (док. 2.14.). Эти письма, хранящиеся ныне в фонде Ростовцева в Дареме, свою роль сыграли. В 1932 и 1933 годах адресат стал одним из номинаторов Бунина.
Неизменным был и эксперт, которому комитет передавал поступавшие номинации. В глазах членов комитета Карлгрен являлся наиболее авторитетным ценителем русскоязычных претендентов на премию. Он нс только изучал русский язык в российских университетах (Казанском и Петербургском) и знал его в совершенстве. Для более глубокого восприятия психологии, быта и языка народа он одну зиму прожил в приднепровской деревне и, вернувшись домой, опубликовал в 1907 году книгу очерков о жизни русских крестьян. Потому прозу Бунина воспринимал нс только глазом, но и душою, и понимал сё лучше кого-либо другого из обоймы экспертов по русской литературе, услугами которых пользовался комитет. Его неоднократные заключения в конце концов убедили членов комитета и голосующих академиков в том, что номинант являет собою последнего из русских писателей, отмеченных отсветом великих традиций русской литературы.
Со столь высокой оценкой творчества Бунина и его места в ряду носителей «великих традиций русской литературы» могли бы согласиться далеко нс вес знаковые сё представители, даже если ограничиться кругом русской эмиграции. И нс только из числа тех, кто сами претендовали на нобелевскую награду и потому могли предвзято относиться к Бунину прежде всего как конкуренту. Одним из таких лично нс заинтересованных лиц была выдающаяся поэтесса М.И. Цветаева. Среди трёх русских номинантов начала 30™х гг. — Бунина, Горького и Мережковского — Бунина в этой триаде она поставила на последнее место. Надо думать, вполне искренне, без видимых намёков на тенденциозность (док. 2.16)...
Весть о присуждении эмигранту премии всколыхнула власть. То есть советская пресса хранила глухое молчание по поводу знаменательного события. Откликнуться на него дозволено было только «Литературной га™ зете», которая заклеймила нобелевского лауреата «матёрым волком контрреволюции»38. Идеологические службы ЦК ВКП(б) отлично понимали, что излишний шум в газетах может вызвать лишь обратный эффект, возбудив у читателя естественный интерес к полузабытому на своей родине писателю-изгнаннику. Однако интенсивная переписка полпредства СССР в Стокгольме с начальством из НКИД (док. 2.7-2.9) давала неоспоримые свидетельства, сколь болезненно восприняли в Москве решение шведских академиков.
В своих отчётах посланник СССР в Швеции А.М. Коллонтай подробно описывает свои попытки дипломатического давления, чтобы хотя бы предотвратить публичную церемонию получения Буниным присуждённой награды или, на худой конец, приём во французском посольстве.39 Она добросовестно сообщает о разъяснениях, получаемых в официальных кругах, о полной независимости нобелевских учреждений от государственных органов и, одновременно, пытается утешить московских функционеров, будто в чём-то правительство Швеции прислушалось к сё доводам и «явно обуздало шведскую прессу во время пребывания Бунина в Стокгольме» (док. 2.9).
Алармистские оттенки, отчётливо просматривающиеся в отчётах Коллонтай, которые она готовила для московского начальства, нс очень-то стыковались по стилю пересказа с её личными дневниковыми записями (док. 2.10). Хотя в обоих случаях она вела речь об одном и том же, упоминая о тех же фактах и используя подчас те же выражения. Но при внутреннем восприятии этих параллельных текстов намечается некий дисбаланс. Начинает казаться, что одним и тем же пером водили два разных человека, испытывавших в момент изложения своих мыслей полярно противоположные эмоциональные нагрузки. Один из которых заведомо агрессивен и неуступчив, а другой готов принять создавшуюся ситуацию как данность — осознанно и без бьющих в нос передержек (см. примечание 6 к док. 2.10).
Напрашивается, однако, ещё одна версия подобных нестыковок в эмоциональном настрое полпреда при подготовке официальных посланий в адрес московского начальства и при изложении своих личных постижений, интимно доверяемых дневниковым листкам. Возможно, система нобелевских награждений была для неё попросту чужда и потому неинтересна. А поток объяснений и заверений, вызванных болезненным отношением в Москве к премии Бунина, рассматривался сю как служебная необходимость.
Как иначе можно объяснить, что в сё дневниках, охватывающих немалый временной промежуток с 1922 по 1940 год, львиная доля которого пришлась на сё пребывание в высоких дипломатических должностях в обеих нобелевских столицах — Христиании и Стокгольме, удалось обнаружить лишь единственное упоминание о нобелевской проблематике — упоминание о награде Бунина (док. 2.10). Даже неоднократно касаясь
в дневниковых записях личности глубоко симпатичного ей Фритьофа Нансена, в том числе записи, сделанной за два дня до вручения ему в 1922 году Нобелевской премии мира (док. 2.11), она ни единого раза не помянула его как нобелевского лауреата. Это же равно относится и к не раз названному в дневниках старому, ещё с дореволюционных времён, её знакомцу — шведскому политику социал-демократического толка Карлу Яльмару Брантингу, удостоенному Нобелевской премии мира в 1921 году.
Тем не менее, Коллонтай сумела извлечь из истории с награждением Бунина полезный для себя урок. В док. 2.17 она выражает сожаление по поводу недостаточного внимания в Москве к культурным контактам с Западом. В данном случае речь шла об отказе прислать советскую делегацию на состоявшийся 4-7 сентября 1933 года в Стокгольме 13-й Международный конгресс истории искусства.40 Однако в 1934 году она уже в полный голос настаивает на широком участии советских учёных и деятелей культуры в нобелевском движении, пытаясь преодолеть инерцию советской бюрократии и органичный страх партийных идеологов, в том числе из академических коридоров, перед контактами с зарубежными коллегами.41 В меру своих возможностей помогал Коллонтай в положительном решении вопросов культурного сотрудничества с Швецией помощник заведующего 1™м Западным отделом НКИД СССР С.М. Мирный (док 2.18, 2.20, 3.3, 3.5); последний в конце 20-х годов работал под её руководством первым секретарём и поверенным в делах полпредства СССР в Норвегии.42
Без малого сорок лет спустя, в 1971 году, министр внутренних дел СССР Н.А. Щёлоков в своей записке в ЦК КПСС, касаясь нападок на А. И. Солженицына (док. 11.14) и напомнив о преследованиях в 1958-59 гг. Б. Л. Пастернака (док. 9.31), не позабыл упомянуть и о неразумном отношении к творчеству русских писателей-эмигрантов, включая Н.А. Бунина. «Из того, что произошло, — констатировал он, — мы должны сделать определённые выводы» (док. 2.16).
В 1931 и 1932 годах номинантом Нобелевского комитета по литературе становится И.С. Шмелёв, автор романа «Лето господне», одного из наиболее поэтичных русских полотен первой трети XX столетия. Как и другие эмигранты из послереволюционной России, мечтавшие о престижной награде, для получения таких номинаций он приложил немало личных усилий. Хотя сам отлично понимал, что на 99% его ожидания останутся тщетными.
Попытки заручиться авторитетной поддержкой в 30™х годах не были для него первыми. Как признался Шмелёв в письме к постоянному своему корреспонденту Н.А. Ильину, ещё в 1912 году, при благополучной жизни на родине, у него возникали на этот счёт контакты с почётным академиком Разряда изящной словесности Имп. академии наук и номинатором Нобелевского комитета А.Ф. Кони.44 Поводом для разговора послужил успех у критики и читателей вышедшей в 1911 году повести «Человек из ресторана». Судя по отсутствию в архивах Шведской Академии такого представления, отклика у маститого юриста и литератора намёки молодого писателя не имели.
В заключение отметим ещё одну точку зрения на Нобелевскую премию Бунина, теперь уже из эмигрантских кругов Харбина. Она больше смахивает на скверный анекдот, но, тем не менее, весьма симптоматична для потерянного человека, предпочитавшего искать самые простые ответы на мучившие его вопросы о недоброй судьбе родины.
Некий В.Ф. Иванов, психопатически зацикленный на поиске агентов мирового масонства среди представителей русской интеллигенции, в своём пухлом труде, вышедшем вскоре после получения Буниным награды, удивил мир следующим пассажем: «К числу масонов принадлежит... и, по всей видимости, Бунин, который при содействии масонов получил Нобелевскую масонскую премию, которая, как общее правило, выдаётся только масонам». И далее: «Возвращаясь, например, к истории получения Буниным Нобелевской премии, которую названный писатель получил вместе с украшенным пятиконечной звездой дипломом, нужно указать, что кандидатами на получение этой премии были выставлены как раз исключительно русские писатели-масоны: Алданов,45 Мережковский, Горький и Бунин, из которых последний поэтому и получил эту регалию братства вольных каменщиков. Кампания, которая проводилась до выбора этого лауреата Нобелевской премии, и особенно после, — эти повсеместные чествования Бунина — проводились тоже масонами. Шумиха, поднятая вокруг этого столь „знаменательного события", создавалась масонскими 46 газетами...»
Если вернуться к номинантам российского происхождения, перечисленным в табл. 2.3, то казуса ради можно было бы добавить к ним ещё одного «кандидата Нобелевской премии», правда, самозванного. Речь пойдёт о писателе из Омска А. С. Сорокине, пользовавшегося при жизни славой мистификатора и скандалиста, с одной стороны, и уважительным прозвищем Дон-Кихота сибирской литературы, с другой. Хорошо знакомый с ним писатель Вс. В. Иванов зафиксировал в своих дневниковых записях следующий эпизод: «Ему (Сорокину — А.Б.) казалось, что обычными путями в литературу не пройдёшь. И поэтому он прибегал к рекламе... Однажды он напечатал визитные карточки. Под своей фамилией он велел тиснуть: „Кандидат Нобелевской премии". Я сказал ему: „Позвольте, Антон Семёнович, но ведь вы не получали Нобелевскую премию?" Он, криво улыбаясь в подстриженные усы, ответил: „А я и не говорю, что получил. У меня напечатано — кандидат, а кандидатом себя всякий объявить может"».47
В этом случае неадекватного проявления человеческого тщеславия видится прежде всего кардинальное отличие политической атмосферы в Советской России 20-х годов и десять-двадцать лет спустя, когда подобные розыгрыши могли бы обернуться для шутника лагерным сроком или того хуже. Но запечатлённый эпизод из жизни сибирского мистификатора наталкивает на ещё один фундаментальный вывод. За прошедшую четверть века функционирования системы нобелевских награждений в русском обществе смогло сформироваться устойчивое представление о высочайшем международном престиже Нобелевской премии. В противовес весьма сдержанному отношению к детищу Альфреда Нобеля самодержавных властей и безразличному на тот момент — со стороны советской власти.
Примечания к главе 2
Из числа авторов подобных предложений прежде всего упомянем профессора из Сорбонны, известного физико-химика Анри Ле Шателье; в течение нескольких лет, с 1920 по 1927 г., он настойчиво рекомендовал в качестве кандидатов на Нобелевскую премию по физике братьев Люмьер «за изобретение кинематографа»*. Сванте Аррениус, нобелевский лауреат 1903 г. и директор Нобелевского института по химии, сделал попытку ввести в практику присуждений нобелевских наград по физике и химии награждение не только персоналий, но и организаций, что уставом Нобелевского фонда не возбраняется.** В 1921 г. он предложил на премию по химии кандидатуру Германского химического общества, а на следующий год, одновременно на премии по физике и по химии, — Объединённое германское научное общество. Но положительного отклика инициативы маститого учёного в нобелевских комитетах и в Королевской академии наук не нашли.
Подстать этому предложению ™ номинация профессора из Гейдельберга В. Черни; в 1913 г. он рекомендовал на Нобелевскую премию по физике кандидатуры графа Ф. Цеппелина из Фридрихсруэ на Боденском озере и братьев Райт из США за создание дирижабля и аэроплана.
* По настоящее время практика присуждения нобелевских премий международным и общественным организациям используется только Норвежским Нобелевским комитетом мира.
См.: И.Л. Фабелинский. К истории открытия комбинационного рассеяния. — М.: Знание, 1982; его же, с более полным описанием истории открытия и борьбы Рамана за приоритет: «Успехи физических наук», т. 168, № 12, 1998, с. 1341 1360; т. 173, № 10, 2003, с. 1137-1144. В первый раз факт открытия в Москве эффекта комбинационного рассеяния света был обнародован 27.4.1928, то есть за полторы недели до отправки почтой рукописи статьи в редакцию «Naturwissenschaften». Сообщил об этом Г.С. Ландсберг на заседании оптического отдела Института физики Наркомздрава СССР.*
* Е.Л. Фейнберг. Родоначальник (о Леониде Исааковиче Мандельштаме). «Успехи физических наук», 172, № 1, 2002, с. 100.
Annalen der Physik: В. 23, И. 4, 1907, S. 626-642 und В. 41, И. 3, 1913, S.609-624.
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии. Материалы комитетов за 1930 г., л. 22-23.
Сам Раман отнюдь не был уверен в возможности единоличного получения Нобелевской премии, хотя в самом факте её неизбежного присуждения не сомневался. Его сотрудник Бхагавантам вспоминал полвека спустя, что он «за два месяца до того, как узнал о присуждении Нобелевской премии, ... купил билет на пароход, чтобы не опоздать на церемонию в Стокгольме». И далее: «Я отчётливо помню его реакцию, когда я сообщил ему весть о присуждении премии, после того как сам узнал по телефону от одного индийского агентства новостей в Калькутте. Он спросил меня, присуждена ли премия ему одному или он должен разделить кровать с другими иностранцами».*
* S. Bhagavantam. Proc. VII Conf. Raman Spectroscopy, V. 1, 1978, p. 10-11.
M. Born. Naturwissenschaften, 16, №39, 1928, s. 741.
Ch. Darwin. Nature, 122, №3077, 1928, p. 630.
Раман оперативно отреагировал на отчёт Дарвина в «Nature» своей заметкой, датированной 13 ноября 1928 г. и появившейся в том же журнале 12 января 1929 г.* В ней он жёстко отстаивал свой формальный приоритет по отношению к работам «русских физиков».** В числе использованных аргументов отмечалось, что в промежутке между его первыми публикациями 31 марта и 21 апреля 1928 г. и первым сообщением москвичей в научной печати появилось 16 статей других авторов из разных стран, основывавшихся на открытом им физическом эффекте.
* «Nature», 123, №3089, 1929, р. 50.
** В своей заметке, размер которой составлял 45 строк принятого в «Nature» шрифта, Раман удосужился ни разу не назвать двух своих конкурентов по фамилиям, как это положено при взаимоуважительной научной полемике, ограничившись безличным упоминанием о «русских физиках».
Подробнее — в журнале «Природа», № 6, 2002, с. 76.
Отмене надуманного кровавого приговора с заменой его на административную ссылку в Вятку поспособствовал, по просьбе Мандельштама, профессора МГУ, тогдашний ректор университета, видный юрист А.Я. Вышинский — впоследствии главный обвинитель на сфабрикованных политических процессах периода Большого террора.* Поистине, парадоксальный факт...
* Е.Л. Фейнберг. «Успехи физических наук», 172, № 1, 2002, с. 101.
Более пространно С. И. Вавилов высказался по этому поводу осенью 1947 г. на собрании парторганизации ФИАН (см. док. 2.2).
Причина умолчания лежала на поверхности — антисемитская составляющая занимала в период «борьбы с космополитизмом» главенствующее положение в пропаганде. Поэтому в развернувшейся на упомянутых заседаниях полемике о судьбах современной физики со стороны консервативно настроенной группы с физического факультета Московского университета неоднократно предпринимались попытки шельмования, в числе других «антипатриотов», также Ландсберга и Мандельштама. Откровенные намёки, в частности, в адрес покойного Мандельштама, вынудили его ученика, академика Андронова, сделать следующее заявление: «Я не оговорился, когда назвал Мандельштама русским физиком. Мне кажется, здесь надо рассуждать так. Антон Рубинштейн — это русский музыкант, Левитан — это русский художник и Мандельштам — это русский физик. Если мне еврей скажет, что Мандельштам — еврейский физик, я отвечу этому еврею, что он еврейский националист. Если мне русский скажет, что Мандельштам — еврейский физик, то я скажу этому русскому, что он русский националист и шовинист».*
* ГАРФ, фонд 9396, опись 1, ед.хр. 251, л. 15—16.
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии. Материалы комитетов за 1921 г., л. 55.
Надо думать, шведский номинатор Бартель знал из сообщений прессы о прибытии Виноградского, на положении изгнанника, в Швейцарию (см. примечание 1 к табл. 2.1), и номинация на премию 1921г. являлась не более чем актом моральной поддержки попавшего в беду человека. Поскольку не мог он не понимать всей тщетности своей инициативы в представлении на нобелевскую награду кандидатуры того, кто уже почти 10 лет как отошёл от профессиональной научной деятельности. Впоследствии член Королевской академии наук Бартель больше Виноградского не номинировал, но научные контакты с ним
поддерживал. В частности, после выхода в свет в ноябре 1949 г. монографии Виноградского «Микробиология почвы» (см. главу 4), он 7.1.1950 отозвался на это событие тёплым письмом.*
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 114, л. 1.
В дальнейшем нобелевские комитеты при Королевской академии наук, отдавая должное положению Виноградского в научном мире, неоднократно направляли ему приглашения номинировать своих кандидатов на очередные нобелевские награды. Среди личных документов учёного, ныне хранящихся в Архиве РАН, имеются приглашения комитетов по физике и по химии, направлявшиеся ему в период с 1948 по 1951 гг.*
* Там же, ед. хр. 78, л. 1-7.
Российская научная эмиграция. Двадцать портретов. — М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 209.
Научный интерес Ваксмана к микробиологии почв сформировался в 1914 г., ещё в период обучения в сельскохозяйственном колледже, и работы Виноградского стали там для него одними из важнейших научных пособий. Узнав в 1922 г. от проф. X. Бартеля о возвращении Виноградского в науку, он написал ему 12.12.1922 в Париж, что «безгранично рад услышать, что Вы здоровы и снова собираетесь работать по микробиологии почвы» и что, со своей стороны, «сделал всё возможное, чтобы Вы получили американскую научную литературу, ...и направляю Вам оттиски моих собственных работ».* Лично оба учёных познакомились летом 1924 г., во время первого визита Ваксмана из Америки в Европу, и в дальнейшем встречались во Франции неоднократно, вплоть до 1947 г. Переполненный впечатлениями от первой встречи, Ваксман писал 29.11.1924: «Действительным моим учителем были Вы, так как всё время я опять и опять возвращался к Вашим работам как к самым классическим в нашей науке, которая так бедна в чисто научных силах».**
Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 127, л. 1.
* Там же, л. 3. Под «чисто научными силами» автор письма подразумевает учёных, предлагающих не прикладные, а фундаментальные идеи и решения для проблем микробиологии почв.
Waksman S.A. Sergei N. Winogradsky: his life ahd work; the story of a great bacteriologist. Rutgers Univ. Press. New Brunswick, New Jersey, 1953, 150 p. Книге предпослана в качестве эпиграфа пушкинская строка: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный...», которая приведена в следующем переводе на английский язык: «I have erected to myselt a monument, not molden by human hand...» Экземпляр книги, переданный дочерью учёного Е.С. Виноградской вместе с другими документами покойного отца в АН СССР, хранится в архиве РАН.*
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 192.
А. Г. Гурвич, выпускник медицинского факультета Мюнхенского университета, после завершения образования, с 1901 по 1905 гг., до переезда в С.-Петербург, работал в Швейцарии ассистентом, приват-доцентом в Анатомическом институте Бернского университета. Его хорошо знали в Зап. Европе, и это в немалой степени способствовало неоднократному номинированию его кандидатуры на Нобелевскую премию по физиологии и медицине со стороны западных коллег; его выдвижение продолжалось вплоть до 1938 г.* В 1948 г., будучи директором научно-исследовательского института экспериментальной биологии, после августовской сессии ВАСХНИЛ, завершившейся разгромом генетики
в Советском Союзе,** был обвинён в том, что «не сумел организовать научноисследовательские работы в свете прогрессивного материалистического учения в биологии»,*** то есть в «свете» лысенковских антинаучных построений, и 4.10.1948 подал в отставку. А в 1950 году, по доносу в ЦК ВКП(б) одного ленинградского профессора-биолога, ему дополнительно вменили в вину уж совсем фантастическое обвинение. Будто бы в 30-х гг. он состоял почётным председателем якобы существовавшей в северной столице еврейской масонской ложи. Бред этот в Агитпропе восприняли на полном серьёзе, и Маленкову было доложено, что полученные сведения требуют внимательного рассмотрения.****
См. также табл. 3.1.
* См. главу 6.
** РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 314, л. 7.
**:* * pg Костырченко. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. — М.: Междунар, отношения, 2001. С. 596.
Но дело не только в том, что номинировать родного человека некорректно. Профессор Л.П. Розанов, заведующий кафедрой физиологии Белорусского университета, получил приглашение на номинацию, скорее всего, как один из членов медицинского факультета в университете. Последний, в соответствии с пунктом 5 § 5 Специальных правил для Каролинского института, приложенных к уставу Нобелевского фонда, был выбран Нобелевским комитетом вместе с пятью другими университетами из разных стран для выдвижения его профессорами кандидатов на премию 1928 г. Видимо, не очень представляя себе требования к номинациям, Л.П. Розанов по-родственному предложил отца, доктора П.Г. Розанова, эпидемиолога по профессии, у которого не было серьёзных научных работ, отвечавших рангу Нобелевской премии. Достаточно сказать, что в 36-томной Большой Медицинской энциклопедии, именной указатель которой содержит пятизначное число упоминаемых персоналий, фамилия П.Г. Розанова отсутствует.*
* Единственное упоминание о научных исследованиях Розанова, помимо опубликованных его статей, автору удалось обнаружить в газете «Московские ведомости» за 14(27) января 1902 г. В газетной информации сообщалось о развивавшихся им идеях распространения эпидемий как естественных явлений, связанных с процессами в почве, воде и воздухе окружающей среды.
Любопытная деталь, о которой, надо думать, не мог не знать Агрелл: Мережковский резко негативно относился к творчеству Горького. В нашумевшей книге «Грядущий Хам. Чехов и Горький» (СПб, 1906) он так характеризовал коллегу по писательскому цеху: «Вообще босяк с поэзией напоминает Смердякова с гитарой» (с. 45) или «В произведениях Горького нет искусства» (с. 46). Не остался в долгу и Горький. В 1909 году он писал: «И когда люди типа Мережковского кричат и ноют о необходимости защиты „культурных ценностей^, „наследства веков“, то им не веришь» (Собр. сочинений, ГЙХЛ, 1953, с. 59); и ещё, в 1928 г.: «Дмитрий Мережковский — известный боголюбец христианского толка, маленький человечек, литературная деятельность которого очень напоминает работу пишущей машинки: шрифт читается легко, но — бездушен и читать его скучно» (там же, с. 337).
К. Espmark. The Nobel prize in literature. A study of the criteria behind the choices. Boston, Mass., 1991, p. 50.
Там же, p. 51. Оснований для подобной характеристики воззрений Горького имелось более чем достаточно. В частности, В. А. Маклаков, известный ад-
вокат, назначенный Временным правительством в 1917 г. послом во Франции и ставший впоследствии эмигрантом, в письме от 20.12.1921 своему постоянному корреспонденту, бывшему послу того же Временного правительства в Соединённых Штатах, также эмигранту Б. А. Бахметеву обозвал Горького «большевизантом».*
* «Совершенно лично и доверительно!» Б. А. Бахметев — В. А. Маклаков. Переписка 1919-1951. Т. 2. - М.: Стэнфорд, 2002. С. 132.
В ином плане высказался Эстерлинг пять лет спустя, в 1933 г., когда Нобелевскую премию получил Бунин. Он писал, что творчество Горького, которое прежде привлекало внимание, сейчас «лишь в малой своей части отвечает необходимым требованиям».* Тем самым, голосуя в 1928 г. в Нобелевском комитете и, надо думать, как член Шведской Академии в завершающей стадии выбора, за Горького, в 1933 г. он уже отдал свой голос за Бунина. В связи с такой переменой в настроениях голосующего академика напрашивается сравнение с ситуацией в 1965 г., когда Нобелевскую премию получил М.А. Шолохов. Его творчество и, особенно, гражданская позиция (см., например, сноску к примечанию 46 в главе 6) во время псевдопатриотической риторики конца 40-х - начала 50-х гг. в гораздо большей степени не соответствовали требованиям, которые подразумевал в 1933 г. Эстерлинг. Что лишний раз подчёркивает, сколь свойственно было Шведской Академии периодически существенно менять свои ориентиры.
* «Svenska Dagbladet», 10.11.1933, s. 1.
По поводу Нобелевской премии Сигрид Ундсет А.М. Коллонтай в ныне опубликованных дипломатических дневниках допустила очевидный ляпсус, свидетельствующий о том, что впоследствии записи свои она правила или восстанавливала по памяти. Так, под датой 22.10.1922 у неё, в то время советника полпреда в Норвегии, записана следующая фраза: «писательница Ундсет, получившая недавно Нобелевскую премию за свой исторический роман...», и т. д.* На самом же деле премию Ундсет присудят лишь шесть лет спустя. Ещё один пример подобного смещения мысли во времени. В эпизоде, касавшемся первой половины 1937 г., она упомянула о своём присутствии на заседании «сессии Верховного Совета» во время служебного приезда в Москву,** тогда как первые выборы в Верховный Совет СССР состоялись только полгода спустя, 12.12.1937, а его первая сессия — через месяц, то есть уже в 1938 г.
*А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922—1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 61.
** Там же, т. 2, с. 368.
Espmark, р. 51.
Там же, р. 183.
А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922—1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 465; запись от 9.5.1930.
Espmark, р. 151.
Расхожая характеристика Мережковского в советских изданиях — «заклятый враг» (напр., БСЭ, 1-е издание, т. 39, 1938, столбец 9). Характерна также реакция посланника СССР в Швеции А.М. Коллонтай на несоответствовавшие действительности слухи о возможном присуждении Нобелевской премии Мережковскому в 1932 г.; она определила его кандидатуру как «политически неприличную» (см. док. 2.6).
Как свидетельствуют воспоминания, Бунин и Мережковский были осведомлены об их парных номинациях. Бунин рассказал Андрею Седых, помогавшему ему во время пребывания в Стокгольме, «что к нему явился как-то Мережковский и сделал странное предложение: составить у нотариуса договор на случай получения одним из них Нобелевской премии. Тот, кому премию присудят, заплатит другому 200 тыс. франков.»* Подобная меркантильная неразборчивость, видимо, была привычной для человеческой натуры Мережковского. Она проявлялась, как в описанном выше случае, не только в условиях эмигрантской неустроенности, но и при материально благополучной жизни на родине в доэмигрантские времена. Когда он грубо льстил известному издателю А. С. Суворину, добиваясь у него дополнительных финансовых преференций. Как и после странного предложения Бунину — в 1936 г., когда бесстыдно унижался перед фашистским диктатором Б. Муссолини в расчёте на получение от итальянского правительства денежного вспомоществления для работы над задуманной книгой об Алигьери Данте.**
Седых Андрей. Далёкие, близкие. Нью-Йорк, 1962, с. 191.
* См.: «Вопросы литературы», №2, 2001, с. 274-287 и №6, 2002, с. 185-186.
См.: Русский Нью-Йорк. Антология «Нового журнала». — М.: Русский путь, 2002. С. 94.
«Минувшее. Исторический альманах». Вып. 8. — М.: Atheneum-Феникс, 1992. С. 322; репринтное воспроизведение одноимённых сборников, выходивших в изд-ве «Atheneum» в Париже. В этом же источнике отмечено, что впоследствии Алданов с таким же предложением обратился к Т. Манну. Последний, однако, выдвинул на Нобелевскую премию 1932 г. И. С. Шмелёва (вместе с швейцарским писателем Г. Гессе). Свою номинацию Манн сопроводил, по сведениям Т.В. Марченко,* следующим пожеланием: «Смею надеяться, что комитет мог бы один раз присудить премию русскому писателю».
Через 14 лет, в 1947 г., уже Бунин, используя свои права нобелевского лауреата, попытался привлечь внимание Нобелевского комитета к творчеству Алданова и вплоть до кончины в 1953 г. повторял свои представления.
* Известия РАН, серия литературы и языка, 56, №6, 1997, с. 23.
Т.В. Марченко. Неизвестные страницы бунинской нобелианы (по материалам архива Шведской Академии). Известия РАН, серия литературы и языка, 56, №6, 1997, с. 23-35.
В 1928 г. Брок, при активном содействии посланника СССР в Осло Коллонтай в получении им визы, побывал в Москве. Поиски в столичных книгохранилищах необходимых ему сведений по славянской филологии прошли успешно, и вернулся он домой, как впоследствии вспоминала Коллонтай, «другом Союза и помогал моей работе в установлении научно-культурных связей с Норвегией».* Однако, как мы знаем сегодня, это не помешало ему в течение трёх лет напористо номинировать неприемлемую для партийных идеологов кандидатуру Бунина.
*А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 211.
Одна из номинаций 1931 г. — от Эммануэля Нобеля, племянника Альфреда Нобеля. В Грасс (Франция), где жил писатель, его шведские поклонники переслали копию письма Нобеля, «что он за Бунина; прочёл пять-шесть его книг и в восторге от них» (из «Грасского дневника» Г. И. Кузнецовой; «Литер.
наследство», т. 84, кн. 2, 1973, с. 276). В начале марта 1931 г. Нобеля разбил инсульт; по мнению Г.П. Олейникова, мужа сестры Э. Нобеля Марты, эта болезнь снизила шансы на успех Бунина в том году (там же, с. 279).
Espmark, р. 62. Это мнение Карлгрена до сегодняшнего дня разделяется многими историками нобелевских номинаций по литературе. Один из знатоков в этой области, главный хранитель Библиотеки Шведской Академии Оке Эрландссон, в беседе с автором 27 февраля 1998 г. высказал убеждённость, что премия Бунина — извинение перед русской литературой за Л. Толстого. Это восприятие корреспондируется с мнением, высказанным в 1933 г. членом Шведской Академии А. Эстерлингом. Откликаясь на Нобелевскую премию Бунина и попутно вспоминая о Толстом, которого «вполне обоснованно считали бесспорным кандидатом», что «к большему сожалению... не помогло», Эстерлинг завершил свою мысль так: «Нобелевская премия этого года стала данью уважения к русскому классицизму, который живёт в произведениях его достойного наследника».*
* «Svenska Dagbladet», 10.11.1933, s. 8.
Вот полная цитата: «В противовес кандидатуре Горького, которую никто никогда и не выдвигал, да и не мог в буржуазных условиях выдвинуть,* белогвардейский Олимп выдвинул и всячески отстаивал кандидатуру матёрого волка контрреволюции Бунина, чьё творчество, особенно последнего времени, насыщенное мотивами смерти, распада, обречённости в обстановке катастрофического мирового кризиса, пришлось, очевидно, ко двору шведских академических старцев».**
Однако пассаж «Литературной газеты» может показаться образцом сдержанности на фоне площадной брани газеты шведских коммунистов «Ny Dag», содержавшейся на деньги из Москвы.*** 10.11.1933, на следующий день после обнародования вердикта Шведской Академии, она охарактеризовала Бунина «писакой третьего сорта», создавшего «несколько простеньких порнографических опусов из жизни русской деревни в царское время», а о решении академиков отозвалась как о «необходимости ухватиться за первого попавшегося русского белогвардейца в целях политической демонстрации». Как ни удивительно, но ругань «Ny Dag» оказалась частично в резонансе с дневниковыми высказываниями в адрес почётного академика Императорской академии наук Бунина президента академии великого князя и поэта Константина Константиновича. Он записал их в 1910 г., прочтя присланные писателем книжки стихов и рассказов и перевод «Манфреда» Байрона. «Но что за разочарование, — писал он. — Стихи не поэтичны... И в стихах и в рассказах попадается нескромность, граничащая с порнографией».****
Горький четырежды выдвигался на Нобелевскую премию: в 1918, 1923, 1928 и 1933 гг.; см. табл. 1.3 и 2.3.
* «Литературная газета», 29.11.1933.
** Собственно, никто этого и не скрывал. Касаясь общественного лица органа шведских коммунистов, Коллонтай в июне 1935 г. записала в своём дневнике, что «по вопросам мировой политики газету считают нашим рупором»; А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922—1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 288.
****К.Р. Дневники. Воспоминания. Стихи. Письма. — М.: Искусство, 1998. С. 337.
Бунин владел «нансеновским паспортом» и принципиально не желал принимать иностранное подданство. Эта юридическая реальность, позволившая Коллонтай
настаивать на недопущении приёма во французском посольстве, доставила устроителям церемонии вручения наград немало других дополнительных хлопот. В частности, было принято решение отменить в 1933 г. традиционный подъём над зданием «Гранд-отеля», где на время нобелевского фестиваля останавливаются лауреаты, национальных флагов государств, гражданами которых они являлись. Жена Бунина так вспоминала об одном эпизоде, связанном с отсутствием у них гражданства: «9 ноября. Завтрак... Телеграмма Кальгрена (видимо, Антона Карлгрена — А.Б.) нарушила наш покой. Он спрашивает, какое подданство у Яна. Ответили: „refugie russeC* Мы не знаем, хорошо это или плохо».**
* «Русский изгнанник», фр.
** В.М. Муромцева-Бунина. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. — М.: Советский писатель, 1989. С. 482.
Почётным покровителем конгресса был король Швеции Густав V, почётным президентом Оргкомитета — принц Евгений, известный шведский художник, автор оформления Галереи принца, одного из помещений здания стокгольмской Ратуши. В Галерее принца ежегодно 10 декабря, после торжественного банкета в Голубом зале Ратуши, король и королева дают аудиенцию лауреатам Нобелевской премии данного года, а в пристенных витринах выставляются для обозрения гостями полученные лауреатами награды — дипломы и золотые медали.
Справедливости ради следует отметить, что Коллонтай была не первой, кто попытался заинтересовать власти Советского Союза феноменом нобелевского движения. Как рассказал автору историк науки В. Д. Есаков, при просмотре документов из АП РФ он обнаружил записку Н.И. Бухарина на имя генерального секретаря ЦК ВКП(б) Сталина, в которой тот отчитывался перед политбюро ЦК о поездке летом 1931 г. в Лондон на 2-й Международный конгресс по истории науки и техники. Будучи руководителем прибывшей на конгресс советской делегации, он особо подчёркивал «высокую цену» в современном научном мире Нобелевской премии — не только для увенчанного ею учёного, но и для престижа государства, под флагом которого учёный её получил.
В дневниковой записи, сделанной в августе 1929 г., Коллонтай дала своему ближайшему помощнику следующую ёмкую характеристику: «Мирный, как всегда рассеянный в обиходе, но прозорливый в политике».*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 420.
Из письма от 5.1.1931: «Ну... теперь я хочу Вам по секрету (!)... и вот — предвидя провал — я всё же хочу рискнуть. С одной стороны, хвалит меня умнейший человек Европы, то-нкий учёный. Вы его знаете как самого себя.* Раз. Другое: имею некоторый багаж; 26-28 иностранных изданий на двунаде- сяти языках. Два... Э, думаю, рыскну,** зная, что на 99 — провал. По-слал Агреллю 4 книжки немецкие и — письмо. Скромное... Сельме Лагерлев послал деликатный привет и книжку. Если Агрелль, паче чаяния, представит, — но думаю, опять или Бунина или Мережковского представит, — тогда я всё же пройдусь по комитету и освоюсь. Одобряете этот жест наглости? или... сумасшествия?»*** Подробный обзор многолетних попыток Шмелёва обеспечить у номинаторов Нобелевского комитета по литературе поддержку своей кандидатуры опубликовал преподаватель русской литературы Гётеборгского университета и знаток творчества писателя Магнус Юнггрен.****
Скорее всего идёт речь о Томасе Манне, выдвинувшем в 1931 г. кандидатуру Шмелёва на Нобелевскую премию. Написание слитного слова «тонкий» через дефис (как и ниже слово «послал») — стилевая особенность писателя, применявшаяся преимущественно в эпистолярных текстах, когда появлялась необходимость особо подчеркнуть протяжённостью звука важность этого слова или, наоборот, при желании поиронизировать или поерничать (см., например, примечание 5 к док. 2.15).
* Так в тексте. Заменив в слове букву «и» на «ы», писатель пытается поиронизировать над самим собой в связи с задуманным начинанием.
** Иван Ильин и Иван Шмелёв. «Переписка двух Иванов». Т. 1. — М.: Русская книга, 2000. С. 190.
*** «Всемирное слово», № 15, 2002, с. 13-15.
Из письма от 21.10.1931: «Кони ещё в 12-м имел намерение меня представить, да я молод был от литературы».*
* Иван Ильин и Иван Шмелёв. «Переписка двух Иванов». Т. 1. — М.: Русская книга, 2000. С. 235.
М.А. Алданов был впервые номинирован на Нобелевскую премию только в 1947 г. (см. табл. 4.2), то есть четырнадцать лет спустя после выхода в свет книги В.Ф. Иванова.
В.Ф. Иванов. От Петра Первого до наших дней. Русская интеллигенция и масонство. Харбин, 1934, с. 541-544.
«Дружба народов», №8, 2001, с. 93-94; Вс. Иванов не конкретизировал дату описанной им мистификации, но по времени его знакомства с Сорокиным это могло произойти между началом 20-х гг. и 1928-м годом смерти последнего.
Документ 2.1
Номинация проф. О.Д. Хвольсона в Нобелевский комитет по физике; отправлена из Ленинграда 6.1.1930, получена в Стокгольме 11.1.1930.
31 марта 1928 года в английском журнале «Nature» появилось сообщение проф. Ч.В. Рамана, написанное в Калькутте 16 февраля, в котором исследователь описал открытое им новое явление. Оно известно ныне под именем «эффекта Рамана».
Однако представляется несомненным, что профессора Г. С. Ландсберг и Л. И. Мандельштам из Москвы 21 февраля наблюдали и объяснили то же самое явление.1 Профессор Макс Борн из Гёттингена обстоятельно ознакомлен с положением вещей и даже кое-что об этом опубликовал.2 К сожалению, русские исследователи нс торопятся обнародовать свои открытия.3 Если бы они 21 февраля написали в «Nature», то их сообщение появилось бы раньше, чем сообщение профессора Рамана, мы сегодня имели бы нс «эффект Рамана»,4 а эффект «Ландсберга-Мандельштама» или эффект был бы назван именами всех троих. Поэтому было бы неправильно придавать решающее значение случайному упущению русских учёных. Я позволю себе поэтому предложить следующее: Нобелевскую премию по физике за
1930 год разделить — одну половину присудить профессору Ч.В. Раману из Калькутты, а другую профессорам Е.С. Ландсбергу и Л. И. Мандельштаму из Москвы.5
Перевод с немецкого языка.
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1930 г., лист 74.
В декабре 1928 г. Хвольсон отправил по почте Мандельштаму открытку, в которой просил «указать время, когда Вы впервые увидели новые линии. Я пишу статью, и мне было бы очень важно получить эти сведения». 18 декабря Мандельштам ответил: «В первый раз мы обратили внимание на появление новых линий 21 февраля 28 г. На негативе от 23-24 февраля... новые линии были видны уже ясно. Наша установка была малосветосильна, и поэтому мы решили... перейти к более светосильному устройству. По разным посторонним причинам наша работа затянулась*. Вполне хорошие негативы были получены с новой установкой в половине апреля...»**
Намёк на хлопоты, связанные с арестом родственника Мандельштама; см. настоящую главу и примечание 10 к ней.
* И.Л. Фабелинский. К истории открытия комбинационного рассеяния. — М.: Знание, 1982. С. 38-39.
М. Born. «Naturwissenschaften», № 16, №39, 1928, S. 741.
См. примечание 9 к настоящей главе.
Номинатор, видимо, подразумевал, что расстояние до Лондона из Москвы для письма короче, чем из Калькутты.
В соответствии с уставными требованиями при присуждении одной премии трём лицам она может быть поделена на три равные доли, если заслуги каждого из отмечаемых примерно одинаковы, или в пропорции, предложенной номинатором, если заслуги одного из них явно выдаются в сравнении с двумя остальными. Во всяком случае, проф. Хвольсон своим предложением определённо выделил преимущественное положение Рамана в проблеме выбора наиболее достойного претендента на Нобелевскую премию.
Документ 2.2
Из выступления президента АН СССР и директора ФИАН С. И. Вавилова на собрании парторганизации ФИАН 25.9.1947 при обсуждении закрытого письма ЦК ВКП(б) о «деле Клюевой и Роскина»)
В прошлом году в английском журнале «Discovery» была статья о росте науки вообще на всём белом свете.2 При этом автор поступил чрезвычайно просто. Он взял нобелевских лауреатов, распределил по странам и национальностям.3 Оказалось, что СССР очутился на одном из незавидных мест, потому что у нас оказалось всего два лауреата: Павлов и Мечников. Поэтому тот же автор, раскланиваясь перед СССР, обещая ему светлое будущее, всё же указывает, что до сих пор наука в СССР плохо развива-
ется. Если заглянуть за кулисы нобелевских премий, то увидим, с одной стороны, что премии даются действительно достойным людям. Почти нс было случая, чтобы они давались людям случайным.4 Но при этом очень большое число такого же достоинства людей остаётся обойдённым. Причём в этом есть система и намеренность.
Скажем, в числе лауреатов числится Маркони. Между тем юридически доказано и давно было известно и признано нс только нами, но и итальянцами, например, учителем Маркони Аугусто Риги, что лицом, открывшим практическое радио, был Попов. Маркони в лучшем случае мог бы претендовать на соавторство. А Нобелевскую премию получил Маркони, а не Попов.
Ещё один пример, недавний. Комбинационное рассеяние света было открыто совершенно независимо в двух городах: в Калькутте и Москве. При этом надо сказать, что работа в Москве была сделана куда с большей тщательностью и осторожностью. Разница в успехе заключается в том, что индусский исследователь Раман поступил «по-американски». У нас сегодня советовали нс торопиться с публикацией. Раман поступил иначе. Заметив некоторое смещение спектра, он немедленно послал телеграмму в «Nature». Через два-три дня сообщение появилось. Должен при этом сказать, что первое сообщение содержало несомненную ошибку. Там был открыт нс эффект Рамана, а обнаружена флюоресценция морской воды. Но через неделю был на самом деле получен Рамановский эффект... Так совершенно отдельно и независимо друг от друга в двух отдалённых друг от друга местах мира одновременно открыли важное явление... В итоге Раман получил Нобелевскую премию, а Мандельштам и Ландсберг остались без премии.
Не могу не отметить следующее: к несчастью, и у нас в отечестве советское открытие во многих случаях стараются замалчивать. Мне лично пришлось вести борьбу по этому вопросу даже в таком авторитетном месте, как в пленуме Сталинского комитета, о чём я подал соответственный, г 7 как моряки говорят, «рапорт»/
ЦАОДМ, фонд 6862, опись 1, ед. хр. 7, л. 95-97.
О «деле профессоров Клюевой и Роскина» см. в главе 6.
Е.М. Friedwald. Science and political power. «Discovery», 7, № 10, 1946, pp. 292-298.
Оговорка. В статье Фридвальда указывались только страны, гражданами которых являлись лауреаты. Об их национальности, в её советском понимании, в тексте статьи нет ни слова.
26 лет спустя, в 1975 г., президент АН СССР А.П. Александров на встрече в ЦК КПСС говорил о том же самом (см. док. 8.51).
Подразумевается дискуссия, возникшая на том же партийном собрании по поводу допустимости публикации в 1946 г. в «Докладах АН СССР» двух статей В. И. Векслера об открытом им принципе автофазировки в ускорителях элементарных частиц, позволявшем увеличивать их энергию в тысячи раз. Её участники высказывали при этом полярные мнения.*
* ЦАОДМ, фонд 6862, опись 1, ед. хр. 7, л. 47-48 и 55-56; см. док. 6.37.
7 О каком открытии вёл речь С. И. Вавилов, установить не удалось.
Документ 2.3
Из выступления члена-корреспондента АН СССР И.Е. Тамма на заседании оргкомитета Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики университетов и вузов 4 марта 1949 г.
...В последнее время особенно остро ставится вопрос относительно защиты нашего научного приоритета в отношении к ряду крупнейших открытий... Остановлюсь на ряде наиболее ярких примеров.
Открытие комбинационного рассеяния Мандельштамом и Ландсбергом, приоритет которого был неправильно приписан Раману. Это, как известно, вызвало протест со стороны Н. Бора, отказавшегося от должности члена экспертной комиссии при Шведской академии наук в знак протеста против присуждения Раману премии за это открытие.1
ГАРФ, фонд 9396, опись 1, ед. хр. 251, л. 94-95.
Ошибочное утверждение. Бор номинировал Рамана дважды, в 1929 и 1930 гг., но не был среди номинаторов Ландсберга и Мандельштама. Сама же эмоциональность выступления оратора была более чем уместна. И.Е. Тамм был в жизни многим обязан Мандельштаму, прежде всего, как своему учителю. В начале 20-х гг., по рекомендации А.Г. Гурвича, близкого родственника последнего, Тамм перебрался в Одессу, получил штатное место во вновь созданном Политехническом институте и стал «на всю жизнь ближайшим учеником, другом, сотрудником, ...вместе с женой поселился в доме семьи Мандельштамов, заняв пустовавшую комнату... брата жены Л. И.; её хозяина посадила ЧК».*
* Е.Л. Фейнберг. Родоначальник (о Леониде Исааковиче Мандельштаме). «Успехи физических наук», 172, № 1, 2002, с. 98.
Документ 2.4
Из выступления академика А. А. Андронова на заседании оргкомитета Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики университетов и вузов 2 марта 1949.
...Когда Д.Д. Иваненко... сказал, что первая статья Мандельштама и Ландсберга была опубликована в журнале «Naturwissenschaften», то Н.С. Акулов сказал — «там была ссылка на Рамана». А когда я сказал, что
это странное замечание и как будто подрывающее известный в Советской России, а частично и вне Советской России, факт, что по существу это открытие было сделано раньше открытия Рамана, т. Акулов сказал со странным выражением: «посмотрите и проверьте».1
ГАРФ, фонд 9396, опись 1, ед. хр. 251, л. 19.
Дискуссии по поводу правомерности присуждения Королевской академией наук Нобелевской премии по физике 1930 г. одному Раману продолжаются в России и три четверти века спустя после состоявшегося события; см., например, газету «Поиск» от 31.1.2003, с. 11, а также «Вестник РАН», № 3, 2003, с. 215-219.
Документ 2.5
Из дневника полпреда СССР в Стокгольме A.AL Коллонтай, с 7 по 21.12.1931.
.XII. Была на торжественном заседании по раздаче премий Нобеля в научной области и по художественной литературе. Встретила Трюгера... Говорила долго с испанским посланником Педро Гарсия Кондэ... В разговоре с Кондэ и немецким посланником (немцы получили обе научные премии)1 Кондэ высказал мысль, что по мировой славе Горький является первым кандидатом на премию по художественной литературе, и удивился, что Горький сё до сих пор нс получил.
АВП РФ, фонд 0140, опись 15, папка 114, сд. хр. 265 (1931), л. 176.
К. Бош и Ф. Бергиус по химии и О. Варбург по физиологии и медицине.
Документ 2.6
Из письма посланника СССР в Швеции А.М. Коллонтай члену коллегии НКИД СССР Б. С. Стомонякову, от 15.11.1932, № 133с.
...Эти недели в Стокгольме проходят под знаком уже реального сближения Швеции с Англией. Комиссия по переговорам для обновления торгдоговора1 или замене прежнего новым уже недели две как выехала в Англию... Нобелевская премия в этом году по линии литературной будет присуждена Гальсворфи2 (Англия). Одно время поговаривали о Горьком.3 Враждебные нам круги4 выдвигали Мережковского. Мне пришлось кое с кем поговорить по этому поводу и указать через дружески к нам расположенных профессоров, что эта кандидатура «политически не прилична» по отношению нас и что эсдековский5 кабинет не может не понимать этого.6
По поводу представления Нобелевской премии Гальсворфи многие левые общественные деятели и литераторы выступили в печати с протестом, считая премию более заслуженной Горьким.
Но в этом случае роль сыграли англофильские настроения... Нс подлежит сомнению, что шведская буржуазная пресса ориентируется на английское сближение и усиленно подготовляет общественное мнение в этом духе.
АВП РФ, фонд 0140, опись 16, папка 115, ед. хр. 280, л. 119.
Торговый договор.
Дж. Голсуорси.
Слухи не соответствовали действительности; в 1932 г. кандидатура М. Горького не рассматривалась (табл. 2.3).
Предположение Коллонтай о «враждебных нам кругах», выдвигавших на Нобелевскую премию Мережковского, не отвечало действительности; последнего, начиная с 1930 г., регулярно представлял только единственный номинатор — верный поклонник его творчества, профессор Лундского университета П. Агрелл.
социал-демократический.
В 1932 г. Мережковский номинировался вместе с Буниным (табл. 2.3). Казалось бы, информаторы Коллонтай, сообщая о Мережковском, должны были поставить её в известность и о напарнике, кандидатура которого являлась для партийных идеологов не менее «политически не приличной». Видимо, доставленная посланнику СССР информация оказалась неполной; во всяком случае, как явствует из док. 2.7, награждение Бунина в следующем году для Коллонтай стало полной неожиданностью.
Документ 2.7
Члену коллегии НКИД т. Стомонякову. Сов. секретно. 16 ноября 1933, № 160с.
Дорогой Борис Спиридонович!
...Присуждение премии Нобеля по литературе белому эмигранту Бунину1 нс имеет отношения к приведённым мною выше настроениям настороженности,2 что я тщательно проверила. Присуждение это носило весьма случайный и внезапный характер.3 Во всяком случае, шведпра4 бессильно было предотвратить этот шаг международного комитета. «Старики» (в комитет со шведской стороны входят профессора и академики, которым по меньшей мерс 80 лет, есть только один «юноша» среди них, ему — «всего» 65 лет) сошлись на финском писателе Силланпяя.6 Однако как раз за несколько дней до голосования отношения профессорско-учёных кругов обострились с финнами из-за преследования шведского языка в университетах.7 Выдвинули какого-то допотопного грека-лирика.8 На нём члены комитета нс могли собрать большинства. Тогда за два дня до голосования кто-то выдвинул Бунина. На нём остановились, так как против него никто «ничего нс имел».
Кандидатура Бунина появилась в печати впервые накануне голосования. Я имела частную беседу с минпросвещения9 на этот счёт, но он, будучи сам изумлён таким поворотом дела, объяснил мне, что комитет не поддаётся никогда воздействию, что «старики» строго оберегают свою независимость от влияний на них со стороны правительства, как бы неуместен и нецелесообразен ни был их выбор. Я проверила, что в самом деле бывали случаи, когда премию присуждали вопреки явному неодобрению шведпра. Из бесед с верхами социал-демократической партии на эту тему, причём я им высказывала своё мнение о нетактичности присуждения премии белоэмигранту, я поняла, что этот акт старых академиков нс встречает никакого сочувствия и является лишь выражением тупости и недружелюбия к нам со стороны ограниченного круга старой закостенело консервативной профессуры. Газеты, даже «Аллсхандра», отнеслись критически к выбору комитета и ставили вопрос: почему нс Горький...10
А. Коллонтай
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, сд. хр. 301, л. 105-106 (1933).
Решение Шведской Академии объявлено 9 ноября 1933 года.
Как отмечалось в приводимом письме Коллонтай в Москву, настороженность в шведско-советских отношениях возникла «после начавшегося шума вокруг финского дела», то есть очередного шпионского скандала, в который оказалась замешана советская разведка, и последовавшего вслед за этим демонстративного отказа видной журналистки Э. Клейн, супруги министра социальных и внутренних дел Швеции Е Мёллера, от запланированной поездки в Москву.
Далее Коллонтай отмечает: «7-го ноября на нашем оживлённом, многолюдном приёме (был весь дипкорпус и видные деятели) МИД представлен был чиновниками. Эти штрихи показательны в смысле настроения верхов в первые дни „шумихи44».*
* АВП РФ, там же, л. 105.
Предположение неверное (см., например, примечание 36 к данной главе).
То есть «шведское правительство». Подобные сокращения в 20-30-х гг. обычно использовались в бюрократических формулировках документов, готовившихся в ЦК ВКП(б) и НКИД СССР. Приведём в качестве примера такого новояза текст из постановления политбюро ЦК от 10.11.1929 по поводу предполагавшейся кандидатуры Л.Б. Каменева на пост полномочного представителя СССР в Великобритании: «...Совпра хотело бы знать — нет ли возражений со стороны Велпра против кандидатуры Каменева».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 162, ед. хр. 8, л. 6.
Неоднократно повторявшееся и далее заблуждение Коллонтай относительно реальной возможности шведского правительства повлиять на решения нобелевских учреждений.
Излагаемая версия не соответствует действительности, даже если её рассматривать на уровне слухов. Источником слухов могла бы быть только пресса, обычно охотно муссирующая любую утечку информации. Но в данном случае о финском прозаике шведские газеты вообще не упоминали. Лишь 10 октября, за месяц до избрания лауреата премии 1933 г., провинциальная газета «Сюдсвенка дагбладет» сообщила о Силланпяя* как об одном из номинантов Нобелевского комитета. «Не пытаясь квалифицировать, — писала газета, — его творчество с точки зрения того, достоин ли он этой награды, можно без сомнения утверждать, что этот финский прозаик — лучший писатель своего отечества в своём жанре», далее следовал разбор его романа «Путь человека» — и ни единого слова о нём как претенденте на Нобелевскую премию.**
Силланпяя получил Нобелевскую премию по литературе в 1939 г.
* Анализ публикаций в шведской прессе того времени, потребовавшийся для данного примечания, был проведён, по просьбе автора, профессиональным переводчиком с шведского языка на русский Эми Валлениус.
Одним из эпизодов «языковых войн» шведов и финнов стал инцидент на празднествах в связи с 500-летнем шведского парламента. «Финские гости... отличились: свои приветственные речи шведам они произнесли не по-шведски, а на финском языке, которого здесь никто не понимает. Это рассматривается как нетактичная „демонстрация44... Выступления финнов на торжествах по- фински рассердили шведов, финнов высмеивают за узость, нетактичность».*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 286; запись от 1.6.1935.
Костас Паламас, греческий поэт, неоднократно выдвигавшийся на Нобелевскую премию по литературе.
Так сокращённо называется в документе министр просвещения Швеции.
На премию 1933 г. М. Горький выдвигался С. Агреллом вместе с И. Буниным; возможно, на номинатора повлиял протест группы молодых шведских литераторов по поводу невнимания Шведской Академии к Горькому (см. примечание 7 к док. 2.6).
Документ 2.8
Члену коллегии НКИД т. Стомонякову. Секретно, 5 декабря 1933, № 175с.
...По вопросу о присуждении премии Нобеля по литературе Бунину я Вам уже писала в прошлом письме, указав, как и чем вызвано было это решение Нобелевского комитета. Что старики-академики настроены нс в нашу пользу, это, конечно, нс подлежит сомнению. Но характерно, что шведобщественность1 и почти вся, даже буржуазная, пресса весьма критически отнеслись к выбору Бунина как представителя словесности на русском языке, достойного премии Нобеля. Даже «Аллехандра» писала, что как-то неудобно выглядит, что в списке имён, награждённых премией Нобеля, русскую литературу — страну Толстого — представляет Бунин. Во многих газетах отзывы ещё резче... Сандлер2 признался мне, что он ничего не читал и не знал Бунина.
Однако белые газеты и тот шум, какой белые в Париже подняли вокруг Бунина, не мог не найти отражения и в Швеции. Появилась заметка, что французский посланник Госсен будет представлять Бунина при торжествах вручения премии. В «Последних Новостях»3 стояло, что французский посланник даёт официальный обед в честь Бунина и что обед этот входит в церемониал торжеств. В связи с Буниным здесь проявляет особенную активность пресс-атташе французского посольства, председатель союза инжурналистов,4 некий де-Шассен, бывший русский, хотя и уехавший во Францию до революции. Он писал о Союзе пакостные книги. Фигура к нам враждебная. Вокруг Бунина, с помощью союза инжурналистов,4 он развивает весьма оживлённую активность, являясь же атташе при французском посольстве, вносит и сюда свою «нотку».
Поэтому я решила поговорить напрямик с Сандлером, воспользовавшись свиданием с ним.5 Я, во-первых, ему указала на то неблагоприятное впечатление, какое вообще на нас произвело избрание Бунина предметом премии; во-вторых, если уж кабинет нс мог этому помешать, я попросила Сандлера по крайней мерс воздействовать на прессу с тем, чтобы приезд Бунина нс принял бы, под воздействием враждебных к нам элементов белой эмиграции, характер политической кампании против Союза, выставления Бунина «жертвой» и т. п. Я также просила Сандлера «частным образом» узнать, в самом ли деле французское посольство вовлечено в церемониал по чествованию Бунина? Сандлер, хотя и оговорился, что пресса в Швеции не подлежит воздействию МИДа,6 обещал, однако, «сделать возможное», а также дать мне «частным образом» справки о церемониале, добавив, что избрание Бунина предметом для награждения в высшей степени неприятное для шведпра. Через несколько дней зам. Сандлера, барон Гамильтон, просил меня заехать в МИД и сообщил, что, во-первых, вопреки обычаю, во время нобелевских торжеств нс будут вывешены флаги тех стран, чьи граждане получают премию. Кроме того, «Бунин человек больной», может быть он нс сможет присут-
ствовать на торжествах, и премия, в таком случае, будет ему послана в отель.
МИД, как я узнала, делал попытки, чтобы Бунин вообще сюда нс приехал, но попытки эти нс удались. Гамильтон сказал мне также, что французское посольство «официально» в чествовании Бунина не участвует, но добавил, что, конечно, может быть французы «частным образом» собираются «чествовать» Бунина. Во всяком случае, уже известно, что де- Шассен организовывает вечер иностранных журналистов в честь Бунина. Нашего ТАССа, тов. Зейферта, на вечере этом, конечно, не будет. Я тоже, разумеется, отказалась быть на торжестве при вручении премии.7 Гамильтон осведомился: «Но если бы Бунин был болен в этот день, Вы бы не отказались присутствовать?»
МИД, после моего разговора с Сандлером, проявляет несомненное стремление смягчить углы по поводу нетактичного поступка академиков при выборе Бунина.
По физике Нобелевский комитет избрал немца, бежавшего в Англию от гитлеровского режима. Но это лицо вызывает полное сочувствие кабинета, как пострадавшее от фашистского режима....8
А. Коллонтай
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, ед. хр. 301, л. 120—122 (1933).
Так сокращённо в документе говорится о шведской общественности.
Министр иностранных дел Швеции.
Ежедневная русскоязычная газета, издававшаяся в Париже под редакцией лидера кадетов в предреволюционной России историка П.Н. Милюкова вплоть до 14.6.1940, когда в Париж вошли немецкие войска.
Сокращённое обозначение иностранных журналистов.
За год до этого письма, 15.10.1932, Коллонтай, после первого визита к министру иностранных дел в пришедшем к власти социал-демократическом правительстве, записала в дневнике весьма непрезентабельную его характеристику: «Сандлер холодно-сухой. Он мне напомнил высохшую моль», хотя, по её же словам, его «считают высокообразованным и умным», добавив ниже, что тот был переводчиком на шведский язык «Капитала» К. Маркса.*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 131.
Знаменательно, что то же самое королю Швеции Оскару II пришлось объяснять вновь аккредитованному чрезвычайному посланнику Российской Империи в Швеции барону Ф.А. Будбергу при приёме верительных грамот 12.6.1905 в следующих словах, изложенных посланником в его сообщении в Петербург: «.. .Король прибавил, что на его поддержку и на корректность его правительства я могу рассчитывать смело при выполнении моих обязанностей. Единственно, где, к сожалению, он не хозяин, это печать; нападки её на нас не раз были ему крайне прискорбны, и он просит не видеть в них ничего иного кроме того, что они в действительности представляют, т. е. выражения крайних партий, с которыми и ему приходится считаться».*
* АВП РИ, фонд 133, опись 470 (1905), ед. хр. 111, л. 97.
Секретарь Бунина в Стокгольме Андрей Седых* с излишней самоуверенностью так откомментировал отсутствие Коллонтай на церемонии вручения нобелевских премий, хотя оно не выходило за рамки общепринятого в дипломатической практике выражения недовольства тем или иным мероприятием: «Журналисты встретили Бунина на пограничной станции... Интересовало их, кто представит Бунина королю. По традиции это делает посол той страны, откуда родом лауреат. Но посол был советский — Коллонтай, — я и сказал по адресу этой дипломатки что-то очень нелюбезное. В утренних стокгольмских газетах это превратилось в своего рода политическую сенсацию, и Коллонтай заявила, что она на торжество раздачи премий вообще не явится.»**
Псевдоним писателя Я.М. Цвибака; позаимствовал он его, видимо, у поэта-символиста Серебряного века Б. Н. Бугаева (Андрей Белый), трансформировав, тем самым, вторую часть псевдонима в «Седых».
* А. Седых. «Далёкие, близкие». Нью-Йорк, 1962, с. 195-196.
8 Э. Шрёдингер, один из создателей квантовой механики.
Документ 2.9
Члену коллегии НКИД т. Стомонякову. Секретно, 28 декабря 1933, № 178а
.. .По поводу Бунина спешу Вам напомнить (см. мой прошлый доклад), что чуть ли не на другой же день после того, как стало известно принятие его кандидатуры на премию Нобеля, я была у Сандлера и прямо ему сказала о том неблагоприятном впечатлении, которое произведёт в Москве такое решение Нобелевского комитета. Сандлер выражал своё недоумение и сожаление по поводу выбора Бунина, говоря о том, что шведпра бессильно влиять на выбор комиссии. Таким образом, я уже выполнила Ваше задание. Могу указать, что шведпра исполнило мою просьбу, связанную с премией Нобеля, и явно обуздало шведскую прессу во время пребывания Бунина в Стокгольме.1 По крайней мере, никаких политических выходок по нашему адресу пресса себе не позволила, и статьи не выходили за рамки литературных панегирик Бунину. Официоз же «Социалдемократен» проявил даже несколько иронический тон по отношению к чествованию Бунина.
Нобелевские торжества прошли обычным церемониалом, с приёмом у короля, обедами, чаями и пр. Мы, разумеется, оставались совершенно в стороне. «Св. Дагебладет» отметила отсутствие представителя Союза на торжестве вручения премии.
Однако не могу не обратить Ваше внимание на то, что два посольства дали чай в честь Бунина: чехословаки (это их право)2 и французы. Такая некорректность тем более недопустима, что, как вы знаете из моего предыдущего доклада, я посредством мидовцев «частным образом» наводила справку: «Неужели французы окажут Бунину приём?» Мой разговор, конечно, передан был во французское посольство.
В связи с приездом Бунина выявились наиболее активные белогвардейские фигуры, проживающие в Швеции. Мы их взяли на заметку. Обычно 5х
о них слышно раз в год, когда они с помощью своих шведских «покровителей» (связанных с двором) устраивают вечер в пользу русской церкви. Французское посольство до сих пор являлось активным участником этих вечеров. Очевидно, на этом тоже сказывается роль французского пресс- атташе де-Шассена (Хейсина), продвигавшего Бунина и признававшегося нашему ТАССу, что он — «личный друг» Бунина.
В связи с нобелевскими торжествами я ещё раз наглядно убедилась, Q какую мы сделали оплошность, не прислав на съезд истории искусства наших делегатов этой осенью. Такие съезды и наше в них участие — крайне полезны для закрепления связей с учёным миром и для поднятия нашего престижа и в этой области.
А. Коллонтай
АВП РФ, фонд 1040, опись 18, папка 117, ед. хр. 322, л. 3-5 (1934).
Всё это не более чем собственное восприятие Коллонтай тонуса шведской прессы во время нобелевских торжеств 1933 г. Не может не привлечь внимание, что в конце 1902 г., при беседе с русским посланником Е.К. Бюцовым, король Оскар II, коснувшись нападок прессы на политику России, почти дословно использовал те же обороты речи, что советский посланник употребит в сходных обстоятельствах три десятка лет спустя, однако в полярно противоположных значениях. Авторы антироссийских публикаций, констатировал король, находятся «под покровом широкой свободы слова, которую законы представляют печати и обуздать которую правительство бессильно» (курсив мой А.Б.)*; см. также примечание 6 к док. 2.8.
* АВП РИ, фонд Канцелярии МИД за 1902 г., опись 470, ед. хр. 94, л. 116.
Имеется в виду, что в 1933 г. Чехословакия не имела нормальных дипломатических отношений с Советским Союзом и потому отсутствовали юридические основания для предъявления претензий по поводу участия её официальных представителей в Стокгольме в чествовании Бунина. Само по себе особое отношение Чехословакии как страны к триумфу русского эмигранта находит своё объяснение в той кардинальной поддержке, что оказывали президент и правительство республики представителям русской гуманитарной науки и литературы, нашедшим в 20-30 гг. прибежище в Чехословакии. Совет русских профессоров, получивший официальный статус, был наделён правом приглашать, с гарантией полного материального обеспечения, учёных, осевших в других государствах Европы. Студенты русских учебных заведений в Чехословакии получали стипендию, бесплатную одежду и учебники, медицинскую помощь и пр. Требовавшиеся на такую широкую поддержку огромные материальные средства правительство заимствовало из той части золотого запаса России, которая во время гражданской войны, при взятии в 1919 г. Казани, оказалась в руках командования чехословацким корпусом и затем была вывезена через Владивосток в Европу.*
Маслов. «Назовите это чудом. Первая волна русской научной эмиграции в Чехословакии»; газета «Поиск», № 18, 2000, с. 12.
Переписка между миссией СССР в Швеции и Москвою по поводу съезда по истории искусств в Стокгольме — в док. 2.11-2.14.
Документ 2.10
Из дневниковой записи полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай от 13.12.1933.
В дипломатических кругах очень интересуются сближением Бека1 (Польша) с Гитлером. Шефы миссий ездят друг к другу, наводят справки, ищут информации, особенно волнуются французский посланник и Хурбан (Чехословакия). Но я его холодно приняла. Хурбан же представитель дружеской к нам страны, зачем же он дал волю своим личным симпатиям к эмигрантам и устроил приём и ужин в честь Бунина? Нобелевский комитет по присуждению мировой премии за беллетристику2 присудил премию Бунину как лучшему русскому писателю. Почему не Горькому? Почему не Шолохову?3 Его знают и любят в Скандинавии.
Сандлер вроде как бы оправдывался передо мной за премию Бунину, проживающему в Париже. «Кто такой этот Бунин? — спросил меня Сандлер, — я никогда не слышал о нём в литературном мире. К сожалению, — добавил Сандлер, — кабинет в этом вопросе бессилен повлиять на выбор кандидата на премию. Нас бы просто не послушали. Я надеюсь, вы сумеете объяснить вашему правительству».
В Москве, конечно, не понравится, что шведы выдвинули на мировую премию эмигранта, но факт тот, что Нобелевский комитет2 состоит из архиреакционных стариков, которым всем за восемьдесят лет, и их выбор кандидата на премию уже не раз вызывал неприятности в Швеции. Меня больше интересует, кто подсказал этим архаичным старцам из Нобелевского комитета2 имя Бунина?4 Его произведения только сейчас появляются на книжном рынке. Говорят, будто пресс-атташе французского посольства Шоссен (собственно — Хейсин), сам русский эмигрант, очень хлопотал у стариков за Бунина.5 Во всяком случае, шведы могли бы быть тактичнее, когда у нас идут серьёзные переговоры.. .6
А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922—1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 198-199.
Министр иностранных дел Польши.
Подразумевается Шведская Академия — учреждение-наделитель премий по литературе.
К кандидатурам Горького и Шолохова Коллонтай вновь возвращается в декабре 1934 г. (док. 3.9).
Ответ на этот недоуменный вопрос содержится в табл. 2.3.
Стопроцентно абсурдное предположение, констатирующее полную некомпетентность автора записи по части механизма рассмотрения кандидатур на Нобелевскую премию и выбора между ними того, кто становится владельцем награды за соответствующий год.
Имеются в виду начавшиеся в ноябре 1933 г., в условиях тяжелейшего экономического кризиса, охватившего все промышленно развитые страны, сложные переговоры о получении Советским Союзом у Швеции крупного кредита
в 100 млн крон для закупки шведского промышленного оборудования. Кстати, пространная запись от 10 декабря, в день церемонии вручения нобелевских премий, полностью посвящена этим переговорам, проходившим в Стокгольме между официальными правительственными делегациями Швеции и СССР.* И ни единого слова о Бунине.. .Да и на цитируемые строки приходится лишь половина текста записи, датированной 13 декабря. Что может показаться весьма странным на фоне активной и многословной переписки полпреда с Москвой о Нобелевской премии 1933 г., продолжавшейся до 16.1.1934 (док. 2.7-2.9, 3.1). Но дело в том, что Коллонтай отлично понимала тщетность каких-либо демаршей по этому поводу, а все послания начальству были не более чем шумовым сопровождением неприятного для цековских идеологов события...
* Коллонтай, с. 195-197.
Документ 2.11
Из дневниковой записи А.М. Коллонтай от 8.12.1922
...Второе интересное событие за эти дни — это сообщение, что советское правительство утвердило полномочия Нансена для оказания международной помощи немцам и австрийцам, интернированным у нас в Сибири со времени войны. Норвежцы этим нашим решением очень обрадованы и польщены. Этим мы показываем, что советский народ не забыл Нансена и ценит оказанные им нам дружеские услуги в 1921 году, в момент постигшего часть нашей республики бедствия (засухи). Он помог нам в борьбе с голодом. Этот факт надо суметь без промедления использовать для укрепления доверия к нам широкой норвежской общественности... Для Норвегии имя Нансена — это знамя, и то, что Советская республика именно ему доверяет эту щекотливую работу — защиту интересов граждан недавно воевавших с нами стран — это можно здесь использовать целиком в нашу пользу.. .
А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922—1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 73-74.
и т. п. Но, тем не менее, о его нобелевской награде не упоминается ни единого раза.
* Семь лет спустя, 17.5.1930, в связи с неожиданной кончиной Нансена, Коллонтай записала, что «отношения наши к нему попортились из-за так называемых нансеновских паспортов русским — белым эмигрантам. Мы его сторонились и даже недавно не хотели дать ему визу. Но он искал нашей дружбы и по-своему лучше понимал нас, .. .чем многие друзья» (с. 469). См. также примечание 39 к данной главе.
Документ 2.12
Материалы, связанные с выдвижением Бунина на Нобелевскую премию 1923 года.
I
Ромэн Роллан И. А. Бунину, от 10 июля 1922
Позвольте сказать Вам о том художественном наслаждении, которое я испытал при прочтении сборника Ваших рассказов «Человек из СанФранциско». Возможно, что нас разделяют многие идеи — или, вернее, должны были бы разделять нас, согласно житейским правилам.2 Но что касается меня — я об этом не забочусь. Я вижу лишь одно: вдохновенную красоту некоторых рассказов, обновление Вашими усилиями того русского искусства, которое и так уже столь богато и которое Вы сумели ещё больше обогатить и по форме и по содержанию... Поразительна жизненность человеческой поросли: её топчут ногами, ломают, пачкают, а она всегда оживает и всегда под новыми формами...
Перевод с французского языка.
«Новости литературы». Берлин, 1922, кн. 1, с. 48.
Сборник рассказов Бунина «Человек из Сан-Франциско» вышел в переводе на французский язык в 1922 г. в издательстве «Bossard».
Роллан был человеком левых убеждений.
II
Ромэн Роллан М.А. Алданову (?)х; не позднее конца 1922 г.
Конечно, я восхищаюсь Иваном Буниным. С моей точки зрения это один из крупнейших художников нашего времени. Я готов поддержать кандидатуру г. Бунина на Нобелевскую премию, но не совместную кандидатуру г. Бунина и Мережковского.2
К этому я должен прибавить, что я выступлю за г. Бунина только если у меня будет уверенность, что Горький не хочет, чтобы была выдвинута его кандидатура.3 Если был бы выдвинут Горький, то я прежде всего голосовал бы за него. Я был бы чрезвычайно рад, если бы были выдвинуты кан™
дидатуры Бунина и Горького одновременно: это явилось бы непреложным доказательством того, что в данном случае политика не играла никакой роли.4 Я знаю, впрочем, с каким уважением относится Горький к Бунину; недавно он мне об этом писал: он считает его самым талантливым из всех современных русских писателен.
Перевод с французского языка.
«Вопросы литературы», №6, 1965, с. 255; публикатор А. Бабо- реко.
А. Бабореко сообщает, что с этим текстом письма Роллана Бунин ознакомил одного из своих корреспондентов. Однако нет сомнений, что письмо предназначалось не Бунину. Наиболее вероятным адресатом письма был М.А. Алданов, находившийся в переписке с Ролланом по поводу номинирования Бунина на Нобелевскую премию (см. примечание 33 к данной главе).
По всей вероятности, писавший предложил Роллану номинировать в паре с Буниным также Мережковского.
Как свидетельствуют опубликованные 218 писем Роллана и Горького друг другу,* никаких следов, связанных с возможностью номинирования Горького на Нобелевскую премию, в переписке нет. То есть Роллан строго хранил конфиденциальность, которую подразумевали уставные требования. Он, видимо, имел в виду какие-то побочные пути выяснения отношения Горького к его выдвижению на награду.
* М. Горький и Р. Роллан. Переписка (1916-1936). Архив Горького. Т. 15. — М.: Наследие, 1995.
Именно так и поступил Роллан при номинировании на премию 1923 г., добавив к тому же к номинациям Бунина и Горького кандидатуру поэта-эмигранта Бальмонта (см. табл. 2.3). Впоследствии отношения между номинатором и его выдвиженцами Бальмонтом и Буниным резко обострились. 12 января 1928 г. они оба опубликовали в парижской газете «Avenir» «Открытое письмо» в адрес Роллана, жёстко критикуя его за приветственное послание по случаю десятилетия Октябрьской революции. 15 февраля того же года Роллан в газете «Эроп», в свою очередь, дал отповедь своим оппонентам. Это письмо было опубликовано в Советском Союзе под названием «Ромэн Роллан и Советская Россия. Ответ Константину Бальмонту и Ивану Бунину».*
* Там же, с. 14 5 и 405-406 (сноска 5).
Даже критикуя Бунина за политические выступления, Горький отдавал должное его таланту. Упоминая, что «Иван Бунин на одном из эмигрантских диспутов в Париже ругался „матерной“ русской руганью, гнуснее которой я ничего не знаю», тем не менее предварил имя писателя отменным определением «прекрасный Художник».*
* Из письма от 21.3.1925; там же, с. 124.
III
А. Бунин С. Агреллу, от 15 января 1923.
Глубокоуважаемый Сигурд Васильевич,1 М.Ф. Хандамиров2 сообщил мне Вашу просьбу прислать Вам все мои сочинения и критические] статьи
обо мне, дабы Вы могли дать обо мне Шведск[ой] Академии свой отзыв. Глубоко тронутый вниманием Академии к русской литературе, сердечно благодарю и Вас за Ваше любезное обращение ко мне. Я поспешил исполнить Вашу просьбу... Пакеты эти таковы: заказное письмо к самому М.Ф. Хандомирову, три с книгами (для Вас) и один с критическ[ими] статьями (тоже для Вас)... Прочих моих книг я ещё не нашёл в Париже и боюсь, что не найду, но, конечно, буду стараться найти, хотя думаю, что и того, что Вы будете иметь, будет достаточно для суждения обо мне.
Гораздо хуже обстоит дело с критическ[ими] статьями, русскими и иностранными. Их (русских) целый сундук, но сундук этот в России, здесь же у моих знакомых есть только кое-что, немногое и случайное, да и то по большей части относящееся к давнему времени, когда моя литературная деятельность, обнаружившаяся более ярко и разносторонне лишь с 1908, 1909 года, ещё носила несколько иной характер, что и заставляло некоторых критиков трактовать меня, напри [мер], как меланхолического лирика или поэта дворянских усадеб, певца идиллий...
В Европе и вообще за границей я ещё совсем почти новый писатель. По-французски вышли пока две мои книги; третья появится в марте. По- немецки — пока одна (у г. Фишера);3 по-английски — одна; в Америке выйдет две только летом 1923 г., в Японии — тоже...
«Мосты». Мюнхен, вып. 15, 1970, с. 390-391.
Русские корреспонденты при обращении к С. Агреллу использовали руссифи- цированное отчество.
М.Ф. Хандамиров — преподаватель русского языка в Лундском университете.
То есть изданная в издательстве Fischer.
IV
И. А. Бунин А. В. Тырковой-Вильямс;^ не позднее 20 февраля 1923 г.
Дорогая Ариадна Владимировна, Вы — друг старый и верный, разрешите мне это несколько нескромное письмо (которое пусть останется между нами). Узнал, что Ромэн Роллан (Romain Rolland — известный романист), который, пользуясь своим правом человека, уже получившего в своё время Нобелевскую Премию, выставив меня кандидатом на эту премию (на 1923 год), официально обратился по этому поводу к Шведской Академии Наук,2 и Академия уже поручила профессору Агреллю3 в Лунде (Швеция) дать обо мне отзыв (Агрелль — славист). Но нужна помощь всему этому делу и со стороны европ[ейской] прессы, ибо международной толпе я ещё не известен — главное, неизвестен, какого именно веса числюсь я в России.
Дорогая, не поможете ли мне статейкой обо мне в «Таймс», хотя бы самой маленькой? Предлог — то, что меня, дай Бог не сглазить, стали много переводить: в Америке скоро выйдет два моих тома; идут разговоры с Японией; первый том моих сочинений по-немецки (издательство]
Фишера) разошёлся в три недели; о французах Вы знаете; шведы тоже переводят... Простите — и поймите меня: не в славе дело, а в голоде. Премия была бы спасением. За переводы получаю гроши...
«Минувшее. Исторический альманах». — М.: Atheneum-Феникс, 1994. № 15. С.182-183.
А. В. Тыркова-Вильямс — одна из виднейших представителей русской либеральной мысли в британском обществе. С начала 20-х годов и до разрыва летом 1925 г., из-за неведомой размолвки, — постоянный адресат Бунина.
Скорее всего, описка. В вышеприведённом письме Агреллу Бунин правильно именует учреждение-наделитель премий по литературе Шведской Академией.
Так Бунин приводит в русской транскрипции фамилию Агрелла.
V
И. А. Бунин А. В. Тырковой-Вилъямс, от 7 марта 1923 г.
Дорогой друг, сердечное спасибо Вам. Сообщать о R. Rolland и Agrelle по-моему, страшно — будет... большая злоба товарищей по перу,1 да и станет известно английскому романисту Galsworthy который, по слухам, тоже секретным, является моим соперником на премию 1923 года (хотя, право, ему-то, обременённому фунтами, было бы гораздо легче подождать 1924 г., чем мне, обременённому только сантимами!).2 Список того, что издано из моих сочинений на иностранных языках? Увы, он ещё мал...3
Там же, с. 183.
По части «большой злобы товарищей по перу» Бунин не ошибался; см. док. 2.15.
Сведения Бунина о номинировании Голсуорси в 1923 г. не соответствовали действительности. Среди 20 номинаций, поступивших своевременно в Нобелевский комитет и зафиксированных в официальном списке номинантов 1923 г., фамилии английского писателя не было. Правда, Нобелевскую премию Дж. Голсуорси получил всё-таки раньше Бунина, но только в 1932 г.
Далее следовало перечисление изданий произведений писателя на иностранных языках.
Документ 2.13
И. А. Бунин С. Агреллу, от 20 ноября 1933 г.
Дорогой и уважаемый Сигурд Васильевич, очень прошу простить, что только теперь пишу Вам — события сбили меня с ног и понесли, точно человека, внезапно упавшего в водопад Иматру!1 От всей души горячо благодарю Вас за всё, что Вы для меня сделали за последние годы. Числа 5™го (декабря) выезжаю в Швецию и буду истинно счастлив встретить Вас — или в Стокгольме или в Лунде.
Преданный Вам Ив. Бунин
«Мосты». Мюнхен, вып. 15, 1970, с. 395.
О присуждении Бунину Нобелевской премии было объявлено 9 ноября, то есть письмо написано полторы недели спустя после события.
Бунину было за что благодарить своего настойчивого номинатора. Помимо почёта, премия помогла попутно решить его тяжкие финансовые проблемы. Семь с половиной лет спустя, 8.5.1941, вспоминая о времени после получения награды, он писал в Москву давнему другу писателю Н.Д. Телешову: «Был я „богат“ — теперь, волею судеб, вдруг стал нищ, как Иов».*
* «Литературное наследие», т. 84, кн. 1. — М.: Наука, 1979. С. 623.
Документ 2.14
Из писем И. А. Бунина профессору Йельского университета М. И. Ростовцеву.
I
Март 1931 г.
...Прибегаю к Вам за помощью. Нобелевский комитет наконец подумал о русской литературе... Известно, что на премию 1930 г. профессор Агрелль выставлял меня и Мережковского1 и что его очень поддерживал копенгагенский профессор Антон Карлгрен, читавший мою «Жизнь Арсеньева» по-русски и заявивший, что это «самое замечательное художественное произведение последних десятилетий». Дело всё-таки провалилось — члены комитета не знали, кого из нас двоих выбрать... Теперь на премию 1931г. я снова выставлен... Однако, всем лицам (т. е. тем, кто выдвинул) нужна поддержка. Русские писатели... чуть ли не все кинулись выставлять свои кандидатуры... Думаю, что члены Нобелевского комитета теперь в некотором смущении: всё-таки полного представления о современной русской литературе они не имеют, рангов наших точно не знают, читали нас мало... Словом, надо, чтобы некоторые знатные русские... люди написали (совершенно честно и так, чтобы это не имело ни чуточки антисоветской демонстрации)2 свои соображения, мнения... Дорогой Михаил Иванович, если можете, если считаете меня наиболее достойным, помогите пожалуйста!
II
Ноябрь 1932 г.
Мои милые дорогие друзья,... совестно мне писать, а необходимо: сделайте милость, помогите опять — выставьте мою кандидатуру ещё раз, напишите в Швецию.
Из публикации Г.М. Бонгард-Левина «Скифский роман, или Жизнь Михаила Ивановича Ростовцева». В сб. «Российская научная эмиграция. Двадцать портретов». — М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 312.
См. табл. 2.3.
Это пожелание напрямую связано с опасениями Бунина, что спекуляции по поводу его критического отношения к режиму, установившемуся в Советском Союзе, могут, по политическим соображениям, помешать членам Нобелевского комитета прийти к положительному решению по кандидатуре русского эмигранта.
Документ 2.15
Из письма М.А. Алданова А. В. Амфитеатрову, от 27.11.1933.
.. .Как и Вы, я чрезвычайно рад присуждению Бунину премии; конечно, он вполне её заслуживал. Что до следующей, то искренно Вас благодарю за столь лестное предсказание.1 Но можно с полной уверенностью сказать, что больше из русских эмигрантов никто никогда этой премии не получит. По человечеству мне искренне жаль Мережковского. Он стар, и это для него тяжёлый удар, который он перенёс с большой корректностью, — вспомните, что после присуждения той же премии Синклеру Льюису2 его оскорбил действием главный американский конкурент Теодор Драйзер!3 Между тем Мережковский послал Бунину телеграмму, а Гиппиус написала статью.4 На чествование, которое вчера прошло в Театре Елисейских Полей, Дмитрий Сергеевич не явился, правда, — но не явились и Ремезов, и Бальмонт.5
«Минувшее...», 1997, №22, с. 569.
Имеется в виду право Алданова претендовать на Нобелевскую премию; с 1947 г. Бунин действительно стал ежегодно выдвигать его кандидатуру и выдвигал вплоть до кончины в ноябре 1953 г.
Лауреат Нобелевской премии 1930 г.
В 1930 г. номинатором Т. Драйзера был А. Эстерлинг. В 1931 и последующие годы ни он, ни кто иной не выдвигал его на Нобелевскую премию, надо думать, по причине недостойной выходки.
Поэтесса З.Н. Гиппиус — жена Д.С. Мережковского. В её статье, опубликованной в парижской эмигрантской газете «Последние новости» от 16.11.1933, Бунин «характеризовался как „несравненный художник слова“ и „олицетворение той последней ценнейшей части России, которую отнять у нас уже нельзя^, отмечалась его „волшебная изобразительность^ и „глубокая власть над словом^».*
* «Минувшее...», с. 570.
И.С. Шмелёв, также претендовавший на Нобелевскую премию (см. табл. 2.3), в письме тому же Амфитеатрову от 19.12.1933 ёрничал по адресу Бунина в таком стиле: «Он — ше-ствует, а мы — че-ствуем... А он взял... фрачок европейца куцый! И теперь вот всё пирует»... и т.п.* А вот — И.А. Ильин, близкий приятель Шмелёва и его многолетний корреспондент; их эпистолярное наследие при переписке между собою в 20-40 гг. потребовало при публикации трёхтомного издания.** Вполне представляя отношение коллеги к Бунину, он писал ему 14.11.1933: «Все эти дни мы переживали новую премию Нобеля. Я не думаю, чтобы Ваши и наши настроения и соображения по этому вопросу расходились».***
«Минувшее...», с. 574.
* Иван Ильин и Иван Шмелёв. Переписка двух Иванов. В 3 т. - М.: Русская книга, 2000.
** «Минувшее...», с. 411-412.
Документ 2.16
Из письма М.И. Цветаевой Л. Л. Тесковой1 от 24.11.1933.
Премия Нобеля. 26-го2 буду сидеть на эстраде и чествовать Бунина. Уклониться — изъявить протест. Я не протестую, я только не согласна, ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее — Горький. Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи. Но — так как это политика, так как король Швеции не может нацепить ордена коммунисту Горькому... Впрочем, третий кандидат был Мережковский, и он также несомненно больше заслуживает Нобеля, чем Бунин, ибо если Горький — эпоха, а Бунин — конец эпохи, то Мережковский — эпоха конца эпохи, и влияние его в России и заграницей несоизмеримо3 с Буниным, у которого никакого, вчистую, влияния ни там, ни здесь не было. А «Поел. Новости»,4 сравнивавшие его стиль с толстовским (точно дело в «стиле», то есть в пере, которым пишешь), сравнивая в ущерб Толстому — просто позорны. Обо всём этом, конечно, приходится молчать... Бунина ещё не видела. Я его не люблю: холодный, жестокий, самонадеянный барин5...
М.И. Цветаева. Собрание сочинений в 7 томах. Т. 6. — М.: Эллис Лак, 1995. €.407.
Чешская писательница и переводчица книг Толстого, Достоевского, Мережковского и др. В 30-х гг. — одна из постоянных корреспондентов Цветаевой.
Чествование Бунина русскими эмигрантскими кругами состоялось в Париже 26 ноября 1933 г.
Явная передержка, никак не отвечавшая истинному уровню читательской популярности творчества Бунина и Мережковского.
Парижская эмигрантская газета на русском языке.
В личностном плане отношение Цветаевой к Бунину мало чем отличалось от отношения к Мережковскому. В том же письме она, коснувшись последнего, высказалась в таком стиле: «Мережковский и Гиппиус (жена писателя — А.Б.) — в ярости... Их сейчас все боятся, ибо оба... злы. Злы как духи».
Документ 2.17
Из записки в ЦК КПСС министра внутренних дел СССР И.А. Щёлокова; даты нет, но не позднее начала октября 1971 г.
...В прошлом в результате недостаточно гибкой политики в отношении крупных русских писателей они оказались за рубежом. Речь идёт о Бунине, Андрееве, Куприне и других... История показывает, что наше отношение к этим писателям было неправильным. Мы требовали от них того, чего они не могли дать в силу своей классовой принадлежности и своего классового воспитания. Сейчас наши позиции в отношении этих людей стали более чёткими. Но из того, что произошло, мы должны еде™
лать определённые выводы. Эти выводы состоят в том, что по отношению к творческой интеллигенции позиция должна быть более гибкой, более терпимой, более дальновидной...
Кремлёвский самосуд (сборник документов). Составители А. В. Коротков и др. — М.: РОССПЭН, 1994. С. 171. Подлинник документа хранится в АП РФ, фонд 80.
Документ 2.18
А.Л1. Коллонтай заведующему 1-м Западным отделом НКИД СССР Н.Я. Райвиду от 13.5.1933.
Это уже в третий — если не больше — раз я прошу НКИД информировать нас: кто именно поедет делегатом на летнюю интернациональную конференцию по истории искусств в Стокгольме... Напоминаю, что в своё время я сообщала (в записи бесед) о подробных расспросах кронпринца1 на тему о нашем участии и нашем будущем делегате.2
Я оказалась в неловком положении, когда меня спрашивают — накануне конференции — кто будет? Будет ли? Просьба сообщить нужные данные...
На письме карандашом: «т. М.3 Узнайте; едет ли кто-нибудь. Надо послать телеграмму. Н. Райвид. 21/V».
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, ед. хр. 314, л. 3.
Видимо, описка Коллонтай. Скорее всего, речь идёт о принце Евгении, почётном председателе оргкомитета 13-го Международного конгресса истории искусства; см. также примечание 40 к данной главе.
Не публикуется.
Видимо, помощник заведующего отделом С.М. Мирный.
Документ 2.19
Помощник заведующего 1-м Западным отделом НКИД СССР С.М. Мирный посланнику СССР в Швеции Коллонтай А.М., от 27.8.1933, № 15062.
Наркомпрос1 сообщает, что вопрос о нашем участии на конференции истории искусств внесён в инстанцию.2 До сих пор вопрос ещё не обсуждался. Немедленно, по получении соответствующих решений, мы Вас известим телеграфно.
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, ед. хр. 314, л. 7.
Народный комиссариат просвещения РСФСР.
Имеется в виду высший слой партчиновников из ЦК ВКП(б). Такой иносказательный пароль — отнюдь не изобретение советской бюрократии. Подобным же флёром пользовались дворцовые и правительственные круги в дореволюцион-
ной России. Разница лишь в терминологии: царя и его ближайшее окружение из числа правящего высшего чиновничества на бюрократическом сленге с придыханием именовали «сферами».
Документ 2.20
А.М. Коллонтай народному комиссару просвещения РСФСР А. С. Бубнову от VIIL1933 (по копии в НКИД СССР; дата получения копии письма 18.8.1933).
По вопросу о международном конгрессе по «Истории Искусств», намеченном на 2 сентября в Стокгольме. Ещё раз настоятельно прошу, во- первых, наметить наших делегатов и немедленно телеграфно сообщить мне. Во-вторых, ускорить высылку экспонатов на связанную с конгрессом выставку...
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, ед. хр. 314, л. 9.
Документ 2.21
Заведующий 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзов и помощник зав. отделом С.М. Мирный посланнику СССР в Швеции А.М. Коллонтай, от 7.9.1933, № 15332.
Вы правы, что с вопросом о нашем участии в конгрессе истории искусств получилось весьма неудобное положение. Мы буквально ежедневно звонили в Наркомпрос и указывали на необходимость срочного разрешения в инстанции вопроса о нашем участии. Наркомпрос нас уверял, что будет положительное решение о нашем участии и ещё 20 августа сообщил результат якобы положительного решения инстанции, указав, что некоторые имена фигурировавших в первом списке профессоров заменены другими. Мы, однако, воздерживались от дачи Вам телеграммы, желая точно выяснить список утверждённых профессоров... Только 26-го числа мы получили официальное сообщение, что инстанция решила вопрос отрицательно,1 и Вам было послано уже официальное сообщение о нашем отказе участвовать в конгрессе.
АВП РФ, фонд 0140, опись 17, папка 116, ед. хр. 314, л. 13.
Подобные решения обычно не мотивировались.
Глава 3
1934-1944
ПРОБУЖДЕНИЕ ВЛАСТИ
История с присуждением Нобелевской премии Бунину, как отмечалось в главе 2, стала полезным уроком для представлявшей в Швеции Советский Союз Александры Коллонтай. Находясь в гуще стокгольмской культурной жизни, она отлично усвоила, что за три с лишним десятилетия Нобелевская премия приобрела в мире огромный резонанс. Награждение ею ныне объективно содействовало росту престижа государства, под флагом которого нобелевский лауреат получал своё отличие.
С 1934 года Коллонтай с ещё большей настойчивостью начинает систематически наталкивать московские власти на мысль, что в первой трети двадцатого столетия в интеллектуальном мире закрепилась новая реальность. Что возник новый общемировой центр притяжения, который пока не удостаивается внимания советских политиков, но с которым, ради интересов своей страны, необходимо серьёзно считаться.
Правда, ещё 16 января 1934 года она снова возвращается к перипетиям получения Буниным Нобелевской премии. В сообщении в НКИД она продолжает муссировать стопроцентно надуманную версию того, почему Шведская Академия будто бы в последний момент отказалась от премии финскому прозаику Франсу Силланпяя и отдала её русскому эмигранту (док. 3.1). Но всё это не более чем отзвуки прошедшей бури. Теперь её беспокоят иные проблемы. Главная сейчас из них — как возбудить в Москве интерес к нобелевскому движению и создать там необходимые условия для полноценного участия советских учёных и писателей в достойном соперничестве с их зарубежными коллегами за обладание престижными нобелевскими наградами.
Убеждённость в ошибочности близорукого отношения руководства Советского Союза к нобелевскому движению позволила ей развернуть в 1934 году широкую кампанию в пользу оживления культурных связей и использования их для полноценного участия советских учёных и писателей в конкуренции за нобелевские награды. Большие возможности в этом плане открыл для неё предстоявший в сентябре 1934 года в Ленинграде VII Менделеевский съезд, приуроченный к столетию великого учёного.
Одной из главных её забот стало добиться приглашения на съезд шведского химика В. Пальмера, дружески настроенного к СССР и к тому же являвшегося членом Нобелевского комитета по химии (док. 3.2-3.4).
Она не скрывает при этом и «другую сторону» такого приглашения — возможность «поработать, чтобы одна из научных премий (скажем, по химии — в связи с Менделеевским съездом) была присуждена союзному учёному» (док. 3.4).1
Упомянутая фраза вызвана, надо думать, самыми добрыми побуждениями. Однако одновременно она демонстрирует удручающую картину некомпетентности высоких дипломатических служб. Надежду на премию по химии «в связи с Менделеевским съездом» можно, конечно, отнести к невольному рецидиву советского мышления с его традициями награждений орденами, завершений строек, перевыполнений планов и пр. к тому или иному титульному дню.2 Но посол, представляющий свою страну в Швеции, не вправе был не знать, что приём номинаций на премии 1934 года (иначе причём Менделеевский съезд?) прекратился за полгода до 2 августа, даты отправки письма в Москву.
Подобное несоответствие далеко не единственное. В ряде писем (док. 3.6, 3.9, 3.14, 3.19) Коллонтай путает нобелевские учреждения (Академию наук с Шведской Академией), принимает существующие в Стокгольме четыре нобелевских комитета за один, будто бы распределяющий все премии по науке и литературе, настойчиво, вплоть до 1937 года, навязывает, как подходящую для Нобелевской премии, кандидатуру полярника О.Ю. Шмидта, не подозревая, что в статусе нобелевских учреждений не предусмотрены номинации за достижения в географических открытиях, и т. д.
Но не это самое главное. Как свидетельствуют публикуемые архивные документы, Коллонтай не представляла себе основополагающих принципов устава Нобелевского фонда, декларирующих полную конфиденциальность номинирования кандидатов на премию, категорический запрет на коллективное обсуждение их кандидатур и участие в процедуре номинаций сторонних структур, тем более правительственных. Нетрудно представить самочувствие членов нобелевских учреждений, с которыми позволял себе вести подобные беседы официальный представитель иностранной державы. ..
Столь невежественные представления об осуществимости давления извне на нобелевские учреждения с целью добиться от них желаемого результата унаследовали и последующие поколения советских дипломатов, работавших в стокгольмском посольстве. Е.П. Рымко, в 50-60-х годах пресс-атташе, затем советник посольства, уже в наши дни, коснувшись награждения Михаила Шолохова в 1965 году, писал: «История с присуждением Нобелевской премии длительна и сложна. Вопрос о премии поднимался ещё в тридцатые годы, но никак не решался»3 (курсив мой — А.Б.). То есть и он не держал сомнений в том, на что наивно рассчитывала 65 лет назад Коллонтай (см. также док. 10.9).
В настояниях представителя СССР в Стокгольме, особенно активных в 1934 году, то есть сразу после присуждения Нобелевской премии русскому эмигранту, было, однако, немало полезного. Таким, не всегда цивилизованным, образом Коллонтай осознанно втягивала Советский Союз в орбиту нобелевского движения и объективно способствовала развитию связей
советских учёных с нобелевскими учреждениями. Письма из НКИД, инициированные сигналами из Стокгольма, адресовались в АН СССР и другие правительственные структуры, связанные с наукой, и их содержание не могло так или иначе не доходить до самих учёных.4
В том, что усилия не принесли плодов и ручеёк номинаций из Советского Союза продолжал иссякать с каждым годом, её вины нет. 1 декабря 1934 года был убит С.М. Киров, и в стране наступила эпоха Большого террора. В создавшихся условиях тотального страха несанкционированная переписка с зарубежными учреждениями становилась для человека безрассудной, равносильной игре со смертельной опасностью (см. примечание 1 к док. 3.15).
Правда, в первые несколько лет рассматриваемого промежутка времени некоторые связи советских учёных с нобелевскими учреждениями всё же просматривались, правда, в существенно сокращённом, по сравнению с предыдущими годами, виде. Причём связи эти сохранялись лишь в рамках номинирования кандидатур соотечественников на награды по разделу физиологии и медицины. Всего таких претендентов из числа советских граждан, предлагавшихся в период кампаний выдвижений с 1934 по 1937 годы (то есть те годы, на которые представления должны были поступить в комитеты не позднее 31 января 1937 г.), оказалось лишь пять человек (табл. 3.1).
Таблица 3.1. Номинанты российского происхождения по разделам Нобелевской премии по наукам за период с 1934 по 1944 год
Номинанты;
местопребывание на момент номинации
Год номинации
Число номинаторов
Общее
В т. ч. по СССР
Физика
А. Г. Гурвич (1874—1954), Москва
1935
1
—
Г. А. Гамов (1904—1968), Вашингтон
1943
1
—
Химия
В.Н. Ипатьев (1867—1952), Чикаго
1938
1
—
1941
1
—
1942
1
—
Физиология, и медицина
Н.Н. Аничков (1885—1964), Ленинград
1937
1
—
А. Г. Гурвич (1874—1954), Москва
1934
3
2
1938
1
—
И. И. Лазарев (1878—1942), Москва
1934
1
1
Л. А. Орбели (1882—1958), Ленинград
1934
3
3
А. Д. Сперанский (1888—1961), Москва
1934
2
2
1936
6
6
Общее число номинаций на советских учёных, полученных в Нобелевском комитете по физиологии и медицине, составило 17, из коих 14 пришли из Советского Союза и три — от иностранных номинаторов. Это — представления на широко известные в научном мире работы А. Г. Гурвича по митогенетическим лучам (см. главу 2) и Н.Н. Аничкова за исследования в области экспериментальной патологии. Все три зарубежных номинатора были из Германии: кандидатуру Аничкова предложил профессор университета в Вюрцбурге Ф. Гофф, а Гурвича — А.Т.Ю. Бете из Франкфурта на Майне, вторую по счёту (см. главу 2), и Т.К. Студничка из Брюнна. Четвёртая номинация Гурвича пришла в Стокгольм в 1935 году — на этот раз по разделу физики; предложил его кандидатуру Л. А. Цендер, профессор Базельского университета в Швейцарии, давний знаток физики невидимого лучеиспускания, по поводу которого он состоял в интенсивной переписке с Рентгеном; его капитальная монография по этой проблеме вышла из печати вторым изданием в Базеле как раз в том же 1937 году.
В 1934 году в списке номинантов Нобелевского комитета по физиологии и медицине впервые появилась кандидатура Л. А. Орбели. Её представили три ленинградских физиолога: нобелевский лауреат академик И.П. Павлов и профессора ленинградских медицинских вузов А. А. Лихачёв и Ф.Е. Тур.5 На следующий год номинация на Орбели пришла от профессора Харьковского медицинского института физиолога Г. В. Фоль- борта.
Предметом для номинирования Павловым кандидатуры Орбели послужили его исследования по адаптационно-трофической функции симпатической нервной системы. Ещё за два года до подготовки представления на Нобелевскую премию 1934 года Павлов 22.12.1931 информировал президиум АН СССР по поводу достижений своего ученика: «Решается положительно вопрос фундаментальный, но упорно не дававшийся физиологии в течение больше полустолетия».6
Направленная 27.1.1935 в советское посольство в Швеции для передачи в Нобелевский комитет рекомендация кандидатуры Орбели за подписью непременного секретаря АН СССР академика В.П. Волгина (док. 3.12), как и следовало ожидать, принята в комитете не была. Форма рекомендации ни с какой стороны не отвечала требованиям к номинациям. Во-первых, она пришла за подписью должностного лица Академии наук, а не номинатора, на то уполномоченного комитетом, во-вторых же, подписант по своей профессии был историком и вообще являлся неправомочным для номинирования по разделу физиологии и медицины.7
Одновременно с Орбели Павлов представил в 1934 году ещё одного своего ученика — выдающегося патолога А.Д. Сперанского. В том же году его кандидатуру предложил также профессор Военно-медицинской академии в Ленинграде, знаменитый хирург С.П. Фёдоров. В 1936 году у Сперанского уже шесть номинаций, авторами которых стали профессора Казанского университета В.С. Груздев, А.Д. Гусев, З.И. Малкин, П.В. Маненков, В. В. Милославский и А. Г. Терегулов. Но если обе номинации 1934 года прошли в Нобелевском комитете требующуюся процедуру экс™
пертирования, то представления казанских профессоров в так называемый «малый список» уже не попали. Научные заслуги номинанта из Москвы у эксперта комитета в 1934 году не вызвали должного энтузиазма. Ещё три номинации на Сперанского пришли в Стокгольм в 1937 году, опять же из Казани, и одна — в 1942-м, из Москвы. Но против всех их в регистрационной книге комитета имеется запись «Не подлежит номинированию» — без конкретизации, какие требования были нарушены их авторами.
Среди номинантов по разделам физики и химии советских учёных вообще не оказалось. В.Н. Ипатьев, выдвигавшийся на премию по химии в 1938, 1941 и 1942 гг., в 1936 году отказался вернуться в Советский Союз из служебной командировки в США и в следующем 1937-м был лишён советского гражданства.8 Однако появившаяся в 1997 году статья сотрудника Архива РАН Ю.И. Соловьёва под названием «Почему ак. В.Н. Ипатьев не стал нобелевским лауреатом?»9 заставляет более подробно остановиться на этой номинации.
Ипатьев действительно был выдающимся учёным, добившимся сенсационных успехов в применении высоких давлений в органической химии. В 1903 году он сконструировал аппарат — прообраз будущих автоклавов, с помощью которого начал изучать каталитические реакции, происходящие при высоких давлениях и температурах. В 1908 году обобщил полученные результаты, что принесло ему широкую известность в научном мире. Члены Императорской академии наук П.И. Вальден, Б. Б. Голицын и Н.С. Курнаков, выдвигая в 1915 г. Ипатьева в академики, сопоставляли его достижения с работами французского химика П. Сабатье и в заключение констатировали, что эти исследования «отличаются большим разнообразием, нежели работы Сабатье, удостоившегося в 1912 году Нобелевской премии».10
Вот что конкретно писал один из них, П.И. Вальден: если Сабатье получил Нобелевскую премию «только за одну каталитическую реакцию, ... то работы Ипатьева несомненно заслуживают этой же премии, так как он гораздо шире применил катализаторы для различных реакций... и ввёл совершенно новый метод высоких давлений, что позволило вести гидрогенизацию с такими веществами, работать с которыми по методу Сабатье было невозможно».11
Ссылаясь на факт получения в 1931 г. Нобелевской премии по химии немецкими исследователями Ф. Бергиусом и К. Бошем «за вклад в создание и развитие химических методов, связанных с высоким давлением», Соловьёв делает вывод, что «Нобелевский комитет по химии не пожелал присуждать премию учёному... из-за его активного участия в экономическом развитии России в 1918—1927 гг. В данном случае все решили политические пристрастия...»12 Приводимый ниже фактический материал, однако, полностью противоречит таким категоричным утверждениям. Начнём с представления в 1915 году Ипатьева в академики.
Из трёх учёных, подписавших представление, двое — Вальден и Голицын — являлись номинаторами Нобелевского комитета по химии. Вальден
дважды, в 1904 и 1911 гг., предлагал своих кандидатов, но Ипатьева среди них не было (см. табл. 1.2). То же можно сказать о Голицыне, который был номинатором в 1911, 1913 и 1914 гг.
Между тем П. Сабатье, которому они противопоставляли Ипатьева, и Ф. Гриньяр, разделивший с Сабатье в 1912 году Нобелевскую премию, неоднократно номинировались в те годы коллегами по науке, среди которых явно преобладали соотечественники. Как видно из табл. 3.2, Сабатье выдвигался четыре раза, Гриньяр — три, причём число получаемых в каждом году номинаций не превышало для каждого из претендентов двух. То есть массированного выдвижения их кандидатур не было и в помине.
Таблица 3.2. Число номинаций у лауреатов Нобелевской премии по химии П. Сабатье и Ф. Гриньяра
П. Сабатье
Ф. Гриньяр
Год номинации
Число номинаций
Год номинации
Число номинаций
1907
2
1909
1
1909
2
1910
1
1911
1
1912
2
1912
2
Как бы пригодились тогда Ипатьеву номинации российских коллег, тех же Вальдена и Голицына, тем более что в 1911 году они оба направляли в Нобелевский комитет свои предложения. Вспомнить бы им о замечательных работах соотечественника, о которых сами они были хорошо осведомлены... Но не вспомнили, а без письменных представлений не могло быть и рассмотрений в Нобелевском комитете.
Аналогичная картина вырисовывается с немецкими учёными К. Бошем и Ф. Бергиусом. Бош номинировался с 1916 года шесть раз, общее число выдвигавших его учёных, включая А. Эйнштейна, составило 20 человек. Два раза, по одному номинатору в год, предлагался Бергиус. И ни одной номинации Ипатьева...
Нельзя не отметить в этой связи собственной промашки учёного. В своих воспоминаниях он упомянул о докладе на Международном конгрессе по промышленной химии, проходившем в Страсбурге в июле 1928 года, то есть за три с лишним года до присуждения Нобелевской премии Бергиусу. В этом выступлении учёный подробно рассмотрел свои ранние исследования по гидрогенизации под давлением и в заключении отметил, что «патенты Бергиуса (1911 г.) всецело основаны на моих работах, сделанных ещё в 1903—1904 годах, и мой метод, разработанный для различных органических соединений, был целиком применён для гидрогенизации смол и углей». Общество промышленной химии, организатор конгресса, достойно оценило научный вклад Ипатьева. В торжественной обстановке представитель французского правительства в ранге министра вручил ему высшую награду Общества — медаль Бертло.13
Что же могло помешать Нобелевскому комитету отметить в 1931 году заслуги русского учёного? Только одно — отсутствие патента. Здесь Ипатьев повторил многократные ошибки русских изобретателей, не заботившихся о своевременном патентовании своих открытий. Имейся патент, вряд ли шведские эксперты прошли бы мимо. Даже при отсутствии номинации извне кто-то из членов комитета смог бы воспользоваться правом на номинирование в последний день приёма предложений, как в случае с Карлом Брауном в 1909 году (см. главу 1) и в ряде других случаев.
Предположение это можно подкрепить сведениями, почёрпнутыми из номинационного списка Нобелевского комитета по химии. В период с 1916 г. по 1929 г. Боша и Бергиуса номинировали только соотечественники. В 1930 г. из Германии представлений на них не было; единственным номинатором Боша оказался в этот год председатель комитета В. Пальмер. В победном для обоих претендентов 1931 г. кандидатуру Боша поддержали уже девять шведских профессоров, опять же при отсутствии номинаций с родины учёных. Один из девяти, член комитета Э. Хегглунд, вместе с Бошем также номинировал Бергиуса. И если бы имелись законно подтверждённые патентные свидетельства Ипатьева, разве упустил бы он в своей номинации кандидатуру русского химика?..
Впервые фамилия Ипатьева появляется в протоколах Нобелевского комитета в 1938 году, уже как профессора Северо-Западного университета в Чикаго. Выдвинул его голландский специалист в области катализа Х.И. Ватерман из университета в Дельфте. В 1941 году его номинатором становится Г. Дюпон из Сорбонны, а в 1942 — профессор Кембриджского университета Э.К. Ридли.14 Но время учёного ушло. Он действительно мог стать первым российским лауреатом Нобелевской премии по химии и не стал им из-за удивительного небрежения отечественных учёных к коллегам-соотечественникам.
Изложенные факты однозначно опровергают стопроцентно надуманные выводы автора упоминавшейся статьи о «политических пристрастиях» членов Нобелевского комитета по химии. Но они не только надуманны, но и откровенно недобросовестны. Отношение Ипатьева к установившемуся на родине режиму и, одновременно, здоровый прагматизм учёного в вопросах, связанных с насущными нуждами народного хозяйства его страны, хорошо известны. Достаточно привести его выступление на первом после октябрьского переворота заседании Физико-математического отделения Академии наук. Откликаясь на предложение некоторых академиков, включая И.И. Павлова, осудить узурпацию власти большевиками, он заявил: «Мы, интеллигенты, представляющие тонкую прослойку в толще масс, не имея за собой никакой опоры, не должны в настоящее время делать каких-либо выступлений... Что касается отношения каждого из нас к большевистскому правительству, то это наше „святая святых“... И при царском режиме многие из нас не сочувствовали самодержавному правлению, но это не мешало нам честно выполнять наш долг перед страной и продуктивно работать.»15
Если бы, как убеждён Соловьёв, члены Нобелевского комитета в своей деятельности следовали политическим пристрастиям, то такая пристраст-
ность только способствовала бы благосклонному рассмотрению кандидатуры потенциального противника диктаторского режима. Однако критерии их выбора нс имели ничего общего с некомпетентными утверждениями Соловьёва.16
Ещё одним эмигрантом из Советского Союза, оказавшимся в рассматриваемый период в числе номинантов Нобелевского комитета, был Г. А. Гамов. Выпускник Ленинградского университета, он уже в студенческие годы выделялся недюжинными способностями. Нс случайно его ближайшими друзьями стали сокурсники Д.Д. Иваненко, впоследствии первым высказавшим мысль, что атомные ядра состоят из протонов и нейтронов, и гениальный Л.Д. Ландау; приятели называли эту неразлучную троицу «тремя мушкетёрами». После защиты диплома Гамов по университетской путёвке выехал на научную стажировку в Зап. Европу. Он побывал в Гёттингене у Макса Борна, в Копенгагене у Нильса Бора, в Кембридже у Эрнеста Резерфорда и в Лейдене у Пауля Эренфсста. Одним из последствий таких контактов с. выдающимися физиками мира явилась впервые высказанная им идея о квантовой природе альфа-распада. Это достижение принесло молодому человеку широкую известность в научных кругах. В 1931 году, 27-ми лет отроду, он по представлению академиков В. И. Вернадского и ВТ. Хлопина был избран членом-корреспондентом АН СССР.
В октябре 1933 года, выехав в составе советской делегации в Брюссель на очередной Сольвеевский конгресс, Гамов становится невозвращенцем17 и год спустя из Европы переезжает в Соединённые Штаты. Там он быстро приобретает славу метра теоретической физики, организатора ставших популярными среди учёных ежегодных Вашингтонских физических конференций; первая из них состоялась в 1935 году.
Его номинатором на Нобелевскую премию 1943 года стал профессор Королевского технологического института в Стокгольме Ханнес Альфвен, будущий нобелевский лауреат, удостоенный награды 1970 года за фундаментальные исследования в области физики плазмы. Гамова он предложил вместе с кандидатурой Дональда Керста, профессора ядерной физики в университете Урбаны, шт. Иллинойс, создателя бетатрона — прообраза ускорителей тяжёлых заряженных частиц 40-50-х годов.
Обратимся теперь к соотечественникам, которые в рассматриваемый в настоящей главе промежуток времени предлагали иностранных коллег в качестве претендентов на нобелевские награды. Таковых по разделам наук оказалось шесть человек (табл. 3.3), из коих пятеро направляли свои предложения в Стокгольм в годы, предварявшие начало организованного Сталиным Большого террора, то есть в период с 1934 г. по январь 1937 г. Шестым стал профессор физического факультета Московского университета Б. В. Ильин, странная номинация которого ушла в Стокгольм за полгода до вторжения армий нацистской Германии в пределы Советского Союза.
Среди упомянутых пятерых номинаторов конечно же выделялся лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1904 года И.П. Павлов, предложение которого тоже вызывает некоторое удивление. Во-первых,
Таблица 3.3. Номинаторы из СССР и их иностранные номинанты по разделам Нобелевской премии по наукам за период с 1934 по 1944 год (курсивом даётся фамилия номинанта, получившего Нобелевскую премию; в скобках, против его фамилии — год получения премии)
Номинаторы
Год номинации
Номинанты
Физика
А. К. Вальтер (1905-1965), Харьков
1936
J. Chadwick У 935), Великобритания
1936
Е. Fermi У938), Италия
Б. В. Ильин (1888-1964), Москва
1941
О. Hahn У 944), Германия
Химия
А. Г. Кизель (1982-1942), Москва
1935
Р. Karrer У 937), Швейцария
С.З. Рогинский (1900-1970), Ленинград
1937
F. London, Франция
А. Е. Фаворский (1860-1947), Ленинград
1937
L. Ruzicka У939), Швейцария
Физиология и медицина.
И.П. Павлов (1849-1936), Ленинград
1935
G. Kato, Япония
1935
Ken Kure, Япония
тем, что между первой номинацией в 1909 году (см. табл. 1.3) и следующей, когда в 1934 году он предложил кандидатуры двух своих учеников и сподвижников Л. А. Орбели и А. Д. Сперанского, пролегает запредельный просвет в четверть века! И это — в ранге нобелевского лауреата...
Однако еще более удивительна последняя номинация, представленная в Стокгольм в 1935 году — за год до его кончины. Его избранниками стали два японских профессора из Токио — Генити Като и Кен Курс. Вместе с Павловым обе эти кандидатуры выдвинули на премию 1935 года их коллеги из токийских научно-медицинских учреждений. Поражает число представлений, пришедших в Стокгольм от соотечественников обоих номинантов: кандидатуру Като рекомендовали 23 номинатора и Кен Курс — 20. В конце каждого из этих длинных перечислений в регистрационной книге Нобелевского комитета зафиксировано имя советского академика.18 Эпизод с номинированием маститым нобелевским лауреатом на склоне лет японских коллег — завидный предмет для анализа знатоками павловского наследия; за свою жизнь Иван Петрович никогда не замечался в склонности к участию «для счёта» в коллективных мероприятиях.
Со своей стороны позволительно предположить, что начало такому необычному симбиозу с японскими ходатаями могло быть положено в 1932 году, во время Международного физиологического конгресса в Римс; оба будущих номинанта являлись его делегатами. При этом работы Генити Като, специалиста по микрофизиологии нервов и мышц, были
близки научным интересам Павлова и вполне могли его заинтересовать. Кто-то из членов японской делегации, быть может, тогда и предложил патриарху от физиологии поддержать кандидатуры токийских коллег...
Премий профессора из Токио нс получили, даже при столь могучей поддержке. Болес проницательными оказались в тс годы три советских номинатора по физике и химии — харьковчанин А. К. Вальтер, А.Р. Кизсль из Московского университета и ленинградский академик А.Е. Фаворский. Все выдвинутые ими в 1935 году претенденты действительно стали нобелевскими лауреатами.
Профессор Украинского физико-технического института А. К. Вальтер, оставивший заметный след в истории советской физики в том, что вместе с коллегами по институту А. И. Лсйпунским, К.Д. Сидельниковым и Г. Д. Латышевым первым в СССР сумел расщепить атомное ядро с помощью искусственно ускорявшихся протонов. Прекрасно ориентируясь в состоянии ядерной физики тех лет, он предложил Нобелевскому комитету по физике кандидатуры английского физика из Ливерпуля Джеймса Чедвика и знаменитого итальянца Энрико Ферми. Правда, с выдвижением Чедвика произошла накладка, связанная с торопливостью в отправке в Стокгольм своих предложений. Письмо с представлениями ушло из Харькова 5.11.1935, получено там 23.11.1935 и соответственно учтено в номинационном списке комитета на премию 1936 года. Из-за сложностей с получением через советскую прессу оперативной информации о деятельности нобелевских учреждений, Вальтер, надо думать, нс ведал, что как раз в 1935 году Чедвик уже был удостоен нобелевской награды «за открытие нейтрона» и через месяц после отправки из Харькова номинации должен был сё получить из рук шведского короля. Что же касается Ферми, тот стал нобелевским лауреатом два года спустя, в 1938 году. Получил он премию «за доказательство существования новых радиоактивных элементов, полученных при облучении нейтронами, и за связанное с этим открытие ядерных реакций под действием медленных нейтронов».
Профессор А.Р. Кизсль, создавший в Московском университете в 1930 году первую в стране кафедру биохимии растений, вскоре вместе с А.Н. Белозерским открывший в растительных тканях ДНК, выдвинул на премию по химии 1935 года Пауля Каррера из Швейцарии, выдающегося исследователя растительных пигментов, интерес к которым привел его к расшифровке природы витаминов А и В2; кстати, родился учёный в 1889 году в Москве, где отец работал дантистом, и увезён был на родину родителей в возрасте трёх лет. Номинирование его кандидатуры увенчалось успехом в 1937 году.
Успех ожидал и претендента на Нобелевскую премию по химии Леопольда Ружичку, родившегося в 1887 году в придунайском городе Вуковаре (Австро-Венгрия, впоследствии Югославия). Номинатором швейцарского химика-органика, прославившегося в 1934—35 гг. синтезом мужских половых гормонов и расшифровкой молекулярной структуры важнейшего из них — тестостерона, стал в 1937 году академик А.Е. Фаворский. Один из создателей советской школы органической химии, сформулировавший теоретические основы промышленного синтеза искусственного каучука
в СССР, он сумел точно определить, кто из исследователей тех лет ближе всего к получению Нобелевской премии по заслугам в области органической химии.
В 1939 году Ружичка был удостоен этой награды. В Европе уже полыхала 2™я мировая война, и официальное нобелевское торжество пришлось отменить. Потому золотую медаль и диплом лауреата ему в 1940 году передал в Цюрихе шведский посол в Швейцарии, а Нобелевскую лекцию он смог прочесть в Стокгольме только в 1945 году.
Во время войны Ружичка нс забывал о своей исторической родине. Он регулярно оказывал посильную помощь югославскому движению Сопротивления, причём нс только через швейцарские благотворительные организации. Им было основано Швейцарско-югославское общество по оказанию поддержки жертвам войны, работа которого продолжалась и в послевоенные годы.
В том же 1937 году своё предложение направил в Стокгольм ещё один ленинградец — будущий член-корреспондент АН СССР С.З. Рогинский, специалист по теории катализа. Номинировал он физико-химика Фрица Лондона, эмигранта из нацистской Германии, нашедшего убежище во Франции. Один из основоположников теории валентных связей, развитой в начале 30™х годов Лайнусом Полингом, в 1934 году Лондон предложил теорию, объясняющую поведение сверхпроводников в слабых магнитных полях. Эти представления в 1950 году обобщили и распространили на сильные магнитные поля советские физики В. Л. Гинзбург и Л.Д. Ландау, за что Гинзбург удостоился Нобелевской премии 2003 года (см. главу 12). В 1950 году вышел из печати первый том фундаментального труда Ф. Лондона «Сверхтекучесть». Второй его том увидел свет только через четыре года — в 1954-м; выход совпал с годом безвременной кончины талантливого учёного, нс дожившего до 55 лет...
Нобелевской премии Лондон так и нс получил. Да и выдвигали его кандидатуру после Рогинского только однажды — в 1942 году, в разгар 2™й мировой войны, когда нобелевские награды вообще нс присуждались по причинам отсутствия надёжной почтовой связи между нобелевскими комитетами и корпусом разноязычных номинаторов, а также гарантий безопасности перелётов через линии многочисленных фронтов. Номинатором Лондона тогда стал авторитетный американский физико-химик из Анн-Арбора Казимир Фаянс. Видимо, научный мир ожидал завершения задуманного им труда о сверхтекучести, а когда второй том появился на книжных полках, номинировать автора уже было поздно... Тем похвальнее проницательность его первого номинатора С.З. Рогинского, сумевшего ещё в 1937 году разглядеть в молодом тогда человеке серьёзного претендента на престижную награду.
1937 год, точнее январь того года, стал на долгие полтора десятилетия, вплоть до смерти Сталина, последним для переписки советских номинаторов с нобелевскими комитетами. Беспощадный тоталитарный режим всё более подминал под себя огромную страну, терроризируя общество реальными угрозами ареста и бессудного физического уничтожения лю™
бого человека в любой момент по прихоти не только деспота, но и его сатрапов.
Тем более поразительной представляется номинация, подписанная профессором Московского университета Б. В. Ильиным и направленная в Нобелевский комитет по физике за полгода до нападения гитлеровской Германии на Советский Союз; в Стокгольме сё зарегистрировали 28 декабря 1940 года. Своим протеже Ильин выбрал немецкого физика-ядерщика Отто Гана (табл. 3.3) и предложил присудить ему премию 1941 года «за работу по расщеплению ядер урана и тория и доказательство получения при их облучении нейтронами радиоактивных изотопов бария».19
Представлялся Ган на Нобелевскую премию нс впервые. Первый раз он был зарегистрирован в качестве номинанта ещё в 1914 году, а к 1941 году на его счёту имелось уже 20 номинаций от 13 учёных из разных стран. До 1939 года кандидатура учёного выставлялась за успехи в изучении радиоактивности слабо активных химических элементов калия и рубидия, за открытие в 1918 году долгоживущего изотопа протактиния 231 Ра с полураспадом 32,4 тыс. лет, за обнаружение принципиально нового физического явления ядерной изомерии у природных радиоактивных элементов и т. д.
Представления за открытие расщепления ядер урана и тория, обнародованное в 1938 году, начали поступать в Нобелевский комитет с 1939 года. Первым номинатором стал видный знаток ядерной химии, впоследствии директор Института ядерной химии имени Густава Вернера при Уппсальском университете, лауреат Нобелевской премии по химии 1926 года Теодор Сведберг. В 1940 году его предложение повторили лауреаты Нобелевской премии по физике 1925 года Джеймс Франк и 1927-го — Артур Комптон и нидерландский профессор Дирк Костер, первооткрыватель гафния. В следующем 1941 году, помимо повторного представления кандидатуры Гана Джеймсом Франком, его номинировали многолетний секретарь Нобелевского комитета по физике и химии Арне Вестгрен, профессор- ядерщик из университета в Анн-Арборе, шт. Мичиган, А. Гоудсмит и вместе с ними московский профессор Б. В. Ильин.
В период с 1942 по 1945 гг. Ган получил ещё 9 номинаций от 6 номинаторов.20 Но если для перечисленных зарубежных учёных использование своих прав номинатора было делом будничным, то для советского профессора контакты с нобелевскими учреждениями, тем более когда в Европе уже полыхала Вторая мировая война, рутинными нс назовёшь при всём желании. Однако привлекает внимание нс только это.
Вес перечисленные номинаторы Гана представляли собой заметные фигуры в области атомной физики и химии. Ильин к таковым нс принадлежал.
Как свидетельствует биографическая справка учёного, сферой его научных интересов всегда являлись проблемы межмолекулярных (вандер- ваальсовых) взаимодействий и природа адсорбционных сил.21 Если его и могли заинтересовать вопросы радиоактивности, то нс более чем на уровне любознательности. Но такой дилетантский интерес едва ли мог
подвигнуть на представление кандидатуры из совершенно иной области знаний на престижнейшую награду века. Да и текст номинации из восьми строк машинописи сугубо формален и лишь иллюстрирует малую компетентность сё автора. В представлении отсутствует даже намёк на научную мотивацию своего предложения.19 В ссылках же на опубликованные работы претендента на награду номинатор перечислил две вторичные статьи из журнала «Naturwissenschaften» за 1939 год (Bd. 27, S. 11 und 89) и ни словом нс обмолвился о публикации 1938 года (совместно с Фрицем Штрасманом), в которой, собственно, и были впервые обнародованы наблюдения учёных над расщеплением с выделением энергии ядер урана при их бомбардировке нейтронами.
Для объяснения причин появления такой странной номинации напрашивается только одно более или менее разумное предположение. Что случилась она отнюдь не по инициативе автора и имела нс научную, а сугубо политическую подоплёку, принадлежавшую опять же нс профессору Ильину. Инициировали сё, надо думать, в совсем ином учреждении.22 Побудительной причиной могло послужить пожелание лишний раз продемонстрировать благорасположение к нацистскому союзнику, верность заключённым в 1939 году с ним договорам о ненападении и дружбе. Чему также служили тысячи железнодорожных составов с зерном и рудою, непрерывной чередою следовавших в Германию вплоть до роковой ночи 22 июня 1941 года; последний из них проследовал через пограничную станцию Брест в третьем часу ночи 22 июня, а через 45 минут нацистские армии пересекли границу Советского Союза. Как и постыдное переиначивание, по непосредственному указанию ЦК ВКП(б), в угоду новообретённым друзьям из Берлина, стабильных школьных учебников по истории (док. 3.35).
Всё это, и эшелоны со стратегическим сырьём, и номинация в Стокгольм, нс могло нс санкционироваться на самых высоких этажах власти. Однако по части предложения кандидатуры Отто Гана на Нобелевскую премию сё безымянные инициаторы допустили очевидную оплошность. Видимо, подзабыли, что после присуждения в 1936 году премии мира узнику нацистского концлагеря Карлу Осецкому Гитлер запретил даже упоминать в Германии о существовании нобелевского движения (см. также примечание 1 к док. 3.16).23
Предположить же свободную волю московского профессора в столь сумасбродной для того накалённого времени инициативе стало бы верхом наивности. Волеизъявление советских интеллектуалов было настолько задавлено беспощадным режимом, что самостоятельные контакты с нобелевскими учреждениями могли им присниться только в кошмарном сне. Вот один из документированных примеров, ярко характеризующий уровень подавления, в условиях тотального террора предвоенных лет, независимости в принятии самостоятельных решений даже со стороны высшего должностного лица.
Президент АН СССР В. Л. Комаров в апреле 1941 года, то есть через несколько месяцев после отсылки профессором Ильиным своего предложения в Нобелевский комитет, обратился к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Ма™
ленкову «с настойчивой просьбой». Сообщая о неблаговидных поступках начальника управления кадров при президиуме АН СССР — номинально подчинённого ему чиновника, он нижайше ходатайствовал, чтобы секретарь ЦК соизволил «дать указание уволить этого негодного работника» (док. 3.22). И если даже президент нс в состоянии был без предваряющего решения партийного органа освободиться от откровенного коррупционера, то что говорить о собственных инициативах малоизвестного за рубежом университетского профессора...
В завершение обзора по номинированию соотечественниками иностранных коллег по научным интересам нельзя обойти вниманием С.Н. Виноградского, волею судеб оказавшегося в эмиграции во Франции в начале 20-х годов (см. главу 4 и сноску в примечании 4 к док. 4.40). В 1935 году он направил в Нобелевский комитет по химии номинацию на известного биохимика из Парижа, иностранного члена АН СССР Габриэля Бертрана.
В списке номинантов по разделу литературы (табл. 3.4) имеются только две фамилии, и обе они принадлежат эмигрантам. Ни один из советских литераторов в рассматриваемый период не представлялся на Нобелевскую премию — ни иностранцами, ни, тем более, соотечественниками.
Таблица 3.4. Номинанты российского происхождения по разделу Нобелевской премии по литературе за период с 1934 по 1944 год
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
Н.А. Бердяев (1874-1948)
1942
A. Nyman, профессор философии, Лунд
1943
1944
Д.С.Мережковский (1868—1941)
1934
S. Agrell, профессор славянских языков, Лунд
1935
1936
1937
Рядом с Д.С. Мережковским, которого, вплоть до своей смерти в 1937 году, настойчиво продолжал номинировать славист из Лунда С. Агрелл, появляется новый претендент на Нобелевскую премию — философ и мыслитель Н.А. Бердяев.24 Номинатором его стал профессор теоретической философии из университета в Лунде, специалист в области историко-филологических наук А. Ниман. Впервые оформив номинацию в 1942 году, он затем столь же педантично, как в своё время представлял Мережковского коллега по университету Агрелл, ежегодно продолжал номинировать Бердяева вплоть до 1948 года — года кончины мыслителя.
Однако шансы привлечь внимание Нобелевского комитета и Шведской Академии к творчеству христианского мудреца — певца философии истории,25 защитника абсолюта антропоцентризма, в противовес канону теодицеи христианства, были предельно низкими. Экзистенциализм в 30-40-х гг. нс отвечал эстетике выбора надслитслсй премии по литературе. За рамками отбора оказался нс только Бердяев, но и испанский писатель и философ М. де Унамуно,26 а премии А. Камю и Ж.-П. Сартра были ещё впереди.27
Одним из свидетельств пробуждения власти в сфере отношений с нобелевскими учреждениями становится особый пиетет в рассматриваемом десятилетии к зарубежным деятелям культуры и науки, увенчанным Нобелевской премией.
В 1933 году исполнилось 75 лет выдающейся шведской писательнице Сельме Лагерлёф, лауреату Нобелевской премии 1909 года; сё творчество пользовалось огромной популярностью в дореволюционной России, но впоследствии произведения писательницы практически нс переиздава- 28 ЛИСЬ.
Причины забвенья в советские времена были сугубо идеологические и проявлялись в обвинениях в «христианском мистицизме»29 и т. п. Тем не менее прошедший юбилей стал предметом дипломатической переписки (дек. 3.23). Правда, рекомендуя проявить особые знаки внимания к старейшине шведской литературы, автор документа нс преминул напомнить и о ритуальных пропагандистских претензиях в адрес писательницы.
Большое внимание на самых высоких этажах власти привлекла в 1944-1945 гг. судьба лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1937 г. венгра Альберта Сьент-Дьердьи. О его отчаянном положении после вступления в 1944 году на территорию Венгрии германских войск информировали ЦК ВКП(б) академики П.Л. Капица и Я.О. Парнас (док. 3.24). Ответные действия были быстрыми и эффективными и, скорее всего, спасли учёному жизнь (док. 3.25-3.26). Драматичнее и даже трагичнее сложилась судьба обоих инициаторов спасения венгерского учёного.
Уже летом 1946 года опальным становится Капица. Постановлением СМ СССР от 17 августа он освобождается от должности начальника Главкислорода и директора созданного им Института физических проблем; в свой директорский кабинет он вернётся только 28.1.1955. Его фамилия в Советском Союзе исчезнет со страниц прессы, нс только массовой, но и научной. Помимо должностей он лишится даже московской квартиры, а его постоянным местожительством в течение почти десяти лет становится деревянный дом в подмосковном дачном посёлке Николина Гора.
Своеобразным отзвуком на его исчезновение как публичного деятеля, широко известного как в научных кругах, так и в народе, стало номинирование его кандидатуры в 1953 году, после перерыва в 1949, 1951 и 1952 гг., — на этот раз польским физиком Ч. Бялобжсским (табл. 6.3). Выдвинул он Капицу в компании с такими популярными физиками, как
Макс Борн, Луис Альварес и Пьер Оже. Но если против каждой из перечисленных фамилий номинатор, как и положено, указал город, в котором они живут и работают, то вослед фамилии Петра Леонидовича зияла пустота; номинатор, гражданин одной из стран социалистического лагеря, нс знал, где находится Капица и какова его судьба вообще; польские средства массовой информации, по примеру «старшего брата», тоже помалкивали. ..
Под секиру идеологов в 1947 году попал и Парнас (док. 3.34). Но это стало только началом его бед. 29 Л Л 949, на следующий день после прав™ динской статьи, давшей старт постыдной кампании «борьбы с космопо- лизмом» (см. главу 6), он оказывается в качестве арестанта в лубянской внутренней тюрьме, где в тот же день умирает от приступа сердечной недостаточности...
Своеобразное внимание к шведским учёным, включая нобелевских лауреатов и тех, кто сотрудничал в нобелевских учреждениях, было проявлено на заключительных этапах Второй мировой войны в Европе (док. 3.28-3.30); возможно, оно касалось начавшегося подбора кандидатур для приглашения, в качестве иностранных гостей, принять участие в предстоявшей Юбилейной сессии АН СССР (см. примечание 2 к док. 3.30). В проявленном интересе отчётливо просматривается примат политического мерила. На первейшее место, как и в отделах кадров советских научных учреждений, ставится нс реноме ученого, а его политическое лицо, в данном случае отношение к Советскому Союзу. То есть именно с таких позиций в дальнейшем предполагалось решать, желательны ли контакты советских ученых с их шведскими коллегами.
В 1945 году со стороны уполномоченного ВОКС ещё чувствуется стремление поискать смягчающие обстоятельства, если нет оснований напрямую представить учёного начальству как «друга Советского Союза»; через два-три года критерии отбора существенно ужесточатся. Правда, поиски приглушающих формулировок подчас приобретали анекдотичные формы. Проф. А. Тизелиус, будущий лауреат Нобелевской премии и член Нобелевского комитета по химии, поскольку прямых свидетельств его симпатий к политике СССР нс обнаруживалось, характеризуется в «Справке» уполномоченного ВОКС таким образом: «нацистом нс является» (док. 3.30).
Привлекает внимание в этом плане документ, появившийся на свет несколько ранее, в 1941 году, за полторы недели до вторжения в Советский Союз нацистских войск. Речь в нём идёт об Э. Хемингуэе, будущем нобелевском лауреате. В вышедшем в США за год до того ныне широко известном романс писателя «По ком звонит колокол» обнаружились намётки его антикоммунистических и антисоветских настроений. Как в случае с шведскими академиками, об этой стороне восприятия знаменитым писателем происходивших событий оперативно информируется ЦК (док. 3.31). Один из руководителей управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в записке на имя секретаря ЦК А. А. Жданова, датированной 13.6.1941, настаивает на своем мнении о недопустимости издания романа на русском языке. «Несмотря на то, что роман написан с сочувствием делу борьбы
с фашизмом»,30 констатировал он, позиция неприятия Хемингуэем коммунистической идеологии, однако, нс позволяет его издавать в Советском Союзе.
Интересно, что эта история получила своё развитие 14 лет спустя, в разгар хрущёвской оттепели. Импульс к сё продолжению придало присуждение писателю в 1954 году Нобелевской премии по литературе. Решение Шведской Академии подвигло Издательство иностранной литературы включить в план изданий 1956 года залежавшийся на полке перевод романа, а «Литературная газета» поторопилась оповестить своих читателей о надвигающейся сенсации на книжном рынке страны. Но нс тут-то было...
Подмога доморощенным недоброжелателям Хемингуэя пришла с неожиданной стороны, из Франции. Журналистка Симона Тери, член французской компартии, жена испанского эмигранта — участника гражданской войны, покинувшего родину после поражения республиканских войск в марте 1939 года и воцарения режима генерала Франко, узнав о готовящемся в Советском Союзе издании романа, написала писателю Борису Полевому, члену Всемирного совета мира. В пространном письме31 она доказывала, что «По ком звонит колокол» — роман клеветнический, представляющий собой «карикатуру на войну испанского народа». Письмо французской коммунистки вместе со своей сопроводительной запиской,32 в которой поддерживалась сё позиция, Полевой 15.6.1955 переправил в ЦК ВКП(б).
Ответная реакция идеологических служб Старой площади была вполне предсказуемой. 27.7.1955 из отдела науки и культуры ЦК КПСС ушло в секретариат ЦК представление о «серьёзной ошибке Иноиздата» вместе с рекомендацией «Литературной газете» «выступить с критикой подобного подхода Иноиздата к выбору... произведений зарубежной литературы» (док. 3.32).
Однако на этот раз секретари ЦК нс поддержали инициативу идеологов. 1955 год остался в истории страны как «медовый месяц» налаживания внешнеполитических отношений с Западом и отхода от стандартов периода холодной войны. 23 июля в Женеве успешно завершилось совещание глав правительств СССР, США, Великобритании и Франции, решения которого породили в мировой прессе дефиницию «дух Женевы». Поэтому заведомо конфронтационные предложения, сформулированные в док. 3.32 и представленные на утверждение через четыре дня после завершения женевской встречи, не могли рассчитывать на поддержку.
Статья в «Литературной газете» так и нс появилась. Но нс появился на книжных полках и русский перевод романа нобелевского лауреата. Даже многомудрый К. И. Чуковский, поддавшись эйфории достигнутой в Женеве международной разрядки, стал жертвой собственных иллюзий в надежде на скорую «реабилитацию» великого писателя.33 Смутная неприязнь партийных идеологов и их приспешников-интеллектуалов к личности знаковой фигуры в литературе второй трети двадцатого столетия тоже никуда нс подевалась.
Примером тому — информация отдела культуры ЦК КПСС, направленная в секретариат ЦК 25.1.1958: «Переводчики и близкие к ним люди настойчиво рекомендовали издательствам роман Хемингуэя „По ком звонит колокол“, описывающий события 1936—1938 годов в Испании с позиций, враждебных прогрессивным силам».35 А четыре года спустя, 26.2.1962, видный публицист Юрий Жуков информировал ЦК КПСС о появившемся в итальянской газете «Иль Джорно» интервью молодого советского писателя Василия Аксёнова. Особый акцент автор письма сделал на том, что Аксёнов, в числе других «неприемлемых с нашей точки зрения» заявлений, охарактеризовал Хемингуэя как «величайшего писателя века».36
40 лет спустя А. А. Беляев, в начале 60™х годов инструктор отдела культуры ЦК КПСС, поведал об ещё одном препятствии, возникшем на пути к опубликованию романа в Советском Союзе. В том же 1962 году к руководителю отдела Д.А. Поликарпову пожаловал писатель К.М. Симонов — влиятельный секретарь писательского союза и недавний член Центральной ревизионной комиссии КПСС. Пришёл он с пожеланием ещё раз вернуться к вопросу об издании этого выдающегося произведения нобелевского лауреата, повествующего о чувстве личной ответственности человека за судьбу чужой для него страны, но где решается и будущность его собственной родины.
Выслушав гостя, Поликарпов развёл руками. Сообщил, что мешает публикации книги Хемингуэя на русском языке одна «настырная читательница» романа, «которая решительно с этим не согласна и выражает своё несогласие в резкой форме в письмах на имя Первого секретаря ЦК КПСС...» Оказалась таковой проживавшая в эмиграции в Москве генеральный секретарь ЦК компартии Испании Долорес Ибаррури.
Надо думать, не без вмешательства последней была отбита очередная попытка передать в производство залежавшуюся рукопись и в 1964 году. Всё та же «Литературная газета», рупор либерализма того времени, как и девять лет назад, вновь сообщила о предстоящем вскоре выходе перевода «По ком звонит колокол». Краткой информацией на этот раз дело не обошлось. В номере от 24.8.1964 газета отдала целую полосу заключительной главе романа. Но и этот анонс в итоге повис в воздухе. Лишь четыре года спустя роман, наконец, дошёл до советского читателя.
По словам А. А. Беляева, уломать несгибаемого руководителя испанских коммунистов поручили сотрудникам международного отдела ЦК. Их настойчивые увещевания в конце концов завершились успехом. «Международники, — продолжил Беляев, — позвонили и сказали, что Ибаррури, хоть и остаётся при своём мнении, но возражать против издания романа Хемингуэя „По ком звонит колокол“ в собрании сочинений писателя не будет. Готовьте записку соответствующую, наше руководство её подпишет».37 В 1968 году роман, наконец, вышел из печати.38 Семь лет спустя после кончины его автора...
Многолетняя подковёрная тягомотина с русским изданием романа соответственным эхом откликнулась и на других, более поздних, произведениях писателя. В том числе на великом творении «Старик и море», принёсшем ему в 1954 году Нобелевскую премию. Полтора года спустя после
нобелевского триумфа, когда на Старой площади зародилась потребность в идеологической проработке Ильи Эренбурга, в череде предъявленных ему вздорных претензий оказались и «безграничные восторги по поводу натуралистической и бескрылой повести Хемингуэя „Старик и море“» (док. 3.33).
В заключение нелишне привести ещё один пример вмешательства со стороны инакоподданных ортодоксов в книгоиздательские проекты в Советском Союзе. Главный редактор журнала «Новый мир» А.Т. Твардовский ещё в 1960 году, после трагический гибели в автомобильной катастрофе лауреата Нобелевской премии 1957 года Альбера Камю, задумал издать перевод его знаменитого романа-притчи «Чума». Ожидая цензурных сложностей, он решил сыграть на опережение и заранее обеспечить авторитетную поддержку именитого Луи Арагона, члена ЦК компартии Франции, лауреата Ленинской премии «За укрепление мира между народами». Инициатива завершилась полным крахом. Получив телеграмму с просьбой написать несколько страниц предисловия к роману, Арагон направился в советское посольство в Париже и высказал недоумение намерением публиковать в СССР писателя, «выступавшего с антикоммунистических позиций».40 В итоге отдел культуры ЦК КПСС запретил печатание романа «Чума» в журнале, и появился он в русском переводе лишь в 1969 году.
И ещё, в завершение, позволю себе вновь вернуться к вышеупомянутому эпизоду с выдвижением на Нобелевскую премию 1941 года кандидатуры немецкого физика Отто Гана, которую предложил профессор химического факультета Московского университета Б. В. Ильин. Поначалу напомню, что хронологическая канва настоящей главы охватывает собою три знаковые отметины двадцатого столетия. Это — приход Гитлера к власти в Германии, Большой террор в Советском Союзе как прямое следствие тотального закрепления в стране единоличной диктатуры Сталина, и, наконец, начавшаяся 2-я Мировая война. И со всем этим антуражем невидимыми нитями оказалась связанной появившаяся в Стокгольме на исходе 1940 года номинация малоизвестного московского профессора-химика.41 Для аргументации напрашивающихся параллелей воспользуемся сопоставлением конкретных исторических дат.
13 ноября 1940 года в Берлин по приглашению германского правительства прибыл народный комиссар иностранных дел СССР В.М. Молотов. Проходившие в столице Рейха переговоры, однако, ни на секунду не замедлили ударных темпов в разработке детального плана нападения на Советский Союз, получившего кодовое наименование «Барбаросса» — по имени императора Священной Римской империи Фридриха I Барбароссы. Подготовка оперативного плана началась за три с половиной месяца до визита Молотова и осуществлялась силами главного командования сухопутными войсками Рейха, в соответствии с распоряжением Гитлера от 21 июля. То есть всё уже было решено, а переговоры с московским визитёром использовались сугубо для отвлечения внимания высшего руководства СССР от подготовки нацистской агрессии.
Приглашения свои нобелевские комитеты рассылают в сентябре-октябре. В 1940 году в Европе уже полыхала война, и оттого почта доставлялась по адресу отнюдь не темпами мирного времени. Мы не можем знать, когда эти письма добрались до Москвы, но что прибыли они туда ещё до отъезда Молотова в Берлин, сомневаться не приходится.
Дата отсылки номинации Ильина в Стокгольм известна — 15 декабря 1940 года. Как известна и дата её регистрации в Нобелевском комитете — 28 декабря. Как раз в тот промежуток времени, когда это письмо находилось в пути, оперативный план «Барбаросса» был успешно завершён, и 18 декабря Гитлер поставил свою подпись под соответствующей директивой.42 То есть хитромудрые задумки московских кураторов Ильина сделать нечто приятное нацистскому союзнику завершились полным провалом.
Поистине достойный пример политического недомыслия, лишний раз подтверждающий многократные свидетельства фатальных просчётов Сталина, допущенных на пороге надвигавшейся агрессии. Просчётов, обошедшихся советскому народу беспрецедентным числом человеческих жизней, которое до сих пор исчисляется не иначе как в прикидочных цифрах, с разбросом плюс-минус миллионы жертв.
.. .Мог ли профессор Ильин, не будучи компетентным в вопросах расщепления тяжёлых ядер, отказаться от «почётного задания Партии и Правительства»? Этот вариант был заведомо исключён. Террористическая власть отказов от своих подданных не терпела. И потому мало кто осмелился бы на такой шаг.
Примечания к главе 3
Два десятка лет спустя, уже у другого поколения советских дипломатов, продолжала теплиться тщетная надежда на возможность с пользою «поработать», чтобы поспособствовать присуждению Нобелевской премии советским учёным. С этой целью, например, планировалось использовать официальный визит в Москву в 1956 г. шведского премьер-министра Т. Эрландера (см. главу 7 и примечание 29 к ней).
В качестве казусного примера, как-то сочленяющегося с эфемерными надеждами Коллонтай на возможность присуждения советскому учёному Нобелевской премии в честь VII Менделеевского съезда, можно присовокупить один из более ранних эпизодов. Решение Шведской Академии присудить в 1902 г. Нобелевскую премию по литературе немецкому историографу Теодору Моммзену, автору капитального труда «История Рима», получило неоднозначный резонанс. Как сообщал из Стокгольма корреспондент французской газеты «Фигаро», статью которого почти полностью перепечатали «С.-Петербургские ведомости» 7(20)42.1902, «перед распределением премии Нобеля говорили, что она будет присуждена Бьёрнстьерне Бьёрнсону в день его 70-летия,* который вся Норвегия отпраздновала с таким восторгом.** Эти надежды рухнули, и назначение премии Моммзену встречено крайним недоумением».***
Бьёрнсону исполнилось 70 лет 8.12.1902, за два дня до церемониала вручения нобелевских премий.
* Пафос цитируемой фразы из газетной корреспонденции вполне уместен. Уже после кончины Бьёрнсена 26.4.1910 русский посланник в Христиании А.Н. Крупенский засвидетельствовал, что «смерть национального поэта, пред которым здесь все преклонялись, вызвала всеобщую скорбь... Бьёрнсон был бесспорно первоклассным писателем и поэтом; как гражданин он поднял самосознание норвежского народа». И в заключение, с долей скрытой усмешки, констатировал, что «почести, оказываемые ему, были несколько преувеличенными. Норвегия в покойном поэте превозносила самоё себя и, хотя искренне, но несколько наивно, полагала, что с Бьёрнсоном весь мир понёс незаменимую потерю»; АВП РИ, фонд 133, опись 470, ед. хр. 31, (1910), л. 106^107.
** Год спустя после 70-летия Бьёрнсон получил Нобелевскую премию 1903 г., то есть вне связи с круглой датой.
«Общая газета», №22, 2000, с. 10.
Об инициативах Коллонтай знал, например, акад. И.П. Павлов (см. док. 3.13).
Как указано в протоколе Нобелевского комитета по физиологии и медицине, экспертизу по номинации Орбели в 1934 г. провёл проф. Г. Гертц.
Сб. «Неопубликованные и малоизвестные материалы И.П. Павлова». Ленинград, изд-во «Наука», 1975, с. 129.
Из § 7 устава Нобелевского фонда: «Чтобы быть допущенным к конкурсу, необходимо быть письменно предложенным лицом, уполномоченным делать такие предложения».
29.6.1930 В.Н. Ипатьев вместе с А. Е. Чичибабиным были командированы в Берлин на проходивший там Международный энергетический конгресс, с разрешением обоим на последующий годичный отпуск для лечения за границей. Оснований для того, чтобы учёному стать невозвращенцем, было более чем достаточно. Будучи членом президиума ВСНХ СССР, центрального планирующего органа страны в 20-х гг., и руководителем его Научно-технического отдела, Ипатьев находился в тесном контакте с рядом высших политических и хозяйственных деятелей, которые, по мере усиления единоличной власти Сталина, попадали в опалу и подвергались репрессиям. Начались аресты среди его ближайших сотрудников, а в 1929 г. тучи сгустились и над ним самим.* Имеется немало свидетельств, что Ипатьев рассматривал своё пребывание за рубежом как временное. Все 22 года жизни в США, с 1930 по день смерти в 1952 г., не желая приобретать постоянного жилья, он с женой проживал в одном из чикагских отелей.** В Чикаго он написал и издал на английском языке фундаментальную монографию о катализе при высоких параметрах среды, которая в апреле 1936 г., по академическому плану изданий, была напечатана в Советском Союзе.***
Неожиданное требование АН СССР о немедленном возвращении на родину состоялось в непосредственной связи с начавшимися в стране массовыми репрессиями. По воспоминаниям А. А. Громыко, в 1944 г. Ипатьев обратился к нему, как послу СССР в США, с пожеланием вернуться на постоянное жительство в Советский Союз. В просьбе ему было официально отказано,**** что почти наверняка сохранило ему свободу и, возможно, жизнь. Но не был ли этот шаг для учёного шагом отчаяния? В самом начале Великой Отечественной войны, в июле 1941 г., в Ленинграде были арестованы его сын физико-химик В. В. Ипатьев и ближайший сотрудник и ученик Владимира Николаевича по Советскому Союзу М.С. Немцов, с предъявлением обвинений в шпионаже в пользу Франции.*****
Нелишне отметить, что даже в либеральные времена хрущёвской оттепели имя выдающегося русского учёного продолжало вызывать идиосинкразию в идеологических сферах. Один из таких документов датирован 1959 г. В письме из отдела пропаганды и агитации ЦК КПСС в секретариат ЦК от 23.4.1959 партийное руководство информируется об идеологических ошибках, допущенных Главной редакцией БСЭ при подготовке и выпуске дополнительного 51-го тома второго издания энциклопедии. Упомянув в числе прочего, что «отдельные биографические справки составлены аполитично», авторы письма относят к таковым и статью об Ипатьеве — «химике-органике, который... не вернулся в СССР, работал в США и выступал против Советского Союза».*****
* «Российская научная эмиграция. Двадцать портретов». — М.: Эдиториал УРСС, 2001. С. 196.
** Там же, с. 203.
** В.Н. Ипатьев. «Каталитические реакции при высоких температурах и давлениях. 1900-1933» (с предисловием проф. Вильштеттера). — М.-Л.: Изд- во АН СССР, 1936. 774 стр. Тираж 1700 экз.
*** А. А. Громыко. «Памятное». Т. 1. — М.: Политиздат, 1986. С. 151-154.
*****Э.И. Гракина. Учёные России в годы Великой Отечественной войны 1941-1945 гг. — М.: Изд-во Института российск. истории РАН, 2000. С. 118.
****** РГАНИ, фонд И, опись 1, ед. хр. 367, л. 47-48; см. также «Идеологические комиссии 1958-1964. Документы». — М.: РОССПЭН, 1998. С. 155.
«Вестник РАН», №7, 1997, с. 627-631.
Там же, с. 627.
В. И. Ипатьев. Жизнь одного химика. Воспоминания. Нью-Йорк, 1945, т. 1, с. 486; см. также: ПФА РАН, фонд 788, опись 4, ед. хр. 34, л. 33-34.
«Вестник РАН», с. 630.
Ипатьев, т. 2, с. 509, 510.
В 1941 и 1942 гг. нобелевские премии не присуждались в связи со 2-й Мировой войной.
Ипатьев, т. 2. с. 48. Уместно здесь привести цитату из письма В. А. Маклакова из Парижа от 7.12.1920 в Вашингтон Б.А. Бахметеву*: «...генерал Ипатьев, который был в прежнее время членом нашего Совещания по государственной обороне и был поставлен тогда пороховым диктатором и справлялся с этой задачей мастерски,... этот Ипатьев был приглашён большевиками на то же амплуа; он согласился, поставя условием, во-первых, что никаким коммунизмом не будет пахнуть на его заводе и, во-вторых, чтобы ему вернули его собственное имение. Большевики согласились исполнить и то и другое условие, и изготовление взрывчатых веществ у них совершается правильно и безостановочно».**
* О переписке и её адресатах см. примечание 23 к главе 2.
** «Совершенно лично и доверительно!» Е.А. Бахметев — В. А. Маклаков. Переписка. 1919-1951. Т. 1. - М.; Стэнфорд, 2001. С. 309-310.
Соловьёв мог пройти мимо опубликованных воспоминаний Ипатьева, но цитируемое выступление конца 1917 г. приведено также в научно-биографическом очерке об учёном,* который под номером 6 учтён им в списке использованной литературы.
* В. И. Кузнецов, А.М. Максименко. Владимир Николаевич Ипатьев. — М.: Наука, 1992. С. 51.
Мысль о невозвращении появилась у Гамова, когда в 1932 г. ему без объяснения причин было отказано в поездке в Рим на 1-й Международный конгресс по ядерной физике;* подготовленный доклад «Квантовая механика ядерных структур» был зачитан на конгрессе от его имени приятелем по Копенгагену Максом Дельбрюком, будущим лауреатом Нобелевской премии по физиологии и медицине 1969 г. Двое из дружной троицы, кто остался в Советском Союзе, несколько лет спустя подверглись политическим репрессиям: Иваненко попал под арест в 1935 г., а Ландау — в 1938-м.**
Российская научная эмиграция. Двадцать портретов. — М.: УРСС, 2001. С. 78.
* Там же, с. 80; о перипетиях, связанных с арестом Ландау и вызволением его из лубянских застенков П.Л. Капицей, см. док. 8.34 и примечания к нему.
Подобное массированное номинирование соотечественника соотечественниками, отнюдь не характерное для разделов по физике и химии, фиксируется по номинационным спискам Нобелевского комитета по физиологии и медицине достаточно часто. Объяснить это, скорее всего, можно тем, что число номинантов и, соответственно, номинаторов там существенно превышает цифры по комитетам при Королевской академии наук. Достаточно отметить, что, например, в списках 1951 и 1952 гг. зарегистрировано комитетом при Каролинском институте, соответственно, 89 и 102 претендента, тогда как у комитета по физике таковых насчитывалось 50 и 44 и по химии — 47 и 55 человек (см. табл. 6.4). В качестве наиболее свежего примера таких «залповых» выбросов кандидатур на престижную награду используем официальные данные о номинировании в 1952 и 1953 гг. кандидатуры французского хирурга и физиолога, возглавлявшего кафедру экспериментальной медицины в парижском Коллеж де Франс и скончавшегося в возрасте 76 лет в 1955 г., — Рене Лериша. Если в 1951 г. его кандидатуру рекомендовали два профессора по патологии и гистологии, соответственно, из Тулузы и Безансона, то на следующий 1952 год число предложений одномоментно возросло в двенадцать раз — до 24-х! Из коих 17 номинаторов прислали свои представления из небольшого городка Монпелье на юге Франции и 6 - из Лиона, где в молодые годы учился претендент; 17-м номинатором стал нобелевский лауреат Пауль Мюллер из швейцарского Базеля. В 1953 г. число номинаторов сократилось более чем вдвое — до 11-ти, но, тем не менее, оставалось достаточно внушительным. Остаётся добавить к приводимым цифрам, что ни перед 1952 годом, ни в предшествовавшие пять- шесть лет никаких сенсационных достижений в физиологии претендент не свершал.
Причина, как и в случае с японскими профессорами, очевидна ™ желание нескольких энергичных коллег попытаться привлечь внимание членов Нобелевского комитета к кандидатуре опекаемого ими претендента путём организации одномоментного вброса весомого массива номинаций. Да ещё с привлечением импортных «свадебных генералов»: в 1935 г. в лице Н.П. Павлова, а в 1952-м П. Мюллера.*
* Напомним, что нечто подобное, но в ещё более широких масштабах, удалось организовать в 1903 г. в связи с выдвижением кандидатом на Нобелевскую премию по литературе рижского музыковеда К.Ф. Глазенапа, когда массив предложений достиг 53 номинаций, пришедших в Стокгольм из пяти европейских стран (см. главу 1).
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии. Материалы комитетов за 1941 г., л. 20.
Нобелевская премия по химии была присуждена Гану в 1945 г. за 1944 г. (см. также примечание 7 к док. 5.7). Чтобы завершить тему Гана, столь причудливо преломившуюся в зеркале реалий Советского Союза предвоенных месяцев 1941 г., кратко рассмотрим историю открытия, удостоенного престижной награды. Ган вместе с Ф. Штрасманом обнаружил в 1938 г., что при бомбардировке урана нейтронами начинают выделяться ядра щёлочноземельных элементов, в частности ядра бария. Сотрудничавшая в прежние годы с Ганом физик Л. Мейтнер из Австрии и её коллега О. Фриш в 1939 г. теоретически объяснили наблюдавшийся в Берлине природный феномен, показав, что имело место деление ядра изотопа урана 235U на два осколка. Так в научном обороте появился совершенно новый термин деления ядер — по аналогии с делением клеток в биологии. Оттого уже в первом представлении на Нобелевскую премию по химии 1939 г. шведский академик Т. Сведберг номинировал Гана вместе с Мейтнер. Объединённо предлагали их кандидатуры в последовавшие годы и другие номинаторы. После присуждения в 1945 г. премии за 1944 г. одному Гану, Мейтнер, покинувшую родину после гитлеровского аншлюса Австрии в 1938 г. и поселившуюся в Стокгольме, в одиночестве или вместе с Фришем, настойчиво, вплоть до 1949 г. включительно, продолжали выдвигать на премию по физике или химии такие авторитетные номинаторы, как нобелевские лауреаты М. фон Лауэ, Дж. Франк, А. Комптон, М. Планк, Л. де Бройль, Н. Бор, а в 1946 и 1948-м — сам Ган. Однако положительной реакции в Стокгольме они так и не дождались. Надо думать, впоследствии члены Королевской академии наук поняли свою ошибку и учли случившуюся несправедливость. Во всяком случае, премию по физике 1958 г. за «черенковское свечение» получил не только первооткрыватель П.А. Черенков, но и И.Е. Тамм и И.М. Франк, давшие теоретическое объяснение открытому новому физическому явлению (см. главу 8). Когда же в 1952 г. на нобелевскую награду был номинирован один Черенков (табл. 6.3), эта инициатива была отвергнута Нобелевским комитетом по физике.
Л. В. Лёвшин. Деканы физического факультета Московского университета. — М.: Изд-во физфака МГУ, 2002. С. 219—223. Свой след в истории отечественной физики Ильин оставил как один из создателей в 1918 г., вместе с акад. П.П. Лазаревым, журнала «Успехи физических наук», являясь учёным секретарём нового издания.* Кроме того, он находился в дружеских отношениях на рубеже 10-20-х гг. с двумя будущими знаковыми фигурами советской науки — братьями Н.И. и С. И. Вавиловыми.**
В 1918 г. вышли из печати только три тетрадки журнала, после чего он прекратил существование по причине сложностей с регулярным получением научных изданий из-за рубежа в создавшихся условиях «военного коммунизма».
* Сб.: Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания (под ред. И.М. Франка). - М.: Наука, 1991. С. 147, 162, 175.
Участие аппарата ЦК ВКП(б), прежде всего, управления пропаганды и агитации, в санкционировании данного мероприятия сомнений вызвать не может. Сам Б. В. Ильин, скорее всего, числился в списках номенклатуры ЦК. В пользу такого ожидания свидетельствует следующее обстоятельство. Когда восемь месяцев спустя после отсылки 28.12.1940 номинации в Стокгольм физический факультет Московского университета эвакуировался в Ашхабад, Ильина назначают деканом оставшейся в прифронтовой Москве части факультета.* Но такое назначение не могло обойтись без предварительного согласия управления пропаганды и агитации.
* «Вопросы истории естествознания и техники», №2, 1998, с. 139.
Правда, идиосинкразия к нобелевским наградам начала проявляться у Гитлера задолго до присуждения премии Осецкому. Потому некоторые из немецких лауреатов, опасаясь конфискации золотых медалей, вскоре после его прихода к власти предпочли вывезти их за рубеж и передать на хранение Н. Бору. Д.С. Данин при работе над книгой о Боре несколько недель провёл в Копенгагене. В своей книге он рассказал об этом эпизоде, упомянув в связи с ним В. Гейзенберга и Дж. Франка. Четверть века спустя о той же истории поведал журнал «Science», но вместо Гейзенберга был упомянут М. фон Дауэ. Последующую судьбу этих медалей оба источника трактуют одинаково. После оккупации в 1940 г. нацистскими войсками Дании сотрудник Института Нильса Бора Дьёрдь Хевеши посчитал за лучшее растворить медали в царской водке. Колба с раствором золота, вместе с другими химикалиями, открыто хранилась на лабораторной полке и не привлекала ничьего внимания, включая офицеров оккупационных войск, занявших летом 1943 г. территорию института в поисках материалов о научных разработках атомного оружия. По окончании 2-й мировой войны Нобелевский фонд из растворённого золота отчеканил для их владельцев дубликаты медалей.
Д.С. Данин. Нильс Бор. — М.: Молодая гвардия, 1978. С. 403.
* R. Stone. At 100, Alfred Nobel’s legacy retains its lister. «Science», 294, №5541, 2001, p.291.
24 Собственно, именовать Бердяева эмигрантом не совсем точно. Из России он не эмигрировал, а был принудительно выслан, побывав до того под арестом, «за антисоветскую деятельность», во внутренней тюрьме на Лубянке. Там ему и объявили решение Кремля о бессрочной высылке за рубеж вместе с другими русскими интеллектуалами; ото всех высылаемых потребовали письменные прошения о разрешении «выезда за границу» за собственный счёт.* Покинул родину Бердяев 28.9.1922 на вошедшем в историю «философском пароходе» «Oberburgermeister Hacken».** Сначала остановился в Берлине, а летом 1924 г. перебрался до конца своих дней в Париж. В Советском Союзе карантин на имя Бердяева сохранялся до второй половины 80-х гг., то есть до гласности горбачёвской поры. Известно директивное письмо начальника ленинградского управления Главлита от 12.10.1977, которым предписывалось изымать из букинистических магазинов все его произведения, независимо от года издания.
В акции большевистских властей по насильственному изгнанию ярких представителей отечественной гуманитарной науки имелась и своя положительная составляющая — многим из них, Бердяеву в частности, высылка за границу объективно спасла жизнь. Вероятность трагичного исхода цинично разъяснил американской журналистке А.Л. Стронг, ещё за месяц до запланированной высылки, один из руководителей Советской России Л.Д. Троцкий: «Те элементы, которые мы высылаем или будем высылать,... потенциальные орудия в руках наших возможных врагов. В случае новых военных положений... мы будем вынуждены расстреливать их по закону войны. Вот поэтому мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предупредительную гуманность.. .»
* Подробное, основанное на архивных документах силовых органов того времени рассмотрение эпизода с «философским пароходом» см. в статье начальника управления регистрации и архивных фондов ФСБ РФ учёного-историка В.С. Христофорова «Философский пароход»: «Высылка учёных и деятелей культуры из России в 1922 г.»; «Новая и новейшая история», №5, 2002, с. 121—141.
** ГАРФ, фонд Р-8425, опись 1, ед. хр. 1603, л. 24; см. также сборник «Идеологические комиссии ЦК КПСС 1958™1964. Документы». — М.: РОССПЭН, 1998. С. 97.
*** «Известия», 30.8.1922, с. 1.
«.. .история и историческое не есть только феномен... Это есть самая радикальная предпосылка философии истории... Философия истории есть некоторое одухотворение и преображение исторического процесса».*
* Н.А. Бердяев. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. Берлин, 1923, с. 24, 27.
Отказ в присуждении де Унамуно Нобелевской премии Ч. Эспмарк рассматривает как одно из существеннейших упущений Шведской Академии в период между двумя войнами (Espmark, р. 151).
Камю стал лауреатом Нобелевской премии в 1957, а Сартр — в 1964 г.
В каталоге Российской государственной библиотеки (Москва) числятся три издания собраний сочинений С. Лагерлёф в 12 томах, вышедших на русском языке в 1909™1911 гг., и 99 книг отдельных её произведений, издававшихся частными издательствами до начала 20-х годов, тогда как государственные издательства, вплоть до 1941 года, выпустили лишь 5 её книг, из которых четыре пришлись на популярную сказку «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями».* Критика и литературоведение ограничивались лишь отдельными заметками о писательнице, а её смерть в 1940 г. удостоилась только краткой информации. Этому, видимо, способствовал гражданский поступок Лагерлёф: в декабре 1939 г., после начала «Зимней войны» между Советским Союзом и Финляндией, она пожертвовала Шведскому фонду помощи Финляндии свою золотую медаль лауреата Нобелевской премии.
* Анализ книгоиздательской практики в Советском Союзе по отношению к произведениям С. Лагерлёф см. также в журнале «Всемирное слово», № 15, 2002, с. 46, 48.
См, напр., БСЭ 1 изд., т. 35, 1937, столбец 652: «Лагерлёф мечтает о восстановлении прежней патриархальной Швеции, ...впадая в христианский мистицизм». Из ряда вон выходящую историю поведал литовский поэт диссидент Томас Венцлова. Один из его знакомых в 50-х годах, уже после смерти Сталина, был арестован и получил восемь лет лагерей за хранение дома «подрывной литературы», к числу которой были отнесены также произведения Сельмы Лагерлёф.*
* «Литературное обозрение», № 3, 1999, с. 56.
Любопытное свидетельство полярного отношения к нацистской Германии — во внутренней переписке партчиновников идеологических служб ЦК ВКП(б), с одной стороны, и в курируемой ими массовой прессе, с другой, где даже критический намёк в адрес гитлеровского режима после двух пактов Молотов™ Риббентроп, заключённых в 1939 г., сурово карался. Это не единственный пример подобного дуализма, особенно в период перед нападением Германии на Советский Союз. Вот ещё один факт такого сопряжённого во времени
двуличия. 23.5.1941 секретариат ЦК жёстко наказывает сотрудников газеты «Комсомольская правда», вплоть до увольнения двух человек, за появление 21 мая на её страницах статьи «Учение Ленина-Сталина о войне», в которой звучит тщательно завуалированная тревога по поводу ситуации тех дней, грозящей развязыванием войны,* а через неделю, 1.6Л941, принимает решение, по сигналу из управления пропаганды и агитации ЦК, о «некритических преувеличениях спортивных достижений в Германии».**
РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 90, пункт 1. Редколлегия обвиняется в том, что «нарушала установленный порядок опубликования статей на внешнеполитические темы, допустила... политически вредную отсебятину, проявив этим самым беспечность и политическое легкомыслие».
* Там же, ед. хр. 92, пункт 13г. В предварявшем письме заместителя начальника управления А. Пузина (там же, опись 117, ед.хр.282, л. 133-135) обращается внимание на то, что сборники «Спорт за рубежом» «заполнены преимущественно немецкой пропагандой», и редакторы их, тем самым, «допустили грубую политическую ошибку».
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 539, л. 105-110.
Там же, л. 104.
Из письма К. И. Чуковского сыну Николаю от 14.8.1955: «Вообще гениальная наша дипломатическая победа (достижение разрядки в Женеве — А.Б.) чувствуется даже в Гослите: печатают Колдуэлла, Хемингуэя...»*
* «Знамя», № 1, 2004, с. 162.
В начале 1960 г. руководство отдела культуры ЦК КПСС, анализируя состояние литературной критики в прошедшем году, подчёркивало, что «за последнее время некоторые центральные и местные издательства явно увлеклись изданиями и переизданиями произведений буржуазных авторов» и что «все эти явления не получили принципиальной оценки со стороны критики». На первом месте в ряду перечисленных в документе «буржуазных авторов» значился Хемингуэй.* А вослед из того же цековского отдела — ещё один сигнал в адрес начальства: Литературный музей «за последнее время... провёл два вечера, посвящённых творчеству Хемингуэя», которые «оказались непродуманными и недостаточно подготовленными».**
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 119, л. 14.
* Там же, л. 22.
Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958-1964. Документы. - М.: РОССПЭН, 1998. С. 36.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 140, л. 52.
А. А. Беляев. На Старой площади. «Вопросы литературы», № 3, 2002, с. 245.
Э. Хемингуэй. Собрание сочинений в 4-х томах. Т. 3. — М.: Художественная литература, 1968.
В общем-то двойственное восприятие советскими критиками творчества Хемингуэя наметилось задолго до появления романа «По ком звонит колокол». Мучительные поиски истинных ценностей в судьбах «потерянного поколения» в период между двумя мировыми войнами не укладывались в жёстко формализованные рамки социалистического реализма и вызывали аллергию у его глашатаев. Ярче всего такое отношение к размышлениям писателя проявилось в уничижительных словах М. Горького в статье «О формализме», опубликованной в газете «Правда» 9.4.1936, о «различных Хемингуэях».* Горьковский
эпитет несколько лет спустя развил в пространном письме в ЦК ВКП(б) от 29.3.1940 главный редактор журнала «Литературный критик» М.М. Розенталь. Обратившись к секретарям ЦК за поддержкой в возникшем конфликте с «Литературной газетой», он просигнализировал о появлявшихся на её страницах статьях с позитивными оценками творческой палитры Хемингуэя, «которому кое-кто пытается сейчас подражать».**
«В литературе излишняя орнаментика и детализация неизбежно ведёт к затемнению смысла фактов и образов. Желающие убедиться в этом пусть попробуют читать Екклезиаста, Шекспира, Пушкина, Толстого, Флобера одновременно с Марселем Прустом, Джойсом, Дос-Пассосом и различными Хемингуэями».
* ЦАОДМ, фонд 3, опись 51, ед. хр. 115, л. 62.
А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя»,№9, 2000, с. 17 7; примечание составителей к записи от 24.3.1963. Нанесённой обиды Твардовский долго не мог простить Арагону. В записи от 15.1.1965 он вновь возвращается к этому эпизоду. Вспомнив, по иному поводу, о французском писателе, он затем добавляет: «хоть он и свинья по отношению ко мне — его фокус в связи с моей телеграммой насчёт предисловия к Камю».*
* «Знамя», № 12, 2001, с. 159.
По всей вероятности, Московский университет, в соответствии с уставными положениями о ежегодной ротации, был избран нобелевскими комитетами при Королевской академии наук одним из шести иностранных университетов, профессора которых получали право на выдвижение своих претендентов на награды 1941 г. по физике и химии.
Л. А. Безыменский. Разгаданные загадки Третьего Рейха. 1940-1945. Смоленск, изд-во «Русич», 2001, с. 61.
Документ 3.1
Из письма полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай члену коллегии НКИД СССР Б. С. Стомонякову от 16.1.1934, № 7с.
...Если в прежние годы между Швецией и Финляндией несомненно существовала глубокая и традиционная связь, то за последние два года (начиная с момента лапуасских выступлений)1 взаимоотношения этих двух стран несомненно изменились: антишведская тактика финских реакционеров чрезвычайно раздражает шведскую общественность.2
Характерный пример: Шведская академия за неделю до голосования кандидата на нобелевскую премию увидела себя вынужденной отказаться от намеченной кандидатуры финского писателя...»3
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 322, л. 12.
Коллонтай, скорее всего, переоценивала влияние зародившегося в конце 20-х годов националистического движения, получившего своё название по местности Лапуа, на шведско-финские отношения. Хельсинкский корреспондент газеты «Дагенс Нюхетер» сообщал 28.8.1933 в статье под названием «Лапуасское движение инфантильно, но безопасно», что «члены этого движения — наивная молодёжь, и они не совершают ничего противозаконного».
Имеются в виду попытки правительства ограничить в учебных заведениях Финляндии обучение на шведском языке.
Ф.Э. Силланпяя; писатель номинировался финскими академиками и профессорами Хельсинкского университета ежегодно, начиная с 1930 г., и получил Нобелевскую премию по литературе в 1939 г.
Документ 3.2
1-й секретарь Полпредства СССР в Стокгольме Белько зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Березову, апрель 1934 (даты нет), № 4с.
Из числа шведских учёных, которых Академия наук имеет в виду пригласить на Менделеевский съезд,1 мы бы нс рекомендовали включать в список кандидатов проф. К. Бенедикса.2 Это, несомненно, нс рядовой учёный, но далеко не «выдающийся физик и металлограф». В здешних учёных кругах, по имеющимся у нас сведениям, он особой популярностью не пользуется.
Вместо него, в качестве одного из наиболее желательных гостей, мы бы предложили включить проф. Пальмера Вильгельма. Это — очень крупное популярное имя. Сейчас он работает в Нобелевском комитете,3 проф. неорганической химии, проф. теоретической химии, быв. секретарь и затем председатель Нобелевской Академии.4 Профессор Пальмер безусловно и глубоко нам сочувствующий человек.
Остальные кандидаты, предложенные Академией, подходят вполне. Всё это — весьма известные учёные, нобелевские лауреаты,5 достаточно сдержанные в политическом отношении люди. К нам, как будто, относятся неплохо.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 5.
VII Менделеевский съезд, состоявшийся 10—13 сентября 1934 г. в Ленинграде.
Информаторы представительства СССР в Стокгольме, скорее всего, пользовались недостоверными сведениями. Карл Бенедикс являлся директором Металлографического института в Стокгольме и одним из ведущих членов Международной ассоциации по испытаниям материалов, и уже по одному этому не мог быть непопулярным в научных кругах. Организаторы Менделеевского съезда не прислушались к рекомендациям из стокгольмского представительства СССР и из скандинавского отдела НКИД СССР (см. док. 3.3), и проф. Бенедикс принял активное участие в работе съезда. В дальнейшем он прилагал усилия для вовлечения советских учёных в международное сотрудничество (док. 3.15).
Видимо, имеется в виду Нобелевский комитет по химии, членом которого В. Пальмер состоял с 1926 до кончины в 1942 г.; он был профессором Королевского технологического института в Стокгольме.
Опять же имеется в виду Нобелевский комитет по химии; в 1934 г. Пальмер являлся его секретарём.
В числе трёх членов делегации Швеции на Менделеевском съезде лауреатом Нобелевской премии был лишь проф. Т. Сведберг. Кроме него в работе съезда участвовал нобелевский лауреат Г.О. Виланд (Германия).
Документ 3.3
Зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзов и помощник зав. отделом С.М. Мирный Генеральному секретарю Оргкомитета по созыву Менделеевского съезда акад. И. В. Гребенщикову, от 23.7.1934, № 16334с.
В письме №27104 от 7/V-34r. Консульский отдел НКИД передал академику Волгину просьбу Полпредства СССР в Швеции включить в список приглашаемых на съезд профессора Пальмера Вильгельма... Одновременно полпредство высказалось против включения в список кандидатов профессора Бенедикса К. А., нс пользующегося популярностью в шведских научных кругах.1
НКИД нс получил ответа на своё обращение по поводу включения профессора Пальмера. Полпред СССР в Швеции вновь подчёркивает чрезвычайную желательность приглашения профессора Пальмера. Просьба срочно разрешить этот вопрос и учесть обращение Полпредства СССР в Швеции.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 31.
См. примечание 2 к док. 3.2.
Документ 3.4
Полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. народного комиссара иностранных дел Б. С. Стомонякову, от 2.8.1934, № 93с.
Глубокоуважаемый и дорогой Борис Спиридонович.
Я уже неоднократно писала и говорила в НКИД по поводу предстоящего в Союзе Менделеевского съезда, что в дополнение к указанному списку известных химиков в Швеции необходимо включить проф. Пальме™ ра, члена Академии Наук, весьма крупную фигуру в учёном и радикальнообщественном мире и притом нашего общего друга. Я смотрю на это дело ещё с другой стороны: как вы считаете, следует ли мне поработать, чтобы одна из научных премий (скажем по химии — в связи с Менделеевским съездом) была присуждена союзному учёному? В этом деле именно Пальмер может оказать нам поддержку и помощь. От этого я и прошу Вас настоять в орг. комитете по созыву съезда, чтобы пригласили проф. Пальмера...
В апреле или мае ко мне обратилось орг. бюро по изданию книги о Свен Хедине,1 в связи с его 70-летием, прося, чтобы кто-нибудь из союзных учёных дал статью в намеченный сборник. Я поставила перед НКИД вопрос: считаем ли мы целесообразным наше участие в этом сборнике, и если да, то организовать получение статьи. Я много думаю, что нам полезно выступить в научном сборнике наряду с крупными мировыми
именами, тем более что Свен Хедин с нами здесь поддерживает дружеские 9
отношениям
Очень прошу ответа в срочном порядке, так как в сентябре приступают к составлению сборника и просят имён.3
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 35-36.
Гедин, по общепринятому в русской транскрипции написанию, — выдающийся путешественник конца XIX — начала XX вв. по Центр. Азии и Дальнему Востоку.
Доброе внимание, проявленное к Гедину в связи с его 70-летием со стороны советского представительства в Швеции, видимо, способствовало тому, что в мае 1935 г. он стал членом вновь организованного Общества культурных и научных связей между Швецией и СССР.* После 2-й Мировой войны отношение к нему со стороны советских органов кардинально изменилось (см. док. 6.19 и примечание 3 к нему).
* ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 540, л. 40.
3 Пожелания шведских составителей сборника естественны. Во время путешествий Гедин часто вступал в контакт с русскими властями и получал от них нужную помощь, знал русский язык. Неоднократно бывал в С.-Петербурге, выступая с докладами о своих научных результатах, являлся почётным членом Имп. Русского географического общества. В 1885 г. служил гувернёром в семействе Роберта Нобеля (родной брат Альфреда Нобеля, один из учредителей Товарищества нефтяного производства братьев Нобель в России) в Баку, откуда в том же году предпринял своё первое путешествие в Персию.
Документ 3.5
Помощник зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР С.М. Мир™ ный полпреду СССР в Швеции А.М. Коллонтай, от 5.9.1934, № 16469с.
Мы получили сообщение из Ленинграда, что приглашение профессору Пальмеру уже послано Оргкомитетом по организации Менделеевского Съезда и что от него получился письменный ответ с указанием, что он прибудет в Ленинград и примет участие в работах Съезда.
Что касается фамилии советского участника в юбилейном сборнике, посвящённом Свен Гедину, то мы до сих пор окончательного ответа от Академии Наук нс получили. Мы нс замедлим по телеграфу сообщить имя советского участника в сборнике, посвящённом юбилею Свен Гедина.1
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 39.
Автором с советской стороны в юбилейном сборнике* стал известный полярный исследователь профессор Г.Л. Самойлович; его статья: «Изучение полярной части СССР в 1934 году и экспедиция „Седова"» (Exploration of the Polar past of USSR in 1934 and the Sedowexpedition»).
* Hyllnisskrift tillagnad pa hans 70-arsdag den 19 Febr. 1935. Stockholm, 1935.
Документ 3.6
Полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. народного комиссара иностранных дел Б. С. Стомонякову, от 24.10.1934, № 118с.
Дорогой Борис Спиридонович,
Я хочу обратить ваше внимание на специальный вопрос относительно нобелевской премии для советского учёного.
Дело обстоит таким образом, что в этом году вопрос этот ставить уже нельзя; предложения о награждении Нобелевской премией должны поступить в Нобелевский комитет нс позже 1-го февраля. Следовательно, если мы хотим, чтобы кто-либо из наших советских получил в 1935 г. премию (в декабре 1935 года), то предложение должно быть подано в Нобелевский комитет в январе, самое позднее в конце января. Нам едва ли приходится рассчитывать, что архи-консервативный Нобелевский комитет, состоящий из 18 старцев,1 среди которых один 65-летний считается юношей, готов был бы присудить Нобелевскую премию одному из наших советских писателей-беллетристов. На такую акцию они нс пойдут, считая, что наша беллетристика — сплошная агитация и пропаганда идей коммунизма, даже имя Горького их отпугивает.2
Однако среди них3 немало учёных химиков, физиков, медиков и т. д., которые признают высокие успехи и достижения советской науки. Поэтому я считаю, что мы должны держать курс на присуждение в 1935 году нобелевской премии одному из наших выдающихся учёных, будь это медик, физик или химик; надо только иметь в виду, что имя его должно быть признанным за границей и что его открытия, изобретения или научные труды должны относиться к последним годам.
Я очень просила бы Вас, Борис Спиридонович, если в Москве считают, что получение нобелевской премии имеет для нас какой-либо интерес, снестись с Академией наук и прислать в возможно скором времени нам сюда список нескольких наших крупных учёных и исследователей.
Среди шведских учёных, как я уже говорила, имеется немало отдающих должное нашей науке и уже говоривших со мной на эту тему.4 Со своей стороны, я Вам пришлю несколько имён, которых здесь группа радикальных учёных считает достойными премии Нобеля. Среди наших друзей имеются сейчас такие крупные величины, как профессора химии Пальмер5 и Сведберг,6 по Арктике — проф. Альман,7 по медицине — проф. Израель Хольмгрен.8
Мне кажется, что всего легче прошла бы кандидатура медика или полярника. Тов. Отто Шмидт едва ли бы подошёл, — враждебные нам элементы в комитете по присуждению премий могут сослаться, что по существу он нс подходит;9 нужен человек, сделавший какое-либо открытие.
Я придаю большое значение этому вопросу как средству политической агитации.10 Вам виднее, следует ли нам работать в этом направлении.
Второй вопрос, который меня беспокоит и по поводу которого я обращаюсь непосредственно к Вам, это вопрос о приезде сюда известных советских медиков-профессоров. Я уже писала об этом в Москву.
Проф. Израель Хольмгрен, бывший в Союзе на Съезде по борьбе с ревматизмом, специально приехал ко мне, чтобы ещё и ещё просить и напоминать о его договорённости с тов. Каминским11 о приезде в Швецию профессоров-медиков для прочтения нескольких лекций в шведских университетах и среди врачей. Такая поездка заняла бы две недели максимум и потребовала бы от нас лишь валютных издержек по проезду до Стокгольма; содержание здесь шведы берут на себя.
Прошло уже почти два месяца с тех пор, как мы писали в Москву, но ответа нет.12 Я считаю, что мы делаем огромную ошибку, когда на все такие обращения даже нс поступает ответа. Этим мы, конечно, политически только теряем.
Вот почему я очень и очень прошу Вас, дорогой Борис Спиридонович, отдать должное распоряжение нашим аппаратам и связаться с кем следует для продвижения этого вопроса.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 41-42.
Имеется в виду состав Шведской Академии — учреждения-наделителя Нобелевской премии по литературе, состоящий из 18 членов.
Неоднократные упоминания имени Горького в переписке, связанной с нобелевской проблематикой, имеют свою личную подоплёку, связанную с чувством благодарности за помощь, оказанную в трудный момент. Когда в 1917 г. Временное правительство арестовало Коллонтай, Горький вместе с Л. Б. Красиным, будущим членом Советского правительства и дипломатом, вызволил её из тюрьмы, внеся затребованный денежный залог.*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 274.
То есть среди членов нобелевских учреждений-наделителей по разделам науки.
Надо думать, речь шла о слабом участии советских номинаторов, которым посылаются нобелевскими комитетами приглашения для выдвижения ими кандидатов на Нобелевскую премию, а также о том, что в числе выдвигаемых ими — большой дефицит в кандидатурах отечественных коллег (прежде всего по разделам физики и химии).
См. док. 3.2-3.4.
Лауреат Нобелевской премии по химии 1926 г.
Профессор Стокгольмского университета, учёный секретарь Шведского географического общества, в 1956-1960 гг. — президент Международного географического общества. В 1945 г. был иностранным участником Юбилейной сессии АН СССР в связи с 220-летием её основания. В 1960 г. был удостоен Большой золотой медали Географического общества СССР.
В списке инициаторов учреждения Общества культурных и научных связей Швеции с Советским Союзом охарактеризован как «светило шведской медицины». За полтора месяца до письма в НКИД, 10.9.1934, Коллонтай записала в дневнике: «Сегодня был также (в советском представительстве — А.Б.)
профессор Хольмгрен, официально приглашал советских врачей и профессоров для докладов в Медицинском обществе Стокгольма».
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 256.
Не совсем компетентное заключение; дело не во «враждебных элементах», а в том, что статус существующих разделов Нобелевской премии не предусматривает номинаций за достижения в области географических наук.
Адресат подчеркнул карандашом слово «агитации» и на полях поставил вопросительный и восклицательный знаки.
В 1934 г. нарком здравоохранения РСФСР и главный санитарный инспектор СССР.
Адресат подчеркнул карандашом слова «ответа нет». На первом листе документа запись: «т. Березову, для исполнения и доклада. Стомоняков. 15.11.»*
* Далее роспись Берёзова: «1. Найти письмо. 2. Выяснить, в чём дело. Отрицательный или положительный, но ответ должен быть дан» (без даты) и запись Л. Гайкиса: «Написано: 1) Волгину; 2) Броннеру. 22/Х1».
Документ 3.7
Зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзов и помощник зав. отделом Л. Гайкис непременному секретарю АН СССР акад. В.П. Волгину, от 22.11.1934, № 16677с; весьма срочно. Копия: Учёный комитет ЦИК СССР.1
В связи с истекающим 1 февраля 1935 г. сроком представления в Нобелевский комитет на нобелевскую премию, НКИД считает своевременным обсудить вопрос о возможности представления в названный комитет кандидата от СССР.
Поскольку, в силу консервативного состава Нобелевского комитета,2 присуждение премии кому-либо из советских писателей более чем маловероятно, представляется целесообразным исходить при обсуждении этого вопроса из возможности намечения кандидатуры из среды наших учёных, преимущественно в области точных наук и медицины, а также исследователей, желательно полярников.3
Разумеется, что имя возможного кандидата должно быть признанным за границей, а сделанные им открытия, его изобретения или научные труды должны относиться к последним годам.
Ввиду небольшого времени, остающегося до окончания срока представления кандидатов и необходимости проведения соответствующей подготовительной работы в кругах, связанных с Нобелевским комитетом, вопрос о целесообразности доставления кандидатов на нобелевскую премию от СССР и список возможных кандидатов надлежит обсудить в самом срочном порядке.
О последующем просьба уведомить НКИД.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 44.
До января 1938 г. — предшественник Верховного Совета СССР.
Из текста письма следует, что его авторы убеждены в существовании единственного Нобелевского комитета «консервативного состава», присуждающего все нобелевские премии, от «точных наук и медицины» до литературы. Подобными заблуждениями грешат также официальные документы послевоенного времени.
См. примечание 9 к док. 3.6.
Документ 3.8
Зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзов а помощник зав. отделом Л. Гайкис директору Общесоюзного Бюро заграничной санинформации при Наркомздраве РСФСР Броннеру, от 22.11.1934, № 16676с.
Ссылаясь на Ваше отношение от И.VIII.34 г. за № 922с, сообщаем, что интересующее Вас мнение нашего Полпреда в Швеции т. Коллонтай относительно устройства лекции наших врачей в Стокгольме изложены в сё письме на имя т. Каминского от 24.Х.34 г. за № 122. Подтверждая ещё раз желательность подобной поездки наших врачей в Швецию, считаем в то же время целесообразным, чтобы по вопросу о возможных кандидатах вы снеслись, в частности, с Непременным секретарём Академии наук СССР т. Волгиным, перед которым поставлен вопрос о возможности выдвижения кандидата на нобелевскую премию от СССР.
Поскольку, в случае положительного решения вопроса о нашем кандидате на нобелевскую премию, нс исключено, что таковой будет отмечен из числа наших медиков, представляется своевременным обсудить вопрос о целесообразности включения возможного кандидата в число наших учёных, отправляющихся в Швецию.
О последующем просьба уведомить НКИД.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 43.
Документ 3.9
Полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. заведующего 1-м Западным отделом НКИД СССР Л. Гайкису, от 3.12.1934, № 135с.
Дорогой тов. Гайкис,
По Вашему письму от 27 ноября должна ещё раз попросить Вас сообщить нам возможно скорее относительно кандидата на премию Нобеля. Дело в том, что по уставу Института Нобелевской премии1 премия даётся по следующим областям — медицине,2 физике, химии, литературе и по миру. Изобретения или новые работы в этих областях должны обязательно появиться на одном из общепринятых в Европе языков — немецком, английском или французском.3 Кроме того, эти изобретения или работы должны относиться к последним годам.
Из бесед с научными деятелями Швеции я чувствую, что легче всего было бы провести кандидатуру в мире медицинском, например, из Института Павлова. Важно, чтобы кандидат был нам известен ещё в декабре, так как только до 1 февраля 1935 года принимаются предложения на соответствующих кандидатов. Естественно, надо успеть здесь сообщить кандидатуру, и должны найтись лица, которые захотят эту кандидатуру выдвинуть и поддерживать.4
Из литературных сил мне представляется, что кандидатура Шолохова здесь находит некоторый отклик. Его читают и ставят высоко его талант. Кандидатура Горького могла бы вызвать сопротивление среди правонастроенных стариков Нобелевского комитета.
По пункту 2-у о приезде сюда хотя бы одного профессора-медика для прочтения нескольких лекций ещё раз горячо прошу Вас напомнить Каминскому и, по возможности скорее, передать нам положительный или отрицательный ответ.
Ваши соображения, что в случае положительного решения вопроса о выдвижении нами кандидата на нобелевскую премию, каковой будет намечен из среды медиков, которого, пожалуй, было бы целесообразно включить в число наших учёных, отправляющихся в Швецию, — я вполне разделяю.
По этому поводу я писала два месяца тому назад т. Каминскому, в прошлом месяце снова напоминала. Ответа, конечно, никакого нет. Постарайтесь по телефону добиться ответа, хотя бы на некоторые из наших пунктов...
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 46.
Имеется в виду Нобелевский фонд.
Точное название премии — по физиологии и медицине.
Неточность; подобных требований, в качестве обязательных, в уставе Нобелевского фонда нет.
Автор письма, видимо, наивно полагала, что, получив фамилию одобренного в Москве кандидата на Нобелевскую премию, номинатора для него она лично подыщет в Стокгольме.
Документ 3.10
Зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзов и помощник зав. отделом Л. Гайкис непременному секретарю АН СССР акад. В.П. Волгину, от 20.12.1934, № 16775с; в[асьжа] срочно.
В дополнение к нашему отношению от 22.XI.34 г. за № 16677 по поводу кандидата СССР на премию Нобеля, сообщаем в порядке информации, что по уставу Института Нобелевской премии1 премия даётся по следующим областям: медицине, физике, химии, литературе и по миру. Соответственные работы в этих областях должны обязательно быть опубликованными на одном из общепринятых в Европе языков — немецком, английском или французском.
На основе бесед нашего полпреда в Швеции т. Коллонтай с научными деятелями у нас сложилось впечатление, что легче всего было бы провести кандидатуру в области медицины, например, из Института Павлова.2
Из литературной области отклик в Швеции находит Шолохов, которого читают и ставят высоко.3
Во всяком случае, если вопрос будет решён положительно, кандидатура должна быть известна в ближайшее время, дабы успеть не только сообщить о ней, но и подготовить необходимую почву среди лиц, которые эту кандидатуру выдвинут и будут поддерживать.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 49.
См. примечание 1 к док. 3.9.
Институт физиологии АН СССР
22.10.1934 Коллонтай записала в дневнике, что «в Швеции два самых популярных имени новейшей советской литературы — это Шолохов и Вера Инбер».*
* А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 266.
Документ 3.11
Из письма полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. нар™ кома по иностранным делам Б. С. Стомонякову, от 24.12.1934, № 149с.
...К нам приезжал тов. Шолохов и произвёл весьма приятное впечатление. Все газеты, даже правые, дали о нём хорошие отзывы. Шолохов в Швеции — признанное имя. Ещё раз ставлю вопрос о том, нс попытаться ли через известные группы выставить его кандидатуру на Нобелевскую премию по литературе в 1935 году, хотя, конечно, легче было бы получить премию по линии научной, особенно по химии.1
Редакция сборник Свен Хедина задержала напечатанием, в ожидании статей из Союза. Очень хорошо, что статья прибудет.
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 322, л. 123.
Или описка, поскольку в предыдущей переписке речь шла о медицине (док. 3.6 и 3.9), или автор вспомнила о своих доверительных отношениях с секретарём Нобелевского комитета по химии проф. В. Пальмером.
Документ 3.12
Непременный секретарь АН СССР акад. В.П. Волгин в 1-й Западный отдел НКИД СССР, от 15.1.1935, № 20с.1
На Ваше письмо от 22.XI. 1934 г., за № 16677/с2 и в дополнение к переговорам по телефону сообщаю просимые сведения о члене-корреспонденте Академии наук проф. Леоне Абгаровиче Орбсли.
Л. А. Орбели родился в 1882 году. Ученик академика И.П. Павлова по Военно-Медицинской академии, которую и окончил. В настоящее время Л. А. Орбели директор Лаборатории физиологии животных Академии наук СССР и зам. директора Государственного естественно-научного института им. П.Ф. Лесгафта. В 1926 г. и 1929 г. Л. А. Орбели участник советских делегаций на международные конгрессы по физиологии в Стокгольме и Бостоне. В данное время Л. А. Орбели зам. председателя Организационного комитета по созыву Международного конгресса физиологов, имеющего быть в СССР в 1935 году.
Л. А. Орбели в 1932 г. за выдающиеся научные работы в области физиологии избран действительным членом Германской Академии наук, а в 1934 году Правительством Союза ССР удостоен звания Заслуженного деятеля науки.
Кандидатура Л.А. Орбели выдвинута в действительные члены Академии наук СССР и будет обсуждаться на предстоящей сессии АН в феврале с.г.
Список работ Л. А. Орбели прилагается на 14 листах.3
АВП РФ, фонд 0140, опись 19, папка 119, ед. хр. 358, л. 16.
На листе рукописная запись: «Сообщено в Швецию от 27/1.» (Подпись неразборчива).
См. док. 3.7.
Нс публикуется.
Документ 3.13
Из письма зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Берёзова и помощника зав. Отделом Л. Гайкиса полпреду СССР в Швеции А.М. Коллонтай, от 27.1.35, № 12088с.
Должны сообщить Вам, что ряд поставленных Вами вопросов, как- то: поездка медиков, поездка профессора Визе1 и др., положительное разрешение которых явилось бы, несомненно, серьёзным вкладом в дело нашего культурного сближения со Швецией, всё ещё нс получил своего авторитетного решения. Мы пытаемся ускорить их продвижение, но пока без результатов.
В качестве возможного кандидата на Нобелевскую премию называют, по рекомендации академика И.П. Павлова,2 ученика последнего — проф. Орбели Леона Абгаровича, члена-корреспондента Академии наук СССР...
Поскольку вопрос о представлении нашего кандидата на нобелевскую премию ещё нс решён, сообщаем сведения о проф. Орбели для Вашей ориентации и возможного зондажа среди соответствующих кругов с целью выяснения, в какой мерс эта кандидатура (в случае сё утверждения) явилась бы достаточно серьёзной...3
АВП РФ, фонд 0140, опись 19, папка 119, ед. хр. 359, л. 2.
Известный исследователь Арктики; хлопоты с его приездом в Стокгольм имеют также связь с ранее высказывавшимися надеждами на получение советским учёным Нобелевской премии за достижения в полярных исследованиях (см. прим. 9 к док. 3.6).
Павлов выдвигал Орбели на Нобелевскую премию по своей инициативе, нс связанной с хлопотами Коллонтай, в 1934 г. (см. данную главу).
Далее повторяется информация об Орбели, содержащаяся в док. 3.12.
Документ 3.14
Из письма полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай зав. 1-м Западным отделом НКИД Березову, от 21.2.1935, № 26с.
Приезд проф. Плетнёва был очень кстати и прошёл с большим успехом. Все газетные отзывы были весьма благоприятными для Союза в связи с приездом такого научного деятеля и учёного, как Плетнёв.1 Он прочёл ряд лекций по своей специальности в университетах Швеции, выступил на многолюдном собрании О-ва врачей, был приглашён на ряд обедов и т. д. У меня был также обед с министром просвещения и рядом общественных деятелей и самых крупных медиков Швеции. Сейчас проф. Хольмгрсн, бывший в Союзе и вывезший оттуда лучшие впечатления, уже снова обратился ко мне с просьбой организовать приезд и других врачей в Швецию. Таким образом, приезд Плетнёва надо считать удавшимся и отнести на о2
здешнии актив.
Инициативная группа по организации Шведского общества по культурным и научным связям с Союзом в ближайшие недели созовёт первое собрание и выберет уже намеченное нами правление.3 Во главе О-ва будет наш большой друг проф. Пальмср, секретарь комитета Нобелевской премии,4 крупный химик, известный общественный деятель. Дочь его5 в числе наших «друзей»,6 активный работник. Прилагаю Вам список лиц, принадлежащих к инициативной группе созыва этого Об-ва...7
19 февраля географу и знатоку Востока Свен Хедину исполнилось 70 лет. Сам он ещё в Китае.
АВП РФ, фонд 0140, опись 19, папка 119, ед. хр. 358, л. 19.
Д.Д. Плетнёв (1872—1941) — выдающийся кардиолог. Два года спустя после триумфальной поездки по Швеции стал одной из жертв Большого террора. В 1937 г. в газете «Правда» появилась клеветническая редакционная статья под названием «Профессор-насильник, садист», в которой ему инкриминировались сфабрикованные обвинения в сексуальных домогательствах в отношении пациентки Б.;* академик В.И. Вернадский в дневниковой записи от 7.7.1937, то есть месяц спустя после опубликования статьи, уверенно называет фамилию «героини» правдинской фальшивки: «Дама, шантажировавшая Плетнёва, — сотрудник „Правды“ Брауде».** Выступление газеты завершалось следующей инвективой: «Советские врачи и вся наша общественность... вынесут свой суровый приговор преступнику, злоупотребившему доверием гражданки, которая надеялась увидеть во враче человека, а увидела зверя, садиста, насильника». По заявлению якобы пострадавшей было возбуждено уголовное дело,
завершившееся обвинительным приговором. В 1938 г. он вновь оказался на скамье подсудимых в инсценированном политическом процессе «антисоветского правотроцкистского блока» и по обвинению в умышленном отравлении писателя М. Горького приговорён к 25 годам тюремного заключения. В своём последнем слове 12.3.1938 рассказал, что в ожидании начала процесса написал в тюремной камере научную монографию объёмом в 10—12 печ. листов; рукопись до сих пор нс обнаружена.*** Во время следствия ему из домашней библиотеки было передано для работы над задуманной монографией 20 томов на четырёх языках. Отбывал срок заключения в орловской тюрьме. В сентябре 1941 г., незадолго до захвата Орла немецкими войсками, был расстрелян вместе с другими политзаключёнными. В 1985 г. посмертно реабилитирован.
* «Правда», 8.6.1937, с. 3.
** «Исторический архив», №5, 2002, с. 62. Предваряла эту констатацию такая ремарка Вернадского: «Должно быть, редакция „Правды“ вся „sans foi ct loi“» (в переводе с французского — без стыда и совести).
*** Послесловие к книге «Д. Д. Плетнёв. Избранное». — М.: Медицина, 1989. С. 342.
Вослед данному письму Коллонтай уполномоченный ВОКС в Швеции В. Смирнов направил 25.3.1935 в адрес ВОКС несколько вырезок из шведских газет, также свидетельствовавших о большом успехе поездки проф. Плетнёва, которого «чествовали как светило советской науки». В советской прессе сообщалось, что министр просвещения Швеции поблагодарил Коллонтай за сё помощь в ознакомлении «шведских учёных кругов с достижениями советской науки в лице одного из сё крупнейших представителей».
* ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 540, л. 109.
** «Клиническая медицина», №4, 1935, с. 614.
«Вчера (20.5.1935 — А.Б.) состоялось первое торжественное собрание нового Шведско-Советского общества для содействия культурным и экономическим связям Швеции и Союза. Таково его призвание. Много энергии потребовало создание этого общества. С конца прошлого года возилась с подготовкой этого детища... 4 мая новое общество собрало инициативную группу, общество сконструировалось и приняло устав. Какая за этим огромная, но незаметная для вне стоящих работа!... Меня избрали почётным членом, а вчера я уже сделала доклад о советской культуре (литература, театр, живопись). Было оживлённо и дружески, и больше народа, чем ожидали... Так что дело сделано, и ВОКС доволен».*
Документ 3.15
Уполномоченный БОКС в Стокгольме в БОКС, от 4.2.1935, №80.
Ко мне обратился известный шведский директор Металлографического института в Стокгольме профессор Карл Бенедикс, ездивший по приглашению Академии наук в СССР на Менделеевский юбилей и давший в печати весьма благоприятный отзыв о СССР. Он в Москве познакомился с профессором Ребиндером, которому писал, но нс получил ответа. Речь идёт о вступлении соответствующего нашего учреждения в Международную ассоциацию по испытанию материалов. Очень прошу Вас срочно оказать содействие по означенному делу и, в частности, попросить профессора Рсбиндсра ответить профессору Бенедиксу.1 Иначе создаётся неудобное положение для нас.
ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 540, л. 116.
О причинах молчания члена-корреспондента АН СССР П. А. Рсбиндсра несложно догадаться. С начала декабря 1934 г., после убийства Кирова, то есть за два месяца до отправки публикуемого письма из Стокгольма, в стране начались повальные аресты, в том числе среди научной интеллигенции, и страх оказаться обвинённым в «связях с заграницей» довлел над каждым.
Документ 3.16
Из письма полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. наркома по иностр, делам И. И. Крестинскому, от 10.2.1937, № 16с.
...Особенно раздражил самолюбивых шведов весь инцидент с присуждением Нобелевской премии мира Осецкому1 и нахальный тон, которым Гитлер позволил себе говорить с Норвегией. Шведская печать, даже правая, солидаризировалась с Норвегией и выступила против нахального тона фашистской Германии...
АВП РФ, фонд 0140, опись 21, папка 120, ед. хр. 389, л. 21.
Журналист-антифашист. Премия была присуждена в 1936 г., когда по обвинению в государственной измене он находился в заключении в концлагере Зонненбург. Это решение Норвежского Нобелевского комитета мира вызвало бурную реакцию среди нацистского руководства Германии; вслед за этим событием Гитлер запретил подданным Рейха принимать иностранные награды без разрешения германского правительства, а прессе — даже упоминать о нобелевском движении и использовать в публикациях дефиницию «лауреат Нобелевской премии». В Советском Союзе высоко оценивали в тс годы вердикт Нобелевского комитета; газета «Правда» писала 23.11.1936: «В этом решении Нобелевский комитет выразил мнение прогрессивного человечества». На церемонии в Осло 10 декабря присутствовал почти весь дипломатический корпус, включая временного поверенного в делах СССР в Норвегии.*
* С сожалением приходится констатировать, что эти установки нацистской пропаганды 10-15 лет спустя, в разгар послевоенного противостояния с Западом, переняла советская пресса. Например, опубликовав в январе 1949 г. хвалебную рецензию на книгу английского физика П. Блэкетта о недальновидной политике США в вопросах использования атомной энергии, журнал «Новое время» ни словом нс обмолвился о том, что автор этой книги — лауреат Нобелевской премии по физике, получивший престижную награду за полтора месяца до опубликования упомянутой рецензии (см. главу 6 и примечания 42 и 43 к ней).
Документ 3.17
Из письма полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. наркома по иностранным делам В. И. Потёмкину, от 9.8.1937, № 49с.
.. .Актуальный вопрос нашей здешней работы — это приезд Отто Юльевича Шмидта после Парижа, т. с. в октябре. Его приглашают два учреждения, Аэроклуб и Географическое общество (полярники), для прочтения докладов. Конечно, мы его используем также для Шведского общества культсвязи. Но я очень прошу Вас дать нам по возможности скорее ответ: разрешён ли утвердительно вопрос о приезде Шмидта сюда в октябре? Его приезд имеет значение, если мы поставим вопрос и будем вести соответствующую работу для получения премии Нобеля в области научных достижений. На этот вопрос нам тоже надо иметь принципиальное согласие Москвы...
АВП РФ, фонд 0140, опись 21, папка 120, ед. хр. 389, л. 52-53.
Решения о поездке О.Ю. Шмидта в Париж на Международный конгресс по физике и в Стокгольм для чтения лекций были приняты политбюро 4 и 27.7.1937.*
* Академия наук в решениях политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) — КПСС. 1922-1952. - М.: РОССПЭН, 2000. С. 260.
См. док. 3.14.
См. примечание 9 к док. 3.6.
Документ 3.18
И. о. зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Бежанов и помощник зав. отделом Ильинский полпреду СССР в Швеции А.М. Коллонтай, от 1.9.1937, № 12942с.
тов. Шмидт, с которым мы на эту тему говорили, относится к вопросу более чем скептически, заявляя, что по его сведениям премия Нобеля может быть сейчас присуждена только за открытие или выдающиеся достижения в области химии.1
Указанный выше вопрос мы могли бы здесь снова обсудить после получения от Вас исчерпывающей информации...
АВП РФ, фонд 0140, опись 21, папка 121, ед. хр. 400, л. 7.
Так в тексте — ещё одно свидетельство малой информированности в СССР 30-х годов, включая дипломатические службы, по части структуры и деятельности учреждений Нобелевского фонда.
Документ 3.19
Полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай и.о. зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Бежанову, от 8.9.1937 г., № 61с.
О приезде Шмидта в октябре я уже сообщила Географическому Обществу и Аэроклубу. Буду понемножку подготовлять его доклады.
Что касается вопроса о выдвижении кандидатуры т. Шмидта на нобелевскую премию, то дружественные к нам круги, в частности секретарь Нобелевского комитета,1 считает также, что вопрос этот довольно сложный. Присуждение премий распространяется на открытия в области химии, медицины, физики, но нс касается Арктики или специально метеорологии. Так как вопрос идёт о премии на 1938 год, то я ещё вернусь к этой проблеме и напишу Вам более подробно.2
АВП РФ, фонд 0140, опись 21, папка 121, ед. хр. 400, л. 8.
В. Пальмер, секретарь Нобелевского комитета по химии.
Обещанное письмо по поводу премий 1938 года в Архиве внешней политики нс обнаружено. Видимо, бесперспективность организации Нобелевской премии для советских учёных через дипломатические каналы, наконец, стала очевидной для полпреда.
Документ 3.20
Из письма Полпреда СССР в Швеции А.М. Коллонтай и.о. зав. 1-м Западным отделом НКИД СССР Бежанову, от 9.10.1937, № 72с.
...Весьма досадно, что О.Ю. Шмидт не сможет приехать.1 Мы бессильны обрабатывать широкие культурные слои шведобщественности,2 льнущие к нам, без наездов к нам из Союза.
Немцы, нс покладая рук, работают, они непрерывно шлют сюда для прочтения лекций в их немецко-шведском обществе — видные, с их точки зрения, имена. Сейчас, на открытие сезона, приехал генерал фон Эпп, баварский генерал-губернатор, для прочтения доклада в германо-шведском обществе на тему о «значении территорий и сырья для государств».3
Шмидта здесь очень ждали. Я говорю, что его приезд отложен.
АВП РФ, фонд 0140, опись 21, папка 120, ед. хр. 389, л. 68.
Зарубежная поездка О.Ю. Шмидта, являвшегося начальником Главсевморпути, была отменена решением политбюро 15.9.1937 по его просьбе. «Сейчас самый острый момент поисков т. Леваневского,* — писал он на имя Сталина и Молотова, — руководство которыми поручено мне. Вряд ли будет хорошо для дела, если я уеду даже на 10 дней».**
Речь идёт об исчезновении 12.8.1937 самолёта Н-209 с экипажем из шести человек во главе с С. А. Леваневским, совершавшего беспосадочный перелёт из Москвы, через Северный полюс, в Соединённые Штаты.
* Академия наук в решениях политбюро..., с. 260-261.
шведской общественности.
Невольная, надо думать, и весьма знаменательная параллелизация, по части пропагандистских усилий, обоих тоталитарных режимов.
Документ 3.21
Посланник СССР в Швеции А.М. Коллонтай зам. наркома иностранных дел СССР В. Г. Деканозову, от 13.11.1944, № 72/272с.
После долгого перерыва за время войны шведы присудили в 1944 г. нобелевские премии датчанам, американцам1 и канадцам. Датчанам — по медицине и литературе, по медицине — Хенрику Дам за открытие витамина С (катализатора коагуляции крови, недостаток которого вызывает болезни кровотечения). (Премию с проф. Дам разделил канадец проф. Э. Дози, открывший химическую природу витамина С). Литературная премия за 1944 год присуждена датскому писателю Иоганнесу В. Йенсену. Йенсен — буржуазный писатель, по существу средней величины. Болес прогрессивные круги Швеции и Дании ожидали, что Нобелевскую премию присудят в этом году Андерсену Нексе, но, как известно, состав шведской Академии наук,2 присуждающей Нобелевскую премию, состоит из весьма консервативных учёных. Всё же датчане довольны самим фактом присуждения двух премий Дании. Кристмас Мёллер3 считает присуждение премии Йенсену4 большим событием. Так же высказываются и другие члены датского правительства в Англии. Основное произведение Йенсена — историко-этнографический роман «Долгое путешествие».
АВП РФ, фонд 0140, опись 28, папка 35, ед. хр. 7, л. 68.
О. Штерн и И. Раби, лауреаты премии по физике.
Автор спутала Королевскую АН с Шведской Академией, учреждением-надели- телем премии по литературе.
Датский политик, премьер-министр эмигрантского правительства в период оккупации Дании Германией.
На момент присуждения нобелевских премий 1944 г. Дания ещё продолжала быть оккупированной страной; сё правительство вместе с другими правительствами оккупированных стран Европы находилось в Великобритании.
Документ 3.22
Материалы по поводу увольнения из президиума АН СССР коррумпированного чиновника
I
Президент АН СССР В. Л. Комаров секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, от 12.4.1941}
Глубокоуважаемый Георгий Максимилианович!
Зная Вашу чрезмерную занятость, я нс решался Вас тревожить, хотя всё последнее время был обеспокоен тем, что такой неподходящий для Академии работник, как т. Курочкин, занимает у нас должность заведующего Управления кадров.2 Теперь, когда я окончательно убедился, что, используя своё служебное положение, он недобросовестен и в денежных делах (о чём директор нашего издательства т. Кузьмин сообщил мне и Вашему помощнику т. Бутову), подумавши, я решил, что если нс напишу Вам, то буду виновником того, что в Академии состоит на ответственном посту скомпрометировавший себя государственный служащий.
Я должен поэтому обратиться к Вам с настойчивой просьбой — помочь Академии и дать указание уволить этого негодного работника. Это будет большая польза для нашей работы...
В левом верхнем углу листа резолюция: «т. Шаталину. Курочкина надо освободить. Дайте об этом сегодня проект решения с-та.3 Подберите новую кандидатуру. Маленков. 14/IV».
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 264, л. 2.
II
Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 19.4.1941 (протокол 80, пункт 211).
Освободить т. Курочкина Г.Д. от работы начальника Управления АН СССР.4
Там же, л. 1.
К моменту написания публикуемого документа Комарову было за семьдесят. Как вспоминал акад. И.М. Франк, в последние годы пребывания на посту президента АН СССР он много и долго болел. «В результате, — констатировал Франк, — власть президента начала уходить из его рук. Постоянная уверенность чиновников аппарата в том, что только они могут по-настоящему руководить наукой, полностью взяла верх. В шутку поговаривали, что Академией наук правит нс Комаров, а Камарилья».* Обнаруженное в архивной
документации ЦК ВКП(б) письмо — одно из свидетельств попыток Комарова в тс годы переломить с помощью высшей власти угнетавшую его, как учёного и руководителя, нетерпимую ситуацию.
* Сб. «Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания» (под ред. И.М. Франка). - М.: Наука, 1991. С. 18.
Должность начальника управления кадров АН СССР, как и других крупных государственных учреждений, являлась номенклатурой ЦК ВКП(б). На неё, как правило, назначались лица из числа сотрудников НКВД-НКГБ СССР или чиновников ЦК ВКП(б). Утверждались они на этом посту постановлениями секретариата ЦК и фактически нс подчинялись руководителям соответствующих учреждений.
Особенно активное заполнение академических и иных научных учреждений страны негласными сотрудниками НКВД началось в период Большого террора второй половины 30-х гг. Оно не ограничивалось работниками отделов кадров или подразделений, связанных с международными контактами. Для иллюстрации приведём послужной список Асеева А.И., выпускника экономического отделения исторического факультета Московского университета, который в апреле 1932 г. был направлен в органы НКВД в качестве штатного оперативника. В 1938 г. он становится заведующим программным отделом в президиуме АН СССР, а в феврале 1940 г. приказом Всесоюзного комитета по делам высшей школы утверждается ректором знаменитого в тс годы Института философии и литературы. Как с горечью констатировал более полувека спустя тогдашний студент этого вуза Ю.П. Шарапов, тем самым «лучшим гуманитарным вузом страны почти два года руководил бывший оперативный работник НКВД! Таковы были гримасы, а вернее, реалии эпохи».*
*Ю.П. Шарапов. Лицей в Сокольниках. Очерк истории ИФЛИ. — М.: АИРО-ХХ, 1995. С. 23.
То есть секретариата ЦК ВКП(б).
Достаточно циничная формулировка постановления секретариата ЦК. Она невольно обнажает истинную ситуацию, сложившуюся в стране в условиях тоталитарного режима. Чиновника, юридически состоящего в кадрах президиума АН СССР, снимает с работы собственным решением формально посторонний орган. То есть нс санкционирует или рекомендует увольнение, а самолично увольняет!..
Документ 3.23
Из письма сотрудника БОКС М.Я. Аплетина уполномоченному БОКС в Швеции Смирнову, от 7.5.1934.
...Совершенно особо стоит вопрос о Сельме Лагерлёф. В связи с сё 75-летним юбилеем мы приветствовали сё телеграммой, на которую она ответила кратким выражением благодарности.
Нас чрезвычайно интересует Ваше мнение о целесообразности попытки установления с ней более регулярной связи. Её политическое лицо нам ясно и, разумеется, нам глубоко чуждо.1
Но в связи с сё участием в недавнем выступлении шведской интеллигенции против фашистского террора — м.б.2 имело бы смысл попытаться несколько заинтересовать её культурным строительством СССР и органи-
зовать хотя бы личную переписку между ней и какими-нибудь советскими авторами, может быть, писательницами...
АВП РФ, фонд 0140, опись 18, папка 117, ед. хр. 336, л. 6.
«Правда», уже в более либеральные времена, так писала о ней 21.11.1958 (с. 6): «С. Лагерлёф были свойственны ошибочные представления о возможности мирного „сосуществования44 богатых и бедных, угнетающих и угнетённых, пресыщенных и обездоленных. Ей мнилось общество, построенное на „христианских44 началах, где вся верховная власть была бы отдана доброму сердцу».
может быть.
Документ 3.24
Письмо академика Я. О. Парнаса академику П. Л. Капице, от 24.9.1944.
Дорогой Пётр Леонидович!
Обращаюсь к Вам по следующему вопросу: я полагаю, что в самое ближайшее время части Красной Армии, совместно с Румынскими частями, займут город Сегед (Szeged) в Южной Венгрии. В Сегеде сейчас работает профессор университета Альберт Сент-Джорджиу1 (Szent-Gyordyi), один из самых выдающихся биохимиков мира и самых выдающихся учёных нашего времени; притом истинный демократ, подвергшийся репрессиям со стороны фашистского правительства своей страны.
Я думаю, что он Вам знаком, так как он работал в Кембридже в то же время, как и Вы. Его научные заслуги можно напомнить в нескольких словах. Именно он в 1933 г. открыл аскорбиновую кислоту (витамин С)... За это открытие Сент-Джорджиу был удостоен Нобелевской премии...
О судьбе его во время войны мы имеем некоторые сведения. Ещё зимой 41—42 гг. было известно, что его исключили из Высшей Палаты в Венгрии, которой он был членом после получения премии Нобеля: это было после произнесения им демократической речи. Зимой 43-44 гг. профессор Флори из Оксфорда, будучи здесь,2 рассказывал, что в Англии беспокоятся о его судьбе, т.к. имеются сведения, что фашисты заключили его в дом сумасшедших. Я спрашивал по этому поводу профессора Бройша из Стамбула (ученика Сент-Джорджиу), он тоже беспокоится, но что он слыхал стороною, что на кафедре его уже нет, но что он будто бы где- то скрыт его друзьями. На днях Бройш писал мне, что С.-Джорджиу по последним сведениям работает на своей кафедре, но ему запрещена всякая переписка с заграницей.
Я пишу Вам всё это в уверенности, что вы обратите на указанные мною факты внимание лиц, которые — я твёрдо надеюсь — дадут военным частям, вступающим в Ссгст, соответствующие указания и что этот благородный человек встретит со стороны нашей Красной Армии и Советского Правительства то отношение, которого он действительно заслуживает...
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 362, л. 7-8.
В русской транскрипции чаще пишут Сьент-Дьердьи.
То есть в Советском Союзе.
Капица в 1944 г. занимал пост начальника Главкислорода и имел контакты с высшим руководством страны, в том числе с секретарём ЦК ВКП(б) Г.М. Маленковым, которому он и передал письмо Парнаса.
Документ 3.25
Докладная записка о политических взглядах профессора Альберта Сьент-Дьердьи (по телеграфным донесениям Политуправления 2 Украинского фронта), подписанная начальником VII управления ГлавПУРККА1 генерал-майором М. Бурцевым 2 6 Л. 1945.
Крупнейший венгерский учёный, лауреат Нобелевской премии, профес™ сор университета в г. Сегед Альберт Сент-Дьердьи2 нелегально проживал в Будапеште, где он до прихода наших войск скрывался от преследования гестапо за свою антифашистскую деятельность.
По его собственному заявлению, впервые он выступил на чисто по™ литическом поприще в феврале 1943 г., когда он под впечатлением сталинградских событий решил принять меры к выводу Венгрии из войны. Для этого он, с ведома Каллаи,3 отправился в Турцию, где вёл переговоры с представителями английской и американской дипломатии. Переговоры эти результатов не имели, т. к. цель поездки Сент-Дьердьи стала известна немцам, и Гитлер потребовал от Хорти4 выдачи Сент-Дьердьи.
Хорти знал о переговорах Сент-Дьердьи с союзниками и сумел отстоять его, убедив Гитлера в лживости сведений об этих переговорах.
В начале 1944 года Сент-Дьердьи предпринял создание новой политической партии, названной им «Радикально-демократической». Однако оккупация Венгрии немцами сорвала создание этой партии, некоторые её организаторы были арестованы, а сам Сент-Дьердьи то находился под надзором полиции и гестапо, то был вынужден скрываться.
24 августа 1944 г. Сент-Дьердьи был вызван к Хорти, который заявил ему, что в связи с капитуляцией Румынии он, Хорти, решил вывести также и Венгрию из войны с тем, чтобы, как выразился Хорти, «не было учинено большого свинства».
Сент-Дьердьи подал мысль, что он считает необходимым, по уполномочию регента, вылететь в Москву для заключения перемирия с Советским Союзом. Хорти одобрил его предложение и санкционировал вылет Сент- Дьердьи в Москву на 25 августа. Однако утром этого дня Хорти сообщил, что просит считать его вчерашнюю беседу с Сент-Дьердьи несостояв- шейся. Говорят, что Хорти изменил своё решение под влиянием беседы с германским послом, который заверил Хорти в том, что германская армия сумеет отстоять Венгрию от советских войск...
О своих личных взглядах на политическое положение Венгрии Альберт Сент-Дьердьи сказал: «Меня чрезвычайно радует, что нами подписано соглашение о перемирии с Советским Союзом, Англией и США. Это
начало возрождения Венгрии... Что касается моей личной деятельности, то она представляется мне по-разному.
Я могу вернуться к чисто научной деятельности и педагогически воздействовать только на узкий круг моих учеников и сотрудников.
Я могу принять участие в политической жизни моей страны, но... я не политик, заниматься повседневной политической работой я просто не могу в силу определённых дефектов моей духовной сущности. Но я могу быть знаменем политического направления, намечать и проводить линии большого политического движения...
Наконец, я представляю себе и такой вид сотрудничества с русскими и англо-американскими представителями. Я просто являюсь их другом. Являюсь к ним, скажем, раз в неделю, чтобы дать им нужный совет, информировать их о настроениях, высказывать им свои соображения, пожелания и т. д....»
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 362, л. 4-6.
Главное Политическое управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии.
Здесь и ниже сохраняется транскрипция написания фамилии учёного в публикуемом документе.
Премьер-министр Венгрии.
В период 2™й Мировой войны — регент Венгрии с диктаторскими полномочиями.
Документ 3.26
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК Г. Ф. Александров секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, от 15.2.1945.
В Сегедском университете (Венгрия) работал крупный учёный биохимик, лауреат Нобелевской премии профессор Альберт Сент-Дьердьи. Профессор Сент-Дьердьи является одним из выдающихся биохимиков мира. В 1933 году он открыл аскорбиновую кислоту (витамин С) и выделил её в чистом виде из растительного материала, за что был удостоен Нобелевской премии... После занятия Красной Армией венгерского города Сегед академики Капица и Парнас обратились с просьбой найти профессора Сент-Дьердьи и оказать ему содействие в работе, соответствующее его заслугам. Профессор Сент-Дьердьи известен как демократ, подвергшийся преследованиям и репрессиям со стороны немецких властей и гестапо. В 1943-1944 годах он, с ведома Каллаи и Хорти, предпринимал безуспешные попытки к выводу Венгрии из войны, для чего ездил в Турцию и намеревался 25 августа прошлого года выехать в Москву. Сент-Дьердьи был связан с руководителями «Венгерского фронта сопротивления», но активного участия в деятельности этой организации не принимал.
Член Военного Совета 2-го Украинского фронта тов. Сусайков телеграммой сообщил следующее: «В настоящее время профессор найден в одном из подвалов города Будапешта и находится у нас. В беседе Сент-
Дьердьи изъявил желание приехать в Москву для установления личного контакта с советскими учёными. Прошу сообщить, направлять ли его в Москву и, если направлять, то к кому. Ответ жду незамедлительно, так как он не может оставаться у нас продолжительное время».
Прошу Ваших указаний.
Над текстом письма машинопись: «Тов. Молотову В.М. Прошу Вас ознакомиться с этими материалами. Г. Маленков. 16.11.» и «т. Маленкову. 1. Надо проявить заботу в отношении Сент- Дьердьи и хорошо знать, что он делает в политическом отношении (дело т. Фитина1). 2. Если Сент-Дьердьи захочет, то привезти его в Москву и здесь внимательно устроить,2 а если захочет остаться в Венгрии — оставить там, всё время заботясь о нём и быть в курсе его политической деятельности (дело тт. Ворошилова, Пушкина3+ т. Фитина). 3. НКИД запросит Ворошилова, как лучше поступить с Сент-Дьердьи (т. Деканозову). В. Молотов. 17.2.45 г.».
Поперёк текста карандашом запись Маленкова: «т. Александров. Прошу переговорить со мной по этому вопросу. 17.IL». На отдельном листке карандашом запись Александрова: «В архив, тов. Маленкову доложено. 22/2-45 г.»4
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 362, л. 1-2.
П.М. Фитин, начальник Первого (разведывательного) управления НКГБ СССР. 2 В июне 1945 г. Сьент-Дьердьи принимал участие в юбилейной сессии АН СССР, посвящённой 220-летию её основания.
После возвращения из Москвы у Сьент-Дьердьи установились настолько доверительные отношения с посланником СССР в Венгрии Г.М. Пушкиным, что он во второй половине 1945 г. обратился к нему с просьбой помочь вызволить из Советского Союза племянника Имре Сьент-Дьердьи, находившегося там в лагере для военнопленных (см. док. 3.27).
Позднее, в 1947 г., при согласовании в ЦК ВКП(б) кандидатур на избрание иностранными членами-корреспондентами АН СССР, в подготовленной «Справке» Сьент-Дьердьи характеризуется как «антифашист, скрывавшийся от немецких захватчиков».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 834, л. 204.
Документ 3.27
Народный комиссар внутренних дел СССР С.Н. Круглов заместителю председателя Совета народных комиссаров СССР В.М. Молотову, от 14.3.1946, №927/к.
Письмом № 38/бс от 11 января 1946 г. в НКВД СССР тов. Деканозов сообщил, что известный венгерский учёный, лауреат Нобелевской премии Сент-Дьердьи Альберт обратился к посланнику СССР в Венгрии тов. Пушкину с просьбой освободить его племянника Сент-Дьердьи Имре, 7 А.М. Блох
1912 года рождения, уроженца г. Будапешта, почтового служащего, призванного в армию в сентябре 1944 года, служившего в 15 артиллерийском подразделении и пленённого в мае 1945 г. в г. Брюн.
Сент-Дьердьи содержится в лагере НКВД № 338 (Саратовская обл.). Компрометирующими материалами на него НКВД не располагает и считает возможным его освободить. Прошу Вашего решения.
ГАРФ, фонд 9401, опись 2, ед. хр. 142, л. 50.
Документ 3.28
Из письма члена правления БОКС Л.Д. Кисловой уполномоченному БОКС в Швеции В. Разину, от 21.10.1944.
...Сообщите нам, пожалуйста, ближайшей почтой политические характеристики профессоров Карлеман (кажется, математик?), Боргквиста, Бредберга, Стольфельда и Сведберга с точки зрения их отношения к СССР в период Отечественной войны.1 Эти сведения нам крайне необходимы, учитывая возможность установления с ними нужной связи со стороны наших ученых/
АВП РФ, фонд 0140, опись 29, папка 128, ед. хр. 28, л. 37.
Ответное письмо Разина на данное обращение не обнаружено.
Скорее всего запрос был связан с начавшейся подготовкой к созыву в Москве Юбилейной сессии АН СССР по случаю 220-летия её основания. Сессия состоялась летом 1945 г., и среди иностранных её гостей были шведские учёные Т. Сведберг и А.Ф. Вестгрен/ фамилия последнего, наряду со Сведбергом, упоминается в письме Разина от 10.4.1945 (док. 3.30).
* Юбилейная сессия Академии наук СССР. 15 июня — 3 июля 1946 г. Т. 2. - М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 142.
Документ 3.29
Заведующий Центрально-Европейским отделом БОКС А. Волков заведующему отделом науки ЦК ВКП(б) С. Г. Суворову, от 24.4.1945, № 63с.
Ссылаясь на телефонные переговоры, препровождаем в копии сведения о шведских и финских учёных, присланные Миссией СССР в Стокгольме и СКК1 в Хельсинки.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 362, л. 24.
Союзная контрольная комиссия в Финляндии.
Документ 3.30
Выписка из письма уполномоченного БОКС в Швеции В. Разина от 10.4.1945, направленная зав. Центр. -Европейским отделом ВОКС А. Волковым зав. отделом науки ЦК ВКП(б) С. Г. Суворову 24.4.1945.
Проф. Вестгрен был в своё время членом Шведско-Советского общества, из Общества вышел в связи с финско-советской войной 1939—40 года, так как, по выражению дававших справки, «не понял характера этой войны». Теперь, мол, как и все шведы, отошёл от своей точки зрения и настроен проанглийски. Является секретарём Шведской академии наук.
Проф. Сведберг был членом Шведско-Советского общества, из Общества вышел в связи с финско-советской войной, а потом, как и Вестгрен, изменил свои взгляды. Настроен антифашистски, но Советскому Союзу не симпатизирует.1
Эсмарка никто не знает. Не искажение ли это фамилии?
О профессоре Боттфорсе пока справок не получено.
Профессор Тизелиус работает вместе с профессором Сведбергом. Нацистом не является.
Профессор Лизе Мейтнер работает совместно с профессором Зиг- баном,2 эмигрировала из Германии, наполовину или четверть немецкая еврейка, происходит из кругов «дейч национале», настроена в националистическом немецком духе и англофильски,3 по отношению к СССР настроена недоверчиво и скептически. Эмигрировала в Швецию непосредственно перед войной 1939 года. Антифашисткой стала вынужденно4 (не арийка). Характеризуется как способный научный работник.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 362. л. 29.
Типичное заблуждение советских функционеров, не отделявших взглядов на конкретные деяния руководства СССР от отношений к стране и её народу в целом. Через три месяца после появления данного документа тот же В. Разин переслал в ВОКС русский перевод статьи Т. Сведберга в коммунистической газете «Ny Dag» от 7.7.1945 о его впечатлениях от пребывания в Советском Союзе на сессии АН СССР, посвящённой 220-летию её основания. Статья называлась «В Советском Союзе прежде всего подумали о науке» и полна восторженных отзывов об уровне государственной поддержки науки в стране.*
* ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 253, л. 66-73.
Имеется в виду академик Манне Сигбан, лауреат Нобелевской премии по физике 1924 г.
Утверждение более чем странное. Быть в условиях тотальной войны против нацизма одновременно немецким националистом и англофилом невозможно.
Надуманное утверждение, не отвечающее имеющимся биографическим сведениям о выдающемся учёном-атомщике; см., напр., Beitrage zur Physik und Chemie des XX Jh. Brauschweig, 1959; D. Crawford. Lise Meitner, Atomic Pioneer. N-Y., 1969.
T
Столь скромная оценка даётся учёному, которая с 1924 по 1949 г. включительно 17 раз выдвигалась на Нобелевскую премию по физике и по химии, получив в общей сложности 33 номинации; среди её номинаторов неоднократно бывали нобелевские лауреаты де Бройль, Н. Бор, Гейзенберг, Комптон, фон Лауэ, Планк, Сведберг, Дж. Франк, О. Ган.
Документ 3.31
Переписка в связи с выходом в США романа Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол».
I
Исполняющий обязанности ответственного редактора журнала «Иностранная литература» Т. Рокотов начальнику управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрову 7.2.1941 сообщает о выходе в свет в США романа Э Хемингуэя «По ком звонит колокол».1
В романе имеется глава, «содержащая клеветническое изображение Андрэ Марти2 под своим настоящим именем, как главный комиссар интернациональных бригад».3
Просит разрешить журналу выступить по этому поводу.
II
Заместитель начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А. Пузин секретарю ЦК А. А. Жданову, от 13.6.1941.
...В романе действует под собственным именем Андрэ Марти, который изображён жестоким ограниченным человеком, приносящим вред делу борьбы испанского народа. Журналист Карков (под этим именем Хемингуэй, как известно, изобразил М. Кольцова4), с его цинизмом и аморальностью, представлен... как выразитель коммунистической идеологии... Идейный смысл романа заключается в стремлении показать моральное превосходство буржуазно-демократической идеологии над идеологией коммунистической; поэтому, несмотря на то, что роман написан с сочувствием делу борьбы с фашизмом, печатать его нельзя. Не целесообразно также выступать в настоящее время на страницах «Иностранной литературы» с критикой, потому что... выступление представителей советской печати было бы воспринято как наша официальная полемика с Хемингуэем.5
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 62, л. 1-4.
Первое издание романа вышло в свет в Соединённых Штатах в октябре 1940 г. и было оперативно переведено в Советском Союзе на русский язык. Во всяком случае, как явствует из контекста письма редактора «Иностранной литературы», к началу февраля 1941 г., то есть не более чем через четыре месяца после появления американского издания, перевод уже существовал. Илья Эренбург упоминал о рукописи перевода, уже ходившей по рукам, в своих воспоминаниях о 1941 годе.*
* «...в конце июля 1941 года в Москве почти каждую ночь были воздушные тревоги; нас загоняли в убежище. Захотелось выспаться, и с Б.М. Лапиным мы решили провести ночь в Переделкине на пустовавшей даче Вишневского. Мне дали рукопись перевода Хемингуэя „По ком звонит колоколС Мы так и не выспались — с Борисом Матвеевичем всю ночь читали, передавая друг другу прочитанный текст... Громыхали зенитки, а мы всё читали и читали...» (Илья Эренбург. Собрание сочинений, т. 9. «Люди, годы, жизнь». — М.: Художественная литература, 1967. С. 154).
Французский коммунист, член политбюро ЦК ФКП. 3-4 сентября 1952 г. на пленуме ЦК впервые были преданы гласности обвинения Марти в националистических концепциях, оппортунизме, отказе от выполнения решений XII съезда ФКП и прочих грехах. Впоследствии его исключили из партии. Литературовед Р. Орлова, касаясь образа Марти в романе, написала в 1964 г.: «...как показал опыт истории, Хемингуэй глубже и вернее увидел Марти, чем его тогдашние соратники, ...ив этом образе обобщил некоторые характерные черты культа личности».* О том же писал Эренбург: «Ругали роман разные люди и по-разному: ...не нравились ... страницы, посвящённые Андрэ Марти (стоит писателю сказать нечто за пятьдесят лет или хотя бы за день до того, как это становится общеизвестной истиной, на него все обрушиваются...)»**
Журнал «Звезда», № 1, 1964, с. 213.
* «Люди, годы, жизнь», с. 158.
Во время гражданской войны в Испании в 1936-1939 гг.
Писатель и журналист, участник гражданской войны в Испании, написал книгу «Испанский дневник» (1938). Негативное отношение к нему автора документа объясняется тем, что в 1940 г. Кольцов был репрессирован; впоследствии посмертно реабилитирован.
Хотя полемики по конъюнктурным соображениям не было, но с 1940 г. по 1955 г. печатать Хемингуэя в СССР перестали (лишь в 1944 г. был опубликован небольшой рассказ «Рейс к победе»), тогда как с 1934 г по 1939 г. включительно на русском языке вышло 45 изданий его художественных и публицистических произведений.
Документ 3.32
Заведующий отделом науки и культуры ЦК ВКП(б) А.М. Румянцев, заместитель заведующего П.А. Тарасов и заведующий сектором отдела В. И. Иванов в секретариат ЦК КПСС, от 27.7.1955.
...Включение романа Хемингуэя «По ком звонит колокол» в план издательства иностранной литературы на 1956 год и сообщение об этом в «Литературной газете» следует считать серьёзной ошибкой руководства Иноиздата и его редакции художественной литературы,.. .а также редакции «Литературной газеты». Считаем необходимым указать на эту ошибку, .. .а также рекомендовать «Литературной газете» выступить с критикой подобного подхода Иноиздата к выбору и включению в издательский план произведений зарубежной литературы...1
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 539, л. 113—115.
В итоге в 1956 г. присуждение Хемингуэю Нобелевской премии 1954 г. было косвенно отмечено лишь тремя изданиями повести «Старик и море»;* эти издания прервали многолетний (с 1940 г.) перерыв в публикациях произведений писателя на русском языке.
* Два издания вышли в Москве — в «Библиотеке „Огонька“», № 24 и в Издательстве детской литературы, и одно в Киеве, в Гослитиздате Украины. За год до того повесть была опубликована в журнале «Иностранная литература», № 3, 1955.
Документ 3.33
Из письма заведующего отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпова и заведующего сектором отдела В. И. Иванова в ЦК КПСС, от 4.1.1956.
Будучи членом редколлегии журнала «Иностранная литература» в начале 1955 г., Эренбург старался навязать редколлегии журнала свои взгляды и добиться соответственного заполнения страниц журнала.1 На заседании редколлегии Эренбург выражал безграничные восторги по поводу натуралистической и бескрылой повести Хемингуэя «Старик и море» (по мнению Эренбурга, в ней «даже слабые места выше тех средних вещей, которые печатаются в журналах»).2 Как настоящих писателей Эренбург рекомендовал Фолкнера, творчество которого крайне формалистично и мрачно, Мориака, реакционного католического писателя Франции...
Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953—1957. Документы. — М.: РОССПЭН, 2001. С. 467.
Это утверждение связано прежде всего с тем, что по рекомендации Эренбурга в мартовском номере журнала за 1955 г. появился первый русский перевод повести Хемингуэя, удостоенной в 1954 г. Нобелевской премии.
Два года спустя, 25.1.1958, руководство отдела культуры в служебной записке, подготовленной для секретариата ЦК КПСС, вновь вернулось к увенчанной нобелевской наградой повести, дополнив свою негативную характеристику свежими аргументами: «Различными авторами поднимается на щит повесть Хемингуэя „Старик и море“. На деле же это произведение аполитичное, проникнутое духом индивидуализма».*
* Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958-1964. Документы. - М.: РОССПЭН, 1998. С. 37.
Документ 3.34
Из записки заведующего отделом управления кадров ЦК ВКП(б) Б.Д. Петрова секретарю ЦК А.А. Кузнецову, от 2.10.1947.
Медгизом1 только что выпущена тиражом в 10000 экземпляров книга более 40 печ. листов «Общая физиология» проф. Д.Л. Рубинштейна, являющаяся ярким образцом низкопоклонства перед заграничной наукой, недостойного забвения отечественной науки и безответственного отношения издательства к выпуску литературы...
Не случайно, что проф. Рубинштейн является сотрудником Института биологической и медицинской химии Академии медицинских наук, где директором академик Парнас. Из этого Института в 1947 г. была выпущена книга «Успехи биологии»2 со статьёй проф. Парнаса, где таким же образом превозносилась зарубежная наука, а о советской говорилось, что «роль биохимии Советского Союза в общем развитии этой науки, в рассматриваемый период так бурно двинувшейся вперёд, является незначительной».3
РГАСПИ, фонд 17, опись 127, ед. хр. 1670, л. 162, 165.
Медицинское государственное издательство.
Название упоминаемого издания даётся неверно. На самом деле заглавие книги — «Успехи современной биохимии».
Такой фразы, якобы принадлежавшей Парнасу, в тексте сборника нет. Среди 13 докладов, опубликованных в книге, нет и его статьи. Имеется лишь краткое, на одну страницу, предисловие, подписанное им как главным редактором сборника.* В предисловии, в частности, отмечено: «В период Великой Отечественной войны и эвакуации научных учреждений многие научные работники были оторваны от научной литературы, научных работ публиковалось слишком мало, прекратились доклады и конференции, в большинство научных учреждений не поступала иностранная литература. Таким образом, многие отстали от науки и не были знакомы с достигнутыми успехами. Для того чтобы повысить уровень знаний, я организовал научные конференции в виде обзоров актуальных вопросов, а также по таким областям науки, в которых имелись большие достижения».**
В библиотечном экземпляре сборника, которым пользовался автор, фамилия Парнаса, под предисловием и на титульном листе книги, как главного редактора, аккуратно залита чёрной тушью. Это свидетельствует о разосланном после ареста и смерти учёного во все библиотеки страны соответствующем предписании Главлита — главного цензурного управления Советского Союза.
* Успехи современной биохимии. Сборник трудов объединённых научных конференций Института биологической и медицинской химии АМН СССР и Лаборатории физиологической химии АН СССР. Т. 1. — М.: Медгиз, 1947. С. 5. Тем самым в подготовленной для начальства записке её автор пошёл на осознанный подлог, сопровождавшийся к тому же халтурной неряшливостью, выразившейся в путанице с наименованием упомянутого в документе сборника.
Документ 3.35
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров секретарям ЦК А. А. Андрееву и А. С. Щербакову, от 7.10.1941.
Согласно решениям ЦК ВКП(б) Наркомпрос1 РСФСР был обязан подготовить несколько учебников по истории... Учебник по новой истории под редакцией профессоров Л. И. Зубок и М.В. Хвостова для девятых классов средней школы был написан до нынешней войны гитлеровской Германии против Советского Союза, понятно поэтому, что в нём много заявлений, которые сейчас нецелесообразно публиковать в печати. Смысл этих политически неправильных в нынешний момент утверждений состоит в резких нападках на внешнюю политику Англии и Америки и в умалчивании об империалистической политике Германии. То, что было правильным (курсив мой — А.Б.) до 22 июня 1941 года, то перестало быть правильным в настоящий момент.2 Таких мест в учебнике имеется около тридцати. В сигнальном экземпляре учебника мною отмечены все важнейшие места, требующие исправлений. В связи с этим прошу: 1) разрешить задержать распространение отпечатанного тиража учебника по новой истории для 9-х классов; 2) внести необходимые изменения в текст учебника, вытекающие из нынешней обстановки.3
На документе запись: «За. Андреев».
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 298, л. 196—197.
Народный комиссариат просвещения.
Приводимая антиномия — поистине шедевр цинизма...
По записке Александрова секретариат ЦК ВКП(б) принял следующее постановление: «Задержать распространение отпечатанного тиража учебника по новой истории для 9™го класса средней школы. Поручить авторскому коллективу внести изменения в текст, вытекающие из современной обстановки».*
* Там же, опись 116, ед. хр. 100, пункт 88.
Глава 4
1945-1947
ОТ ПРОБУЖДЕНИЯ
К ИДЕОЛОГИЧЕСКОМУ КЛИНЧУ
С завершением 2-й мировой войны нобелевские учреждения возобновили процесс ежегодного присуждения нобелевских премий по всем её разделам. Однако из Советского Союза, несмотря на регулярно направлявшиеся в адрес советских учёных приглашения, никаких откликов до Стокгольма не доходило. Молчание коллег из СССР не могло не беспокоить, и нобелевские комитеты предприняли неординарные шаги для восстановления утраченных связей, использовав нетрадиционные для себя дипломатические каналы.1
Комитеты по физике и химии при посредничестве миссии Швеции в Москве передали члену правления Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (БОКС) Л.Д. Кисловой 30 писем с приглашением советским номинаторам принять участие в выдвижении кандидатов на нобелевские премии 1946 года. Письма были направлены в Президиум АН СССР (док. 4.1), о чём сделана отметка в «Списке шведских корреспондентов БОКС за 1945 год» (док. 4.2).
Судя по сохранившимся в архиве БОКС подлинникам номинаций академиков А. А. Лебедева (док. 4.6) и А.Н. Теренина (док. 4.4), двух из тридцати номинаторов, перечисленных в приложении к док. 4.1, письма из Стокгольма в итоге дошли до адресатов. Дошло также приглашение от Нобелевского комитета по физиологии и медицине в адрес академика Л.А. Орбели, направленное в Ленинград, по всей видимости, непосредственно по почте.
Одновременно отдельные шведские учёные не от имени нобелевских комитетов, а от себя лично самостоятельно предпринимали шаги к возобновлению прерванной войной переписки. Наиболее активен был лауреат Нобелевской премии по химии Теодор Сведберг. Ещё до завершения войны с Германией академик А.Н. Фрумкин через БОКС выслал в его адрес оттиски своих работ за последние годы (док. 4.7). Ему же несколько месяцев спустя ушёл пакет с оттисками научных статей от члена-корреспондента АН СССР Я. И. Френкеля (док. 4.8).
Из Физико-химического института при Уппсальском университете, где работали Сведберг и другой нобелевский лауреат — Манне Сигбан, был получен в БОКС запрос о возможности восстановления довоенных контактов с академиком Н.Н. Семёновым. Уполномоченный БОКС в Стокгольме
К.Ф. Виноградов направил запрос в Москву в мае 1945 г., но ответили на него лишь четыре месяца спустя. Хотя ответ был положительным (док. 4.10), для Уппсалы он уже потерял актуальность.
С 15 июня по 3 июля 1945 года в советской столице прошла юбилейная сессия АН СССР по случаю 220-летия её основания, в которой приняли участие видные иностранные учёные из разных стран мира. Был среди них и Т. Сведберг, получивший тем самым возможность лично познакомиться с интересовавшими его коллегами, включая Семёнова.2
Помимо лиц, индивидуально приглашаемых комитетами принять участие в номинациях соответствующего года (к их числу относились учёные, перечисленные в приложении к док. 4.1), уставом Нобелевского фонда предусмотрена ещё одна категория иностранных номинаторов. К ним относятся профессора зарубежных университетов по выбору ректора того учебного заведения, которое намечено на данный год Нобелевским комитетом.3
В 1946 г. такое право, вместе с пятью университетами из других государств, получил Ленинградский университет. Подготовленный ректором проф. А. А. Вознесенским список ординарных профессоров -- физиков и химиков университета вызвал первоначально в ВОКСе переполох (док. 4.9). В конце концов список всё-таки ушёл в Стокгольм. Но, перестраховки ради, исполнявший тогда обязанности председателя правления А. В. Караганов просил уполномоченного БОКС в Швеции самому решить, следует ли передавать его по назначению, (док. 4.10).
В истории со списком профессоров Ленинградского университета имеется полуанекдотическая деталь. Речь идёт о недоумении, высказанном заведующим скандинавским отделом БОКС Е.П. Мелешко на полях док. 4.9 («...запросите, ... для какой цели запрошены Нобелевским комитетом эти сведения») и затем повторенном в док. 4.10 А.В. Карагановым («...нам неизвестно, какие цели преследовал комитет, направляя запрос...»).4 Возможно, сомнения по поводу запроса из Стокгольма стали известны шведской стороне. Во всяком случае, в марте 1946 года посланник Швеции в Москве Стаффан Седерблум переслал в БОКС пять экземпляров устава Нобелевского фонда с просьбой передать их тем учреждениям, которые желали бы познакомиться с процедурами, сопровождающими присуждение премий (док. 4.14).
Богиня истории Клио нередко вершит свои поступки с недоброй улыбкой на устах. Только так можно воспринять дату на сопроводительном письме шведского посланника Седерблума. Дата эта обозначена 14-м марта. За полторы недели до неё, 5 марта 1946 года, в американском городке Фултон состоялось знаменитое выступление У. Черчилля, от которого пропаганда начала отсчитывать стартовое время «холодной войны».5 То есть попытка шведской стороны как-то просветить советскую бюрократию, дабы более не возникали странные подозрения о подспудных «целях» нобелевских учреждений при их интересе к фамилиям университетских профессоров, после 5 марта заведомо была обречена на неудачу.
Однако порывы холодных ветров, разметавших, казалось бы, уже начавшие налаживаться контакты нобелевских комитетов с советскими учё-
ными, дали о себе знать в Советском Союзе ещё до фултонских призывов. Роковая черта наметилась на рубеже 1945 и 1946 годов. Если страхи функционеров из БОКС летом 1945 года по поводу запроса о ленинградских профессорах могли показаться не более чем местной перестраховкой, то последовавшие события локальные казусы уже не напоминали.
Приведём несколько фактов, иллюстрирующих реальность наметившегося рубежа.
Как упоминалось, злосчастный список профессоров Ленинградского университета в сентябре 1945 года всё-таки был отправлен в Стокгольм. Переданные в конце октября того же года приглашения советским номинаторам по физике и химии в итоге также дошли до адресатов. Но их ответные письма, по крайней мере от двоих из них — академиков А. А. Лебедева и А.Н. Теренина, дальше здания БОКС не ушли; произошло это в конце декабря 1945 г. -- начале января 1946 г. (см. док. 4.3 и 4.5).
Ещё более знаменательны перипетии с просьбой секретаря Нобелевского комитета по физиологии и медицине проф. Г. Лильестранда сообщить список профессоров медицинского факультета Московского университета: в соответствии с § 5, пунктом 5 Специальных правил для Каролинского института, учреждения-наделителя премий, комитет решил предоставить им право номинирования на премию 1947 года (док. 4.20).
Здесь уместно отметить небольшой нюанс. Ещё до отправки упомянутого комитетского уведомления проф. Лильестранд, от себя лично как профессора департамента фармакологии Каролинского института, переслал по почте советскому патоморфологу академику Н.Н. Аничкову оттиск своей научной статьи. Пакет благополучно дошёл до адресата. Столь же благополучно ушло в Стокгольм ответное письмо с признательностью за посылку; упоминание об этом можно найти в перечне отправлений от 6 апреля 1946 г. на имя уполномоченного БОКС в Швеции (док. 4.18). Правда, в эпизоде с его отправкой уже наметились новые веяния. По требованию спецотдела БОКС из текста краткого послания вычёркивается адрес Ленинградского 2-го медицинского института (док. 4.19).6
Таким образом, у Лильестранда уже имелся опыт почтовых контактов с Советским Союзом, и он, надо думать, спокойно ожидал положительного и своевременного ответа на своё обращение от имени Нобелевского комитета. Но не дождался. Среди причин проявленной в Москве необязательности доминировали, конечно, политические мотивы. Но в данном случае их дополнила и рутинная халатность ответственных исполнителей.
В Нобелевском комитете, как видно, не знали, что в 1930 году медицинский факультет Московского университета был преобразован в самостоятельный Московский 1™й медицинский институт. Поправить Нобелевский комитет следовало бы ещё в Стокгольме, после получения в миссии письма Лильестранда. Этого сделано не было, и работа над списком номинаторов в Москве сразу пошла по неверному пути, в немалой степени вследствие невнимательного прочтения в БОКС письма Лильестранда (см. примечание 1 к док. 4.22). Уже в первом списке, подготовленном в Бюро медицинской секции БОКС (док. 4.23), из пятнадцати предложенных кандидатур лишь трое (А. И. Абрикосов, В.Н. Виноградов, Н.А. Семашко)
являлись профессорами 1-го медицинского института — правопреемника университетского факультета, а семеро из названных вообще жили и работали вне Москвы — в Ленинграде и Киеве. То есть даже если одобренный инстанциями список в конце концов попал в Нобелевский комитет, он был бы безусловно отвергнут как не удовлетворяющий уставным требованиям.
Но список в условиях 1946 года никто направлять в Стокгольм не собирался, и вокруг письма секретаря Нобелевского комитета разыгрывалась неспешная бюрократическая круговерть.7 Имитация деятельности инициировалась по двум параллельным направлениям -- ВОКСа8 и дипломатического ведомства.
Письмо Лильестранда, полученное миссией СССР в Швеции, 20.3.1946 было направлено, помимо БОКС (док. 4.21), также в 5-й европейский отдел МИД9 СССР (см. примечание 3 к док. 4.20). Два с половиной месяца спустя, 8.6.1946, руководитель отдела А.Н. Абрамов препроводил в миссию запрос «относительно Нобелевского комитета в Швеции и его обращения»; карьерному дипломату, отвечавшему в своём ведомстве за контакты со скандинавскими странами, видимо, тоже было невдомёк, зачем в Стокгольме понадобились фамилии советских профессоров.
Ответ из Стокгольма в МИД СССР пришёл достаточно быстро. Временный поверенный в делах СССР И. С. Чернышёв10 в письме на имя Абрамова от 4.7.1946, отдав долг ритуальной риторике по поводу «систематического игнорирования... представителей русской науки и культуры», вслед за тем аргументированно обосновал безусловную необходимость положительного отклика на инициативу Нобелевского комитета по физиологии и медицине (док. 4.24).
Копия записки Чернышёва, как и положено, была направлена для сведения в БОКС, не вызвав там, однако, никаких подвижек. Длительное молчание Москвы беспокоит Нобелевский комитет; по уставным положениям приглашения номинаторам должны быть разосланы не позже чем в течение сентября. Как явствует из док. 4.25, из Стокгольма просят ускорить отправку списка московских профессоров, передав его телеграфом не позднее 17-18 сентября.
Эта дата не ускользнула от внимания руководства БОКС. 17 сентября подготовленный документ подписывается заместителем председателя правления А. В. Карагановым, но направляется не в Нобелевский комитет, а в управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) -- его начальнику Г.Ф. Александрову (док. 4.25).
Представить себе, что проволочка с информацией, которая не терпела отлагательств, произошла лишь по причине рутинного чиновничьего небрежения, невозможно. Будь это так, виновники немедленно понесли бы суровую кару: на Старой площади подобной нерадивости не терпели и внимательно контролировали установленные сроки прохождения бумаг. Всё это -- не более чем бюрократическая игра с заранее расписанным сценарием. Подспудной же задачей сознательных затяжек являлось намерение идеологических служб негласно блокировать пожелания Нобелевского комитета.
...Так случилось, что с датой отправки списка потенциальных номинаторов из БОКС в ЦК ВКП(б) хронологически совпали события, наглядно продемонстрировавшие всё возраставшее давление идеологических властей на сворачивание научных и культурных связей с Западом. Первый явственный звонок прозвучал 13 сентября 1946 года, когда членами секретариата ЦК неожиданно была запрещена заранее согласованная со всеми инстанциями, вплоть до заместителя председателя Совета министров СССР Л.П. Берия и заведующего отделом внешней политики ЦК М. А. Суслова, поездка академика А.Н. Теренина в Париж на международную конференцию оптиков по случаю 25-летия французского Института теоретической и прикладной оптики (док. 4.26).11 Вскоре, 1 октября того же года, воспоследовало решение политбюро о нецелесообразности командировки академика Н.Д. Папалекси на общее собрание Международного научного союза радио (док. 4.27).12 Небезынтересно отметить, что оба эти учёные упоминались нобелевскими комитетами по физике и химии в числе номинаторов 1946 года (док. 4.1)...
Прошёл ещё один месяц после получения в ЦК ВКП(б) из БОКС копии письма И. С. Чернышёва из Стокгольма и сопроводительного послания А. В. Караганова, пока из управления пропаганды и агитации не пошла секретарю ЦК А. А. Жданову соответствующая бумага, в которой Г.Ф. Александров высказал пожелание «использовать возможность упрочения международных культурных связей» (док. 4.28). Получив просроченный и потому уже никому не нужный документ, Жданов, вместо нагоняя нерадивым исполнителям, предписывает запросить мнение ещё в двух ведомствах — министерстве здравоохранения и военно-медицинском управлении.
Новые адресаты, не посвящённые в правила затеянной игры, отреагировали на просьбу ЦК оперативно и конкретно (док. 4.29). Александров же удосуживается направить очередное послание патрону лишь три месяца спустя, на исходе января нового 1947 года, когда в Стокгольме, в соответствии с уставом Нобелевского фонда, уже прекращается приём номинаций на текущий год (док. 4.30).
Так бы и завершился разыгранный на Старой площади фарс, если бы не настойчивость Нобелевского комитета по физиологии и медицине. Проф. Лильестранд в очередной раз, теперь уже на месяц раньше, чем в 1946 году, просит 12 февраля 1947 года советскую сторону откликнуться на стремление комитета «пригласить наших коллег из России» подключиться к процедурам, в которых участвуют учёные всего мира (док. 4.32). В сопроводительном письме секретарю комитета вторит уполномоченный БОКС в Швеции, напоминая, что «прошло около года, ...однако до сих пор мы не получили никакого ответа» (док. 4.31).
Но и в 1947 году сценарий прошлогоднего розыгрыша не изменился. Только в конце июня Александров направил Жданову документы из Стокгольма. В сопроводительном письме он, даже с некоторым удивлением, отметил, что, оказывается, «этот вопрос актуален и сейчас» (док. 4.34). Завершает эту постыдную эпистолярную эпопею записка подведомственного Александрову заведующего отделом науки С. Г. Суворова, адресованная
в секретариат Жданова. В ней цинично констатируется, что далее рассматривать предложение Нобелевского комитета «нет необходимости, так как в сентябре с.г.» регистрация уже прекращена (док. 4.36).
Печальный итог двух обращений Лильестранда на фоне событий, происходивших в Советском Союзе в 1946—1947 годах, выглядит вполне закономерным. В условиях сменявших друг друга беспрецедентных анти- интеллектуальных кампаний властей благожелательный отклик на пожелания нобелевских учреждений был бы для той политической атмосферы противоестественным.
Именно в июне 1947 года, когда чиновники управления пропаганды и агитации готовили для секретариата ЦК документ по поводу второго обращения Нобелевского комитета по физиологии и медицине, там же, на других столах, составлялся проект ещё одного вердикта. Он касался предстоявших выборов иностранных членов АН СССР. Принятым 10 июня решением политбюро из списков кандидатов на избрание, подготовленных президиумом Академии, были вычеркнуты фамилии выдающихся учёных США, Великобритании и Мексики, в том числе четверо нобелевских лауреатов. Предлогом для отклонения послужил довод, что советские учёные «на протяжении последних лет не избирались в состав... научной организации, соответствующей нашей Академии» (док. 4.37). Взамен политбюро предложило избрать в АН СССР лауреатов Нобелевской премии индийца Рамана, Фредерика и Ирен Жолио-Кюри, близких по политическим пристрастиям к французской компартии, и венгерского учёного Сьент™ Дьердьи.13
А за день до этого решения Президиум Верховного Совета СССР принял указ о резком ужесточении наказаний за «разглашение государственной тайны». Вектор этого постановления был направлен прежде всего на безмерное расширение ареала засекречивания, подведение под гриф «секретно» тех сведений, которые до того секретными не считались. Симптоматично в этом отношении разъяснение директора Института океанологии АН СССР академика П.П. Ширшова. Через четыре месяца после публикации указа он констатировал на институтском партийном собрании: «Имеются факты неправильного понимания того, что является секретным, а что — нет, .. .что все данные, опубликованные ранее, являются несекретными. Это является неправильным, так как соответствующим образом собранные и обработанные данные могут являться секретными».14
Однако опыт абсурдного засекречивания сведений, которые заведомо не были таковыми, новинкой для советской действительности 1947 года не оказался. Ещё 22.5.1942 постановлением ЦК ВКП(б) цензурное управление страны при просмотре научных журналов, поступавших по подписке в Советский Союз из-за рубежа, в случае обнаружения в тексте «выпадов против руководителей партии и Советского правительства» обязывалось вырезать из страниц соответствующие абзацы. Если же подписчиком являлся академик, то «в виде исключения» такое печатное издание подлежало засекречиванию. Пользоваться им подписчик мог только в изолированном помещении «в порядке, установленном для секретных изданий». Естественно, что действия цензуры, кромсавшей бритвой стра™
ницы научных текстов или ставившей на журнал штамп секретности, вызывали у подписчиков законное возмущение, которое в конце 1945 года вылилось в скандал. Почин этот смело взял на себя академик П. Л. Капица (док. 4.42).
Логичным продолжением нагнетания напряжённости в интеллектуальных кругах советского общества стало решение политбюро от 14 июля того же года о прекращении издания в Советском Союзе трёх англоязычных естественно-научных журналов (док. 4.38).15 В предварявшем это решение письме Г.Ф. Александрова и его заместителей С.Г. Суворова и П.Н. Федосеева от 3 июня на имя А. А. Жданова, А. А. Кузнецова и М.А. Суслова англоязычные издания квалифицировались как «угодничество некоторых наших организаций перед заграницей. Стремление отдельных учёных печататься одновременно и в этих журналах отражает ещё неизжитое у части нашей интеллигенции преклонение перед мнением иностранцев, склонность оценивать значимость своих работ в зависимости от признания этих работ за рубежом...»16
Видимо, планировавшееся закрытие издававшихся АН СССР англоязычных научных журналов, само по себе не поддававшееся рациональному объяснению, всё же беспокоило агитпроповских партчиновников. Потому задолго до упомянутого письма в секретариат ЦК ВКП(б), ещё в апреле 1947 года, было предписано провести обсуждение готовившегося мероприятия на партийном собрании в президиуме АН СССР. Хотя в зале и высказывались здравые сомнения в разумности подобных инициатив, «единодушную поддержку» им руководству президиума обеспечить удалось (док. 4.39). А уж после принятия 14 июля в политбюро этого, мягко выражаясь, странного решения, на прошедших вослед собраниях в академических и отраслевых научно-исследовательских учреждениях звучали только слова дружного одобрения...17
На собрании в Математическом институте АН СССР один из выступавших 15.9.1947 даже предложил сделать экскурс в российскую историю «преклонения перед Западом» в сфере математических наук. Он напомнил, что старейший академический журнал «Известия АН СССР, серия математическая» был основан в 1832 году с названием на французском языке, а параллельное русское наименование появилось только в 1895 году. «Лишь недавно, -- удовлетворённо заключил оратор, — по указанию ЦК партии и правительства от французского названия отказались». Заодно прекратилось печатание научных статей на иностранных языках в пользовавшемся широкой популярностью за рубежом периодически издававшемся «Математическом сборнике», портфель которого, как признал тот же оратор, «был завален работами».18
Поскольку советскому праву органично свойственно было игнорировать освящённый веками принцип «закон обратной силы не имеет», работа в англоязычных академических журналах стала впоследствии рассматриваться как наказуемый криминал. Так, через полтора года после закрытия журналов, в октябре 1948 года, с поста заместителя директора Физикохимического института имени Л.Я. Карпова по научной части был снят проф. А. А. Жуховицкий. В числе прочего ему вменялось, что он являлся
одним из редакторов журнала «Акта физико-химика». Не помогло ему и направленное в апреле 1948 года в адрес секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова пространное письмо, в котором он, в частности, «признавался» в том, что «имел обыкновение посылать некоторые оттиски своих статей... за границу учёным»,19 то есть в общепризнанной практике обмена научной информацией между коллегами.
Закономерным следствием ликвидации англоязычных научных журналов стало прекращение с сентября 1947 года публикаций резюме на английском языке во всех научных и научно-технических журналах Советского Союза.20 Продержался этот абсурдный запрет без малого восемь лет, до июня 1955 г. Но и тогда иноязычные резюме разрешили публиковать лишь в двадцати академических журналах, а для расширения их круга требовалось особое разрешение ЦК КПСС.21
В 1948 году президент АН СССР С.И. Вавилов всё-таки попытался добиться хотя бы частичной отмены этого дикарского решения. Он обратился в Совет министров СССР с просьбой сделать исключение для основанного ещё в 1922 году «Астрономического ежегодника СССР». Это издание, состоявшее из таблиц с небольшим объёмом пояснительного текста, выходило одновременно на русском, английском и французском языках и являлось действенным инструментом международных взаимосвязей советских астрономов с зарубежными коллегами. Учитывая, что главный вектор конфронтации был направлен против Соединённых Штатов и Великобритании, Вавилов выразил готовность смириться с потерей англоязычного издания, но сохранить французское (док. 4.47). Однако обходной манёвр не помог, и инициатива президента Академии наук потерпела крах.
Западным учёным трудно было воспринять логику таких запретов. В том числе и тем, кому пришлось на себе испытать прелести тоталитарного режима. Макс Борн, будущий нобелевский лауреат по физике, почётный академик АН СССР, эмигрировавший в 1933 году из гитлеровской Германии в Великобританию, попытался деликатно обратить внимание на несуразность происшедшего. В ноябре 1948 года он написал письмо в советское посольство в Лондоне. Упомянув, что слышал о прекращении переводов выходящих в Советском Союзе научных статей на английский и немецкий языки, он попросил сделать запрос, нельзя ли «вновь возобновить обмен публикациями» (док. 4.49). Запрос этот, как и вышеупомянутая инициатива Вавилова, также завис в пустоте...
Вслед за решением о закрытии англоязычных журналов оргбюро ЦК ВКП(б) обвинило 25 июля 1947 года Издательство иностранной литературы в неудовлетворительной работе. Директору издательства видному советскому литературоведу Б.Л. Сучкову оргбюро инкриминировало обвинение в злонамеренном вредительстве «путём выписки книжной литературы... для засылки в Советский Союз контрреволюционных книг», в стремлении «показать, что только в США и Англии развивается наука и техника».22 К числу «преступных деяний» Сучкова оргбюро добавило ещё и внесение в план издательства выпуска произведений «невозвращенцев и перебежчиков». В качестве одного из примеров такого рода была
упомянута появившаяся в свет в первой половине 1947 года монография «Антагонизм микробов и антибиотические вещества»; она принадлежала перу будущего лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1952 года, американского микробиолога 3. А. Ваксмана,23 эмигрировавшего из России ещё в 1910 году.24
Помимо книги Ваксмана в том же постановлении упоминались ещё два переводных издания из числа включённых в план издательства на 1947 год. Это — монография физика Г. А. Гамова «Биография Земли», в которой впервые научно обосновывалась концепция «горячей Вселенной», и Ф.Г. Добржанского «Генетика и происхождение видов»25. Их авторы в качестве стипендиатов Рокфеллеровского фонда в конце 20-х годов выехали из Ленинграда в зарубежные университеты и на родину больше не возвращались. Судьба этих переводов оказалась более печальной, чем у книги Ваксмана. Они так и не увидели свет, а их наборы были рассыпаны.
В итоге к 1949 году в Советском Союзе практически полностью прекратились издательские переводы научных трудов зарубежных учёных на русский язык, как и советской научной литературы на иностранные языки. Это, помимо прочего, привело к ситуации, на которую оказались вынужденными обратить внимание и на Старой площади. Так, отдел пропаганды и агитации 15.1 Л949 проинформировал руководителя секретариата ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова, что «в связи с прекращением переводов... кадры переводчиков в Академии Наук по назначению не используются».26
Одним из единичных переводных научных изданий, всё-таки вышедших в последние годы сталинского правления, стала фундаментальная монография «Микробиология почвы» проживавшего во Франции эмигранта из России С.Н. Виноградского, номинанта нобелевских комитетов. Это событие, подстать маленькому чуду, могло произойти только благодаря удачливой настойчивости и проявленной находчивости президента АН СССР С. И. Вавилова, а после его кончины в самом начале 1951 года -- директора Института микробиологии, в то время члена-корреспондента АН СССР А. А. Имшенецкого.
Договорённость с автором о переводе ещё не опубликованной на французском языке монографии была достигнута Вавиловым с подачи академика Б.Л. Исаченко, убеждённого последователя Виноградского,27 в начале 1946 года. Старому учёному, оказавшемуся после пережитой немецкой оккупации в сложных материальных условиях, Вавилов даже сумел помочь финансовой поддержкой, направив ему в счёт будущего гонорара 100 тыс. франков.28
Французский оригинал монографии вышел из печати в ноябре 1949 года и с интересом был воспринят мировой научной общественностью, а индийского профессора Н.Р. Дхара из Аллахабада даже подвиг на выдвижение её автора на Нобелевскую премию по химии 1952 года. Однако на путях скорейшей организации русского перевода и его издания сразу возникли сложности. Наладившаяся вначале переписка Имшенецкого и микробиолога Н.Н. Сушкиной, одного из намеченных переводчиков,
вскоре была насильственно прервана (док. 4.40-Ш). Лишь девять месяцев спустя после появления французского издания возобновились в Москве работы по подготовке русского варианта. Основой для найденного Вавиловым и Имшенецким компромисса с идеологами, надо думать, стал отказ от упоминания об эмигрантском положении Виноградского. Во всяком случае, ни в биографической справке о нём в 8-м томе Большой советской энциклопедии, подписанном к печати 16.11.1951, ни в обширном очерке об учёном, помещённом в качестве предисловия к монографии (см. док. 4.40 и примечания 8 и 10 к нему), ни словом не упомянуто, что уже тридцать лет он живёт во Франции, будучи профессором Пастеровского института в Париже.29
Опубликовали монографию в 1952 году, на пике идеологического клинча позднесталинского времени, когда, казалось бы, она не могла появиться на свет по определению. Поистине, гражданский подвиг сумели свершить Сергей Иванович Вавилов и Александр Александрович Имшенецкий...
Безумные запреты не обошли и научные издания, выходившие на русском языке, прежде всего справочные бюллетени, предназначавшиеся, в том числе, для обмена с зарубежными научными учреждениями. Шедшие со Старой площади требования по части международного обмена местными партийными органами подчас доводились до полного абсурда. Так, бюро парторганизации Географического института АН СССР уже по собственной инициативе выразило желание поставить под свой контроль проводившийся институтом регулярный обмен с зарубежными учреждениями сведениями о стратосферных наблюдениях, физике облаков и т.п., решавшие в итоге животрепещущие проблемы долгосрочных прогнозов погоды. Притом опускаясь в своих пожеланиях на уровень логики несмышлёного ребёнка (док. 4.50).
Китайская стена между Советским Союзом и западными демократиями возрастала ввысь не по дням, а по часам, а повседневная антизападная пропаганда, стержнем которой всё больше становился оголтелый антиамериканизм, не могла не оказывать существенного влияния на психологию общества в целом. Слова поддержки «политики партии и правительства» со стороны простых людей страны, включая тех, кто владел отнюдь не начатками культуры и образования, далеко не всегда оказывались продиктованными страхом перед жестокой властью. Сплошь и рядом такая поддержка была осознанной и искренней, подчас, правда, принимая анекдотичные формы. В личном фонде И.В. Сталина хранится письмо капитана 1 ранга, посланное на имя вождя и ему доложенное его секретарём. Офицер просил адресата разъяснить, остаётся ли в силе сделанное в 1924 году «определение Сталиным характерных особенностей ленинского стиля работы, включающее в себя американскую деловитость».30 И сам же отвечает на поставленный перед собою вопрос, что, по его представлениям, эта часть определения устарела, поскольку «мы как работники- практики настолько окрепли, что применение и исполнение.. .американской практической школы для нас теперь не является необходимостью и потребностью. .. Современный работник-ленинец стоит несравненно выше амери-
канца-бизнесмена по своей деловитости».31 Как очевидно, комментировать процитированное излишне...
В сформированной пропагандой полуистерической обстановке жизни в стране наметившаяся одновременно блокада контактов с нобелевскими учреждениями выглядела вполне логичной. Собственно, в условиях начального этапа послевоенного идеологического клинча, вобравшего в себя все стороны существования советского общества, ничего иного и быть не могло. Как пол века спустя со знанием дела сформулировал архитектор гласности эпохи горбачёвской перестройки А.Н. Яковлев, до того прошедший путь от инструктора цековского отдела до руководителя Агитпропа и секретаря ЦК КПСС по идеологии, «идеология была стальным обручем системы,58 всё остальное плясало под музыку идеологических догматов». Оттого полный разрыв с нобелевскими структурами становился для власти жёсткой необходимостью, и она в полной мере реализовывала эти предначертания.
Нобелевское движение по своей сути противоестественно для любого тоталитарного режима. За десяток лет до рассматриваемого периода идиосинкразию к нему наглядно продемонстрировал Гитлер после присуждения Нобелевской премии мира антифашистскому журналисту, узнику нацистского концлагеря Карлу Осецкому (см. примечание 1 к док. 3.16). С 1946 года органичное неприятие свободолюбцев из Стокгольма и Осло, принципиально не приемлющих любое внешнее давление, стал выказывать и сталинский режим. Пока подспудно, без огласки. Но вскоре тайная неприязнь идеологических служб Старой площади к нобелевскому движению, понимание полной несовместности его с реалиями советской действительности закономерно выплеснется наружу (см. главу 6).
У явной недоброжелательности идеологических структур по отношению к нобелевскому движению в первые послевоенные годы могла иметься и дополнительная подоплёка, связанная с нейтралитетом Швеции в недавно закончившейся 2-й мировой войне. Свидетельством тому — мотивации проверок благонадёжности шведских учёных, предпринимавшихся сотрудниками представительства СССР в Стокгольме по заданию из Москвы (см. главы 3 и 6). На такой же вывод наталкивает и содержание беседы в 1947 году руководителя БОКС В.С. Кеменова с вновь назначенным посланником Швеции в СССР Рольфом Сульманом (док. 4.39).
Но имелась в послевоенных советско-шведских отношениях ещё одна болевая точка, которая, хоть и опосредованно, не могла не влиять на московскую политику по отношению к Швеции в целом и ко всему тому, что непосредственно касалось её. Такой болевой точкой стала судьба пропавшего в январе 1945 года в Венгрии шведского дипломата Рауля Валленберга, сумевшего спасти десятки тысяч венгерских евреев от печей Освенцима. Как раз в те дни конца 1945 г. — начала 1946 г., когда в ВОКСе был неожиданно наложен запрет на отправку в Стокгольм подготовленных академиками А. А. Лебедевым и А.Н. Терениным представлений на нобелевские награды, а посланник Швеции в Москве С. Седерблум, со своей стороны, безуспешно пытался заинтересовать советских официальных лиц вопросом о восстановлении утраченных контактов с нобелевскими
комитетами (док. 4.3-4.6, 4.14-4.17), шведское правительство предприняло первые шаги в надежде узнать правду об Валленберге. Явное нежелание властей эту правду раскрыть, о чём, в частности, свидетельствовали итоги беседы Сталина с Седерблумом,32 становились дополнительным стимулом негласного отказа от восстановления каналов для таких контактов. °
Особенно взволновало идеологические службы известие о выдвижении тремя членами шведского рикстага пропавшего Валленберга на Нобелевскую премию мира 1948 года. Кошмар напрашивавшихся параллелей между исчезнувшим дипломатом и награждённым премией мира в 1936 году узником гитлеровского концлагеря журналистом Карлом фон Осецким подвиг Старую площадь на первую для советской прессы публикацию с упоминанием его фамилии. Статью оперативно опубликовал в конце января 1948 года еженедельник «Новое время». Опубликовал под рубрикой «Против дезинформации и клеветы» без авторской подписи, то есть как редакционную. На двух её страницах не было ни слова о миссии, которую осуществлял Валленберг в Будапеште, но зато назойливо повторялись инвективы в адрес «прислужников шведской и иностранной реакции, пустивших в оборот так называемое „дело Валленберга"» (док. 4.42-1).
Парадоксальным образом угрюмая враждебность Москвы хронологически совпала с заметным увеличением числа номинаций советских учёных и писателей, начавших поступать в нобелевские комитеты с окончанием 2™й мировой войны. Причина возросшей активности очевидна. Цивилизованный мир был благодарен советскому народу за неоценимый вклад в победу над нацизмом, и это чувство номинаторы из разных стран переносили, в том числе, на своих коллег из Советского Союза.34
Свою роль сыграла и состоявшаяся вскоре после победоносного завершения Великой Отечественной войны упоминавшаяся выше сессия АН СССР по случаю 220-летия её основания, на которую съехалось немалое число иностранных учёных. Были среди них авторитетные шведские академики и активные члены нобелевских учреждений А.Ф. Вестгрен и Т. Сведберг (см. примечание 2 к данной главе), английский физико-химик С.Н. Хиншелвуд, которые, познакомившись лично с советскими коллегами по интересам и побывав в научных учреждениях Москвы, смогли убедиться в высочайшем уровне их достижений.
Как видно из таблицы 4.1, среди первых выдвижений советских учёных на премии 1946 года по физике и химии — номинации будущих нобелевских лауреатов 1956 года Н.Н. Семёнова и 1978 года П.Л. Капицы. Их номинаторами были, соответственно, английские учёные С.Н. Хиншелвуд35 и П. Дирак. Стал номинантом по химии в том же году А.Н. Фрумкин. Его выдвинули три профессора из университета в Нью-Хейвене, шт. Коннектикут. На премию по физиологии и медицине советский номинатор Л. А. Орбели предложил В. А. Энгельгардта и М.Н. Любимову за сделанное в конце 30-х годов выдающееся открытие окислительного фосфорилирования — фундаментальной основы современной биоэнергетики.36 В беседе с автором в 1998 году многолетний председатель Нобелевского комитета по химии Б. Г. Мальмстрем высказал сожаление, что Энгельгардт так и не
получил Нобелевскую премию, и расценил это упущение как одну из «несомненных ошибок» комитета (док. 4.43).
Таблица 4.1. Номинанты российского происхождения по разделам Нобелевской премии по наукам за период с 1945 по 1947 год
Номинанты;
местопребывание на момент номинации
Год номинации
Число номинаций
Общее
В т. ч. по СССР
Физика
Г. А. Гамов (1904—1968), Вашингтон
1946
1
—
П.Л. Капица (1894—1984), Москва
1946
1
—
1947
4
—
В. И. Векслер (1907—1966), Москва
1947
1
—
Д. В. Скобельцын (1892—1990), Москва
1947
1
—
Химия
Н.Н. Семёнов (1896—1986), Москва
1946
1
1947
1
—
А.Н. Фрумкин (1895—1976), Москва
1946
1*
Физиология и медицина.
В. А. Энгельгардт (1894—1984), Москва
1946
1
1
М.Н. Любимова (1899—1975), Москва
1946
1
1
* Коллективное представление трёх номинантов из университета в Нью-Хейвене, США
В 1947 году Капица получил уже четыре номинации: от нобелевских лауреатов Н. Бора, В. Паули, Т. Сведберга и от проф. В. Уотсона из университета в Нью-Хейвене, шт. Коннектикут (США). Сведберг, кроме того, выдвинул на премию по химии Семёнова с Хиншелвудом.37
На Нобелевскую премию по физике того же года были предложены В.И. Векслер и Д.В. Скобельцын; первого выдвинул, вместе с проф. Э.М. Макмилланом из Беркли (США), будущим лауреатом премии по химии 1951 года, коллега Макмиллана по Калифорнийскому университету проф. Л. Б. Лёб, а второго — профессор теоретической физики и астрофизики Ч. Бялобжеский из Варшавы.
Все номинации советских учёных, полученные в 1946 и 1947 годах, за исключением номинации Д.В. Скобельцына, успешно преодолели предварительную селекцию и сразу попали в так называемый «малый список».
Соответственно, эти кандидатуры нашли своё место в итоговых экспертных заключениях нобелевских комитетов по физике и химии, в которых подробно изъясняется позиция комитета по каждому из номинантов.
Особое внимание Нобелевский комитет уделил в эти годы кандидатуре П.Л. Капицы. Уже в 1946 году, при рассмотрении капитального представления советского учёного лауреатом Нобелевской премии 1933 года П. Дираком за обнаружение сверхтекучести гелия, эксперты обратили внимание
комитета на одновременное и независимое открытие аномально низкой вязкости гелия II в Кембридже Дж. Алленом и О. Майзнером (подробнее об этом в главе 8). В экспертном заключении комитета констатировалось, что в настоящее время «окончательное мнение о значимости вклада Капицы в изучение свойств гелия II высказать затруднительно, поскольку знание и понимание этого феномена пока недостаточны», и потому «рассмотрение данного предложения о присуждении Нобелевской премии по физике за 1946 год представляется невозможным».38
В 1947 году, когда Капицу выдвинули уже четыре номинатора, включая трёх авторитетных нобелевских лауреатов, рассмотрение в комитете приобрело ещё более тщательный характер. Этому способствовал и существенно расширенный круг достижений учёного, которыми оперировали номинаторы при обосновании его заслуг. Не ограничившись одной сверхтекучестью, как это сделал Дирак, номинаторы 1947 года Бор, Паули и Уотсон сделали акцент и на его фундаментальном вкладе в развитие экспериментальной техники для исследований при сверхнизких температурах. Профессор Сведберг предложил разделить премию 1947 года между Капицей и профессором Лейденского университета Виллемом Кеезомом, открывшем и исследовавшем фазовый переход в жидком гелии при температуре 2,19 К и скачок теплопроводности ниже её. Кроме того, Нильс Бор рекомендовал учесть также исследования Капицы по воздействию на состояние материи очень сильных магнитных полей.
Отметив фундаментальную значимость научных достижений Капицы, члены Нобелевского комитета сочли необходимым вновь подчеркнуть существенный вклад в познание гелия II также других учёных. В результирующей части заключения они пообещали, что «новые важные исследования, которые позволили бы лучше оценить личный вклад Капицы, если они появятся, будут снова тщательно рассмотрены». Пока же комитет предпочёл «занять выжидательную позицию,... тем более что имеющееся другое предложение представляется более актуальным».39 Более актуальным для 1947 года стало присуждение премии англичанину Эдуарду Эпплтону «за исследование физики верхних слоёв атмосферы, в особенности за открытие так называемого слоя Эпплтона».
Отношение Нобелевского комитета по химии к кандидатуре Н.Н. Семёнова, также выдвигавшейся в 1946 и 1947 годах, подавало больше надежд на скорый благоприятный исход. Профессор А. Фредга, член Нобелевского комитета, уже в первый год номинирования Семёнова отмечал как эксперт, что труды советского академика «производят цельное впечатление и отличаются убедительной внутренней логикой, преследуя цель „существенно изменить или, как формулирует выдвинувший его кандидатуру учёный (С. Хиншелвуд, будущий напарник Семёнова по Нобелевской премии 1956 г. — А.Б.), подвергнуть революционному пересмотру наше представление о реакциях в газовой среде, особенно в процессе горения"». В той же экспертизе Фредга первым высказал мысль о необходимости в дальнейшем рассмотреть «возможность поделить премию между Семёновым и... Хиншелвудом»,40 хотя в 1946 году английского учёного ещё никто не номинировал.
Эта идея нашла своё продолжение в следующем году в номинации, подписанной лауреатом Нобелевской премии по химии 1926 года Т. Свед- бергом, который выдвинул на премию обоих учёных. Он же, по поручению комитета, провёл тщательную экспертизу научных достижений своих номинантов. Основной тезис повторной экспертной оценки Сведберга был таков: работы обоих исследователей по цепным химическим реакциям, особенно в газах, носят фундаментальный характер, то есть в полной мере отвечают требованиям к претендентам на Нобелевскую премию. Без научного вклада номинантов наши представления в этой области знаний были бы весьма скудными. Работы каждого из претендентов «удачно дополняют друг друга и, за некоторыми исключениями, касаются одних и тех же проблем. Поэтому разделить между ними Нобелевскую премию было бы вполне справедливо».41
Нобелевский комитет поддержал сделанные Сведбергом оценки, однако, обсудив наметившуюся ситуацию, пришёл к выводу, что вопрос о премии Семёнову и Хиншелвуду следует временно отложить. Нобелевская премия 1947 года была присуждена недавнему гостю Москвы, профессору Оксфордского университета Роберту Робинсону «за исследования биологически важных растительных продуктов, особенно алколоидов».
Номинация А.Н. Фрумкина, поступившая в 1946 году, встретила в Нобелевском комитете по химии существенно более прохладный приём, чем кандидатура его коллеги по Академии наук Н.Н. Семёнова. Арне Тизелиус, которому Нобелевский комитет поручил экспертизу научных достижений номинанта, отдал ему должное за капитальный вклад в область электрохимии, прежде всего за изучение поверхностного потенциала и вообще химии поверхностных слоёв. Но вместе с тем будущий нобелевский лауреат, получивший премию в 1948 году за работы по электрофорезу и адсорбции, посчитал, что исследования Фрумкина «не имеют той оригинальности и значимости, чтобы поднимать вопрос о присуждении ему Нобелевской премии».42
Как предположил латвийский академик Я.П. Страдынь, кандидатура Фрумкина не привлекла внимания Нобелевского комитета не столько по причине недооценки его научного вклада, сколько из-за недостаточного восприятия шведскими экспертами места электрохимии в системе химических наук второй половины XX столетия.43
Достижения В. И. Векслера, как и американца Э.М. Макмиллана, Нобелевский комитет по физике расценил в 1947 году как «сенсационный успех, достигнутый за последнее время в проблеме ускорения заряженных частиц большой энергии». Однако, оценивая возможности предложенного обоими учёными принципа автофазировки для его технического воплощения, эксперты комитета вынуждены были базироваться только на фактическом материале по ускорителям, действовавшим в Соединённых Штатах; все сведения по ускорителям советского производства с 1945 года были строго засекречены (см. док. 6.30). Видимо, именно с отсутствием документированных сведений из Советского Союза связано итоговое резюме комитета, что «следует подождать новых экспериментов, особенно в отношении использования принципа (автофазировки — А.Б.) на так на™
зываемом синхротроне, прежде чем делать окончательный вывод о премии за этот важнейший вклад в науку».44
Однако большой необходимости в ожидании «новых экспериментов» даже в 1947 году не имелось. В Физическом институте АН СССР уже в том году был создан и запущен под руководством Векслера первый ускоритель — электронный синхротрон энергией в 30 МэВ. Через два года там же появляется ещё более мощный синхротрон — на 250 МэВ. Таким образом, к концу 40-х годов московские ускорители, опережая весь мир, стали выдавать принципиально новые научные результаты, блестяще подтверждавшие основополагающий вывод Нобелевского комитета 1947 года об открытиях Векслера и Макмиллана как о «важнейшем вкладе в науку». Достаточно сказать, что на втором советском синхротроне удалось впервые обнаружить фоторождение мезонов и положить, тем самым, начало физике адронов и — элементарных частиц, определяющих сильные электромагнитные взаимодействия.
То есть все предпосылки к тому, чтобы Нобелевская премия по физике была присуждена советскому академику В. И. Векслеру и его американскому коллеге Э.М. Макмиллану, имелись ещё в 1949—1950 годах. Когда же после смерти Сталина многие научные результаты, полученные на советских синхротронах, рассекретили, оказалось, что «поезд давно ушёл». В 1951 году Королевская академия наук присудила Нобелевскую премию по химии «за открытия в области химии трансурановых элементов» Макмиллану и профессору из Калифорнийского университета, где работал и Макмиллан, Гленну Сиборгу.
В своём выступлении на церемонии вручения наград председатель Нобелевского комитета по химии Арне Вестгрен сказал, что Макмиллан, работая над проблемой ускорителя, способствовал дальнейшему прогрессу в этой области химии. Таким образом, эпохальное открытие, обеспечивавшее поток принципиально новой научной информации, уже увенчалось Нобелевской премией. Советского учёного среди удостоенных не оказалось только потому, что полученные им сенсационные физические сведения в 1951 году ещё надёжно охранялись от научной общественности мира бронированными сейфами секретных служб. Хотя по сути своей они не составляли ни военной, ни государственной тайны.
Более поздние выдвижения советского учёного на Нобелевскую премию, приходившиеся на 50-60-е годы, в единственном числе или вместе с Макмилланом, интереса для Нобелевского комитета не составляли. Дважды за одно открытие Нобелевскую премию не присуждают, а единожды роль принципа автофазировки в познании глубин строения материи уже была отмечена.
Практическое отсутствие в Стокгольме интереса к пришедшей из Варшавы номинации Д.В. Скобельцына, о чём уже упоминалось выше, имело свою объективную подоплёку. Учёный вписал немало ярких страниц в историю становления современной физики, прежде всего физики высоких энергий. Он фактически первым, в 1927 году, обнаружил в небесном пространстве, с помощью камеры Вильсона, следы заряженных частиц, энергия которых существенно превосходила энергию частиц радиоактивного
источника. Интерпретировал он отмеченный феномен как экспериментальное свидетельство реальности космического излучения. То есть поставил догадку австрийского физика В.Ф. Гесса о существовании потоков частиц внеземного происхождения, сделанную в 1912 году, на экспериментально выверенную основу. Он же первым обратил внимание, что космические частицы переносятся в пространстве в форме закономерно связанных групп (ливней); сегодня это рассматривается как одно из фундаментальных положений физики высоких энергий.
Наконец, он первым наблюдал рождение в космических лучах элек- трон-позитронных пар. Однако адекватно объяснить замеченное явление в контексте предвидения П. Дирака о вероятности взаимопревращений частиц и, отсюда, о возможности существования новой элементарной частицы, с массой электрона, но при положительном заряде, он так и не решился. Позднее, в 1932 году, позитрон был зафиксирован в космических лучах американским физиком К.Д. Андерсоном, ставшим вместе с Гессом лауреатом Нобелевской премии 1936 года.
Впоследствии Скобельцын объяснил свою осторожность в завершающих выводах по своим наблюдениям тем, что последний шаг в констатации существования «новой элементарной частицы, отличной от обычных, ... сделать было нелегко» (док. 4.52). Чрезмерная осмотрительность, воспрепятствовавшая ему назвать замеченное явление тем именем, которое настойчиво напрашивалось, и лишила блестящего естествоиспытателя славы первооткрывателя позитрона. Для Нобелевского же комитета в 1947 году, одиннадцать лет спустя после награждения Андерсона и Гесса, рассмотрение кандидатуры нашего соотечественника в качестве претендента на очередную нобелевскую награду за совокупный вклад в создание физики высоких энергий интереса представить уже не могло...
В 1946 году пришла номинация на ещё одного соотечественника — Г. А. Гамова, выпускника Ленинградского университета (см. главу 3). Выдвинул его на Нобелевскую премию французский профессор из Лиона Ж. Тибо. Кандидатура Гамова, однако, не привлекла внимания шведских академиков. Хотя многие выдающиеся учёные считали его одним из достойнейших претендентов на престижную награду (см., например, послесловие Ильи Пригожина к данной монографии, с. 841).
Как и в предыдущие годы, среди номинаторов советских физиков и химиков опять же не оказалось соотечественников. Но в данном случае это, возможно, связывалось не только с тем, что они предпочли не использовать своих прав номинатора, но и по причинам, которые помешали попасть в Нобелевский комитет номинациям А. А. Лебедева и А.Н. Теренина.
Из этих двух номинаций, не допущенных в 1946 году спецслужбами в Стокгольм (док. 4.4 и 4.6), особое внимание привлекает номинация Лебедева, выдвинувшего на премию двух немецких учёных.46 Этот выбор — свидетельство высочайшей нравственной принципиальности деятеля науки. Только что завершилась жестокая война, унёсшая миллионы жертв, среди которых, можно не сомневаться, были и близкие ему люди. Тем не менее вчерашнее ожесточение не заставило его поступиться этикой учёного, и он предложил кандидатами на Нобелевскую премию тех, кого посчи-
тал наиболее её достойными. Поистине неординарный пример моральной духовности, непредвзятости и верности профессиональному долгу.. ,47
После длительного перерыва, с 1933 года, когда в последний раз номинировался на Нобелевскую премию по литературе М. Горький, в списках номинантов 1946 года появилась новая кандидатура из Советского Союза — поэта Б. Л. Пастернака.48
В следующем 1947 году его фамилия была зафиксирована во второй раз. Тогда же член Шведской Академии проф. Г. Олссон впервые назвал в качестве номинанта автора «Тихого Дона» М.А. Шолохова. Оба они были широко известными на Западе литераторами, и их появление в числе претендентов на Нобелевскую премию явилось вполне закономерным.
Известность их в среде западных интеллектуалов проявлялась уже в тридцатые годы (касательно Шолохова см., например, док. 3.9). И если для прозаика масштаба Шолохова это, в общем-то, было неудивительно, то для поэта заслужить популярность среди иноязычных читателей всегда существенно сложнее. Тем не менее Пастернака в Европе знали и испытывали по отношению к нему соответственный пиетет. Одно из свидетельств справедливости таких слов — запись Ромэна Роллана, сделанная им во время посещения Советского Союза летом 1935 года.49
Сохранились в списках послевоенных номинантов и фамилии писателей-эмигрантов. Все три года рассматриваемого периода профессор из Лунда А. Ниман настойчиво продолжал выдвигать Н. А. Бердяева. В 1947 году была названа фамилия ещё одного изгнанника, М.А. Алданова50; его кандидатуру предложил И. А. Бунин (табл. 4.2). В последующие годы, вплоть до своей кончины в 1953 году, нобелевский лауреат продолжал номинировать Алданова (см. табл. 6.2). В этих выдвижениях, однако, можно разглядеть не только бесспорное признание им таланта плодовитого прозаика, автора многочисленных исторических полотен,51 но и акт давней признательности Бунина к тому, кто в своё время немало сделал для того, чтобы собственная его нобелиана завершилась в 1933 году так, как она завершилась.
Таблица 4.2. Номинанты российского происхождения по разделу Нобелевской премии по литературе за период с 1945 по 1947 год
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
Н.А. Бердяев (1874-1948)
1945
A. Nyman, профессор философии, Лунд
1946
1947
М.А. Алданов (1886—1957)
1947
И. А. Бунин, лауреат Нобелевской премии
Б. Л. Пастернак (1890—1960)
1946
С.М. Bowra, профессор древней греческой литературы, Оксфорд
1947
М.А. Шолохов (1905-1984)
1947
Н. Olsson, литературовед, профессор Стокгольмского университета
Никакой реакции из Москвы по этому поводу не последовало. Возможно, по причине отсутствия достоверной информации, но, скорее, оттого, что на номинации эмигрантских писателей на Старой площади попросту перестали обращать внимание. Блестящие представители русской литературы уже завершали свой жизненный путь, и послевоенные московские идеологи не рассматривали их как достойных противников. Да и вероятность получения ими Нобелевской премии далеко за пиком их творческих вершин с каждым уходящим годом становилась всё более призрачной.
Гораздо опаснее властям казались те, кто не покидал родину, но чьё творчество вызывало в идеологических структурах устойчивую неприязнь. Прежде всего к таким возбудителям аллергии относилось творчество великого поэта Бориса Пастернака, пробившегося в число номинантов Нобелевского комитета (см. главу 9).
Но имелась у власти ещё одна болевая точка — писатели, сгинувшие в годы Большого террора в подвалах Лубянки. Одним из свидетельств таких опасений представляется паническая депеша в советскую миссию в Стокгольме в начале 1947 года (док. 4.44). Касалась она возможного рассмотрения в Нобелевском комитете кандидатуры известного советского писателя Б. А. Пильняка, исчезнувшего в 1937 году.52 Основанием для тревоги оказалось наивное для тех лет обращение шведской стороны в миссию СССР с просьбой переслать в Стокгольм издания его книг. Просьба эта, скорее всего, соотносилась с пожеланиями пополнить библиотечный фонд Шведской Академии произведениями писателя, весьма популярного в скандинавских странах.53 Во всяком случае, среди номинантов 1947 года фамилии Пильняка не имелось.54
В док. 4.44 достойна внимания, однако, ещё и подспудная его часть. Содержание короткой депеши концентрирует в себе квинтэссенцию драматичных обстоятельств периода сталинского правления. Это — невежественное самодовольство власти, уверовавшей в собственное всесилие («примите все меры....» и т. д.). И это — тотальный террор, породивший в народе расхожий термин «врага народа», от которого не был застрахован ни один человек. Наиболее яркий пример последнего — судьба-злодейка самого автора документа А. В. Караганова, со скандалом снятого со своего поста по поступившему на него доносу девять с половиной месяцев спустя.55
Не обошли в Москве в послевоенные годы вниманием и деятельность Норвежского Нобелевского комитета, прежде всего в связи с рассмотрением там кандидатуры А.М. Коллонтай на Нобелевскую премию мира 1946 года. Подробный отчёт о нём прибыл в Москву из Осло в сентябре 1946 года, за месяц до обнародования имени очередного лауреата (док. 4.45). В документе приведены малоизвестные сведения о судьбе комитета и принадлежавших ему финансовых средств в годы оккупации Норвегии нацистскими войсками. Там же даны обобщённые характеристики политических позиций членов Нобелевского комитета.56
С другой стороны, Норвежский Нобелевский комитет своевременно передал в НКИД СССР несколько экземпляров циркуляра о начале кам™
пании выдвижения кандидатур на Нобелевскую премию мира 1946 года (док. 4.46). Как свидетельствуют раскрытые в настоящее время архивы комитета за те годы, никто из советских граждан предоставленным правом номинатора не воспользовался; в частности, кандидатуру Коллонтай предлагали только иностранцы.
Примечания к главе 4
Одним из основных принципов нобелевских учреждений являются непосредственные связи с номинаторами в разных странах, как и с руководством университетов, ординарным профессорам которых в данном году предоставляется право на выдвижение своих кандидатов на Нобелевскую премию (подробнее в примечании 3). То есть контакты с правительственными структурами иностранных государств по вопросам номинаций, как правило, считаются нежелательными.
В Советский Союз Сведберг приехал во второй раз; впервые это было в 1934 г., когда он в качестве иностранного гостя участвовал в работе VII Менделеевского съезда. В своём выступлении 19.6.1945 на совместном заседании Отделения химических наук АН СССР и Всесоюзного химического общества имени Д.И. Менделеева он отметил, что «приехал в надежде узнать много нового, но то, что он увидел и услышал, значительно превышает его предположения.»* Увиденное и услышанное в Москве несомненно поспособствовало тому, что в следующем 1946 г. он подготовил развёрнутые представления на Нобелевскую премию 1947 г. на советских учёных П.Л. Капицу по физике и Н.Н. Семёнова по химии.
* Юбилейная сессия Академии наук СССР. 15 июня-3 июля 1945 г. Т. 2. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 151.
В соответствии со Специальными правилами о присуждении нобелевских премий по разделам науки (§ 1 для премий по физике и химии и § 5 по физиологии и медицине) установлено шесть градаций лиц, ежегодно приглашаемых в качестве номинаторов. Остановимся на двух последних градациях, интересующих нас в данном случае: 5. профессора не менее шести университетов и институтов, помимо обусловленных пунктом 4 соответствующих параграфов, которые выбираются учреждением-наделителем на данный год с учётом принципа равномерного географического распределения; 6. иные учёные, по выбору учреждения-наделителя. Так, список советских учёных-физиков и химиков (док. 4.1) подразумевал выбор по шестой градации, а список профессоров, запрашивавшийся Нобелевским комитетом по физиологии и медицине, в свою очередь, предполагал градацию пять.
Достаточно яркий пример низкого уровня профессионализма, отличавшего многих чиновников из сферы культурных связей с иностранными государствами.
«Политика „холодной войны“ была открыто провозглашена в программной речи У. Черчилля 5 марта 1946...» (БСЭ, 3 издание, т. 28, 1978, столбец 1026).
Требование об изъятии адреса в данном случае совершенно абсурдно и лишний раз подчёркивает невысокий уровень образованности цензора из БОКС. Созданный на базе Психоневрологического института, открытого в 1907 году по инициативе В.М. Бехтерева, 2-й медицинский институт и его адрес был известен во всём мире, а Каролинский медико-хирургический институт, куда
адресовалось письмо Н.Н. Аничкова, регулярно направлял по этому адресу приглашения номинаторам Нобелевского комитета, в том числе тому же Аничкову.*
* В последний раз упоминание о письмах от частных лиц, направленных из ВОКС в адрес уполномоченного в Швеции, встретилось в реестре отправлений 16.8.1947; в соответствующих пунктах имелись приписки от руки: «передайте, если сочтёте целесообразным» или «без личного адреса». В дальнейшем, вплоть до первой половины 1953 года, реестр почтовых отправлений включал только печатные издания, патефонные пластинки и т.п. (ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 270, л. 35). Примерно в то же время, 26.8.1947, были отправлены два последних частных письма и в адрес уполномоченного ВОКС в Норвегии (там же, ед. хр. 100, л. 158).
В качестве одного из примеров заведомой злонамеренности в затяжке ответа на полученное приглашение можно привести эпизод, имевший место в те же дни и в том же ВОКС; он прямо не связан с рассматриваемой темой, но также относится к культурным связям со Швецией. 9.4.1946 миссия Швеции в СССР, по просьбе Шведско-советского общества, обратилась в ВОКС с вопросом, может ли генерал-лейтенант А. А. Игнатьев, автор тогдашнего бестселлера «Пятьдесят лет в строю», принять предложение выступить с лекцией в Стокгольме. Руководство ВОКС поручило старшему референту Центрально-европейского отдела ВОКС Г. Шумилову «выяснить в НКИД, как обстоит с этим дело». Ответ из НКИД, как следует думать, был неутешительным, и Шумилов подготовил письмо в миссию, что приглашение Игнатьеву передано (что не соответствовало действительности), но «по полученным ВОКСом сведениям намечаемая весною т. г. поездка за границу генерал-лейтенанта Игнатьева, к сожалению, не состоится, о чём ВОКС просит информировать Общество». Поперёк текста письма карандашная запись заместителя председателя правления ВОКС А. В. Караганова от 18.4.1946: «Затянуть вопрос и при случае ответить устно (отказом)».* Вообще-то система злонамеренных затяжек была повседневной практикой советской бюрократии, в том числе и в послесталинские времена. Такова, в частности, история с арестом советскими спецслужбами шведского дипломата Рауля Валленберга после изгнания в начале 1945 г. нацистских войск из Венгрии. При жизни Сталина факт его ареста попросту отрицался (см. примечание 32 к данной главе и док. 4.43-1). Когда же откровенно лгать уже стало невозможным, послесталинское руководство перешло к тактике затяжек, вплоть до фабрикации в Москве текстов устных сообщений, которые посол в Стокгольме Н.М. Луньков должен был последовательно озвучивать при встречах в мае и июле 1956 г. с министром иностранных дел Швеции Унденом (док.4.43-11).
* ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 265, л. 93-94.
Регулярные и обязательные для ВОКС личные и телефонные контакты с представителями директивных органов не вызывают сомнений. Интересен в этом отношении эпизод, записанный председателем правления ВОКС В. С. Кемено- вым после встречи с новоназначенным посланником Швеции в СССР Рольфом Сульманом. Сульман спросил собеседника о его мнении по поводу планируемого приёма в миссии Швеции в честь композитора С. С. Прокофьева в связи с его избранием почётным академиком Музыкальной академии Швеции. Сообщил одновременно, что советовался по этому поводу с заведующим скандинавским отделом МИД СССР М.С. Ветровым, и тот рекомендовал обратиться в ВОКС. «Сульман спросил, — пишет Кеменов, — нет ли возражений против его предложений. Будучи проинформирован т. Ветровым, что вопрос этот решён
руководством МИД положительно, я ответил Сульману, что нахожу его идею хорошей».*
* АВИ РФ, фонд 0140, опись 38, папка 146, ед. хр. 50, л. 9.
Законом Верховного Совета СССР от 15.III. 1946 Совет народных комиссаров был преобразован в Совет Министров, а наркоматы — в министерства.
С 1947 г. — полномочный посланник. По характеристике атташе миссии СССР в Швеции А.М. Александрова-Агентова, к его личным качествам относились «природный ум и деликатность, неподдельная скромность и умение ладить с людьми, как со своими, так и с иностранцами...»*
* А.М. Александров-Агентов. От Коллонтай до Горбачёва. — М.: Международные отношения, 1994. С. 40.
Полтора месяца спустя Теренина не пустили также в Индию на сессию Ассоциации учёных, куда делегация в урезанном составе всё-таки поехала (РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 675, л. 3-5).
В отличие от случая с отказом Теренину, в данном случае постановление, касавшееся Папалекси, предварялось письмом Александрова от 14.9.1946 с высказанным мнением о нецелесообразности командировки и с визой Жданова: «Согласен». То есть 12.9, скорее всего с самого верха, от Сталина, поступило распоряжение прекратить зарубежные поездки учёных. Утром 13.9 аппарат ЦК ещё не успели проинформировать о новой установке, и потому Суслов дал согласие на поездку Теренина, а 14-го, когда решался вопрос о командировке Папалекси, всё уже стало известным.
Это решение политбюро принималось по личной инициативе Сталина. Свидетельство тому — его собственноручная подпись синим карандашом под протоколом данного постановления. Она располагается под факсимиле Жданова, который в 1947 г. подписывал все протоколы заседаний политбюро и секретариата ЦК ВКП(б). Подбор кандидатур взамен отвергнутым западным учёным очевиден. Сьент-Дьердьи — представитель одной из стран народных демократий*, Раман — Индии, которой предстоит два месяца спустя, 15.8.1947, опустить британский флаг и стать независимым государством, дружественно настроенным к Советскому Союзу. Супруги же Жолио-Кюри, прежде всего Фредерик, издавна симпатизировали коммунистическим идеям: настолько, что когда, будучи назначенным французским правительством в 1945 г. верховным комиссаром по атомной энергии, он обеспечил пуск в 1948 г. первого экспериментального атомного реактора, американский журнал «Time» назвал последний «коммунистическим реактором».**
Так в конце 40-х годов называли восточно-европейские государства, освобождённые Красной Армией в последние год-два 2-й мировой войны. Впоследствии власть в них перешла в руки коммунистических и близких к ним партий, а сами государства обобщённо стали именовать странами социалистического лагеря.
* «Вопросы истории», № 1, 2004, с. 6.
ЦАОДМ, фонд 2971, опись 1, ед.хр. 1, л. 26; см. также примечание 22 к главе 6.
Насильственное прекращение выхода иноязычных естественно-научных периодических изданий не явилось беспрецедентным событием в советской действительности. Нечто подобное произошло также в 30-е годы, когда в 1938 г. был неожиданно прекращён, после выхода очередного февральского номера, выпуск немецкоязычного журнала «Physikalische Zeitschrift der Sowjetunion».
Журнал выходил с 1932 г. на базе Харьковского физико-технического института и пользовался в мире большой популярностью. Его тираж составлял в разные годы от 1300 до 1700 экземпляров, что немало для сугубо научных подписных изданий. Прекращение выхода журнала произошло внезапно. В оказавшемся последним номере (В. 13, Н. 2, 1938) не только не содержалось никаких объявлений о его закрытии, но наоборот — на двух внутренних сторонах обложки публиковались сведения о пунктах приёма подписки на 1938 г. в СССР и в ещё 20 зарубежных странах, а ниже их адресов давались подписные цены на год и на полугодие в валюте перечисленных стран. Столь неожиданная акция не могла быть ненасильственной — посреди подписного года успешно распространяемые периодические издания без экстраординарных обстоятельств жизнь не прекращают. В принятом наверху волевом решении свою роль могли сыграть происходившие в 1937 г. в Харькове многочисленные аресты среди научных работников и сотрудников редакции журнала.*
* Привлекают внимание некоторые хронологические состыковки. Последний номер был подписан к печати 4.4.1938. Таким образом, на подготовку следующей тетради в редакции отводился весь апрель. В конце этого месяца, в ночь с 27 на 28 апреля, в Москве был арестован Л.Д. Ландау, с 1932 г. по 1937 г. являвшийся сотрудником Харьковского физтеха и, естественно, хорошо знакомый с редакторским коллективом, включая тех, кто в предыдущем году подвергся репрессиям.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 868, л. 7-9. Не исключено, что в качестве шпаргалки в данном случае использовалась опубликованная «Правдой» в 1936 г. информация о собрании сотрудников Института органической химии АН СССР в связи с «делом Лузина». Выступавший на нём вице-президент АН СССР И.М. Губкин, акцентируя внимание слушателей на существующих в научных кругах «традициях раболепия перед Западной Европой»,* далее сказал: «...надо, чтобы советские научные работники прониклись глубоким чувством собственного достоинства. Русский язык до сих пор не является полноправным языком на международной научной арене. Мы услужливо торопимся переводить свои труды на иностранные языки. В таком раболепии перед заграницей мы спешим прежде опубликовать свои труды в Германии, Франции, в Англии,* а уже потом у себя на родине... Мы можем и должны заставить считать русский язык и научные труды, изложенные на языке нашей родины, такими же полноправными, как английские и немецкие».**
Своеобразное проявление старомодности мышления оратора. В дореволюционной России главным объектом ксенофобии, поддерживавшейся властью, являлась Западная Европа, поскольку отношения с США носили преимущественно экзотический характер. В период между двумя войнами, к которому относится цитируемое выступление, ситуация стала меняться, а после 2-й мировой войны, когда лидерство заокеанской державы в западном мире окончательно утвердилось, именно она стала для советского руководства источником всех зол и основным предметом для идеологических нападок.
* «Правда», 15.7.1936, с. 4.
Вот один из примеров подобного одобрения. На партийном собрании в Московском физико-химическом институте имени Л.Я. Карпова, состоявшемся 29.7.1947, один из выступавших подчёркивал «правильность решения ЦК ВКП(б) о закрытии научных журналов, издаваемых в СССР на иностранных языках».*
* ЦАОДМ, фонд 3013, опись 1, ед. хр. 5, л. 22.
ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 2, л. 16.
«...К сожалению, я допустил грубые ошибки... Так, я имел обыкновение посылать некоторые оттиски своих статей, опубликованных в советской печати, за границу учёным. Никакой личной связи и переписки при этом я с этими учёными не имел. Грубейшей недопустимой ошибкой было то, что я отправил двум учёным в Англию и Америку такие оттиски уже после закрытого письма ЦК ВКП(б)* и после закрытия журнала „Acta Physicochemica URSS“. За эту ошибку я был справедливо осуждён парторганизацией института».**
Имеется в виду «Закрытое письмо ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16.6.1947; см. главу 6 и примечание 12 к ней.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 134, ед. хр. 15, л. 14; см. также примечание 3 к док. 4.38.
Есаков В.Д., Левина Е.С. Дело «КР» (Из истории гонений на советскую интеллигенцию). «Кентавр», № 3, 1994, с. 116. Запретом англоязычных резюме в научной публицистике борьба Старой площади с иностранными языками в советской прессе не завершилась. Цесколько позже, 29.11.1947, состоялось решение ЦК ВКП(б), предопределявшее прекращение издания газеты «Московские новости» на английском языке; газета задумывалась для пропаганды в западных странах «советского образа жизни» и в этом смысле выполняла свою задачу с весьма низкой эффективностью.* 20.1.1949, за несколько дней до редакционной статьи в газете «Правда», открывшей кампанию «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом», решением политбюро ЦК ВКП(б) «Московские новости» были закрыты.**
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 95, л. 43-46.
* Там же, ед. хр. 290, л. 22.
Так, по решению ЦК КПСС от 7 мая 1955 г. было разрешено издавать с 1956 г. новый журнал «Геохимия». Публикация в нём англоязычных резюме предусмотрена не была, поскольку ещё не принималось основное решение о снятии запрета. Президиуму АН СССР пришлось особо обращаться в ЦК, чтобы в ранее одобренный список журналов добавить журнал «Геохимия».*
* РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 69.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед.хр.917, л. 36-41. Позднее, 7.2.1948, в материале «Об антипартийном поведении т. Ковальчик Е.И.»* отмечалось, что она «была дружна с Сучковым, разоблачённым американским шпионом». После 1953 г. Сучков был реабилитирован, назначен директором Института мировой литературы АН СССР, избран членом-корреспондентом академии и скончался в 1974 г.
* Ковальчик являлась секретарём редколлегии газеты «Культура и жизнь», органа управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б). В марте 1948 г. уволена из аппарата ЦК по доносу (РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 6, л. 89).
З.А. Ваксман. Антагонизм микробов и антибиотические вещества (с предисловием доктора биологич. наук Г.Ф. Гаузе). — М.: ИЛ, 1947; перевод с издания на английском языке: 8. A. Waksman. Microbial antagonisms and antibiotic substances. New-York, 1945.
На эпизоде с Ваксманом, первооткрывателем стрептомицина, можно проследить, сколь резко изменилось отношение во властных структурах к представителям западной науки, особенно к тем из них, кто был родом из России. Ваксман родился в 1888 г. в Прилуках и вынужден был покинуть родину из- за невозможности получить высшее образование, по причине существовавшей в учебных заведениях России до 1917 г. процентной нормы для лиц иудейского вероисповедания; экзамены за среднюю школу он сдал экстерном в 1910 г. в Одессе и в том же году эмигрировал за океан.* Вновь посетил родину, по приглашению АН СССР, в 1946 г. для прочтения с 8 по 12 августа курса лекций по теме «Антибиотики, их природа, получение и применение». В 1947 г. его фамилия уже оказалась в числе «невозвращенцев и перебежчиков». Столь резкой смене ориентиров поспособствовало сфабрикованное Сталиным и Ждановым в том же 1947 г. «дело Клюевой и Роскина» (см. главу 6). Учёного злонамеренно представили в роли одного из фигурантов вымышленного «дела»; его фамилия была особо упомянута в «Закрытом письме ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16.6.1947 (см. примечание 12 к главе 6). Одним из следствий этой акции стало перемещение в библиотеках Советского Союза ежегодника Нобелевского фонда «Les Prix Nobel» с биографиями лауреатов премии 1952 г., включая биографию Ваксмана, на специальное хранение, подразумевавшее выдачу его читателям только по особому разрешению.**
См. также главу 12 и примечание 1 к ней.
* Об оказавшихся в Спецхране ежегодниках «Les Prix Nobel» см. в главе 12.
В записке, направленной секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову 28.8.1947, зав. отделом управления кадров ЦК М. Щербаков так резюмировал своё неприятие к появлению в плане издательства иностранной литературы издания переводов монографий перечисленных трёх учёных-эмигрантов: «Отдел считает, что литературу подобных авторов издавать, как правило, не следует. Но если она заслуживает быть изданной, то публиковать в строго ограниченных тиражах и только для специалистов»;* то есть под грифом «секретно» или «для служебного пользования».
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед.хр.917, л. 36.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 295, л. 144.
В дальнейшем у Исаченко возникла идея издать возможно скорее в Москве рукопись Виноградского не только на русском, но и на языке оригинала — французском. Это было связано с тяжёлым послевоенным экономическим положением в странах Зап. Европы, включая Францию, что, среди прочего, затрудняло и научное книгоиздание. Исаченко не только высказал пожелание, но и смог договориться с руководством АН СССР о быстром проведении в жизнь его инициативы. З.А. Ваксман сообщил 21.6.1947 Виноградскому из США: «Я получил несколько писем от Исаченко. Он жалуется (так в тексте — А.Б.) на то, что Академия Наук USSR готова немедленно взяться за издание Вашей книги и на французском, и на русском языках. Только лишь пошлите рукопись им немедленно (это его слова)...».*
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 127, л. 57.
Г. А. Заварзин. Сергей Николаевич Виноградский в эмиграции. В сб. «Российская научная эмиграция. Двадцать портретов». — М.: УРСС, 2001. С. 220. О материальной поддержке из Москвы упоминал в письме от 15.3.1946 и З.А. Ваксман. «Очень жаль, — писал он, — что те скудные средства, которые были присланы Вам из Москвы, Вы собираетесь отдать Manon;* надеюсь, что до
8 А.М. Блох
этого не дойдёт. Нет вопроса, что книга разойдётся в достаточном количестве экземпляров, чтобы заплатить за все расходы...».**
Описка; Ваксман имел в виду парижское издательство «Masson et Cie», с которым шли переговоры об издании монографии Виноградского.
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 127, л. 54.
Для Виноградского вероятность трудностей, с которыми могут столкнуться издатели в связи с его эмигрантским положением, секрета не составляла. Об этом свидетельствуют его советы Вавилову в письме от 8.5.1950: «Что касается Вашего намерения поместить „предисловие" с характеристикой научной деятельности автора книги, то я не вижу никаких возражений. Мало того, я полагаю, что Вашей статьёй можно бы заменить всю Introduction, в которой краткие биографические данные были желательны в обстановке работы последнего периода. В России же, где меня знают издавна, эти данные могут быть и лишни».*
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 93, л. 9.
РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 876, л. 1; из сводки писем, доложенных Сталину в период с января по июль 1949 г. В цитируемом письме имеются в виду следующие слова из лекции Сталина, прочитанной в начале апреля 1924 г.: «Каковы его (ленинского стиля работы — А.Б.) особенности? Этих особенностей две: а) русский революционный размах и б) американская деловитость. Стиль ленинизма состоит в соединении этих двух особенностей в партийной и государственной работе».*
* И. В. Сталин. Вопросы ленинизма, изд. 9-е. — М.: Партийное издательство, 1932.
РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 876, л. 5.
См.: Дж. Бирман. «Праведник. История о Рауле Валленберге, пропавшем герое Холокоста». — М.: Рудомино, 2001. С. 136. Первое официальное обращение шведской стороны в НКИД СССР по поводу исчезновения Валленберга состоялось ещё до капитуляции Германии. 30.4.1945 посланник С. Седерблум посетил по этому поводу заведующего 3-м европейским отделом НКИД А.Н. Абрамова. Последний зафиксировал в своём дневнике, ныне хранящемся в АВП РФ, следующую эмоциональную фразу собеседника: «Меня непрерывно осаждают вопросами и телеграммами по этому вопросу... Валленберг является членом семьи пользующегося мировой известностью банкирского дома, и я бываю иногда в отчаянии, что ничего не могу ответить на многочисленные вопросы».*
* См.: Б.Н. Сопельняк. Загадка Валленберга. Правда и ложь вокруг дела шведского дипломата. «Родина», № 1, 2002, с. 78.
Сложности в советско-шведских отношениях на рубеже 1945 и 1946 гг. усугублялись, помимо «дела Валленберга», также требованиями о насильственной репатриации в СССР ряда советских граждан, укрывшихся в Швеции. Первое такое представление было сделано шведскому МИД посланником в Стокгольме И. С. Чернышёвым 17.12.1945,* а осенью 1946 г. он уже недвусмысленно заявил премьер-министру Т. Эрландеру, что отказом от выполнения этого настояния Швеция «рисковала осложнениями в шведско-советских отношениях».**
Дж. Бирман, с. 275.
* Там же, с. 295.
Английский интеллектуал Исайя Берлин, работавший в 1947 г. в посольстве Великобритании в Москве, в таких словах охарактеризовал природу возникшей
в мире эйфории тех дней: «Так исключительна была храбрость, проявленная советскими людьми в войне с Гитлером, столь ужасающи принесённые ими жертвы, что колоссальная волна симпатии к России, поднявшаяся в середине 1945 года, заставила замолчать многих критиков советской системы и её методов».*
* И. Берлин. Из очерка «Встречи с русскими писателями». В книге: А. А. Ахматова. Reguiem. — М.: МПИ, 1989. С. 198.
Хиншелвуд при визите в Москву побывал 21.6.1945 в Институте химической физики АН СССР, директором которого был Н.Н. Семёнов, и выступил на заседании Учёного совета, ознакомив слушателей с работами, ведущимися в Оксфордском университете и собственными в области химической кинетики.* По возвращении домой он лестно отозвался о высоком профессиональном уровне советских коллег.** Дважды выдвигал Семёнова на Нобелевскую премию — в 1946 и 1950 гг. Во время пребывания в советской столице Хиншелвуд, вместе с вице-президентом Лондонского Королевского общества Р. Робинсоном и директором Пастеровского института в Париже Ж. Трефуэлем, посетил также Институт органической химии, где, наряду с другими, пообщался с крупным советским химиком-органиком членом-корреспондентом АН СССР А. А. Баландиным. В следующем 1946 г. Баландин будет избран в академики, удостоен за научные достижения Сталинской премии, а ещё три года спустя арестован органами МГБ СССР по вымышленному обвинению в «антисоветской деятельности» и приговорён к 10 годам заключения.
Хотя осторожности ради, в атмосфере нараставшей в стране волны антизападной пропаганды, он предпочёл в этот звёздный для него 1946 год уклониться от поступивших на его имя из Нью-Йорка лестных приглашений войти в редколлегию и стать одним из авторов запланированного международного сборника фундаментальных статей «Успехи катализа». В 1950 г., в качестве подследственного, он сообщил на допросе следователю о полученных приглашениях, а на последовавший вопрос, принял ли он их, ответил: «Нет. Посоветовавшись с академиком-секретарём Академии наук СССР Бруевичем, эти предложения я оставил без ответа».*** Но оправдываться в контактах с иностранными учёными, имевшими место в 1945 г., ему всё же пришлось. Процитируем примечательный диалог из протокола допроса от 9.3.1950, возникший между следователем и ним:
— Когда вы установили связь с Робинсоном, Хиншелвудом и Трефуэлем?
— В 1945 г. в Москве во время юбилейной сессии Академии наук СССР. Прибыв в качестве гостей на юбилейную сессию, Робинсон, Хиншелвуд и Тре- фуэль посетили Институт органической химии... При знакомстве с работой Института... зашли в мой кабинет, где я имел с ними научную беседу.
...Показывайте о своих преступных связях с иностранцами!
Преступных связей с иностранцами не имел.****
Реабилитировали Баландина прежде всего благодаря активной позиции академика Зелинского Н.Д. вскоре после смерти Сталина, в мае 1953 г.
Юбилейная сессия Академии наук СССР. 15 июня-3 июля 1945 г. Т. 2. — М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 157.
* Два года спустя заместитель директора Института С.М. Куюмджи вспоминал, что «Хиншелвуд после этого написал статью, в которой хвалил наши достижения, и у нас были этим довольны»; ЦАОДМ, фонд 8099, опись 1, ед. хр. 8, л. 36.
** Центр, архив ФСБ РФ. Следственное дело Р-24199, л. 138.
*** Там же, л. 144.
«Биохимия», 4, вып. 6, 1939, с. 716-735; «Nature», 144, №3650, 1939, р. 668-669. Более полное изложение открытия: «Биохимия», 7, вып. 5-6, 1942, с. 205-229.
В 1956 г. Семёнов и Хиншелвуд вдвоём разделили Нобелевскую премию по химии «за исследования механизма химических реакций».
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1946 г., л. 159.
Там же, материалыкомитетовза1947г.,л. 75-79.
Там же, материалыкомитетовза1946г.,л. 294-295.
Там же, материалыкомитетовза1947г.,л. 179-180.
Там же, материалыкомитетовза1946г.,л. 293.
В сб. «Александр Наумович Фрумкин. Очерки. Воспоминания. Материалы» (под редакцией Я.П. Страдыня). — М.: Наука, 1989. С. 251.
Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1947 г., л. 81-82.
Балдин А.М. К столетию академика Д.В. Скобельцына. Дубна, 1992, с. 4.
Среди двух номинантов, предложенных Лебедевым, — создатель электронного микроскопа Эрнст Руска, ставший лауреатом Нобелевской премии по физике сорок лет спустя, в 1986 г. Знаменательно, что номинация советского учёного стала первой для будущего лауреата, хотя до Нобелевского комитета так и не дошла.
Ещё один пример высоконравственной позиции академика Лебедева, когда после капитуляции Германии, будучи направленным в советскую зону оккупации в качестве члена репарационной комиссии, он не побоялся высказать сожаление по поводу демонтажа оборудования на предприятиях фирмы Цейс в Иене.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 29, л. 161.
Утечка информации из Нобелевского комитета о номинировании Пастернака на премию 1946 г., как отметил сын поэта, вызвала в бюрократических сферах Союза писателей «особое беспокойство»*. Генеральный секретарь Союза А. А. Фадеев в своём выступлении на общемосковском собрании писателей 17.9.1946, вскоре после исключения из членов Союза А. А. Ахматовой и М.М. Зощенко, заявив, что «Ахматова не одинока как представительница безыдейной поэзии», далее продолжил: «Возьмите творчество Пастернака. Его творчеству присущи также черты безыдейности и аполитичности... И, однако, у нас находятся критики и писатели, которые превозносят поэзию Пастернака, как будто она может служить идеалом для нас, наследников великой русской поэзии».** Нетрудно предугадать, как в обстановке очередной травли поэта отозвалось бы присуждение ему самой престижной международной литературной награды века.. .***
Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 613.
* «Литературная газета», 21.9.1946, с. 1. Нечто подобное Фадеев в Лондоне говорил за год до того, 26.3.1945, на встрече советских писателей с английскими коллегами. В ответ на вопрос о Цастернаке, приезда которого в Великобритании ожидали, он заявил: «Пастернак никогда не был популярен в СССР у широкого читателя в силу исключительного инди-
видуализма и усложнённой формы его стихов, которую трудно понимать. У него было два произведения „1905 год" и „Лейтенант Шмидт", которые имели общественное значение и были написаны просто. Но, к сожалению, он не пошёл дальше по этому пути». А. А. Фадеев. Собрание сочинений в пяти томах. Т. 5. — М.: Гослитиздат, 1961. С. 494-495.
*** Одна из неизбывных черт тоталитарного общества — столь же неизбывное двуличие его верных прислужников. Неискренним было и упоминаемое выступление на писательском собрании 1946 г. Фадеева. Вот что о тех днях писал Илья Эренбург в своих мемуарах: «Помню нашу встречу после доклада Фадеева, в котором он обличал „отход от жизни" некоторых писателей, среди них Пастернака. Мы случайно встретились на улице... Александр Александрович уговорил меня пойти в кафе, ... заказал коньяк и сразу сказал: „Илья Григорьевич, хотите послушать настоящую поэзию?..“ Он начал читать на память стихи Пастернака, не мог остановиться, прервал чтение только для того, чтобы спросить: „Хорошо?" Это было не лицемерием, а драмой человека, отдавшего всю свою жизнь делу, которое он считал правым» («Люди, годы, жизнь». — М.: Сов. писатель, 1990. Т. 3. С. 128-129). Для самого Пастернака такая амбивалентность Фадеева в отношении к нему секрета не составляла. Со слов литературоведа А. К. Гладкова, запечатлённых в его воспоминаниях о встречах с поэтом, тот говорил ему: «Фадеев лично ко мне хорошо относится, но если ему велят четвертовать, он добросовестно это выполнит и бодро об этом отрапортует, хотя и потом, когда снова напьётся, будет говорить, что ему меня жаль и что я был очень хорошим человеком»; в сб. «Воспоминания о Борисе Пастернаке». — М.: Слово, 1993. С. 336.
49 Из записи в его «Московском дневнике», датированной 25.6.1935. В ней писатель вспоминает о несостоявшейся встрече с Пастернаком на пограничной в то время станции Негорелое,* куда прибывали следовавшие в Советский Союз через Польшу пассажирские поезда из Зап. Европы: «Доктор Левин** сказал мне, что он ехал из Москвы с Пастернаком, посланным на Международный конгресс писателей в Париже,*** и Пастернак был очень огорчён тем, что не мог задержаться в Негорелом на несколько часов, чтобы повидаться со мной. Шли уже последние дни конгресса, ему нельзя было медлить!**** Наши поезда встретились в пути — так пересеклись наши дороги».***** Как поведал Е.Б. Пастернак, отец своим заочным знакомством с Ролланом обязан М.П. Кудашевой, будущей жене писателя; Пастернак был в Москве знаком с нею с 20-х гг. Переписываясь с Ролланом, она представила Пастернака «как вдохновенного поэта и живое олицетворение времени, первые переводы стихов которого по-французски появились ещё в 1925 г. в журнале „Commerce" в переводе Елены Извольской». Также с подачи Кудашевой Пастернак 1.1.1930 получил от Роллана книгу с дарственной надписью: «Борису Пастернаку, младшему брату на том берегу, где восходит солнце, старший брат с берега, где солнце садится. Добрый день, Доброго Вам года и Доброго перехода с одного берега на другой. Вильнёв, уходящий год».******
То есть до осени 1939 г., после того как в результате присоединения к СССР западно-белорусских земель, ранее входивших в состав Польши, граница страны, соответственно, передвинулась в западном направлении.
* Роллан прибывал в СССР в качестве почётного гостя советского правительства, и проф. Л. Г. Левин, знаменитый кардиолог, был направлен в Негорелое, чтобы сопровождать престарелого писателя до Москвы в качестве личного врача. В 1937 г. Левин оказался одним из фигурантов
сфабрикованного Сталиным политического процесса по делу «антисоветского правотроцкистского блока»; приговором суда был осуждён к высшей мере наказания и расстрелян.
** Антифашистский конгресс писателей; состоялся в Париже в зале «Мютю- алитэ» в июне 1935 г. и длился пять дней.
**** «Конгресс уже работал, когда приехали Бабель и Пастернак... Он (Пастернак — А.Б.) находился в доме отдыха, когда ему объявили, что он должен ехать в Париж»; И. Г. Эренбург. Собрание сочинений в 9-ти томах. Т. 9. — М.: Худож. литература, 1967. С. 67.
***** Московский дневник Р. Роллана. «Вопросы литературы», № 3, 1989, с. 210.
****** Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак — Ромэн Роллан. На том берегу неба. Переписка. «Знамя», № 11, 2002, с. 162—168.
50 К моменту первого выдвижения фамилия Алданова уже девять лет фигурировала в досье, заведённом в 1938 г. в Главном управлении госбезопасности НКВД СССР на находившегося в эмиграции политического деятеля времён Февральской революции 1917 г. А.Ф. Керенского. В одном из документов досье зафиксировано, что Керенский «вне партийных кругов держит связь», в том числе с Алдановым, его другом «ещё по России».*
* В.В. Гуржий. Разведка НКВД против А.Ф. Керенского. «Новая и новейшая история», № 6, 2001, с. 73.
В октябре 1945 г. Бунин писал Алданову: «Недавно, перечитал (уж, верно, в третий или четвёртый раз) „Могилу воина".* До чего же хорошо!»**
Роман «Могила воина» (1939) посвящён Байрону и его таинственной смерти.
* Русское зарубежье. Золотая книга эмиграции. Первая треть XX века. Энциклопедический биографический словарь. — М.: РОССПЭН, 1997. С. 20.
Пильняк был арестован в октябре 1937 г. и, по сведениям его сына Б. Б. Андро- никашвили-Пильняка,* ознакомленного с архивным следственным делом отца, расстрелян 21 апреля 1938 г.
* Послесловие к трёхтомнику собрания сочинений Б. Пильняка; Москва, 1994, т. 3, с. 569.
Уже в 1931 г. шведский энциклопедический словарь помещает его биографическую справку на 16 строках,* а в Дании в 1979 г., более 40 лет спустя после трагической гибели писателя, появляется капитальная монография, посвящённая его творчеству.**
Nordisk Familjebok, Enciklopedi och Konversationslexikon 15, s. 995-996, Stockholm, 1931.
* P. A. Jensen. Nature as Code. The achievement of Boris Pilnjak, 1915-1924. Copenhagen, 1979.
Вообще-то паническая реакция на имя репрессированного писателя для современников автора депеши более чем понятна. Изъятие изданий, в которых имелись портреты или хотя бы положительные упоминания фамилий ставших в дальнейшем «врагами народа», превратилось в последнее 15-летие сталинского режима в перманентную головную боль сотен тысяч редакторов, цензоров и прочих охранителей «идеологического фронта». Сопровождавшие же эти изъятия неизбежные промашки в обстановке непрекращавшегося попол-
нения армии жертв репрессий тут же становились предметом для доносов.* Даже появившийся осенью 1938 г. «Краткий курс истории ВКП(б)», своего рода евангелие сталинских времён, при неоднократных переизданиях на разных языках неизменно подвергался тщательному просмотру текста с целью удаления из него упоминаний об очередных персоналиях, сменивших к тому времени, по произволу диктатора, тогу кремлёвского небожителя на пулю в затылок в лубянском подвале. Хранящееся ныне в архиве одно из обращений по этому поводу агитпроповского начальства в адрес Сталина и его ответная резолюция (док. 4.51) поистине являет собою абсурдистский шедевр бесконечной погони преступной власти за тенями вчерашних соратников и подельников.
* Вот один из примеров такого доноса. Сотрудница Издательства литературы на иностранных языках, обидевшись на своё руководство, сигнализировала в ЦК ВКП(б), что торговый отдел издательства в апреле- августе 1940 г. продал книготорговым организациям книгу И. Г. Эренбурга «Жизнь автомобиля» с портретом Х.Г. Раковского, видного политического деятеля, ставшего в 1938 г. одним из фигурантов очередного политического процесса, а также «Сборник песен интернациональных бригад» и сборник «Дети и интернациональные бригады», в которых имелись фотографии испанского генерала Миахи, сдавшего в 1939 г. Мадрид войскам генерала Ф. Франко; РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 10, л. 61.
А. В. Караганов был освобождён от обязанностей заместителя председателя правления БОКС с передачей вопроса о его пребывании в ВКП(б) на рассмотрение Комитета партийного контроля при ЦК ВКП(б) постановлением секретариата ЦК от 14.10.1947.* Основанием для увольнения послужило сообщение из МГБ СССР о сокрытии им в анкете социального происхождения отца и об антисоветских высказываниях в дневнике, который вёл в студенческие годы.** Ещё полтора месяца спустя он был снят с должности редактора журнала «Советская литература» на английском языке*** и исключён из ВКП(б) «как не заслуживающий доверия партии».**** Затем, по отработанной схеме репрессалий, за Карагановым потянулась цепочка других людей, которых, в свою очередь, наказывали за знакомство и приятельские отношения с ним. Таковым, в частности, оказался видный знаток англоязычной литературы М.В. Урнов, которого Караганов, «политически нечестный человек, исключённый из партии», принял в своё время в БОКС заведующим англо-американским отделом; Урнов также был исключён из ВКП(б).*****
РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 322, пункт 445.
* Там же, опись 117, ед. хр. 938, л. 41-45.
** Там же, ед. хр. 997, л. 35.
*** Там же, опись 118, ед. хр. 1, л. 25.
**** Там же, ед. хр. 285, л. 193-194.
Указанный документ впервые информирует советские директивные органы о деятельности Норвежского Нобелевского комитета. При просмотре архива уполномоченных БОКС в Норвегии никаких упоминаний о существовании в Осло нобелевского учреждения не обнаружилось.
См. примечание 2 к док. 4.24.
А.Н. Яковлев. Сумерки. — М.: Материк, 2003. С. 503.
Документ 4.1
Член Правления БОКС Л.Д. Кислова академику-секретарю АН СССР Н.Г. Бруевичу, от 1.11.1945
Уважаемый Николай Григорьевич, 2-й секретарь Шведской миссии в Москве г-н Г. Иерринг на приёме в ВОКСе вручил мне целую серию писем Нобелевского комитета Шведской Академии наук1 с просьбой направить их адресатам. В этих письмах Нобелевский комитет обращается к советским учёным с просьбой прислать не позднее 1 февраля 1946 г. в адрес комитета выдающиеся научные открытия по различным отраслям науки на предмет присуждения Нобелевской премии, которая, как вам известно, присуждается ежегодно учёным, сделавшим открытие в науке мирового значения.
Препровождая при этом письма, адресованные учёным, на Ваше решение, прошу информировать ВОКС о получении их и о принятых Вами мероприятиях по данному вопросу.
Приложение: 30 писем, адресованных советским учёным.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 87.
Речь идёт о нобелевских комитетах по физике и химии, состоящих при Королевской академии наук.
Документ 4.2
Из «Списка шведских корреспондентов ВОКСа за 1945 г.».х
.. .лист 7. Нобелевский комитет Шведской Академии наук через 2-го секретаря Шведской миссии г. Иерринга направил целую серию писем, где ком[итет] обращается к сов[етским] учёным с просьбой прислать не позже 1 февраля 1946 г. в адрес ком[итета] выдающиеся научные открытия на предмет присуждения] Нобел[евской] премии.2
Переслано академику-секретарю Академии наук СССР.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 247, л. 7.
«Список» — на конторской алфавитной книге, рукописный, имеет две графы; им отвечают первый и второй абзацы текста.
Канцелярский работник, заполнявший «Список», повторяет абракадабру автора док. 4.1.
Документ 4.3
Учёный секретарь секции естествознания и математики ВОКС К. Карахан в Отдел культуры ВОКС, от 19.12.1945.
Секция естествознания и математики направляет Вам письмо академика А. Теренина, которое просим переслать в Стокгольм. Письмо очень срочное.
В левом верхнем углу запись чернилами: «Прошу переслать. 20.XII. Воробьёва». Внизу карандашная запись, без подписи и даты: «Посылать не надо».
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 263, л. 253.
Документ 4.4
Академик А.Н. Теренин в Нобелевский комитет по химии, от 8.12.1945.
В ответ на Вашу любезную просьбу выдвинуть кандидата на получение Нобелевской премии по химии в 1946 году рад предложить Вам кандидатуру выдающегося американского химика:
профессора ГИЛБЕРТА НЬЮТОНА ЛЬЮИСА,Калифорнийский университет в Беркли (США).
Его научные заслуги столь хорошо известны физикам и химикам во всём мире, что мне достаточно будет лишь вкратце упомянуть его важнейшие достижения:
В книге «Валентность и структура атомов и молекул» (1931)1 Г.Н. Льюис изложил основы теории ковалентной связи посредством электронной пары, что в свою очередь нашло подтверждение в квантовой механике.
Г.Н. Льюису первому удалось получить тяжёлую воду, которая сегодня тесно связана с проблемой атомной энергии. Отрывки из научного труда опубликованы в «Jornal of the American Society», 55 (1933), 1297.
Г.Н. Льюис предложил новую концепцию кислот и оснований (Franklin Institute, 226 (1938), 293) и успешно применил её при исследовании в области межмолекулярных соединений.
В течение последних лет (1939—1945) Г.Н. Льюис активно изучал вопрос абсорбции и спектры люминесценции красителей и задал совершенно новое направление исследованиям в этой области, открыв элементарное фотоокисление путём отделения электрона, геометрическую изометрию и бирадикальное (триплетное) состояние красителя; публикации в «J. Ат. Ch. Soc.», за май 1939—1945 гг.
Г.Н. Льюис первым вывел универсальное правило определения позиции спектра для всех видов красителей — достижение, сравнимое по значимости с формулированием принципа сочетаемости для атомных спектров (G.N. Lewis. Valence and the structure of atoms and molecules. N.Y., 1931).
Перевод с английского языка.
В верхнем углу карандашная запись (без даты), подпись в виде буквы «М»:2 «Посылать нельзя».
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 263, л. 254.
G.N. Lewis. Valence and the structure of atoms and molecules. New-York, 1931.
По всей видимости, инициал принадлежал лицу, контролировавшему содержание исходивших из БОКС документов; в советских учреждениях такие обязанности обычно возлагались на начальников Первого отдела или их заместителей, являвшихся представителями органов госбезопасности и им подведомственно подчинявшихся.
Документ 4.5
За заведующего отделом скандинавских стран БОКС А. Хоху™ лина (подпись неразборчива) заведующему отделом культуры Т.М. Коваленскощ от 2.1.1946.
Направляя при этом письмо академика А. А. Лебедева, адресованное Нобелевскому комитету, Отдел скандинавских стран просит дать отзыв соответствующей секции для отправки этого письма по назначению.
Ниже запись чернилами: «Татьяна Михайловна, думается мне, что подобного рода письма, в частности письма действительных членов Академии наук (академиков) вряд ли нуждаются в отзыве соответствующей секции 11.1.46. Карахан.»
В левом верхнем углу запись чернилами: «Прошу согласовать вопрос с правлением. Т. Коваленская. 15.1.46.»
Поперёк текста письма размашистая запись карандашом без даты: «Посылать не будем. М».1
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 263, л. 255.
См. примечание 2 к док. 4.4.
Документ 4.6
Академик Л. Л. Лебедев в Нобелевский комитет по физике, от 26Л2Л945.
Благодарю за любезное приглашение номинировать кандидатов на Нобелевскую премию по физике за 1946 год.
Мне представляется, что изобретение электронного микроскопа не может остаться неотмеченным Нобелевской премией, хотя со дня первой публикации на эту тему прошло немало времени. Крайне необходимо обсудить в деталях значимость этого изобретения и огромного вклада, который был сделан для прогресса многих наук. Надо сказать, что с появления в 1932 году первой статьи об электронном микроскопе было опубликовано в разных странах более пятисот работ, касающихся конструкции или применимости этого прибора, и что в США создано специальное общество по усовершенствованию электронной микроскопии.
Тем самым я предлагаю присудить Нобелевскую премию по физике за 1946 год Э. Руска, сотруднику Сименсовской лаборатории, Берлин, и Э. Брюхе, сотруднику Исследовательского института AEG, Берлин, которые сделали основополагающий вклад в создание и дальнейшее развитие электронной микроскопии.1
Перевод с английского языка.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 264, л. 256.2
Идею выдвинуть это изобретение на Нобелевскую премию 1946 г. академику А. А. Лебедеву, создателю «отечественного образца электронного микроскопа», за что в 1947 г. он был удостоен Сталинской премии 2-й степени,* возможно, подсказало не только собственное свершение, но и достигнутое в 1945 г. соглашение с Соединёнными Штатами о поставке в Советский Союз новейшего образца этого прибора; в июне 1946 г. в Архангельск морским путём прибыли в адрес АН СССР первые три экземпляра электронного микроскопа.**
* «Правда», 7.6.1947, с. 2.
** ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 14, л. 104.
Получается, что эта номинация, так и не попавшая в 1946 г. в Нобелевский комитет по физике, явилась первой номинацией Э. Руски;* Нобелевская премия была присуждена ему в 1986 г., через сорок лет после номинирования его кандидатуры советским учёным А. А. Лебедевым.
* Если быть точным, то впервые Э. Руска был номинирован миланским профессором L. Villa ещё в 1942 г., но тогда он выдвигался на премию по физиологии и медицине. Эта номинация стала единственной из числа зафиксированных в Нобелевском комитете при Каролинском институте по 1953 г. включительно.
Документ 4.7
Из письма члена правления ВОКС Л.Д. Кисловой уполномоченному ВОКС в Швеции В. Ф. Разину, от 9.3.1945, № 18.
...2. Письмо академика Фрумкина профессору Сведберг и 12 оттисков научных работ проф. Фрумкина. Передачу этих материалов... предоставляем Вашему усмотрению.1
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 250, л. 112.
Письмо академика Фрумкина дошло до проф. Сведберга.*
* «Через неделю после окончания войны я получил письмо от моего старого друга Фрумкина, который просил меня прислать ему один экземпляр описания моей лаборатории: старый экземпляр потерялся во время войны»; газета «Ny Dag» от 7.7.1945 (ГАРФ, фонд 5283. опись 20, ед. хр. 253, л. 72).
Документ 4.8
Из письма члена правления ВОКС Л.Д. Кисловой уполномоченному ВОКС в Швеции К. Ф. Виноградову, от 13.9.1945, № 68.
С этой почтой посылаем Вам следующие материалы:
...4. Проф. Сведбергу в Уппсалу просим переслать письмо и оттиски работ члена-корреспондента АН СССР Я. И. Френкеля.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 250, л. 74.
Документ 4.9
Ректор Ленинградского университета проф. Л. Л. Вознесенский в ВОКС, от 23.5.1945.
Прошу переслать прилагаемое письмо Нобелевскому комитету по физике, Стокгольм 50.1
С левой стороны запись карандашом: «т. Воинов. Этот вопрос очень серьёзный. Надо согласовать с Ак. Наук ист. Суворовым.2 2.6.45. Мелешко».
С правой стороны также карандашом: «т. Шейнина. Напишите ректору университета и запросите у него, для какой цели запрошены Нобелевским комитетом эти сведения. Мелешко.»
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 250, л. 70.
См. док. 4.10.
Заведующий отделом науки управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
См. примечание 2 к док. 4.10. В данном случае удивление усугубляется ещё и тем, что подобные вопросы возникали у руководителя отдела скандинавских стран БОКС.
Документ 4.10
Из письма и.о. председателя правления ВОКС А. В. Караганова уполномоченному ВОКС в Швеции К. Ф. Виноградову, от 28.9.1945, № 73.
...15 марта с. г. Нобелевский комитет по физике (Стокгольм 50) обратился с письмом в Ленинградский государственный ордена Ленина университет, в котором просил сообщить фамилии ординарных профессоров университета по физике и химии. По нашей просьбе Ленинградский университет представил нам список профессоров физики и химии, который при этом высылается.1
Поскольку нам неизвестно, какие цели преследовал комитет, направляя такой запрос,2 о целесообразности вручения списка комитету предоставляем на Ваше усмотрение.
24 мая 1945 г. Вами было послано письмо Физико-химического института в Уппсале, в котором выражалось желание возобновить научную переписку с проф. Семёновым. Сообщите автору письма г-ну Маргит Герд- нер,3 библиотекарю Физико-химического института, что проф. Семёнов не возражает против установления контакта с Физико-химическим институтом в Уппсале. В настоящее время проф. Семёнов работает директором Института химической физики АН СССР (Москва, Воробьевское шоссе 2).
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 250, л. 69.
Список профессоров в архивной папке отсутствует.
Удивительная некомпетентность одного из высших руководителей ВОКС. Даже в 40-х гг. уже трудно было найти культурного человека, который бы не знал, для каких целей были созданы нобелевские комитеты и для чего эти учреждения ежегодно рассылают по всему миру приглашения избранным ими номинаторам выдвинуть своих кандидатов на премию.
Документ 4.11
Председатель Нобелевского комитета по физиологии и меди™ цине Ф. Хэншен академику Л. А. Орбели, от 31.1.1946.
Сэр,
Имею честь сообщить Вам, что Ваше письмо от января 1946 года в отношении Нобелевского приза получено Медицинским Нобелевским комитетом. Комитет чувствует себя обязанным за тот интерес, который вы проявили в этом деле...
Перевод с английского яз. переводчика ВОКС.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 73.
Документ 4.12
Уполномоченный ВОКС К. Ф. Виноградов председателю прав™ ления ВОКС В. С. Кеменову, от 7.2.1946, № 80/94.
При этом направляю Вам письмо председателя Медицинского Нобелевского комитета1 Фольке Хэншен для Героя Социалистического Труда академика Орбели, подтверждающее, что письмо академика Орбели получено. Просим передать прилагаемое письмо по назначению.
Под текстом письма от руки карандашом: «т. Шумилову. Перешлите. М. 18/П.46».2
В верхнем углу чернилами: «Направить через отдел культуры 2011.46».
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 72.
Нобелевский комитет по физиологии и медицине.
См. примечание 1 к док. 4.4.
Документ 4.13
За зав. отделом скандинавских стран ВОКС А. Хохулина (под™ пись неразборчива) зав. отделом культуры ВОКС Калинину (без даты).
Отдел скандинавских стран направляет Вам при этом письмо председателя Медицинского Нобелевского комитета Фольке Хэншен для Героя
Социалистического Труда академика Орбели. Просьба передать письмо по назначению.
В верхнем углу письма чернилами: «по науке 22.11.46»; подпись неразборчива, но отвечает той, которой подписано письмо.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 71.
Документ 4.14
Посланник Швеции в СССР С. Седерблум председателю правления ВОКС В. С. Кеменову, от 14.3.1946.
Уважаемый господин Кеменов,
Пересылаю Вам при сём 5 экз. Уставов относительно распределения нобелевских премий, предназначенных для Всесоюзного Общества Культурной связи с заграницей и тех научных учреждений, которые могут интересоваться этими премиями...
Пользуюсь случаем препроводить Вам некоторые, ныне полученные, публикации о моей стране...
В левом верхнем углу письма виза и.о. зав. отделом скандинавских стран ВОКС Е.П. Мелешко, которому поручен проект ответного письма.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 265, л. 108.
Документ 4.15
Проект ответного письма председателя правления ВОКС В. С. Кеменова посланнику Швеции в СССР С. Седерблуму (Ке- меновым не подписано).
Уважаемый господин Седерблум,
Прошу Вас принять выражение моей искренней благодарности за книги о Швеции, которые Вы были так любезны направить мне с Вашим письмом от 14-го с. м. Уставы по Нобелевским премиям мною переданы в Академию Наук СССР, а остальные публикации в другие научные учреждения, для которых, несомненно, они представят большой интерес.
Проект ответного письма перечёркнут; в его тексте также карандашная правка Кеменова, а в левом верхнем углу проекта его короткая реплика: «Посуше». В соответствии с правкой, ниже машинописного текста, переписанный рукою Мелешко, чернилами, «подсушенный» вариант письма, отвечающий тексту док. 4.16.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 265, л. 105.
Документ 4.16
Ответное письмо председателя правления ВОКС В. С. Кемено- ва посланнику Швеции в СССР С. Седерблуму, от 30.3.1946, №22.
Уважаемый господин Седерблум,
Благодарю Вас за книги о Швеции, которые Вы направили мне вместе с Вашим письмом от 14-го с.м. Уставы по Нобелевским премиям переданы Академии Наук СССР, а остальные публикации -- в другие научные учреждения, для которых, несомненно, они представляют интерес.
Ниже текста — виза Е.П. Мелешко.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 265, л. 104.
Документ 4.17
И.о. зав. отделом скандинавских стран ВОКС Е.П. Мелешко академику-секретарю АН СССР Н.Г. Бруевичу, от 5.4.1946, №99.
Отдел скандинавских стран ВОКС при этом направляет Вам 5 экз. Уставов по Нобелевским премиям, переданных шведским посланником в Москве г-ном Седерблумом тов. Кеменову В.С.
Приложение: Уставы по тексту 5 экз.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 263, л. 141.
Документ 4.18
Из письма и.о. заведующего отделом скандинавских стран ВОКС Е.П. Мелешко уполномоченному ВОКС в Швеции К. Ф. Виноградову; письмо содержит список направляемых в Швецию печатных и письменных материалов, от 6.4.1946, №34.
...8. Письмо проф. Аничкова для передачи проф. Лильестранду.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 260, л. 208.
Документ 4.19
Копия письма акад. Н. Н. Аничкова проф. Г Лильестранду (без даты).1
Профессору Г. Лильестранду.
Фармакологический департамент Каролинского института, Стокгольм.
Благодарю Вас за письмо, которое Вы любезно прислали мне. Теперь я работаю во Втором Ленинградском медицинском институте. Мой теперешний адрес: СССР, Ленинград, улица Куракина, 1/3, 2-й ЛМИ. Искренне Ваш.
Перевод с английского языка.
Под текстом запись карандашом: «без дом[ашнего] адреса». Подпись неразборчива, первая буква «М».
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 263, л. 132.
Причина отсутствия даты отправки очевидна: отправитель не мог знать, когда письмо будет отправлено из БОКС адресату.
См. примечание 2 к док. 4.4; относительно «домашнего адреса» — ошибка перевода английского текста.
Документ 4.20
Секретарь Нобелевского комитета по физиологии и медицине Г. Лильестранд в Миссию СССР в Стокгольме, от 11.3.1946 (перевод с английского яз., переводчик Е. Кондакова; английский оригинал письма не обнаружен).
Согласно Уставу Нобелевской Организации, члены некоторых медицинских факультетов, которые избираются ежегодно штатом Каролинского института, приглашаются лично выдвигать кандидатов на Нобелевский приз по физиологии и медицине. В этом году предполагается пригласить членов медицинских факультетов Московского университета.1
Однако Нобелевский комитет нс смог получить список членов упомянутых факультетов. Учебники, обычно используемые для этой цели,2 слишком стары (последнее издание 1938 года) и, очевидно, очень неправильны. Мы поэтому были бы очень благодарны, если бы Миссия дала нам необходимые сведения.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 59.
Медицинский факультет Московского университета в 1930 г. был выделен в самостоятельный Московский 1-й медицинский институт.
Копия док. 4.20 была направлена в МИД СССР и хранится в АВП РФ, фонд 0140, опись 30, папка 40, ед. хр. 18, л. 43.
Документ 4.21
Уполномоченный БОКС в Стокгольме К. Ф. Виноградов председателю правления ВОКС В.С. Кеменову, от 20.3.1946, № 83/190.
При этом направляем Вам письмо секретаря Нобелевского комитета г- на Лильестранд, в котором он обращается с просьбой к Миссии прислать список членов медицинских факультетов с тем, чтобы Комитет, согласно Уставу Нобелевской организации, мог пригласить членов упомянутых факультетов Московского университета для принятия личного участия в выдвижении кандидатов на Нобелевский приз по физиологии и медицине.1
Ниже текста запись карандашом: «т. Мелешко, через Ак. Наук. 8/IV. М.»1 Там же: «Для исполнения через т. Кислову. Мелешко, 10.4».
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 58.
См примечание 2 к док. 4.4.
Документ 4.22
И.о. зав. отделом скандинавских стран ВОКС Г. Шумилов (подписано Писаревскои) зав. отделом культуры ВОКС Калинину, от 18.4.1946.
Секретарь Нобелевского комитета в Стокгольме г-н Лильестранд обратился к Миссии СССР в Швеции с просьбой прислать Комитету список членов медицинских учреждений Москвы1 с тем, чтобы Комитет, согласно Уставу Нобелевской организации, мог пригласить членов этих учреждений для принятия личного участия в выдвижении кандидатов на Нобелевский приз по физиологии и медицине. Отдел скандинавских стран просит Вас сообщить об этом Медсекции ВОКС и дать нам список кандидатов.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 60.
Здесь ошибка, связанная с невнимательным прочтением перевода письма Ли- льестранда: в комитете ожидали список профессоров конкретного высшего учебного заведения.
Документ 4.23
Вице-президент Медсекции ВОКС, академик-секретарь АМН СССР проф. В. В. Пария и секретарь Медсекции БОКС Н. Г. Егоров в отдел скандинавских стран БОКС Г. Шумилову, от 25.4.1946.
В ответ на запрос, секретаря Нобелевского комитета г. Лильестранда Бюро Медиц. секции БОКС просит сообщить нижеследующий список действительных членов Академии медицинских наук СССР для привлечения их к выдвижению кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине:
А. И. Абрикосов (вице-президент Академии)
Н.Н. Аничков
А. А. Богомолец
В.Н. Виноградов
Ю.Ю. Джанелидзе
П.А. Куприянов (вице-президент Академии)
Л. А. Орбели
Е.Н. Павловский
А. В. Палладии
В. В. Парин (академик-секретарь Академии)
Я.О. Парнас1
Н.А. Семашко
А.Д. Сперанский
В. К. Хорошко
С. С. Юдин2
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 266, л. 61.
В машинописном тексте фамилия Парнаса вычеркнута и вместо неё вписана от руки фамилия Н.Ф. Гамалея. Замена произошла, скорее всего, после получения компрометирующего материала из органов МГБ СССР. Уроженец Галиции, одной из провинций Австро-Венгерской империи, выпускник Высшей педагогической школы в Берлине, с 1920 г. директор Института медицинской химии Львовского университета, он стал гражданином СССР лишь в 1939 г., после присоединения принадлежавших Польше западно-украинских земель к Советскому Союзу. В июне 1941 г., перед вступлением нацистских войск во Львов, был эвакуирован с группой других учёных в Уфу. В 1942 г. избран действительным членом АН СССР и в мае 1943 г. переехал в Москву. Ещё во время пребывания в Уфе, в 1942 г., был замечен в контактах с бывшим польским послом в СССР Котом и с тех пор находился под контролем органов госбезопасности. В декабре 1945 г. ему было отказано в разрешении на поездку в Париж.* 29.1.1949 был арестован МГБ СССР и в тот же день скончался от инфаркта во внутренней тюрьме на Лубянке.**
* В письме шефа госбезопасности Л.П. Берия на имя заместителя председателя Совета Министров СССР В.М. Молотова от 1.12.1945 сообщалось, что он «считал бы выезд Парнаса О. Я. в Париж нецелесообразным» (ГАРФ, фонд 9401, опись 2, ед. хр. 105. л. 107-108).
** Возможно случайно, но арест Парнаса состоялся на следующий день после опубликования в газете «Правда» редакционной статьи, давшей старт кампании «борьбы с космополитизмом» (см. главу 6).
Предложенный Медицинской секцией БОКС список членов АМН СССР — прямое следствие ошибки, допущенной автором док. 4.22; см. примечание 1 к док. 4.22.
Документ 4.24
Временный поверенный в делах СССР в Швеции И. С. Чернышёв зав. 5-м Европейским отделом МИД СССР А.Н. Абрамову, от 4.7.1946, №284.
На Ваш запрос. №901 от 8 июня с.г. относительно Нобелевского комитета в Швеции и его обращения к некоторым советским учёным хотел бы обратить Ваше внимание на то, что в посланной нами 8 января с.г. записке «Присуждение и вручение нобелевских премий в 1945 году» содержится общая характеристика института нобелевских премий и тех шведских организаций, которые присуждают эти премии по отдельным отраслям культуры. В дополнение сказанному там направляю Вам справку о Нобелевском комитете, составленную вторым секретарём Миссии т. Александровым.
Что касается наших соображений о возможности выдвижения кандидатур советских учёных или писателей на соискание Нобелевской премии, то мы считали бы необходимым сообщить следующее:
Несмотря на систематическое игнорирование до сих пор нобелевскими организациями Швеции представителей русской науки и культуры,1 едва ли нам целесообразно отказываться от внесения кандидатур советских деятелей на Нобелевскую премию. Необходимо учесть тот неоспоримый факт, что Нобелевская премия пользуется известностью и большим авторитетом в научных и литературных кругах всего мира и, следовательно, соответствующим образом поднимает авторитет сё лауреата и представляемой им страны в широких кругах интеллигенции многих стран.
Во-вторых, следует считаться с тем, что сами шведы чувствуют крайнюю — «проанглосаксонскую» односторонность отбора кандидатур на нобелевские премии за последние годы и хотят несколько изменить это положение, установив контакт с советской наукой и литературой Советского Союза. Доказательством служат полученные нашими учёными предложения о выдвижении кандидатов на премии с советской стороны, равно как и кампания в Норвегии, Швеции и Финляндии за присуждение премии мира 1946 года А.М. Коллонтай.2
Что касается общей политической репутации Нобелевской премии, то она получила некоторую окраску «воинствующего гуманизма» с того времени, как Гитлер запретил гражданам фашистской Германии принимать
Нобелевскую премию после присуждения таковой в 1936 г. антифашисту Осецкому.3
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 90.
Данный вывод обязан тому, что автор в 1946 году не мог знать о тогда ещё не рассекреченных архивных документах нобелевских комитетов, которые неопровержимо свидетельствуют о предельно низкой активности отечественных номинаторов в предложении кандидатур соотечественников на Нобелевскую премию (см. главы 1-3).
Кандидатура А.М. Коллонтай выдвигалась за посреднические заслуги в заключении перемирия в 1944 г. между Советским Союзом и Финляндией и выводе последней из войны на стороне нацистской Германии, без оккупации её территории советскими войсками. В числе сё номинаторов в 1946 г. были 23 члена норвежского стортинга, 21 парламентарий Швеции, 28 государственных лиц Финляндии, включая президента страны (с марта 1946) Паасикиви, премьер- министра Энкеля и Керстин Хессельгрен, видную деятельницу шведской социал-демократической партии.*
* Redegj0resle for Nobels Fredspis 1946. Oslo, 1946, s. 8-9.
3 См. также док. 3.16.
Документ 4.25
Зам. председателя правления БОКС А. В. Караганов начальнику управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александрову, от 17.9.1946, № 2213с.
Направляю Вам копию письма Посланника СССР в Швеции тов. Чернышёва по вопросу об участии советских учёных в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию. Нобелевский комитет просил сообщить фамилии советских учёных, которые могут быть привлечены для выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию в области физиологии и медицины, по телеграфу 17—18 сентября. Тов. Деканозов В. Г. поддерживает соображение тов. Чернышёва и просил обратиться по этому вопросу к Вам.
Со своей стороны полагал бы целесообразным сообщить Нобелевскому комитету фамилии следующих советских учёных, которых можно было бы привлечь для выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине:
А. И. Абрикосов
Н.Н. Аничков
В.Н. Виноградов
Ю.Ю. Джанелидзе
П.А. Куприянов
Л.А. Орбели
Е.Н. Павловский
Л. В. Палладии
В. В. Парин
Н.Ф. Гамалея
А.Д. Сперанский
В. К. Хорошко
С. С. Юдин1
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 82.
Из числа кандидатов в номинаторы, предложенных Бюро Медицинской секции БОКС (док. 4.23), в данном списке отсутствуют А. А. Богомолец (скончался 19.7.1946) и Н.А. Семашко (причина неизвестна; возможно из-за преклонного возраста, 72 года).
Документ 4.26
Материалы к планировавшейся поездке академика А.Н. Теренина и др. на Международный съезд учёных-оптиков в Париже.
I
Министр вооружения СССР Д. Ф. Устинов заместителю председателя Совета Министров СССР Л.П. Берия, от
28.6.1946, № М-9/7041.
Государственный Оптический институт Министерства вооружения по™ лучил приглашение от Парижского института теоретической и приклад™ ной оптики о присылке делегации на съезд оптиков в Париже с 14 по 19 октября 1946 г. Съезд посвящён XXV™летней годовщине Парижского оптического института. Считая весьма желательным установление науч™ ных связей с Парижским институтом, ходатайствую о разрешении посылки на указанный съезд выдающихся советских учёных-оптиков:
Лауреата Сталинской премии1 академика Теренина А.Н.
Лауреата Сталинской премии доктора физико-математических наук Слюсарева Г. Г.
Члена-корреспондента Академии Наук СССР Кравец Т.П.
Лауреата Сталинской премии академика Линника В.П.
В левом верхнем углу письма запись: «ЦК ВКП(б); т. Жданову A. A. 8/VIL Л. Берия».
В правом верхнем углу письма запись: «т. Ефимову. М. Суслов, 10.VII.»
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 648, л. 8.
Сталинские премии учреждены в 1939 г. и присуждались до 1954 г. В 1957 г. было восстановлено присуждение Ленинской премии, которая не присуждалась с 1935 г., а дипломы и наградные знаки лауреата Сталинской премии заменены дипломами и знаками лауреата Государственной премии.
II
Заведующий отделом внешней политики ЦК ВКП(б) М.А. Суслов секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову, от 13.9.1946, № 25-С-3057.
Парижский институт теоретической и прикладной оптики обратился к Государственному оптическому институту Министерства вооружения с приглашением принять участие в съезде оптиков, созываемом в Париже 14-19 октября 1946 г. по случаю XXV™летней годовщины указанного института. Министерство вооружения СССР рассмотрело просьбу Париж™ ского института оптики и внесло предложение послать на съезд оптиков делегацию из 4 советских учёных-оптиков. Министерство иностранных дел СССР (т. Деканозов) нс возражает против посылки советской делегации в Париж на съезд оптиков. По сообщению из Парижа, свыше 150 учёных-физиков из 31 страны уже заявили о своём согласии участвовать в работах съезда. В программе съезда предусмотрено чтение и обсуждение теоретических докладов, организация выставки приборов и посещение предприятий и лабораторий. Съезд даёт советским учёным возможность непосредственно ознакомиться с последними открытиями и достижениями иностранных оптиков и будет способствовать укреплению культурных связей между учёными Франции и СССР.
Отдел внешней политики ЦК ВКП(б) поэтому поддерживает предложение Министерства вооружения СССР, но считает целесообразным ограничиться командированием на съезд делегации в составе академика Теренина А.Н. и кандидата физико-математических наук Ащеулова А.Т.1
Проект постановления ЦК ВКП(б) прилагается.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 648, л. 7.
Замена трёх известных учёных безвестным кандидатом наук связана, скорее всего, с рекомендацией органов госбезопасности.
III
Проект постановления секретариата ЦК ВКП(б) на типографском бланке секретариата ЦК и с визой М.А. Суслова
Вопрос Министерства вооружения СССР.
Разрешить Министерству вооружения СССР направить в Париж на съезд оптиков делегацию Государственного оптического института в составе: Теренина А.Н. (руководитель делегации) и Ащеулова А.Т.
Внести на утверждение Политбюро.
В графе бланка «Результаты голосования» четыре собственноручных подписи членов секретариата ЦК: против Жданов, против Кузнецов; подписи остальных двух, также проголосовавших против, неразборчивы.
IV
Выписка из протокола заседания секретариата ЦК ВКП(б), протокол 278, пункт рассмотрения 460, от 27.9.1946.
Вопрос. Министерства вооружения СССР.
Отклонить предложение отдела внешней политики ЦК ВКП(б) о направлении в Париж на съезд оптиков делегации Государственного оптического института в составе: Теренина А.Н. и Ащеулова А.Т.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 648, л. 5.
Документ 4.27
Материалы к планировавшейся поездке академика Н.Д. Па™ палекси на заседание Международного научного союза радио в Париже.
I
Выписка из протокола заседания секретариата ЦК ВКП(б), протокол 278, пункт рассмотрения 461, от 27.9.1946.
О командировке академика Папалекси Н.Д. в Париж.
Считать нецелесообразным командирование академика Н.Д. Папа™ лекси в Париж для участия в общем собрании Международного научного союза радио.
Внести на утверждение Политбюро.
Ниже — рукописная запись канцеляриста Ильиной от 27.9.1946: «Послано в ПБ:1
Письмо на имя т. Жданова А. А. за подписью т. Александрова от 14.9.46 г. с резолюцией — „Согласиться. Жданов".
Копия письма Академии наук СССР № 1989с от 4/6 сентября 1946 г. на имя т. Берия, 1 л. н/вх. №67187».
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 648, л. 18.
Политбюро.
II
Выписка из протокола заседания политбюро ЦК ВКП(б), протокол 55, пункт рассмотрения 89, от 1.10.1946.
О командировке академика Папалекси Н.Д. в Париж.
Считать нецелесообразным командирование академика Н.Д. Папалекси в Париж для участия в общем собрании Международного научного союза радио.
РГАСПИ, фонд 17, опись 3, ед. хр. 1062, л. 25.
Документ 4.28
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров секретарю ЦК А. А. Жданову, от 14.10.1946.
Шведский Нобелевский комитет просит Правление Всесоюзного общества культурных связей с заграницей сообщить фамилии советских учёных, которые могли бы принять участие в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) считает целесообразным участие советских учёных в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию.1
Нобелевские премии высоко расцениваются в мировом общественном мнении. Присвоение звания лауреата Нобелевской премии считается признанием наличия у лауреата трудов мирового класса и тем самым поднимает авторитет представляемой им страны в широких кругах зарубежных учёных... Следовало бы использовать возможности упрочения наших международных культурных связей и предоставить советским учёным возможность в выдвижении кандидатов на нобелевские премии; с выездом их за пределы СССР это нс связано...
Было бы целесообразно поручить Правлению Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (т. Караганову) сообщить Нобелевскому комитету фамилии следующих советских учёных, которые могли бы принять участие в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине: Абрикосов А.И., Аничков Н.Н., Виноградов В.Н., Гамалея Н.Ф., Джанелидзе Ю.Ю., Коштоянц Х.С., Куприянов П.А., Ор- бсли Л. А., Павловский Е.Н., Палладии А.В., Парин В.В., Разенков И.П., Хорошко В.К., Юдин С.С.
В верхнем левом углу письма карандашом запись Жданова: «Спросить мнения тт. Митирева и Смирнова».
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 84.
1 Фраза, без сомнения, стопроцентно фарисейская, не накладывающая на автора документа никаких обязательств. Документ составлен и направлен далее по бюрократической лестнице Старой площади месяц спустя после истечения крайних сроков ожидания списка в Стокгольме (см. док. 4.25). Появление документа — не более чем один из эпизодов имитации деятельности в сценарии циничных бюрократических игр.
Документ 4.29
Министр здравоохранения СССР Г.А. Митирев и начальник Главного военно-медицинского управления Вооружённых Сил СССР Е.И. Смирнов секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову, от 28Л0Л946.
Участие советских учёных в выдвижении и обсуждении кандидатов на присуждение нобелевских премий по физиологии и медицине является весьма желательным. Со стороны Союза ССР для участия в этой работе, имеющей крупное значение для престижа советской науки, желательно выдвинуть небольшую группу учёных, пользующихся мировым признанием. В состав этой группы советских учёных должны войти виднейшие представители медико-биологических и клинических дисциплин.
Считаем целесообразным сообщить через Правление ВОКС Нобелевскому комитету следующий список:
Академик Аничков Н.Н.
—"— Орбели Л.А.
—Павловский Е.Н.
—Палладии А. В.
Действительный член Академии медицинских наук СССР Юдин С. С.
—Парин В. В.
—Стражеско Н.Д.
В верхнем левом углу письма карандашом запись Жданова: «Александрову. Учесть предложения Митирева и Смирнова».
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 89.
Документ 4.30
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров секретарю ЦК А. А. Жданову, от ЗОЛ Л947.
По Вашему поручению были запрошены т. т. Митирев и Смирнов о том, кого из учёных следует рекомендовать для участия в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине.
Товарищи Митирев и Смирнов, нс возражая против персонального списка учёных, представленного заместителем председателя ВОКС т. Карагановым, предложили лишь сократить его и, кроме того, добавить академика Стражеско... Список, предложенный т. т. Митиревым и Смирновым, было бы целесообразно пополнить двумя кандидатами: академиком Абрикосовым А. И. и действительным членом Академии медицинских наук СССР Джанелидзе Ю.Ю. Это крупные авторитетные учёные, работы которых хорошо известны как в Советском Союзе, так и учёным зарубежных стран.
Слишком ограничивать список лиц, которые могли бы выдвигать кандидатов для Нобелевского комитета, было бы нецелесообразно, тем более, что Нобелевский комитет из представленного списка, по-видимому, утвер-
дит не всех, а лишь некоторых, с его точки зрения, наиболее достойных. С министерством здравоохранения СССР (т. Кузнецовым) и начальником Главного военно-медицинского управления Вооруженных Сил СССР т. Смирновым кандидаты согласованы...
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 88.
Документ 4.31
Уполномоченный ВОКС в Стокгольме, первый секретарь Миссии Ф.Н. Мальгин председателю правления ВОКС В. С. Кеме- нову, от 14.3.1947, №830/105.
20 марта 1946 года на Ваше имя было направлено письмо секретаря Нобелевского комитета г-на Лильестранда, в котором он обращается с просьбой прислать Комитету список членов медицинских факультетов с тем, чтобы Комитет, согласно уставу Нобелевской организации, мог пригласить членов упомянутых факультетов Московского университета для принятия личного участия в выдвижении кандидатов на Нобелевский приз по физиологии и медицине. Прошло около года со времени посылки этого письма, однако до сих пор мы нс получили никакого ответа.
Направляя при этом новое письмо секретаря Нобелевского комитета от 12 февраля 1947 г. по упомянутому вопросу, прошу Вас как можно скорее сообщить наш ответ по существу вопроса.
АВП РФ, фонд 200, опись 32, папка 35, ед. хр. 23, л. 72.
Документ 4.32
Секретарь Нобелевского комитета по физиологии и медицине Г. Лилъестранд в Миссию СССР в Стокгольме, от 12.2.1947 (перевод с английского яз., переводчик Е. Кондакова).
Согласно Уставу Нобелевской Организации члены определенных медицинских факультетов, которые избираются каждый год штатом Каролинского института, приглашаются лично выдвинуть кандидатов на Нобелевский приз в области физиологии и медицины. В этом году предполагается пригласить членов (ординарных профессоров) медицинских факультетов Московского университета. Однако Нобелевский комитет нс смог получить список членов упомянутых факультетов. Учебники, которые обычно применяются для этой цели, слишком стары (последнее издание 1938 года) и, вероятно, совершенно неточны. Однако в связи с тем, что мы нс получили еще никакого ответа, мы, к сожалению, нс смогли пригласить наших коллег из России. Поэтому мы были бы благодарны, если бы теперь получили желаемую информацию в отношении профессоров медицинского факультета в Москве.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 91.
Документ 4.33
Зам. председателя ВОКС А. В. Караганов начальнику управления пропаганды и агитации ЦК ВКП (6) Г. Ф. Александрову, от 8.4.1947, №816с.
В дополнение к нашему письму от 17.9.1946 г. за № 2213с направляю Вам копию перевода писем секретаря Нобелевского комитета проф. Лилье™ странда относительно предоставления комитету списка членов1 советских ученых по физиологии и медицине для принятия участия в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию. Миссия СССР в Швеции просит ускорить ответ на запрос Лильестранда, который уже вторично обращается в Миссию по этому вопросу.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 83.
Так в тексте.
Документ 4.34
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров секретарю ЦК Л. Л. Жданову, от 30.6.1947.
Управление пропаганды и агитации вновь рассмотрело вопрос о списке физиологов и медиков, которых следовало бы рекомендовать для участия в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Как выяснилось, вопрос этот актуален и сейчас, так как БОКС недавно получил повторный запрос по этому поводу.
Можно было бы поручить Правлению Всесоюзного общества культурной связи с заграницей сообщить Нобелевскому комитету фамилии следующих советских ученых, которые могли бы принять участие в выдвижении кандидатов на Нобелевскую премию по физиологии и медицине: Аничков Н.Н., Абрикосов А.И., Орбели Л.А., Павловский Е.Н., Палладии А. В., Джанелидзе Ю.Ю., Стражеско Н.Д. ... Из списка, предлагавшегося ранее, снят Юдин С.С., как человек, у которого отсутствуют чувства достоинства советского ученого во взаимоотношениях с зарубежными учеными.1
В верхней части письма, прямо по тексту, карандашная отметка Жданова: «С-т», что соответствует направлению рассматриваемого документа на обсуждение и принятие решения на секретариате ЦК ВКП(б); однако на секретариате вопрос нс рассматривался (см. док. 4.36).
РГАСПИ, фонд 125, ед. хр. 452, л. 92.
Прямое следствие развернувшейся в 1947 г. в Советском Союзе кампании «борьбы с антипатриотами» (см. главу 6). Полтора года спустя, в ночь с 22 на 23 декабря 1948 г., Юдин был арестован, более трёх лет провёл в одиночной камере Лефортовской тюрьмы в Москве, весной 1952 г. выслан в г. Бердск под Новосибирском. В 1953 г. реабилитирован.
Значительно раньше, в ночь с 17 на 18 февраля 1947 г., через 10 дней после возвращения из пятимесячной командировки в США, был арестован как «американский шпион» академик-секретарь АМН СССР В. В. Парин, также фигурировавший в составлявшихся для Нобелевского комитета списках (док. 4.23, 4.25, 4.29). Арест состоялся после вечернего заседания политбюро 17 февраля, на котором рассматривалось «дело Клюевой и Роскина» (см. главу 6) и история с якобы самовольной передачей Лариным рукописи книги учёных «Биотерапия злокачественных опухолей» и противоракового препарата «КР»; заключая заседание, Сталин произнёс: «Я не доверяю Ларину». Был приговорён к 25 годам заключения и до реабилитации в 1953 г. сидел во Владимирской тюрьме. Вместе с сокамерниками — историком и искусствоведом Л. Л. Раковым и философом Д. Л. Андреевым — написал в тюрьме весёлую книгу-мистификацию «Новейший Плутарх».*
Реабилитировали Ларина в два этапа. Сначала предъявленное ему обвинение переквалифицировали со статьи 58-1а УК РСФСР (измена Родине) на статью из Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15.11Л943 (об ответственности за разглашение государственной тайны), со снижением срока заключения с 25 до 5 лет и немедленным освобождением из-под стражи, что и произошло 29.10.1953. Полтора года спустя, по предложению Генеральной прокуратуры, направленному в Совет министров СССР, Парин был реабилитирован полностью (док. 4.35).
* Издательство «Моск, рабочий», 1991; об истории с арестом — в послесловии Н.Д. Париной, вдовы Василия Васильевича (с. 293-303).
Документ 4.35
Исполняющий обязанности Генерального прокурора СССР П. В. Баранов председателю Совета министров СССР И. А. Булганину, от 19.3.1955.
Парин, будучи академиком-секретарём АМН СССР, в августе 1946 г. разрешил находившимся в Советском Союзе по приглашению ВОКСа сотрудникам советско-американского общества Лесли и Мадд посетить лабораторию проф. Клюевой, где производились работы над противораковым препаратом «КР». В октябре 1946 г., выезжая в командировку в США во главе группы ученых-медиков, Парин, как он утверждает, по указанию бывшего министра здравоохранения СССР Митсрсва, взял с собой рукописи проф. Клюевой и десять ампул препарата «КР», которые передал американским медикам в ноябре 1946 г. До передачи американцам рукописи профессора Клюевой Лариным из нес была изъята глава, касающаяся технологии изготовления препарата «КР»...
По возвращению из США 17 февраля 1947 г. Парин был арестован Абакумовым,1 обвинен в измене Родине и постановлением Особого Совещания при МГБ СССР2 от 8.4.1948 заключен в тюрьму сроком на 25 лет.
13.10.1953 министр внутренних дел тов. Круглов и генеральный прокурор тов. Руденко совместным письмом № 12/14к внесли предложение в ЦК КПСС о пересмотре дела Парина В. В. Президиумом ЦК КПСС было одобрено предложение о том, чтобы преступление Парина переквалифицировать со статьи 56- 1а Уголовного кодекса (измена Родине) на
статью Указа Президиума Верховного Совета СССР от 15.11.1943 (об ответственности за разглашение государственной тайны) и определить ему наказание — 5 лет лишения свободы и за отбытием этого срока освободить из-под стражи... 29 октября 1953 г. Парин был освобожден.
Однако из письма президента АМН СССР тов. Бакулева А.П. видно, что в настоящее время доказана научная несостоятельность открытия Клюевой и Роскина. Учитывая это, полагал бы возможным вернуться к обсуждению дела Парина на предмет его реабилитации.
Сборник «Реабилитация: как это было. Документы президиума ЦК КПСС и другие материалы. Март 1953 — февраль 1956» (под общей редакцией акад. А.Н. Яковлева). — М., 2000.
Министр МГБ СССР.
Особое Совещание (ОСО) при НКВД СССР (с 15.3.1946 - МГБ СССР) учреждено ЦИК СССР и СНК СССР в качестве квазисудебной структуры 11.11.1934, с целью максимально ускоренного рассмотрения дел и вынесения приговора без права обжалования. Его заседания проходили в отсутствие адвокатов и обвиняемых, которым приговор объявлялся уже после его подписания председателем ОСО и двумя членами Совещания. Вопрос об упразднении ОСО обсуждался на заседании президиума ЦК КПСС 12.8.1953, и с 1.9.1953 эта структура прекратила своё существование. Всего через ОСО, выносившего приговоры от расстрела до высылки в отдалённые районы страны, прошло 442 531 обвинявшихся, из коих 10101 приговорён к расстрелу и приговор приведён в исполнение.*
* «Реабилитация...», с. 72-73.
Документ 4.36
Зав. отделом науки управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) С. Г. Суворов в секретариат А. А. Жданова, от 11.10.1947.
Всесоюзное общество культурной связи с заграницей (т. Караганов) внесло предложение сообщить Нобелевскому комитету фамилии советских ученых, которые могли бы выдвинуть кандидатов на получение очередной Нобелевской премии в области медицины и физиологии.
В настоящее время вносить на рассмотрение ЦК ВКП(б) проект решения по этому вопросу нет необходимости, так как в сентябре с.г. Нобелевский комитет уже прекратил регистрацию выдвигаемых кандидатур на соискание Нобелевской премии в области медицины и физиологии.1
Материал следовало бы направить в архив.2
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 452, л. 94.
Ошибка: в сентябре прекращается регистрация номинаторов, приглашаемых для выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию следующего года.
Злонамеренность этой затяжки лежит на поверхности и легко доказуема. Письмо Александрова Жданову (док. 4.34) датировано 30-м июня. Резолюция Жданова о передаче вопроса на секретариат хотя и не имеет даты, но, несомненно,
написана в те же дни. По установленному в ЦК ВКП(б) регламенту секретариат рассматривал завизированные секретарём ЦК документы в самое ближайшее время, через неделю-полторы — максимум. Таким образом, док. 4.34 с визой Жданова был возвращён в управление пропаганды и агитации для последующего прохождения самое позднее — к середине июля, но, скорее всего, по устной договорённости, положен на три месяца под сукно.
Документ 4.37
Выписка из протокола 58 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 10.6.1947}
Отклонить предложение Президиума АН СССР об избрании члена™ ми-корреспондентами АН СССР американского химика Ленгмюра, английских ученых — химика Робинсона, физика Блэкетта, биохимика Кейли- на, радиофизика Эпплтона, мексиканского физика Валларта2 ввиду того, что никто из наших ученых на протяжении последних лет нс избирался в состав какой-либо американской или английской научной организации, соответствующей нашей Академии.
Рекомендовать академикам С.И. Вавилову и Н.Г. Бруевичу представить Общему собранию АН СССР для избрания в состав иностранных членов-корреспондентов АН СССР следующих зарубежных ученых: Рамана С3.В., Фредерика и Ирен Жолио-Кюри (Франция), Альберта Сент™ Дьсрдьи (Венгрия), Зденека Неедлы (Чехословакия), Тодора Павлова (Болгария), Константина Пархона (Румыния), Казимира Нитша (Польша).
РГАСПИ, фонд 163, опись 4, ед. хр. 963, л. 101.
Под оригиналом решения политбюро — факсимиле Жданова, ниже — собственноручная подпись Сталина синим карандашом.
Среди отклонённых кандидатур на избрание иностранными членами АН СССР — лауреат Нобелевской премии по химии 1932 г. И. Ленгмюр, два будущих лауреата по физике — Э.В. Эпплтон 1947 г. и П.Л. Блэкетт 1948 г. и по химии Р. Робинсон 1947 г.*
* Президент Лондонского Королевского общества Р. Робинсон в 1945 г. участвовал в заседаниях Юбилейной сессии АН СССР по случаю 220-летия её основания и на пленарном заседании выступил с приветственной речью от имени английских учёных.
3 Ошибка в инициале; имя Рамана — Чандрасекхара (Chandrasekhara).
Документ 4.38
Выписка из протокола № 59 заседания Политбюро ЦК ВКП(б) от 16.7.1947.1
ЦК ВКП(б) считает, что издание советских научных журналов на иностранных языках приносит ущерб интересам Советского государства, предоставляет органам иностранной разведки в готовом виде результаты достижений советской науки. Издание АН СССР научных журналов на
иностранных языках, в то время когда ни одна страна не издаст научных журналов на русском языке, роняет достоинство Советского Союза и нс
9
отвечает задаче воспитания ученых в духе советского патриотизма^ Ввиду этого ЦК ВКП(б) постановляет: прекратить с июля с.г. издание
журналов АН СССР на иностранных языках — «Доклады АН СССР», «Физико-химический журнал», «Журнал по физике».
Секретарь ЦК И. Сталин.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 868, л. 5.
Тем же днём датировано соответствующее постановление Совета Министров СССР за №2544-776с.
Партийные власти «беспокоились» не только об учёных-естественниках. В разгар войны с нацистской Германией, в которой союзниками Советского Союза были Великобритания и Соединённые Штаты, «за англо-американскую пропаганду»* решением ЦК ВКП(б)** был закрыт русскоязычный журнал «Интернациональная литература» (последний номер вышел в январе 1943 г.), а его бывшему ответственному редактору, видному литературоведу Б.Л. Сучкову, арестованному МГБ СССР в 1947 г., вменялась в вину, в том числе, и упомянутая «пропаганда».
См. РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 933, л. 33.
* Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 13.2.43 (РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 116, пункт 274).
3 «Доклады АН СССР» до 1947 г. печатались двумя параллельными изданиями, на русском и английском языках. Два следующих журнала выходили, по шесть номеров в год, только на английском языке и имели названия «Acta physicochimica URSS» и «Journal of physics»; первый был учреждён в 1934 и второй в 1939 г. В 1947 г. успели выйти только по два номера каждого из них; полностью подготовленные для печати номера за май-июнь опубликованы уже не были.
Документ 4.39
Из протокола закрытого собрания парторганизации президиума АН СССР от 10.4.1947.
I
Из выступлений участников собрания при обсуждении заслушанного доклада академика-секретаря президиума АН СССР Н. Г. Бруевича.
Член-корреспондент АН СССР Э.А. Асратян: «...чтобы довести до мировой общественности достижения нашей науки, я нс вижу ничего зазорного в том, чтобы параллельно печатать на английском и других языках какие-либо журналы».
Доктор медицинских наук Б. И. Рсссин (Институт физиологии АН СССР) отмстил, что перед войной «Бюллетень экспериментальной биологии и медицины» выходил на иностранных языках.1 «Сейчас же,
несмотря на хлопоты академика Л. С. Штерн, восстановить такие издания нс удалось».
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 16, л. НО.
II
Из ответного слова академика-секретаря АН СССР
Н. Г. Бруевича.
У нас много доказательств, что за рубежом работы на русском языке прекрасно знают, когда использование этих работ может дать барыш, и незнание русского языка здесь ничуть нс мешает... За нашей литературой внимательно следят и изучают. Так что говорить, что опубликование нс на иностранных языках мешает ознакомлению (затрудняет, нс спорю), то это нс так. Американцы просят — присылайте ваши работы, а мы будем их публиковать. Прямой расчёт: вы можете прочесть и узнать хорошие мысли, узнать, куда нужно идти — это огромное дело.2 Поэтому нужно ставить вопрос нс о том, чтобы публиковать за границей, это дело нс исключено, но в основном нужно ставить вопрос об укреплении наших советских журналов и чтобы иностранцы присылали к нам свои статьи. Тогда мы будем знать, каково состояние науки за рубежом на том этапе, когда оно дошло до публикации... Поэтому я думаю, что выступление т. Асратяна нс совсем правильное.
Там же, л. 136—138.
Постановлением секретариата ЦК ВКП(б) от 3.7.1941, в целях экономии бумаги в условиях начавшейся войны, было временно приостановлено издание 174 центральных журналов общим объёмом единовременного тиража в 4762 тыс. экземпляров.* В их число попало и англоязычное издание «Бюллетеня экспериментальной биологии и медицины». Возобновилось параллельное англоязычное издание журнала только в 1956 г.; перевод статей с русского языка и печатание тиража осуществлялось в Нью-Йорке.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 99, пункт 136; из протокола заседания секретариата ЦК ВКП(б) № 98.
Образец откровенного логического подлога предмета обсуждения. Оратор преднамеренно игнорирует первенствующую задачу своевременной научной публикации — обеспечение приоритета важного открытия не только за его автором, но и за страной, гражданином которой он является.
Документ 4.40
Переписка в связи с публикацией в СССР русского перевода монографии С. И. Виноградского «Микробиология почвы».1
I
Президент АН СССР С. И. Вавилов профессору Пастеровского института в Париже С.Н. Виноградскому, от 2.12.1949.
Только недавно я получил Ваше письмо, датированное 28 октября, в котором Вы сообщаете, что Ваша книга «Микробиология почвы», намеченная
А.М. Блох
к переводу на русский язык, выходит из печати. Прошу Вас направить эту книгу Академии наук через наше посольство. Постараемся поскорее перевести Вашу книгу, затем её издать.
Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 125, л. 3.
II
Директор Института микробиологии АН СССР член- корреспондент Л.Л. Имш.енецкий С.Н. Виноградскому; без даты2
Ваше любезное письмо я получил.3 На днях академик С. И. Вавилов получил присланную Вами книгу «Микробиология почвы», и мы уже приступили к её переводу.4 Она будет издана издательством АН СССР в ближайшем будущем. Ваша просьба, конечно, будет выполнена, и Вы получите возможность ознакомиться с переводом книги и внести свои поправки... Мне бы хотелось дать впереди статью с кратким изложением основных этапов Вашей творческой деятельности. Надеюсь, что Вы нс будете возражать против этого.
Там же, ед. хр. 142, л. 3.
III
С. Виноградская, дочь учёного и его секретарь, в консульский отдел посольства СССР в Париже, от 6.11.1950; рукописная копия.
От имени моего отца Prof. С.Н. Виноградского, состоящего почётным членом Академии наук СССР, позволяю себе обратиться к Вам.
Нс найдёте ли Вы возможным дать нам некоторые указания по следующему вопросу:
Академия наук СССР обратилась к Prof. S.N. с предложением перевести и издать в Москве «Собрание его Работ»,5 которые в то время печатались здесь на французском языке; что охотно было принято автором.
Французское издание вышло в свет в ноябре 1949 г., и экземпляр оного немедленно был направлен через Посольство Президенту Академии, как было указано им же.
По этому делу состоялся обмен писем между Prof. S.N. и Сергеем Ивановичем Вавиловым, а также с двумя лицами учёного персонала академии Имшенсцким и Надеждой Сушкиной, состоящей также профессором Московского университета.6
Ответ на письмо этой последней отправлен аэро-заказным более двух месяцев тому назад, вернулся назад... Два письма В. по адресу Имшенецкого остались без ответа.
Таким образом, корреспонденция по делу, интересующему Академию наук, является прерванной, что может повести к нежелательным последствиям в деле издания.
Именно поэтому автор считает долгом просить у Советского Представительства указания, нс возможна ли корреспонденция по данному вопросу в условиях, обеспечивающих доставку писем адресату, а именно через Советское посольство.
Там же, ед. хр. 87, л. 1, 2.
IV
Л.Л. Имш.енецкий С. И. Виноградскому, от 13.12.1951.
Ваше письмо я получил. Рад сообщить, что затруднения, возникшие при изготовлении клише рисунков, преодолены, и «Микробиология почвы» находится в наборе... Статья биографического характера, содержащая анализ творчества, также сдана в печать...7 Еще раз хочу заверить Вас, что профессора-микробиологи, переводившие текст, отнеслись к переводу очень добросовестно и проявили большую тщательность при выборе терминов.
Там же, ед. хр. 142, л. 1.
V
Л.Л. Имш.енецкий С.М. Виноградскому, от 24.4.1952.
Издание «Микробиологии почвы» несколько задержалось, но в данное время она набрана и имеются корректуры всей книги (50 авт. листов). Я имел возможность просмотреть более половины всей книги. Клише рисунков выполнены хорошо, и я убежден, что в смысле внешнего оформления издание будет лучшим, чем французское. Думаю, что к 15 июня она выйдет в свет8 и Вам будут высланы авторские экземпляры. Рад был узнать, что Вы печатаете свои работы. Немногие могут рассчитывать сохранить в Вашем возрасте такую работоспособность.9 Нс откажите в любезности выслать мне оттиски Ваших работ с автографом. В «Большой советской энциклопедии» появилась статья о Вас.10 Этот словарь, наверно, имеется в парижских библиотеках, и Вы сможете ознакомиться со статьей.11
Там же, л. 2.
Публикуемая корреспонденция — из личного архива Виноградского в Бри-Ком- Робере, близ Парижа. В дальнейшем дочь учёного Е.С. Виноградская передала архив в распоряжение Академии наук СССР. Письма из Москвы хранятся в архиве в оригинале, из Бри-Ком-Робера — в авторских черновиках.
Письмо отправлено во Францию через Иностранный отдел при президиуме АН СССР. Чтобы избежать большого расхождения в датах написания и на почтовом штемпеле отправления, такая корреспонденция обычно адресантом не датировалась.* Поскольку это письмо является ответным на письмо Виноградского от 25.2.1950, написано оно не позднее марта-апреля.
* На письме профессора Московского университета Н.Н. Сушкиной, также адресованного Виноградскому и тоже переданного в ИНО, вместо даты от-
правитель проставил месяц отправки: «июль 1950 г.»; там же, ед. хр. 170, л. 1.
3 Письмо Виноградского, судя по черновику,* было отправлено в Москву 25.2 Л 950.
* Там же, ед. хр. 98, л. 1.
4 Имеются сведения, что перевод монографии Виноградского на самом деле был начат лишь 9.8.1950.*
* Г. А. Заварзин. Сергей Николаевич Виноградский в эмиграции. В сб. «Российская научная эмиграция. Двадцать портретов». — М.: УРСС, 2001. С. 220.
Предполагается монография «Микробиология почвы».
Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 170, л. 1. Н.Н. Сушкина названа в тексте письма «лицом учёного персонала Академии» потому, что на её письме, также переданном в ИНО АН СССР для отправки, указан почтовый адрес президиума АН СССР.
А. А. Имшенецкий. С.Н. Виноградский и его творчество. См. примечание 8.
С.Н. Виноградский. «Микробиология почвы. Проблемы и методы. Пятьдесят лет исследований»; со вступительной статьёй А. А. Имшенецкого на 15 стр. — М.: Изд-во АН СССР, 1952. 792 стр., 50 л. иллюстраций. Тираж 4000 экз.
В то время Виноградскому шёл 96-й год. Скончался учёный вскоре после выхода в свет его монографии на русском языке, 24.2.1953.
БСЭ, 2-е издание, т. 8, с. 123™ 124. Биографическая справка объёмом в 50 строк на двухстолбцовой странице сопровождается портретом учёного размером 98x70 мм, против обычных для таких статей размеров 40x32 мм. Появление такого портрета, несомненно, не прошло без активного содействия С. И. Вавилова, являвшегося главным редактором 2-го издания БСЭ. Но, чтобы статья сама по себе смогла успешно преодолеть цензурные рогатки того времени, из её текста были исключены все упоминания об эмиграции учёного из России и жизни последние тридцать лет во Франции в положении профессора Пастеровского института.
Том БСЭ со статьёй о Виноградском был подписан к печати 16.11.1951.
Документ 4.41
Из дневника председателя правления ВОКС В. С. Кеменева о беседе с посланником Швеции в СССР Р. Сулеманом 2.6.1947.
Сульман... сказал, что придаёт большое значение укреплению культурных связей между Швецией и СССР и своему контакту с ВОКСом. Я ответил, что мы также придаем большое значение развитию культурных связей между СССР и Швецией, тем более, что в течение многих лет эти связи почти отсутствовали, что немало способствовало распространению в Швеции антисоветской клеветы и дезинформации. Сульман сказал, что все же Швеция поддерживала все время дипломатические отношения с Советским Союзом, тогда как во время последней войны очень многие страны порвали с СССР дипломатические отношения. Я сказал, что Сульман, вс™
роятно, имеет в виду шведский нейтралитет в годы войны против фашизма. По этому вопросу часто шведы высказывают мнение, состоящее в том, что они своим нейтралитетом гордятся; для нас, советских людей, такая точка зрения кажется неубедительной. Конечно, нейтралитет Швеции, с моей точки зрения, нс может составлять предмет сё гордости. Сульман ответил, что это объясняется тем, что Швеция была окружена немцами и немецкими войсками со всех сторон, в том числе и со стороны Норвегии, у нас поэтому не было другого выхода. Я ответил Сульману, что остаюсь при своём мнении...
АВП РФ, фонд 0140, опись 38, папка 146, ед. хр. 50, л. 8.
Документ 4.42
Письмо академика П.Л. Капицы секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову и ответная реакция на него.
I
Письмо П.Л. Капицы от 13.11.1945.
Посылаю Вам номер журнала «Нейчур», зверски изуродованный нашей цензурой. Как известно:
Согласно Устава Академии наук книги и журналы академиков не подлежат цензурированию;
Видно, цензура чересчур низкого мнения о моральной устойчивости наших учёных и воображает, что есть такие сведения, которые могут совратить их с пути истинного;
Видно, что цензура настолько тупоголова, что нс понимает, что советская страна настолько крепка, что никакие высказывания против неё нс страшны, а только смешны. Поэтому считал бы, что цензора надо наказать и, согласно его способностей, посоветовал бы поставить в угол на колени на горох и стоять до тех пор, пока не выучит наизусть три главы из Карла Маркса, а журнал в первоначальном виде вернуть мне.1
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 363, л. 220.
II
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров секретарю ЦК Г. М. Маленкову, от 20.11.1945.
Управление пропаганды произвело расследование по заявлению П.Л. Капицы и установило следующее.
Академики получают литературу из-за границы по третьей категории. В иностранных изданиях, посылаемых по этой категории, согласно постановлению ЦК ВКП(б) от 22.5.1942, Главлит2 имеет право производить вырезки. Для академиков, в виде исключения, установлен несколько другой порядок. Если в отдельных книгах или журналах, идущих акадс™
микам, встречаются клеветнические выпады против руководителей партии и Советского правительства, то на такие издания Главлит ставит только штамп секретного хранения и пересылает их в библиотеку Академии наук. Из библиотеки учёные получают литературу в порядке, установленном для секретных издании.
Лично академику Капице, в виде исключения, иностранная литература посылается без вырезок и штампа Главлита. Что касается журнала «Нейчур», то этот журнал выписан на учреждение — Главкислород,4 без именного адреса. Главкислород же, как и другие управления при Совнаркоме СССР, получает иностранную литературу по третьей категории, с вырезкой Главлитом антисоветских высказываний.
Заведующая иностранным отделом Главлита т. Доброссльская дала указание цензору произвести изъятия из статьи журнала «Нейчур» № 3947 за 1945 г.5 (переводы вырезок и полный экземпляр журнала «Нейчур» прилагаются). Из переводов опущенных цензурой мест статьи «Университет реконструкции» видно, что цензоры несколько перестарались и сделали вырезки без особых на то оснований.6 Само собой разумеется, что от буржуазного издательства нельзя ожидать марксистского освещения вопросов идеологии.
Академику Капице послан полный номер журнала «Нейчур».7
Там же, л. 241-242.
III
Перевод текста, изъятого Главлитом из журнала «Нейчур» № 3947.
«Отвергая всякую настоящую попытку открыть, а затем популяризировать единую концепцию жизни, либеральный университет перестаёт быть университетом; во второй части книги м-р Нэш утверждает, что студенты на европейском континенте так охотно воспринимают нацизм и коммунизм потому, что тоталитарные философии представляют только один (определённый) путь жизненного выбора, в противовес смятению и хаосу либеральной точки зрения на мир» (с. 740).
«Во второй части книги его объяснение пути, которым европейские студенты пришли к тоталитарным философиям, ещё более вызывающе. Объяснение им нацизма и марксизма понравится нс всем его читателям. И нацисты и коммунисты, утверждает он, правы, отвергая положение, что у науки нет заранее данных идей, что знание должно служить какой- нибудь цели, более возвышенной, чем знание ради знания, и оспаривая, что всякое человеческое знание определяется нерациональными факторами» (с. 741).8
Там же, л. 242-243.
Весьма опасная для сталинских времён вольность в высказываниях, тем более с шутливым упоминанием неприкасаемого имени основоположника марксизма. Надо думать, что при подписании 17.8.1946 директивы о снятии Капицы с постов начальника Главкислорода и директора основанного им Института
физических проблем АН СССР ему припомнили и этот непривычный для тоталитарной власти вольнолюбивый пассаж...
Главное управление по охране государственных тайн в печати при СНК СССР.
То есть подписчик вправе ознакомиться с принадлежащим ему изданием, на котором поставлен гриф «секретно», только в специальном зале при библиотеке, а потребовавшиеся ему выписки делать в прошнурованной тетради, которая тоже будет храниться в спецотделе и выдаваться владельцу под расписку.
В 1945-1946 гг. Капица был начальником Главного управления кислородной промышленности при СНК СССР (Главкислород).
R. Brightman. University reconstruction. «Nature», 155, №>3947, 1945, pp. 740-741.
Достаточно либеральное заключение начальника Агитпропа... После 1946 г., в условиях тотального противостояния с Западом и западными ценностями, подобное заявление со стороны партчиновника из ЦК ВКП(б), даже во внутренней переписке, было бы заведомо невозможным и грозило бы в ином случае серьёзными неприятностями.
После снятия Капицы в 1946 г. с занимаемых им должностей он одновременно был лишён всех этих привилегий.
В подобных опытах цензурирования научно-технической периодики Агитпроп был отнюдь не первопроходцем. Нечто похожее практиковали и дореволюционные охранные органы — в период русско-японской войны 1904-1905 гг. во всяком случае. С той лишь разницей, что тогда информация о таких неправомерных действиях всё же проникала на страницы либеральной прессы, чего заведомо не могло произойти в советские времена. Так, газеты тех лет сумели довести до сведения читателей, что Имп. Русское техническое общество, как и П.Л. Капица сорок лет спустя, не смирившись с подобной практикой цензурного вмешательства, сочло необходимым обратиться в соответствующие органы с настоянием «об отмене цензурных стеснений, которым подлежат иностранные технические журналы».*
* «Новости и биржевая газета», 14.6.1905, с. 2.
Документ 4.43
«Дело Валленберга» — от глумливого отрицания к частичному признанию.
I
Из редакционной статьи в еженедельнике «Новое время» под заголовком «Легенда о Валленберге».
...Покопавшись в антисоветском старье, прислужники шведской и иностранной реакции вытащили на свет и пустили в оборот так называемое «дело Валленберга». Сущность этого дела может быть изложена в нескольких словах. В начале 1945 г., в разгар боёв за столицу Венгрии один из сотрудников шведской миссии в Будапеште — Рауль Валленберг — пропал без вести... Тщательное расследование судьбы Валленберга, произведённое советскими властями по просьбе шведского правительства, нс дало
результатов. Первоначальная информация о том, что он был обнаружен советскими военными представителями, нс подтвердилась...
Спустя два года после исчезновения Валленберга, то есть в начале 1947 г., стараниями правых шведских газет этому прискорбному, но отнюдь нс исключительному в военных условиях случаю, был придан сенсационный, точнее, провокационный характер. В печати стали настойчиво распространяться басни о «советской тайной полиции», которая будто бы держит в своих страшных лапах Валленберга...1
Люди, сфабриковавшие «дело Валленберга», не стесняются в средствах... Так, в начале января 1948 г.2 три депутата рикстага — Фрисен, Туре Нерман и В. Лундстедт — обратились к Нобелевскому комитету норвежского стортинга с предложением присудить Нобелевскую премию мира в 1948 г. Валленбергу. Газета «Арбстарсн» выболтала тайную цель этой выходки: «Если Валленберг будет выдвинут комитетом на Нобелевскую премию мира, то его деятельность и исчезновение за русским железным занавесом привлекут международное внимание». Так шведская реакция пытается втянуть в свои антисоветские спекуляции соседнюю Норвегию... Советская общественность с глубоким негодованием воспринимает такие провокационные попытки и надеется, что шведские демократические круги правильно расценят и дадут достойный отпор подлой деятельности шведских «сводных братьев» американских поджигателей войны.
«Новое время», №4, 1948, с. 24-25.
В меморандуме заместителя министра иностранных дел СССР А. А. Громыко от 6.2.1957 МИД Швеции ставилось в известность, что Валленберг действительно содержался в качестве заключённого во внутренней тюрьме на Лубянке и скончался от сердечного приступа 17.7.1947. «Советское Правительство, — заявлялось в заключение, — искренне сожалеет по поводу случившегося и выражает своё глубокое соболезнование Правительству Швеции, а также родственникам Рауля Валленберга».*
* Джон Бирман. Праведник. История о Рауле Валленберге, пропавшем герое Холокоста. — М.: Рудомино, 2001. С. 159—160.
По сведениям шведской стороны, выдвижение на Нобелевскую премию мира состоялось в декабре 1947 г.*
* Дж. Бирман, с. 141.
II
Записка министра иностранных дел СССР В.М. Молотова и председателя КГБ при СМ СССР И. А. Серова в ЦК КПСС, от 24.4.1956.
Во время пребывания в Москве правительственной делегации Швеции министр внутренних дел Швеции Хедлунд передал советской стороне свидетельские показания некоторых репатриированных в конце 1955 г. из СССР в ФРГ бывших немецких военных преступников о шведском дипломате Рауле Валленберге. Из этих показаний видно, что правительство Швеции располагает доказательствами, что Валленберг был арестован советскими властями в Будапеште и длительное время содержался
в тюремном заключении в Москве... Показания этих свидетелей, а также предоставленные шведской стороной показания других лиц во многом совпадают с фактическими обстоятельствами ареста и содержания Валленберга в тюремном заключении в СССР.
Принимая во внимание важность урегулирования со шведами вопроса о Валленберге, а также то, что они нс прекратят расследование этого дела, считаем целесообразным информировать шведское правительство о судьбе Валленберга, но сделать это нс сразу. Необходимо также считаться с тем, что в сентябре сего года в Швеции будут происходить парламентские выборы и тактически было бы удобнее растянуть наше расследование дела Валленберга и окончательный ответ дать через два-три месяца после парламентских выборов. В соответствии с этим предлагается дополнительно запросить через наше посольство в Стокгольме у шведской стороны об имеющихся у нее материалах и, в частности, об уточнениях отдельных свидетельских показаний, представленных шведской стороной, получение фотографий Валленберга и др. Такой запрос с нашей стороны будет воспринят шведским правительством как показатель того, что советские органы действительно проводят тщательную проверку по материалам о Валленберге, предоставленным шведским правительством (приложение 1). После этого, примерно в июле, можно было бы поручить нашему посольству в Стокгольме сказать шведам, что полученные от них материалы тщательно проверяются, проводится опрос лиц, могущих иметь отношение к обстоятельствам, упомянутым в этих материалах, и что о результатах расследования шведское правительство будет информировано (приложение 2).1 Спустя два-три месяца после парламентских выборов в Швеции можно будет сделать шведскому правительству заявление об окончательных результатах проверки и судьбе Валленберга.
Проект постановления ЦК КПСС прилагается.2 Просим рассмотреть. Реабилитация: как это было. Февраль 1956-начало 80™х годов. Документы. — М.: Материк, 2003. С. 81-82.
Оба приложения, содержащие тексты устного сообщения посла СССР министру иностранных дел Швеции, не включены в данную публикацию.
Проект постановления ЦК КПСС составителями сборника документов не включён в публикацию.
Документ 4.44
Из интервью автору профессора Гётеборгского университета Б. Г. Мальмстрема 24 февраля 1998.
.. .тот факт, что нс были отмечены премией выдающиеся русские химики, особенно биохимики, следует отнести к числу несомненных ошибок,... та же участь постигла Энгельгардта, открывшего АТФ.1 Одна из причин этого то, что до 70-х годов биохимия нс была представлена в комитете по химии. Правда, к моему приходу в комитет в 1972 г. в его составе имелись два биохимика, но они были далеки от основного направления исследова™
ний в этой области знаний... Причина таких упущений на ранних этапах работы комитета могла крыться, как мне представляется, в недостаточной компетентности его членов.
Опубликовано в газете «Поиск», № 10, 1998, с. 14.
То есть окислительный процесс сопряжённого с клеточным дыханием ресинтеза аденозинтрифосфорной (АТФ) кислоты.
Документ 4.45
Зам. председателя правления БОКС А.В. Караганов зав. 5-м европейским отделом МИД СССР А. И. Абрамову, от 29.1.1947.
Прошу передать пресс-атташе советской Миссии в Стокгольме т. Ильину следующее:
«Литературно-музыкальное агентство ВОКС получило Вашу телеграмму с просьбой шведского комитета по присуждению нобелевских премий прислать ему произведения Пильняка. Для Вашего сведения сообщаем, что Пильняк — враг народа. Примите все меры против обсуждения его кандидатуры и присуждения ему Нобелевской премии».1
АВП РФ, фонд 0140, опись 31, папка 138, ед. хр. 35, л. 20.
Автор письма, надо думать, не знал, что Б. А. Пильняк был расстрелян ещё в 1938 г., или того, что по положению устава Нобелевского фонда нобелевские премии присуждаются только здравствующим лицам.
Документ 4.46
Из справки «Нобелевский комитет», составленной 1-м секретарём посольства СССР в Норвегии М. Черкасовым в сентябре 1946 г.
Во время оккупации Норвегии немцами комитет по существу распался, так как некоторые члены бежали за границу или выбыли из него по разным причинам... Поэтому Квислинг1 в 1942 г. опубликовал заявление, в котором указывает, что так как некоторые члены комитета убежали за границу, следовательно, «изменили» родине, то он отстраняет их от этой должности, и назначил новых членов комитета. Вслед за этим он потребовал от сотрудников комитета беспрекословно подчиняться руководству, а средства комитета сдать министру финансов.
Однако из этого ничего нс получилось, так как в это дело немедленно вмешалась шведская миссия в Осло. Чтобы сохранить дела комитета, шведский консул взял под своё покровительство здания комитета и института. В 1943-44 гг. Квислинг опять попытался подчинить комитет, но и на этот раз безуспешно...
Члены комитета, утверждённые норвежским стортингом в 1945 г., являются ярыми сторонниками английской и американской ориентации во
внешних отношениях Норвегии (Хамбро, Гуннар, Транмель2 и др.). Одним из кандидатов на получение премии мира за 1946 г. является Коллонтай. Во время одного из разговоров Труммсль сказал, что Коллонтай имеет больше шансов на получение премии, чем другие кандидаты.3
...Во время оккупации Норвегии немцами Квислинг пытался забрать имущество и средства Нобелевского института, но, как и с Нобелевским комитетом, ничего у него нс получилось. С помощью шведов средства института из норвежского банка были вывезены в Швецию, а из французских банков — в Англию и Швейцарию.
АВП РФ, фонд 116, опись 29, папка 23, ед. хр. 20, л. 16—19.
Премьер-министр норвежского правительства во время оккупации Норвегии германскими войсками.
Имя председателя Норвежского Нобелевского комитета Гуннара Йана в «Справке» ошибочно принято за фамилию; Карл Хамбро — заместитель председателя и Мартин Транмель — член комитета.
В 1946 г. Нобелевская премия мира была присуждена английской активистке движения за мир Э.Г. Болч и американскому общественному деятелю и миссионеру Дж. Мотту.
Документ 4.47
Секретарь Норвежского Нобелевского комитета Р. Му наркому иностранных дел СССР В.М. Молотову, от 30.10.1945)
Вы получите несколько экземпляров циркулярного письма по поводу выдвижения на Нобелевскую премию мира 1946 года. Беру на себя смелость просить Вас сделать любезность распределить эти документы среди заинтересованных лиц в Народном Комиссариате Иностранных дел.
АВП РФ, фонд 116, опись 28, папка 21, ед. хр. 15., л. 68 (перевод с французского языка).
Письмо было передано в НКИД СССР через посольство Норвегии в СССР.
Права номинаторов на премию 1946 г., в соответствии со специальными правилами для Норвежского Нобелевского комитета мира (§ 3, пункт 5), были предоставлены сотрудникам дипломатического ведомства СССР; в 1947 г., на премию 1948 г., такое же право предоставлялось профессорам по политологии, юриспруденции, истории и философии Латвийского государственного университета в Риге (см. док. 6.17).
Документ 4.48
Президент АН СССР С. И. Вавилов заместителю председателя Совета Министров СССР В.М. Молотову, от 12.6.1948, № СВ-2966с.
Академия наук СССР издаёт «Астрономические ежегодники». Эти «Ежегодники» составляются в кооперации с астрономическими учрежде-
ниями мира и имеют большое практическое значение. «Астрономический ежегодник СССР», состоящий исключительно из астрономических таблиц с небольшим объяснением к ним, печатался из года в год на русском и английском, а затем французском языках. Учитывая авторитет и ведущую роль нашего советского «Астрономического ежегодника», прошу разрешить и впредь издавать «Астрономический ежегодник СССР» на русском и французском языках.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 151, л. 19.
Документ 4.49
Зам. заведующего отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Л. Ф. Ильичёв секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 30.08.1948.
Согласно решению Политбюро от 16 мая 1947 года о журналах АН СССР, издающихся на иностранных языках, издание трудов АН СССР на иностранных языках было запрещено. В соответствии с постановлением политбюро считаю необходимым отклонить просьбу т. Вавилова... Прошу Вашего согласия сообщить настоящий ответ т. Вавилову.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 151, л. 18.
Документ 4.50
Профессор Эдинбургского университета М. Борн сотруднику Посольства СССР в Лондоне В. Караваеву, от 16.11.1948 (перевод с английского языка).1
Профессор Макс фон Лауэ, знаменитый физик, открывший явление дифракции рентгеновских лучей, написал мне по следующему вопросу. Он был избран почётным членом АН СССР в 1928 году и получал публикации Академии вплоть до 1933 года, когда немецкая цензура запретила это. С тех пор он больше ничего нс слышал. Я также являюсь почётным членом АН СССР, и он просил меня выяснить, каково положение дел. По-видимому, он в такой же степени, как и я, гордится быть членом этой знаменитой Академии, и он желал бы сохранить свою связь с нею. Я сам также нс получаю от неё публикаций в течение нескольких последних лет. Я слышал, что они прекратили печатать статьи по физике на английском и немецком языках;2 тем не менее, я был бы благодарен, если бы Вы запросили, нельзя ли будет вновь возобновить обмен публикациями.
РАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 369, л. 141 — 142.
Английский оригинал письма не обнаружен.
Упоминая о статьях на немецком языке, автор документа имел в виду выходивший с 1932 по 1938 гг., сначала в Харькове, а с середины 1936 г. в Москве, ежемесячный журнал «Physikalische Zeitschrift des Sowjetunion» (см. также примечание 15 к данной главе).
Документ 4.51
Из отчёта бюро партийной организации Геофизического института за период с 20.5.1948 по 23.2.1950.
Из поля зрения партбюро совершенно выпал вопрос обмена с иностранными государствами. Бюллетень, издаваемый Геофизическим институтом, высылается 68 заграничным станциям разных стран. Получаем взамен 59 бюллетеней. Послан бюллетень в Кембридж, известный как один из центров сосредоточения враждебных Советскому Союзу сил, ведущих активную антисоветскую пропаганду. Десяти станциям США высылается бюллетень института и только от семи станций США получаются бюллетени. Бюллетень, полученный из фашистской Испании,1 бойкотируемой всеми демократическими странами, необходимо было вернуть, нс распечатывая, по обратному адресу. Всё это свидетельствует, что в нашем институте среди части сотрудников еще живы стремления заслужить дешёвую популярность за границей, нс изжиты элементы преклонения перед заграницей...
ЦАОДМ, фонд 2969, опись 1, ед. хр. 6, л. 55.
Имеется в виду Испания периода властвования генерала Франко.
Документ 4.52
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров генеральному секретарю ЦК И. В. Сталину, от 7.10.1940.
На языках вновь образовавшихся Советских Социалистических республик — эстонской, латышской, литовской,1 издаётся «Краткий курс истории ВКП(б)». Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) просит разрешения опустить в этих изданиях из текста «Краткого курса истории ВКП(б)» на стр. 197 фразу: «На западном фронте, в Белоруссии, подготовлял к восстанию солдатскую массу т. Ежов», на стр. 234 опустить слово «Ежов», на стр. 313 — опустить фразу: «по докладу секретаря ЦК тов. Ежова».2
В левом верхнем углу листа наискосок запись зелёным карандашом: «Правильно. И. Сталин».3
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 10, л. 111.
Летом 1940 г. Литва, Латвия и Эстония потеряли свою независимость. Официальной пропагандой аннексия была преподнесена как добровольное вступление этих государств в состав СССР на правах союзных республик, в соответствии со свободным волеизъявлением их населения. Странная формулировка руководителя Агитпропа о «вновь образовавшихся Советских Социалистических республиках», никак не отвечавшая терминологии, принятой в советских средствах массовой информации, невольно, на уровне фрейдистского подсознания, выдала партфункционера, который ни на минуту не обманывался по части
фальсифицированного характера проведённого в странах Балтии несколько месяцев назад «всенародного голосования». Да и сам Сталин не очень церемонился при подборе своих высказываний по этому поводу. В хранящемся в его личном фонде томе «Иосиф Виссарионович Сталин (краткая биография)» издания 1939 г. с собственноручной правкой для нового издания, вышедшего в 1940 г., к стр. 83 печатного текста приложено машинописное редакторское добавление, в котором, в частности, имеется фраза: «... Позднее в состав СССР были приняты советские прибалтийские республики». Слово «приняты» Сталин зачеркнул и вписал более энергичное: «возвращены».*
* РГАСПИ, фонд 558, опись И, ед. хр. 1281, л. 65.
Н.И. Ежов — народный комиссар внутренних дел СССР, один из главных организаторов Большого террора 1937—1938 гг., закрепившегося в народном обиходе под названием «ежовщина». Осенью 1938 г. был смещён с должности и заменён на Л.П. Берия. Вскоре был арестован и, по приговору Военной коллегии Верховного суда, расстрелян в январе 1940 г.
Ответная резолюция вождя — подлинный шедевр цинизма...
Документ 4.53
Как Скобельцын не рискнул открыть позитрон
...Сейчас, когда в космическом излучении наблюдатели обнаружили целый набор новых элементарных частиц,... введение в «инвентарь» понятий физики новой частицы уже нс кажется событием, столь исключительным. Однако первый шаг в направлении «признания» новой элементарной частицы, отличной от обычных, издавна нам известных, сделать было нелегко. К выводу о существовании позитрона приводило последовательное развитие идеи теории Дирака, опубликованной ещё в 1928—1930 годах. Но этот вывод вызывал тогда скептическое к себе отношение, и сам автор теории вначале пытался найти такое её истолкование, которое освобождало бы его от необходимости признать существование какой-то новой гипотетической частицы. Только после обнаружения К. Андерсоном и Блэкеттом и Оккиалини позитронов в космическом излучении частица эта получила права гражданства в физике...
Д.В. Скобельцын. Открытие искусственной радиоактивности и сё роль в развитии физики за двадцать лет. «Вопросы философии», №4, 1954, с. 97-98.
Глава 5
1945-1949
ПОПЫТКА УЧРЕЖДЕНИЯ В СССР ПРЕМИЙ,АЛЬТЕРНАТИВНЫХ НОБЕЛЕВСКИМ
Идея организации в Советском Союзе международных премий за высшие научные достижения впервые возникла в 1945 году (док. 5.2) в обстановке эйфории победы над нацизмом1 и уже начавшей формироваться философии тотального противостояния Западу по всем направлениям политической и общественной деятельности. Разработчиком идеи был заместитель начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) С. Г. Суворов, который курировал в этой структуре вопросы науки.
Видимо, с его же подачи с самого начала планировавшиеся награды стали противопоставлять нобелевским премиям. Не случайно к док. 5.1, являвшему собою проект соответствующего постановления ЦК ВКП(б), был приложен список лауреатов Нобелевской премии по разделам науки за период с 1901г. по 1944 г. Это подтверждается текстом док. 5.3, на котором, как и на док. 5.1, нет изначальной даты.2 Составленный в качестве сопроводительного письма к проекту постановления ЦК,3 он содержит уже развёрнутую картину конфронтации с нобелевскими учреждениями в Стокгольме.
К середине 1947 года ситуация в управлении пропаганды и агитации кардинально изменилась. Летом из аппарата ЦК ВКП(б) были уволены начальник управления Г.Ф. Александров, его заместители А.М. Еголин и В. С. Кружков и ещё несколько сотрудников управления, попавшиеся на посещениях подпольного великосветского дома терпимости.4 Перед тем, осенью 1946 года, в связи с прошедшими арестами высшего руководства авиационной промышленности попадает в опалу руководитель секретариата и аппарата ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков.5 Его место занимает А. А. Жданов, в активе которого только что проведённая, первая после войны, идеологическая акция, связанная с ленинградскими журналами «Звезда» и «Ленинград».6 С приходом Жданова во главу угла деятельности идеологических структур секретариата ЦК ставится массированное пропагандистское обеспечение борьбы с «антипатриотами» и «низкопоклонством» перед западной наукой и техникой.7
К концу 1947 года в сложном служебном положении оказывается и С. Г. Суворов, также вынужденный вскоре, в январе 1948 года, покинуть аппарат ЦК.8 Справку от 9.12.1947 (док. 5.2) он писал, будучи уже снятым с поста заведующего отделом науки; последующим прохож™
дением документов, связанных с проектом учреждения международных премий, руководил вновь назначенный заместитель начальника управления Д.Т. Шепилов.9
Надо сказать, что в воспоминаниях, опубликованных посмертно в 1998 году журналом «Вопросы истории» (№№3-12), Шепилов подробно рассмотрел широкий диапазон своей многогранной партийно-государственной деятельности. Подчас не боялся отстаивать и такие мысли и действия, которые уже в период работы над мемуарами могли восприниматься читателем отнюдь не однозначно. Но об унаследованном от предшественника проекте учреждения международных премий, острие которого заведомо нацеливалось на бескомпромиссную конфронтацию с нобелевским движением, он не упомянул ни одним словом. Что можно воспринять не иначе как молчаливое осуждение задним числом этой авантюрной идеи и понимание изначальной бессмысленности борьбы с высочайшим авторитетом Нобелевской премии, который она заслужила к тому времени в цивилизованном мире.
Но это понимание пришло позднее, спустя два десятилетия.10 Тогда же Шепилов, человек энергичный и достаточно эрудированный, с энтузиазмом взялся за выполнение партийного поручения.
Пожелания секретаря ЦК А. А. Кузнецова о составлении нового документа с «некоторыми изменениями», по сравнению с тем, что в 1945 году подготовил Суворов (см. док. 5.2), в просмотренных архивных материалах не обнаружены; возможно, они были сформулированы в устной форме. Во всяком случае, в док. 5.4, подписанном уже Шепиловым, имеются следующие изменения, в сравнении с текстом Суворова:
премии наименованы ленинскими;
соответственно, датой их вручения, вместо дня Победы, предложен день рождения В. И. Ленина 22 апреля;
число разрядов премий увеличено с пяти до восьми, за счёт включения дополнительных разрядов: по общественным наукам, литературе и искусству;
денежная составляющая премий увеличена с 300 до 500 тыс. руб.
Всё остальное, за исключением деталей, повторяло содержание документов 1945 года. Сохранена даже дата первого присуждения международных премий — 1949-й, вполне приемлемая для прожектирования в 1945 году, но весьма странная для 1948-го. Впрочем, не для самого Шепилова...
Принимая участие по должности на заключительных заседаниях комитета по присуждению сталинских премий по литературе и искусству, проходивших, как правило, в присутствии и при активном участии самого Сталина, Шепилов хорошо был осведомлён о царившей при выборе лауреатов атмосфере волюнтаризма. В своих воспоминаниях он привёл несколько ярких примеров таких волевых решений, когда последнее слово оставалось за вождём. Одним из подобных эпизодов стал экспромт с присуждением весной 1949 года Сталинской премии композитору Г. С. Милютину за музыку к оперетте «Трембита».11 Столь же одиозным оказалось присуждение награды за проектирование первых высотных зданий столицы, состояв™
шееся без каких-либо предварительных обсуждений, при возражениях профессионалов.12
К слову сказать, в последнем волевом вердикте проглядывала своя подспудная логика. К строительству в Москве Сталин всегда проявлял особую ревность. Ни одно кардинальное решение, касавшееся архитектуры Москвы, будь то жилые или общественные здания на центральных магистралях столицы, проектирование станций метрополитена или вырубка бульваров на Садовом кольце, не могло быть осуществлено без личной санкции диктатора.13
Хрестоматийным примером существовавшей в те времена практики утверждения проектов наиболее значимых сооружений столицы лично Сталиным — примером, который волею обстоятельств оказался увековеченным в камне, стала история с фасадом здания гостиницы «Москва» со стороны Манежной площади. Архитектурное оформление симметрично расположенных угловых башен огромного, занимающего целый квартал, дома, в целом спроектированного в канонах строгого классицизма, существенно отличается друг от друга. Этот казус нашёл своё объяснение в годы хрущёвской оттепели, уже после кончины автора проекта, выдающегося московского зодчего академика А. В. Щусева. Передавая Сталину на утверждение подготовленный проект, он предложил на выбор два варианта детализации башенных фасадов. Для лучшего восприятия различий он поместил их в общем абрисе фасада — один вариант слева от центральной фасадной части, а другой справа. Сталин же, посчитав, видимо, эту новацию за творческий изыск архитектора и одобрив его, своею подписью завизировал проект, а Щусев обращаться к вождю за дополнительными разъяснениями не рискнул...
Упомянем о ещё одной истории, рельефно характеризовавшей нравы, господствовавшие в системе сталинских награждений. Литераторы М.Д. Вольпин и Н.Р. Эрдман, в 30™х годах подвергавшиеся политическим репрессиям, в первые послевоенные годы стали соавторами сценария кинофильма «Смелые люди». Фильм прошёл по экранам страны с большим успехом; видел его и Сталин. Фабула сценария была связана с конным заводом, а главным героем являлся отважный наездник. Тем не менее на Сталинскую премию выдвинуть ленту никто не рискнул — мешал висевший на авторах компромат. Как рассказывал М.В. Ардов, со слов отца — драматурга В.Е. Ардова, Сталин, присутствовавший на заседании комитета, взглянув на утверждённый список выдвинутых на награду кинокартин, будто бы сказал: «Смелым лошадям тоже надо дать».14 И члены комитета с энтузиазмом поддержали пожелание вождя...
Ещё до представления док. 5.4 на рассмотрение секретариата ЦК, Академии наук СССР поручалось подготовить и представить к 1.1.1948 проекты медалей и дипломов лауреата международной Ленинской премии, а МИД СССР — справку об учреждениях-наделителях нобелевских премий. Задания были оперативно приняты к исполнению. Уже 13.12.1947, через неделю после получения Шепиловым на руки документации Суворова, из Академии наук были переданы для утверждения список привлекаемых скульпторов и художников и проекты писем к ним (док. 5.5). 2.1.1948 от™
делом скандинавских стран МИД СССР направлена запрошенная справка (док. 5.6), на содержании которой полезно остановиться особо.
По фактологической части и стилю изложения мидовский документ являет собой наихудший образец риторики времён «холодной войны». Помимо явных несоответствий и намеренных подтасовок, комментируемых в примечаниях к док. 5.6, в ней даётся заведомая дезинформация о яко™ бы имевшемся вмешательстве официальных властей Швеции в выборный процесс учреждений-наделителей и подконтрольности решений последних «видам шведской политики». Забегая вперёд, подчеркнём, что вплоть до 1953 года включительно 5-й европейский отдел МИД СССР, курировавший отношения со скандинавскими странами, независимо от того, кто стоял во главе его,16 неизменно выделялся яростным антинобелевским настроем.
Тогда же, 2 января, секретарь ЦК ВКП(б) А. А. Жданов направил Сталину и ещё четырём членам политбюро, для сведения, машинописный текст устава Нобелевского фонда. Его перевод с англоязычного официального издания Нобелевского фонда был осуществлён, ещё по заданию С. Г. Суворова (док. 5.7), в 1945 году. В дополнение к уставу был заказан также, в качестве справочного материала, русский перевод процедуры церемониала вручения нобелевских премий, полученный из Библиотеки имени В.И. Ленина17 после 5.1.1948 (док. 5.9).
Упоминавшийся выше док. 5.4, как явствует из сопутствующего ему док. 5.5, составлен в декабре 1947 года18 и готовился под организацию международной Ленинской премии. Её трансформирование из Ленинской в Менделеевскую и Горьковскую, впервые упомянутых в такой форме в док. 5.10, произошло в январе-феврале 1948 года. Отсутствие на обоих документах даты составления, что вынуждает заниматься её реконструкцией, можно объяснить только одним: будучи подготовленными в управлении пропаганды и агитации, эти документы в более высокие инстанции ЦК ВКП(б) официально не направлялись. Руководство секретариата ЦК, конечно, знало об их существовании, но предварительные обсуждения могли происходить неофициально, в процессе повседневных служебных встреч.
На одном из таких свиданий кем-то из секретарей, скорее всего Ждановым или Сусловым, видимо, и было порекомендовано Шепилову отступиться от первоначально предложенного им названия международных премий. Порекомендовано, конечно, устно, в аккуратной форме, без фиксации своих пожеланий на бумаге.
Причины, побудившие к отказу от первоначального замысла, более чем очевидны. Внутренние ленинские премии были учреждены в Советском Союзе в 1925 году и никем не отменялись; их с 1935 года просто перестали присуждать.19 В 1939 году, в связи с 60-летием вождя, появились сталинские премии, ставшие высшей премиальной наградой страны. Неосторожная инициатива Шепилова, естественно, представилась более опытным царедворцам крайне опасной. Восстановление практики присуждения ленинских премий, даже в ином, международном формате, объективно принижало значение сталинских, а это, при хорошо известной патологи™
ческой подозрительности Сталина, могло вызвать у него непредсказуемую реакцию. Впоследствии сам Шепилов засвидетельствовал характерный эпизод предельно завышенной оценки Сталиным авторитетности премий его имени:
«Как-то на одном из заседаний (Комитета по сталинским премиям — А.Б.), когда текст какого-то постановления на Сталинскую премию показался недостаточно обоснованным, Сталин обратился с вопросом, кажется, к министру Кафтанову. „Как вы считаете, какая премия выше: Нобелевская или Сталинская?"20 Кафтанов поспешил ответить, что, конечно, Сталинская. „Тогда, — сказал Сталин, — надо представлять на премию обоснованно. Мы ведь здесь не милостыню раздаём,21 мы оцениваем по заслугам ».
Смехотворный диалог, возникший по почину безжалостного диктатора, заставляет вспомнить старую сентенцию о вопросе со стороны любопытствующего зрителя к распятому о его самочувствии на кресте. «Ничего, — ответствовал распятый, — только улыбаться больно»...
При последующем обсуждении предложений, к которым относится публикуемое сопроводительное письмо (док. 5.10), Шепилов услышал ещё ряд пожеланий и замечаний. Они были учтены, и 18.3.1948 г. комплект документов поступил на имя секретаря ЦК и, одновременно, начальника управления пропаганды и агитации М.А. Суслова, который на следующий день переправил его руководителю секретариата ЦК А. А. Жданову.
Помимо сопроводительного письма (док. 5.11), комплект содержал подлежавшие утверждению ЦК ВКП(б) проекты постановления ЦК и указов Президиума Верховного Совета СССР об учреждении международных Менделеевской и Горьковской премий (док. 5.12) и проект письма на имя Сталина (5.13), а также предложение о церемониале вручения международных премий, приурочивавшегося к праздничному дню 8 ноября (док. 5.14).
В преамбуле обоих последних документов даётся подробное обоснование сложившейся ситуации, когда «в качестве арбитра достижений в области науки и литературы во всех странах выступает... Швеция», присуждающая нобелевские премии «врагам народной демократии, злостным антисоветским клеветникам» и т. п. Далее перечисляются «грехи» нобелевских учреждений-наделителей в отношении представителей оте- чественнои наукщ0 и делается основополагающий вывод — «учреждение международных премий.. .консолидирует демократически настроенных деятелей науки, искусства и литературы, а также усилит влияние Советского Союза в кругах интеллигенции дружественных стран Восточной Европы».
Подготовленные документы встретили в секретариате ЦК ВКП(б), надо думать, вполне благожелательный приём. В ином случае они едва бы вышли за пределы цековских кабинетов, оказавшись, в частности, на столе главного редактора газеты «Правда» П.Н. Поспелова.24
Происшедшее впоследствии, после передачи упомянутых документов в секретариат ЦК для утверждения и обнародования, оказалось
в створе очередных катаклизмов, потрясших идеологические структуры ЦК ВКП(б). Непосредственной причиной их возникновения стала начавшаяся на Старой площади подготовка сессии ВАСХНИЛ; сессия прошла с 31 июля до 7 августа 1948 года и завершилась, при патронаже Сталина, разгромом советской генетики — одним из наиболее драматичных эпизодов в истории мировой науки середины XX столетия.
Непосредственное участие Сталина в подготовке приснопамятного доклада Лысенко на этой сессии сегодня, когда доступ к фондам ЦК ВКП(б) для исследователя открыт, сомнений не вызывает. Оно документально подтверждается оригиналом текста доклада «О положении в советской биологической науке» с собственноручными правками и дополнениями вождя. Этот документ был обнаружен после смерти Лысенко при изъятии органами КГБ СССР его личного архива, о чём и сообщил в ЦК КПСС своей запиской от 8.12.1976 председатель КГБ Ю.В. Андропов.25
Объективности ради нелишне отметить, что и генетики имели свои слабые места, которыми манипулировала армия невежд и приспособленцев. В те времена ещё не существовало чёткого, на молекулярном уровне, определения понятия гена и механизма его воздействия на белковую субстанцию, а через неё — на наследственность. Неоспоримый ответ наука дала 25.4.1953, когда в журнале «Nature» (171, №4356, рр. 737-738) было опубликовано письмо американского и английского биологов Джеймса Уолкотта из Гарвардского университета и Фрэнсиса Крика из Кембриджа о структуре ДНК, которая мгновенно вошла в научный оборот под именем «двойной спирали»; полвека спустя в том же журнале (421, №6921, 2003, рр. 416-420) оксфордский профессор Мартин Кемп поэтично назовёт её «Моной Лизой современной науки». Справедливо уравнивая «двойную спираль», превратившуюся за прошедшее полустолетие в непререкаемый символ для всего массива биологических знаний, с категориями общечеловеческих ценностей.
Это великое достижение человеческого разума принесло обоим авторам упомянутой двухстраничной статьи, вместе с коллегой из Лондонского университета Морисом Уилкинсом, Нобелевскую премию по физиологии и медицине 1962 года «за открытия, касающиеся молекулярной структуры нуклеиновых кислот и их значения для передачи информации в живой материи». Мировое признание «двойной спирали» стало поистине погребальным звоном для Лысенко и его камарильи. Уже в следующем году царствование в советской генетике «народного академика» завершилось полным крахом, а его антинаучные утверждения окончательно отошли в небытие...
Оппозиция невежественным воззрениям Т.Д. Лысенко по поводу проблем наследственности в живой природе существовала не только среди учёных-естественников и философов. В числе его противников оказались и работники управления пропаганды и агитации — сам Шепилов и заведующий отделом науки Ю. А. Жданов, сын секретаря ЦК А. А. Жданова,26 занявший этот пост 8.12.1947, после увольнения С. Г. Суворова.
Юрий Жданов до перехода в ЦК ВКП(б) преподавал на химическом факультете Московского университета и состоял аспирантом Ин™
ститута философии АН СССР. Он хорошо знал о ситуации, сложившейся в советской генетике, и как профессионал однозначно рассматривал представления Лысенко как псевдонаучные. В таком ключе он и выступил 10.4.1948 с докладом «Спорные вопросы современной биологии» на Всесоюзном семинаре лекторов обкомов партии в Политехническом музее.
Итогом стала разносная реакция Сталина на заседании политбюро и организация вслед за тем специальной комиссии для разбора этого дела.27 Во главе её стал Г.М. Маленков; вскоре он вернулся к руководству секретариатом и аппаратом ЦК ВКП(б),28 сменив заболевшего А. А. Жданова, который менее чем через два месяца после снятия с поста руководителя аппарата ЦК скончался от инфаркта. Смерть наступила 31 августа 1948 года на даче в Валдае (Новгородская обл.) при обстоятельствах, вызывающих ряд недоуменных вопросов. Прежде всего по причине конфликта, возникшего у постели больного между заведующей электрокардиологиче- ским кабинетом Лечебно-санитарного управления Кремля Л.Ф. Тимашук и её начальством. После первого же сердечного приступа, случившегося 28 августа, Тимашук по снятой кардиограмме уверенно диагностировала инфаркт миокарда. Начальник управления проф. П.И. Егоров и личный врач Сталина проф. В.Н. Виноградов, вместе с лечащим врачом Г. И. Майоровым, не согласились с её выводом и заставили заменить сделанный диагноз на более спокойную запись «функционального нарушения сердечной деятельности»;29 см. также док. 5.24.
По свидетельству Шепилова, его взаимоотношения с Маленковым не сложились. Это, соответственно, не могло не отразиться на отношении секретаря ЦК к готовившимся Шепиловым предложениям. Подготовленный пакет документов по Менделеевской и Горьковской премиям был передан в секретариат ЦК 19.8.1948 (док. 5.15-5.19). На следующий день на секретариате принимается решение поручить отделу30 пропаганды и агитации «подготовить материалы для доклада Политбюро» (док. 5.20).
Подобная формулировка скрывала в себе завуалированную форму отказа в одобрении представленных документов. В обычных случаях секретариат всегда принимал какое-то конкретное решение — документ либо утверждался, либо отклонялся. Если же, по принятому в ЦК ВКП(б) регламенту, рассмотренный в секретариате вопрос требовал дополнительной санкции политбюро, документы вместе с текстом принятого постановления секретариата автоматически направлялись туда, причём в завершающем параграфе постановления стандартно констатировалось: «Внести на утверждение Политбюро».
Было ли фиаско с учреждением международных премий только следствием личного недоброго отношения Маленкова к Шепилову, что, в конечном счёте, привело к его увольнению в июле 1949 года из аппарата ЦК ВКП(б), или Маленков понял бесперспективность этой затеи как вспомогательного средства «усиления влияния Советского Союза в кругах интеллигенции», однозначно установить невозможно; никаких докумен-
тальных свидетельств, кроме публикуемых в настоящей главе, нет, если не считать канцелярских отметок о сдаче материалов в архив. 1
Хотя больше на секретариате ЦК вопрос о Менделеевской и Горьков™ ской международных премиях не поднимался, распоряжения, обязывавшие АН СССР подготовить проекты золотых медалей и дипломов лауреата премии, никто не отменял. Наоборот, как явствует из док. 5.21, в мае 1949 года, спустя девять месяцев после отказа секретариата утвердить представленный пакет документов, в АН СССР поступили ещё раз «пред™ варительные указания вышестоящих инстанций», то есть ЦК ВКП(б), о подготовке таких проектов.32 По-видимому, Шепилов продолжал сохранять надежду на успешную реанимацию своего прожекта.
Полученное задание Академия наук выполнила. 20.12.1949 президиум АН СССР передал в секретариат ЦК уже никому там не нужные проекты лауреатских наград (док. 5.22), даже с особым мнением президента Академии С.И. Вавилова (док. 5.23). Но парадокс состоял в том, что в тот же день, 20.12.1949, в преддверии 70-летия Сталина, указом президиума Верховного Совета СССР статус советской международной премии всё-таки был утверждён, но под названием международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами». Амбициозный проект соперничества с нобелевским движением по всему формату его деятельности ограничился в итоге попыткой конкуренции лишь с Нобелевской премией мира...
Завершая историю с несостоявшейся организацией международных премий в Советском Союзе, следует ещё раз вернуться к возможным мотивам, которыми руководствовался Маленков, блокируя дальнейшее рассмотрение фантазийных планов Шепилова. Вполне вероятно, что действия его определяли не только сложности во взаимоотношениях с руководителем Агитпропа, но и здравый смысл.
Оказавшись снова в роли патрона секретариата ЦК ВКП(б), он мог вполне ответственно подойти к оценке этих прожектёрских предложений и осознанно способствовать снятию их с контроля ЦК. Руководить им должно было понимание полной бесперспективности соревнования с отлаженной системой нобелевских награждений и их авторитетом во всём мире. С другой стороны, он вполне отдавал себе отчёт, какова сложившаяся практика присуждения премий в Советском Союзе, каковы вообще манеры наделения государственными наградами и сколь нежелательно для имиджа страны выносить эти манеры на суд международной общественности. Для их иллюстрации, в дополнение к уже приведённым выше примерам, добавим ещё один эпизод, феноменальный по своей необычности, поскольку граничит с откровенным подкупом голосующих членов комитета по сталинским премиям; о нём повествуется в одном никогда не публиковавшемся архивном документе секретариата ЦК ВКП(б).
По сообщению главного контролёра министерства государственного контроля СССР, при проведённой в 1943 году проверке документации сыродельного завода в Угличе было установлено, что главный инженер Главного управления маслодельной и сыродельной промышленности Д.А. Граников организовал в здании Всесоюзного комитета по делам
высшей школы, где помещался Комитет по сталинским премиям, выставку изделий завода. С этой целью в декабре 1942 года, то есть в тот период, когда положение с обеспечением населения и армии продуктами питания было особенно отчаянным, в Москву из Углича направили более полутонны (660,5 кг) сыра разных сортов. Как бесстрастно констатирует документ, датированный мартом 1943 года, «сыр расходовался на пленарные заседания Комитета по Сталинским премиям (где, как нетрудно догадаться, обсуждались кандидатуры претендентов на награды и проходило голосование по ним — А.Б.) и через буфет продолжает расходоваться для руководящего состава Всесоюзного комитета по делам высшей школы до настоящего времени»?0
22 марта 1943 года небескорыстно хлебосольному претенденту была присуждена Сталинская премия второй степени. По утверждённому членами комитета определению, — «за разработку технологии и освоение производства новых видов высококачественных сыров».34 Опираясь в оценке качества продукции, надо думать, на собственные вкусовые ощущения, притом «не ведая стыда», если позволить себе напомнить известную стихотворную строку Анны Ахматовой...
Но главное в этом постыдном эпизоде — отнюдь не факт откровенно коррупционных действий, примеров которым немало даже в обществах с устойчивыми демократическими традициями. Главное, что привлекает внимание в данном случае, — не банальный подкуп, а освящённая законом беззащитность системы советских награждений любого рода от подобного вмешательства заинтересованных лиц или организаций. Оно, это вмешательство, являлось прямым порождением отсутствия конфиденциальности при номинировании претендентов на награду, обязательность коллективных обсуждений их кандидатур в учреждениях и прессе и, соответственно, безграничные возможности для лоббирования.35 В этом отношении шведская и советская модели выбора — две полярные противоположности, практически не сочетаемые ни в одной из значимых позиций.
Органичные пороки советской системы обнаруживались не только в таких доступных массовому восприятию областях человеческого бытия, как литература, искусство, обществоведение и т.п. Они в полной мере проявлялись и в точных науках, где, казалось бы, непроверенные научные результаты исследования, не прошедшие квалифицированного обсуждения и апробации в узком кругу коллег по научным интересам, по определению не могли становиться предметом для конкурсного рассмотрения.36 Тем не менее в практике присуждения сталинских премий такие казусы наблюдались неоднократно. Об одном из них рассказал в 1950 году на собрании в президиуме АН СССР главный учёный секретарь академии А. В. Топчиев (док. 5.26).
Оттого негативный исход агитпроповских попыток учредить международные научные премии в Советском Союзе стал благом для имиджа страны. Это охранило общество от ещё одной профанации в политизированном соперничестве с отлаженным профессионализмом нобелевских институций.
Примечания к главе 5
Свою роль в возникновении идеи об учреждении международных премий Советского Союза по разделам науки сыграла, по всей видимости, также Юбилейная сессия АН СССР, посвящённая 220-летию её основания. Сессия прошла в Москве в июне 1945 г. с большой помпой и значительным представительством зарубежных учёных. Таким образом, можно предположить, что наиболее вероятным временем для появления док. 5.1 и 5.3 стала середина 1945 года.
Отсутствие даты свидетельствует о том, что оба указанных документа (5.1 и 5.3) после их составления остались в управлении пропаганды и агитации и адресату, секретарю ЦК А. А. Жданову, не направлялись.
Существенная разница в канцелярской нумерации обоих документов (93879 для док. 5.1 и 97319 для док. 5.3) не противоречит высказываемой версии об их органичной связи. Эти номера являются входящими и принадлежат техническому секретариату оргбюро ЦК ВКП(б), куда сходился огромный массив корреспонденции, поступавшей как из структурных подразделений ЦК, так и извне. Свидетельствовать это может лишь о том, что док. 5.3 поступил из управления пропаганды и агитации и был зарегистрирован в техническом секретариате позднее, чем док. 5.1. Отсюда становится понятной фраза из док. 5.2 о том, что док. 5.1 был показан секретарю ЦК А. А. Кузнецову в начале декабря 1947 г. без сопроводительной записки, то есть в неофициальном порядке, для предварительного ознакомления.
Из этой грязной истории вчерашний начальник Агитпропа вышел, можно сказать, безнаказанным. Вынужденный всё же покинуть Старую площадь, он становится директором Института философии АН СССР, а в 1954 г. назначается министром культуры СССР. В министерской должности вновь попадается на старом, и опять с давним дружком по амурным похождениям Еголиным. Для оргий на этот раз компания приспособила академический санаторий «Узкое» на юго-западной окраине Москвы.* В 1955 г. ему пришлось расстаться не только с высоким постом, но и со столицей и отправиться в Минск на рядовую работу в белорусском Институте философии. Там он и скончался в 1961 г. от цирроза печени на почве хронического алкоголизма.**
По этому поводу ЦК КПСС подготовил закрытое письмо «О недостойном поведении тт. Александрова, Еголина и др.», с которым членов партии знакомили в марте-апреле 1955 г. на партийных собраниях.
* Д.Т. Шепилов. Воспоминания. «Вопросы истории», №5, 1998, с. 6-7.
Во время войны Маленков курировал от ЦК ВКП(б) военную промышленность страны, и многие из арестованных были его выдвиженцами; сами аресты явились результатом провокации министра госбезопасности Абакумова.* В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 4.5.1946 ему было вменено обвинение, что, «как шеф над авиационной промышленностью и по приёмке самолётов — над военно-воздушными силами», не справился со своими обязанностями, и потому «признать необходимым вывести т. Маленкова из состава Секретариата ЦК ВКП(б)».** Впоследствии, в 1951 г., Маленков, вновь вернувшись во власть, сумел, в свою очередь, добиться от Сталина ареста Абакумова.***
*А.Г. Маленков. О моём отце Георгии Маленкове. — М.: Изд-во НТЦ «Техноэкос», 1992. С. 52-53.
* Сб. «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953». — М.: РОССПЭН, 2002. С. 207.
** А.Г. Маленков, с. 55.
Постановление ЦК ВКП(б) от 14.8.1946 «О журналах „Звезда66» и «Ленинград»; см. также главу 6 и примечания 86-88 к ней.
См. главу 4; термин «антипатриотизм» был заменён на «космополитизм» позднее, в начале 1949 г.
См. примечание 1 к док. 5.2.
На док. 5.1 имеется пометка канцеляриста технического секретариата ЦК о его выдаче Шепилову 8.12.1947, за три дня до передачи в секретариат Суворовым своей справки (док. 5.2). Свой пост в Агитпропе* Шепилов занял 18.9.1947.**
Широко распространённое в те годы аббревиатуроподобное наименование управления пропаганды и агитации.
* Д.Т. Шепилов. «Вопросы истории», №5, 1998, с. 12.
Работу над «Воспоминаниями» Шепилов в основном завершил в 1966 г.
Из беседы с журналистом 23.2.1989. Сб. «И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, учёном, воине и политике». — М.: Звонница-МГ, 1998. С. 127.
Д.Т. Шепилов. Воспоминания. «Вопросы истории», №5, 1998, с. 24.
«Когда начались первые грандиозные стройки в Москве, он давал архитекторам указания и принимал нередко, казалось, фантастические, а на самом деле грамотные решения. По свидетельству Альберта Шпеера, талантливого фашистского архитектора* и руководителя военной промышленности Германии, Гитлер во время сближения с Москвой как юноша обижался на Сталина, считая, что тот подворовывает его архитектурные идеи...** Без личного сталинского одобрения не принимался ни один проект станций метро»... и т. д.***
Шпеер был автором циклопического здания Рейхсканцелярии в Берлине, построенного в 1939 г., перед началом 2-й мировой войны. По его словам, ещё на стадии проектирования грандиозного сооружения Гитлер разъяснял ему, «какую власть приобретают мелкие души над своим окружением, если могут предстать на таком величественном фоне». И добавил: «Подобные залы с великим историческим прошлым возносят даже ничтожного преемника на исторический уровень»; «Известия», 30.3.2002, с. 8.
* А. Шпеер. Воспоминания. Смоленск — Москва, 1997, с. 226.
** Б.С. Илизаров. Сталин. Штрихи к портрету на фоне его библиотеки и архива. «Новая и новейшая история», №4, 2000, с. 160.
Природную склонность к мастерству импровизации, парадоксальным формулировкам в частности, Сталин демонстрировал многократно. Свидетельств такой черты характера вождя сохранилось немало, особенно когда речь шла об экзерсисах политического плана. Известный журналист М.Г. Стуруа, сын крупного грузинского партфункционера, в 40-х гг. председателя президиума Верховного Совета Грузии, рассказывал, что после войны отец «написал воспоминания, где по сути реабилитировал всех тех закавказских большевиков, которые были репрессированы в 1937-1938 годах». Это стало известно руководителям грузинской компартии. Поскольку по должностному положению виновник относился к номенклатуре ЦК ВКП(б), дело разбиралось на заседании политбюро. Предполагалось снять его с работы и строго наказать. «Сталин неожиданно бросил: „Старик, видимо, выжил из ума. Поскольку грузинские товарищи не могут сработаться с ним, давайте освободим его66. И отца освободили...» Формулировка причины увольнения звучала так: «за тоску по троцкизму»...*
* «Известия», 11.3.2002, с. 3.
«Новый мир», №4, 1994, с. 32. Сталин очень ревностно относился к искусству кино как эффективнейшему орудию морального воздействия на широкие массы людей, и подчас активно вмешивался даже в повседневную творческую работу сценариста и режиссёра. В сохранившихся архивных записях руководителя советской кинематографии Б.З. Шумяцкого, в обязанности которого в середине 30-х гг. входила регулярная организация подбора и показа Сталину и узкому кругу его ближайшего окружения на ночных сеансах в Кремле новых документальных и художественных лент, упоминается следующий эпизод. 24.12.1934, после просмотра очередного выпуска кинохроники и документального фильма о похоронах С.М. Кирова,* присутствовавшие на сеансе «стали просить показать какой-нибудь художественный фильм. Б.Ш.** указал, что готовых ещё нет. В числе находящихся в процессе сдачи фабриками и трестами ГУКФ*** имеются — только немые. Но оговаривается, что они ещё не совсем закончены. Коба**** — это ничего, что не закончены. Даже лучше — мы смогли бы подойти к этому делу ещё ближе и до окончания помочь вам нашими указаниями» (!? — АБ) *****
Руководитель ленинградских большевиков С.М. Киров был убит в Ленинграде, при невыясненных до сих пор обстоятельствах, 1.12.1934; его похороны состоялись в Москве на Красной площади 6.12.1934.
* Б.З. Шумяцкий; в нижеследующей записи он упоминает о себе в третьем лице.
** Главное управление кино-фото-промышленности при СНК СССР, начальником которого был Шумяцкий.
**** Автор записи здесь использует подпольную партийную кличку Сталина из дореволюционных времён.
***** РГАСПИ, фонд 558, опись 2, ед. хр. 898, л. 85.
Столь же настроенным против учреждений-наделителей Нобелевского фонда, как автор док. 5.6 М.С. Ветров, был и сменивший его в марте 1948 г. новый руководитель отдела А.Н. Абрамов (см док. 7.2).
Ныне Российская государственная библиотека.
Объединяющим временным признаком док. 5.4 и 5.5 является их хранение в одном и том же архивном деле № 497, содержащем также другие документы 1947 г. Последующие документы, касающиеся темы главы 5 и находящиеся в РГАСПИ, сброшюрованы в архивном деле № 588, в котором хранятся документы 1948 г. Тем самым, январь 1948 г., как возможный месяц составления док. 5.4, полностью исключается.
БСЭ, издание 3, т. 14, 1973, столбец 972.
Иосиф Виссарионович оказался не первым, кто столь неуважительно высказался в адрес нобелевских наград, явно рассматривая как более престижную награду своего имени. За сорок лет до приводимого пассажа вождя пренебрежительно отозвался о них И. И. Мечников. Имея, правда, в виду иные резоны и не систему нобелевских премий в целом, а сугубо конкретную награду — Нобелевскую премию по физиологии и медицине. При посещении 30 мая(12 июня) 1909 г. Ясной Поляны Илья Ильич, удостоенный полгода назад премии 1908 г., отметил в беседе с Л.Н. Толстым, что в Каролинском институте, учреждении- наделителе премий по физиологии и медицине, «теперь никого из выдающихся учёных нет», и что лично он, получив незадолго до нобелевской награды премию Москвы,* «даваемую комитетом Международного конгресса врачей,... предпочитает первую».**
Премия Москвы была учреждена городской думой в честь открытия 7(19) августа 1897 г. в здании Большого театра XII сессии Международного медицинского конгресса. Премия имела постоянный статус и предназначалась для награждения выдающихся деятелей мировой медицины каждые четыре года, на очередных сессиях конгресса. Первую премию Москвы комитет XII конгресса присудил основателю Красного Креста Анри Дюнану, ставшему впоследствии также первым лауреатом Нобелевской премии мира.
* У Толстого. Яснополянские записки Д. П. Маковицкого. «Литерат. наследство». Т. 90. Кн.З. - М.: Наука, 1979. С. 423.
Соотнесение Сталиным понятия «милостыни» напрямую с вердиктами учрежде- ний-наделителей нобелевских премий вполне вероятно. Развернувшаяся в конце 40-х — начале 50-х годов в Советском Союзе антинобелевская кампания, временами выплёскивавшаяся на страницы массовой печати, несомненно инициировалась, как и другие идеологические кампании, лично Сталиным.
Описанный эпизод («Вопросы истории», №5, 1998, с. 26) мог иметь место на заседаниях по утверждению списков лауреатов Сталинской премии 1948 или 1949 гг. Летом 1949 г., после решения политбюро от 13.7.1949 г. «О журнале „Большевик66», Шепилов был отстранён от руководства отделом пропаганды и агитации, уволен из ЦК ВКП(б)* и, таким образом, уже не мог присутствовать на подобных мероприятиях.
* «Вопросы истории», №6, 1998, с. 19™20.
По сравнению с док. 5.3, составленным в 1945 г., при перечислении в 1948 г. персоналий, «обиженных» нобелевскими комитетами, выпали фамилии П.Л. Капицы, Г.С. Ландсберга, Л.И. Мандельштама и А.П. Орехова. Если акад. Орехов опущен по вполне объективным обстоятельствам — его научные достижения по значимости не отвечали критериям, которыми руководствуются нобелевские комитеты,* то отсутствие остальных трёх учёных имело откровенно политическую подоплёку. Акад. Капица в 1946 г. по распоряжению Сталина был снят со всех занимаемых им административных постов,** а Ландсберг и Мандельштам (последний посмертно) в ходе начавшейся в 1948 г. очередной идеологической кампании попали в травимую категорию «антипатриотов».***
Кроме того, как отмечено в примечании 10 к док. 5.3, кандидатура Орехова никогда не фигурировала в числе номинантов на Нобелевскую премию.
* См. «Пётр Леонидович Капица. Воспоминания. Письма, документы». (Составители Е.Л. Капица и П.Е. Рубинин). — М.: Наука, 1994.
** См. примечание 12 к главе 2.
В блокноте П.Н. Поспелова имеется запись, датированная 13.4.1948: «Менделеевский к[омите]т (международные] премии) Горьковский к[омите]т”"».*
Запись эта не оставляет сомнений, что главный редактор газеты в середине апреля знал о разработанном в Агитпропе проекте учреждения в Советском Союзе международных премий.
* РГАСПИ, фонд 629, опись 1, ед. хр. 97, л. 98.
«Архивы Кремля и Старой площади», №5, 1993, с. 109.
Во второй половине 50-х гг. ещё один сын высокопоставленного лица, на этот раз руководителя государства Н.С. Хрущёва, вступил в домашнюю полемику с отцом по поводу антинаучности взглядов Лысенко. «Я пытался, — вспоминал
С.Н. Хрущёв в беседе с корреспондентом газеты „Известия66 почти полвека спустя после упоминавшихся им событий, — доказать, что генетика существует, а он был убеждён, что его советники лучше знают, что её быть не может. Он меня тогда чуть из дома не выгнал».* Политический крах карьеры Лысенко пришёлся на 26 июня 1964 г. Тогда на общем собрании АН СССР при очередных выборах новых членов Академии была дружно забаллотирована кандидатура ближайшего его сподвижника Н.И. Нуждина, несмотря на категорическое требование Лысенко отложить тайное голосование и угрозу немедленно проинформировать о происходящем ЦК КПСС.
* «Известия», 22.8.2002, с. 2.
Полтора месяца спустя, как свидетельствуют дневниковые записи заместителя председателя СМ СССР В. А. Малышева, датированные 31 мая-1 июня 1948 г., Ю.А. Жданов на заседании политбюро, на котором рассматривались представленные на Сталинскую премию научные работы, попытался высказаться по поводу книги одного из сподвижников Лысенко. Критику он сопроводил уверениями, что сказанное — это его личное мнение. В ответ последовала сталинская острастка: «У нас в партии личных взглядов и личных точек зрения нет, а есть взгляды партии».*
* «Источник», №5, 1997, с. 135.
6.5.1946 Маленков был снят с должности секретаря ЦК ВКП(б) и руководителя секретариата и оргбюро ЦК. Основанием для этого послужила очередная провокация Сталина с арестом и осуждением руководителей авиационной промышленности и командования Военно-воздушными силами Советской армии.* Маленков, являвшийся ответственным представителем ЦК по приёмке боевой авиационной техники, был обвинён Сталиным в ротозействе и непринятии действенных мер в обеспечении качественного контроля поступавших в армию самолётов.**
* В судебном процессе, проходившем 10-11.5.1946, Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила министра авиационной промышленности СССР А. И. Шахурина, главного маршала авиации, главнокомандующего ВВС СА А. А. Новикова и других подельников по сфабрикованному делу к длительным срокам тюремного заключения. Одному из обвиняемых, маршалу авиации С.А. Худякову, в числе обвинений предъявлена была достаточно экзотичная для 1946 г. претензия, что тот с целью злонамеренного сокрытия своего происхождения русифицировал имя и фамилию, будучи на самом деле Арменаком Артемьевичем Ханферянцем. Цодобные обвинения стали обыденными несколько позднее, после спровоцированной тем же Сталиным в 1949 г. кампании борьбы с космополитизмом (см. главу 6).
**Р.Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945-1991. Новосибирск, изд-во «Сибирский хронограф», 2000, с. 35, 36, 45.
29 Отказ ведущих специалистов Лечсанупра Кремля согласиться с её расшифровкой ЭКГ, правильность которой затем подтвердили результаты вскрытия, подтолкнул Тимашук к мысли обратиться за помощью в надзорные органы. Первое письмо она направила 29.8.1948 на имя начальника Главного управления охраны МГБ СССР Н.С. Власика (док. 5.24), а после кончины Жданова — ещё два письма в адрес секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова, курировавшего на Старой площади кадровые вопросы. Ответа на свои обращения Тимашук не получила, хотя имеется документированное подтверждение, что её, по крайней мере, первое письмо на имя Власика было передано Стали-
ну 30 августа через министра госбезопасности В. С. Абакумова. Как отметил Г. В. Костырченко, авторитетный исследователь последних лет жизни вождя, «подозрительный и обычно скорый на расправу Сталин почему-то на сей раз не стал проводить расследование,... а собственноручной резолюцией распорядился отправить письмо Тимашук в архив».* Жданову же, за два дня до кончины, Егоров и Майоров 29 августа разрешили вставать с постели, гулять по парку и смотреть кино.** Письма лежали без движения четыре года, вплоть до второй половины 1952 г., когда на Лубянке, по санкции Сталина, начали готовить ставшую последней масштабную провокацию вождя — «дело врачей» (см. главу 7 и примечание 2 к ней). Героиней «разоблачения» пропаганда объявила Тимашук. Она была награждена 20.1.1953 орденом Ленина с формулировкой «за помощь, оказанную Правительству в деле разоблачения врачей-убийц». Однако к основной массе жертв этой откровенно антисемитской акции она не имела никакого отношения.***
Правота Тимашук в оценке событий 28-30.8.1948 не подлежит сомнению,**** что позволяет предположить существование прямой заинтересованности в самых высших властных сферах «помочь» больному Жданову побыстрей дождаться фатального конца. Один из возможных посылов к этому — начавшаяся подготовка к фабрикации «ленинградского дела», завершившаяся массовыми арестами во второй половине 1949 г. партфункционеров из прежнего и нынешнего ленинградского руководства и расстрелами в 1950 г. Подвергать репрессиям «главного ленинградца» Жданова в планы Сталина могло не входить.***** Хотя бы потому, что вскоре после смерти отца Ю.А. Жданов стал мужем его дочери Светланы. Рычагов для того, чтобы заставить ведущих специалистов Кремлёвской больницы поступаться профессиональной честью и не заметить очевидного, у Сталина и его окружения имелось более чем достаточно. Отсюда и странная слепота светил советской медицины...
Г. В. Костырченко. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. — М.: Междунар, отношения, 2001. С. 640.
* Из записи Егорова в истории болезни Жданова от 28.8.1948: «Рекомендовано. .. увеличивать движение, с 1 сентября разрешить поездки на машине. 9 сентября решить вопрос о поездке в Москву»; там же.
*** В опубликованном 13.1.1953 в советских газетах под рубрикой «Хроника» сообщении «Арест группы врачей-вредителей» перечислены девять фамилий виднейших представителей советской медицины, из которых только три принадлежали этнически русским врачам — упоминавшимся Виноградову, Егорову и Майорову; все остальные были евреями. После прекращения «дела врачей» и освобождения узников из-под стражи Тимашук была лишена награды; как формулировалось в опубликованном 4.4.1953 сообщении, «Президиум Верховного Совета СССР постановил отменить указ от 20 января 1953 г... как неправильный, в связи с выявившимися в настоящее время действительными обстоятельствами».
**** После смерти Сталина, когда в ходе проверки следственных материалов, предпринятой новым руководством МВД СССР, «дело врачей» затрещало по швам, Виноградов в записке от 27.3.1953 на имя министра Л.П. Берия писал из тюремной камеры: «Всё же необходимо признать, что у А. А. Жданова имелся инфаркт, и отрицание его мною, профессорами Василенко и Егоровым, докторами Майоровым и Карпай было с нашей стороны ошибкой. При этом злого умысла у нас не было»; Костырченко, с. 642.
**** После убийства в 1934 г. лидера ленинградских большевиков С.М. Кирова Сталин определил на это место Жданова, на котором тот пребывал до
1944 г. Все главные фигуранты «ленинградского дела» (Н. А. Вознесенский, А. А. Кузнецов, П.С. Попков, М.И. Родионов и др.) по работе были с ним тесно связаны и в немалой степени являлись его ставленниками. Невозможно представить, чтобы организаторы «дела» смогли бы обойтись в фабрикации обвинительного материала без вызова для свидетельских показаний этой ключевой для Ленинграда фигуры. Неслучайно, надо думать, что увольнения сподвижников Жданова с занимаемых высоких постов начались лишь через полгода после смерти патрона. Аресты прошли в августе-октябре 1949 г., а 1.10.1950 они были расстреляны. В пользу такого довода ныне свидетельствуют как протоколы допросов обвинявшихся по «ленинградскому делу», так и заявления тех из осуждённых, кого приговорили к длительным срокам заключения и которые после смерти Сталина обратились с ходатайствами о реабилитации. Один из них, бывший секретарь Ярославского обкома ВКП(б), до того — второй секретарь Ленинградского обкома, И.М. Турко сообщил в 1954 г. на допросе у генерального прокурора СССР Р. А. Руденко: «Путинцев (следователь по особо важным делам Следственной части МТБ СССР А. В. Путинцев — А.Б.) вызвал меня и предложил подписать заранее составленный им протокол моего допроса. На моё замечание, что в этом протоколе всё неправда и возводится клевета на А. А. Жданова, Путинцев заявил, что они ведут следствие невзирая на лица. Я отказался подписать этот протокол, тогда Путинцев меня избил и бросил в карцер. В результате... я потерял способность к сопротивлению и подписал всё, что мне предлагал следователь». См. сб. «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953». - М.: РОССПЭН, 2002. С. 309.
Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) было понижено в ранге до уровня отдела 10.7.1948; это явилось одним из последствий скандала с выступлением Юрия Жданова против Лысенко и вызванного этим недовольства Сталина.
Дата передачи секретарём ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецовым материалов Шепилова в архив сама по себе достаточно информативна. Это произошло 21.7.1948 (см. док. 5.8 и 5.11), практически одновременно с возвращением Маленкова в июле 1948 г. в ЦК ВКП(б) и за месяц до передачи Шепиловым 19.8.1948 пакета документов по премиям на официальное рассмотрение в секретариате ЦК. То есть намерение прекратить бесперспективную эксплуатацию темы о конкуренции с учреждениями Нобелевского фонда созрело в ЦК ВКП(б) задолго до постановления секретариата от 20.8.1948 (док. 5.20), и Кузнецов, сразу после смены руководства ЦК, поспешил переправить в архив накопившуюся у него документацию Шепилова по премиям.
В декабре 1947 г. заказ в АН СССР был ориентирован на создание проектов медали и диплома для лауреатов международной премии, которую тогда предполагалось именовать Ленинской (см. док. 5.5).
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 405, л. 222, 223.
Постановление Совета народных комиссаров СССР от 22.3.1943 «О присуждении Сталинских премий за а) выдающиеся изобретения и б) коренные усовершенствования методов производственной работы за 1942 год».*
* «Правда», 24.3.1943, с. 2.
В подобном лоббировании не стеснялись принимать деятельное участие даже сами претенденты на награду. Яркий пример тому — история с выдвижением на Сталинскую премию грузинского писателя К.С. Гамсахурдиа. Узнав по своим
каналам об отклонении в 1944 г. его кандидатуры Комитетом по сталинским премиям, он через лично знакомого ему заместителя председателя СНК СССР Л.П. Берия попытался надавить на комитет и вынудить изменить принятое решение (док. 5.24). Сделать это не удалось только потому, что в 1944 г. от присуждения премий за 1943 г. было решено в правительстве отказаться; награждение сразу за два года (1943 и 1944) состоялось лишь в конце января 1946 г.
Дверь для подобного абсурда была широко распахнута Положением о сталинских премиях, утверждённым СНК СССР 25.3.1940. Один из пунктов Положения гласил: «Работы в области науки и военных знаний и описание изобретений представляются на любом языке в трёх экземплярах, отпечатанных на пишущей машинке или типографским способом». В письме на имя заместителя председателя СМ СССР В.М. Молотова от 1.6.1946 заместитель председателя Комитета по сталинским премиям в области науки и изобретательства С. В. Кафтанов обратил внимание на это нетерпимое обстоятельство и просил в подготавливаемом новом Положении предусмотреть оценку работ «в области науки только после их опубликования».* Конкретных обстоятельств в пользу такой инициативы у Кафтанова имелось более чем достаточно. Одним из примеров тому стала жалоба, направленная в ЦК ВКП(б) 2.4.1945 профессором Московского университета Н.И. Кобозевым; в ней, помимо прочего, высказывалась претензия по поводу того, что его работа «Принцип ансамбля и агрегации в катализе» снята в Комитете по сталинским премиям с рассмотрения. Жалобу из секретариата ЦК передали для проверки в управление пропаганды и агитации. 9.11.1945 в адрес секретаря ЦК Г.М. Маленкова был направлен ответ, который вместе с руководством Агитпропа подписал и Кафтанов. В письме констатировалось, что секция химических наук Комитета, рассмотрев работы Кобозева, представленные на награду в рукописном виде, единогласно постановила «отложить решение вопроса» о премировании... до окончания опубликования их в печати и до более широкого ознакомления с ними научной общественности». «Пересматривать решение секции и Комитета по сталинским премиям, — отметили далее авторы письма, — нет оснований».**
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 400, л. 49-50.
* Там же, ед. хр. 363, л. 57-59.
Документ 5.1
Проект постановления ЦК ВКП(б) «Об учреждении международных премий Советского Союза за высшие научные достижения»; на штампе получения документа техническим секретариатом оргбюро ЦК ВКП(б) дата 6.12.1947 и №93879.
Утвердить следующий текст Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международных премий Советского Союза за высшие научные достижения»:
«В целях содействия прогрессу человечества в его борьбе за овладение силами природы и для поощрения выдающихся деятелей мировой культуры Президиум Верховного Совета Союза ССР постановляет:
Учредить ежегодные международные премии Советского Союза за высшие научные достижения в области: а) физики, б) химии, в) биологии, г) медицины, д) геологии, с) математики.
Установить, что каждая премия Советского Союза состоит:
из денежной части размером в 300 тыс. рублей в советской или иностранной валюте;
из диплома;
из золотого нагрудного значка лауреата;
из золотой настольной медали с изображением: для премий в области физики — М.В. Ломоносова, для премий в области химии — Д.И. Менделеева, для премий в области биологии — И.П. Павлова, для премий в области медицины — Н.И. Пирогова, для премий в области геологии — А.П. Карпинского, для премий в области математики — Н.И. Лобачевского.
Установить, что международные премии Советского Союза за высшие научные достижения присуждаются специальным Комитетом по Международным премиям Советского Союза в области естественных наук, с последующим утверждением Президиумом Верховного Совета Союза ССР.
Выдачу премий производить в „День Победы" 9 мая каждого года. Первые премии присудить в 1947 году.1
Утвердить Положение о международных премиях Советского Союза в области естественных наук».2
В левом нижнем углу л. 1 — карандашная отметка: «Тов. Шепилову. Ведерникова. 6.12.47».
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 497, л. 1-2.
В док. 5.3 дата первого присуждения премии смещена на 1948 год.
К проекту постановления ЦК ВКП(б) приложены проект положения о премиях (там же, л. 3-5) и таблица распределения лауреатов Нобелевской премии в области науки по странам за 1901-1944 гг. (там же, л. 6); не публикуются.
Документ 5.2
Справка на № 93879 (док. 5.1), поданная бывшим заведующим отделом науки С. Г. Суворовым1 в технический секретариат оргбюро ЦК ВКП(б) 9.12.1947.
Настоящий документ, вместе с отсутствующей здесь запиской,2 подготовлен мною в 1945 г. и представлен в Управление пропаганды и агитации, но доложен ЦК ВКП(б) нс был. По просьбе т. Кузнецова А. А.3 этот документ был ему показан в начале декабря 1947 г. и от него получено указание подготовить новый документ по тому же вопросу с некоторыми изменениями.
Полагаю, что данный документ должен быть сдан в архив, либо же рассекречен и уничтожен.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 497, л. 7.
За серьёзный служебный проступок Суворов, физик по образованию, назначенный заведующим вновь образованного в системе Агитпропа отдела науки ещё
в 1942 г., до того будучи директором Гостехиздата, 4.11.1947 решением Оргбюро ЦК был снят с должности с объявлением строгого выговора, а 15.1.1948 уволен из аппарата ЦК.* За день до составления данного документа, 8.12.1947, состоялось решение секретариата ЦК о назначении заведующим отдела науки Ю. А. Жданова.**
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 953, л. 140; официально увольнение было подтверждено постановлением секретариата ЦК 2.4.1948 (там же, опись 116, ед. хр. 344, пункт 251).
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 975, л. 132.
Судя по содержанию, запиской от 1945 г., о которой, как об отсутствующей, упомянул автор письма, является док. 5.3.
Секретарь ЦК ВКП(б).
Документ 5.3
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александров и зав. отделом науки С. Г. Суворов1 секретарю ЦК А. А. Жданову; даты нет. № 97319.
Управление пропаганды и агитации просит ЦК ВКП(б) принять постановление, утверждающее Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении международных премий Советского Союза за высшие научные достижения».
Наша отечественная наука на протяжении более двухсот лет2 сделала много важных открытий, положила начало многим научным теориям, дала миру немало крупных учёных, которыми по праву гордится наш народ...
Несмотря на огромную роль отечественной науки и на сё фактическое влияние на развитие науки мировой, проявляющееся особенно интенсивно последние десятилетия, организационно влияние нашей науки среди учёных других стран почти ничем нс закреплено. Многие страны: США, Англия, Франция и другие — в определённые периоды времени присуждают международные премии за научные труды в виде почётных дипломов, а чаще всего в виде золотых медалей имени своих учёных. А такая сравнительно скромная по своему научному уровню страна, как Швеция, выступает в качестве арбитра и ценителя уровня научных работ во всех странах, так как она присуждает «нобелевские премии» учёным всех стран за лучшие работы в области физических, химических, физиологических и медицинских наук, а также за художественные произведения и за «содействие делу мира».
Эти нобелевские премии высоко расцениваются в мировом общественном мнении учёных: присвоение звания лауреата Нобелевской премии равноценно признанию наличия у лауреата трудов мирового класса. Действительно, лауреаты нобелевских премий являются крупнейшими учёными мира.
Однако мировая слава нобелевских премий нс может скрыть от нас того факта, что шведские нобелевские комитеты на протяжении сорока с лишним лет проводят прогерманскую и антирусскую политику,3 даже
при присуждении премий в области естественных наук, нс говоря уже о премиях за литературу и за содействие делу мира.
По количеству лауреатов Нобелевской премии на первом месте стоят немцы. Из 132 лауреатов в области науки на долю Германии приходится 38 человек или около 30% всех премий! Число лауреатов из следующей по месту страны Англии — уже резко снижается до 22-х человек или около 17% всех премий. Сама Швеция по числу лауреатов — 7 человек — находится на 5 месте, тогда как Россия — СССР разделяет 13-17 места, наряду с такими странами, как Тунис, Испания, Венгрия, Югославия,4 Индия. Германия получила почти половину всех премий в области химии, около трети всех премий в области физики.
По шведской статистике из России лауреатом за научные труды является лишь один человек — акад. И.П. Павлов. Лауреата И.И. Мечникова шведы считают представителем Франции, так как к моменту присуждения ему премии в 1908 году он уже свыше 25 лет работал в этой стране и состоял директором Пастеровского института5; да и то премия была присуждена Мечникову пополам с немцем Эрлихом.
Нс присуждать премии И.П. Павлову было невозможно, ибо его труды признал весь мир ещё до того, как это сделали шведские нобелевские комитеты.6 Некоторые наши учёные утверждают, что Нобелевская премия была присуждена Павлову после демонстраций шведского демократического студенчества в пользу присуждения премии именно ему/ Труды же многих других наших учёных шведы так и нс признали. Нобелевским комитетом были обойдены изумившие весь научный мир искусные экспериментальные работы П.Н. Лебедева по обнаружению давления света.8 Обойдены работы К. А. Тимирязева по фотосинтезу растений, теоретические изыскания А.М. Ляпунова — основателя теории устойчивости, труды Н.К. Жуковского и С. А. Чаплыгина — творцов теории современной авиации, работы А.Н. Крылова — основоположника современного кораблестроения и кораблевождения. Все эти труды стали классическими, вошли в сокровищницу мировой науки, но не нашли признания нобелевских комитетов.9 Более того, нобелевские комитеты присуждали премии за научные достижения учёным различных стран и нс замечали аналогичных или даже более ценных работ в той же области у советских учёных. Так, в 1913 году была присуждена премия голландцу Камерлинг-Оннесу за исследования свойств вещества при низких температурах, но обойдены работы Капицы, который несколько лет спустя произвёл более ценные исследования веществ, при температурах более низких, чем это было у Ка- мсрлинг-Оннсса, при этом открыл принципиально новое явление сверхпроводимости гелия.10 В 1930 году была присуждена Нобелевская премия индусскому профессору Раману за открытие комбинационного рассеяния молекул, хотя всем учёным известно, что раньше Рамана это явление теоретически предсказали и практически открыли советские учёные акад. Мандельштам и чл.-корр. Ландсберг; правда, их работы вышли из печати на один-два месяца позднее работы Рамана,11 но в других аналогичных случаях нобелевские комитеты считали возможным делить премию попо-
лам. Обойдены замечательные исследования проф. Орехова,12 открывшего несколько десятков новых алколоидов и установившего их строение, в то же время за работы такого же порядка присуждены премии Карреру (Швейцария) и Хеуэрзу (Германия).13
Таким образом, наша отечественная наука представлена всему миру в кривом зеркале нобелевских комитетов,14 с которыми весьма считаются зарубежные учёные.
Было бы целесообразно, чтобы Советский Союз роль ценителя достижений мировой науки взял на себя, учредив в целях содействия прогрессу человечества в его борьбе за овладение силами природы и для поощрения выдающихся деятелей мировой культуры международные премии Советского Союза за высшие научные достижения. Это дало бы возможность советским учёным завязать и организационно закрепить связи с зарубежными учёными; это помогло бы создать у западной интеллигенции правильное представление об уровне советской науки.
Подавляющее большинство учёных демократических стран воспримет Указ об учреждении международных премий Советского Союза как новое свидетельство его прогрессивной роли и, несомненно, охотно выступит в качестве соискателей премий Советского Союза.
Представляемые проекты документов предусматривают следующие основные положения о премиях:15
.4) решения Комитета утверждаются Президиумом Верховного Совета СССР, а премии вручаются в день Победы 9 мая каждого года; первые премии присуждаются в 1948 году;
кандидаты на соискание премий могут быть выдвинуты крупнейшими советскими научными организациями, перечисленными в Положении — академиями наук СССР и союзных республик, некоторыми наиболее крупными университетами и институтами; право выдвижения соискателей предоставляется также лауреатам международных премий Советского Союза;
каждый лауреат должен по возможности получать премию лично и обязан не позднее ближайшего по присуждении премии полугодия прочитать в Советском Союзе публичный доклад об итогах и перспективах развития той области наук, в которой лауреат работает, и о своих в ней достижениях, удостоенных премии; ...
Нобелевская премия также состоит из денежной части размером в 8 тыс. фунтов стерлингов, по теперешнему курсу около 160 тыс. рублей, диплома и золотой медали (с изображением учредителя Нобеля). Порядок выдвижения соискателей и порядок выдачи премий преднамеренно оставлен такой же, какой установлен для нобелевских премий.16
Прилагаются: проект Постановления ЦК ВКП(б), утверждающего Указ Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международных премий Советского Союза за высшие научные достижения;17 проект „Положения о международных премиях Советского Союза44»; список лауреатов нобелевских премий в области науки за 1901 —1944 гг., таблица распределения лауреатов нобелевских премий в области естествен-
ных наук по странам; извлечения из Положения о нобелевских премиях.18
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 497, л. 8-12.
На документе имеется собственноручная подпись Суворова, но отсутствует виза начальника управления пропаганды и агитации Александрова, без которой документ не мог быть направлен секретарю ЦК ВКП(б). Трудно предположить, что документ мог готовиться без ведома Александрова. Скорее к моменту его готовности в 1945 г. идея организации международной премии для руководства ЦК перестала быть актуальной. Зная об этом, Александров не стал визировать документ и направил его в архив.
В 1945 г. исполнилось 220 лет со дня основания в России Академии наук.
Ещё раз отметим, что наиболее вероятное время появления настоящего документа — середина 1945 г. (см. примечание 1 к данной главе), то есть вскоре после победоносного завершения войны в Европе. Отсюда и пассаж по части «прогерманской политики». Через год-два, с началом «холодной войны», этот пропагандистский штамп уступит место инвективам в адрес недавних союзников по разгрому гитлеровской Германии, Великобритании и США, а нобелевские учреждения будут объявлены прислужниками англо-американского империализма.
Явная ошибка; среди лауреатов Нобелевской премии по разделам науки не было и до сих пор нет гражданина Югославии.
См. примечания 2 к док. 5.6 и 1 к док. 5.12.
Упоминание комитетов во множественном числе в данном случае неуместно; вопрос о присуждении премии Павлову рассматривался в Нобелевском комитете по физиологии и медицине.
Сведений о демонстрациях в Швеции в поддержку присуждения премии Павлову нет; скорее всего, это сообщение надумано.
См. главу 1.
Перечисленные учёные, за исключением П.М. Лебедева, не номинировались на Нобелевскую премию.
Данный экскурс в историю науки характеризует низкую компетентность автора документа. Камерлинг-Оннес обнаружил явление сверхпроводимости в 1911 г., когда Капице было 17 лет и он только что окончил реальное училище, а жидкий гелий получил ещё раньше, в 1908 г. «Принципиально новое явление» — сверхтекучесть гелия (в документе ошибочно поименованное сверхпроводимостью) Капица обнаружил в 1938 г., через 12 лет после смерти Камерлинг-Оннеса.
В 1978 г. за фундаментальные изобретения и открытия в области физики низких температур Капица был удостоен Нобелевской премии по физике.
Первая статья Ландсберга и Мандельштама об открытии ими явления комбинационного рассеяния появилась на три месяца позже первой статьи Рамана (см. главу 2).
Академик А.П. Орехов никем не выдвигался на Нобелевскую премию.
Нобелевскую премию по химии в 1937 г. разделил с Каррером уроженец Великобритании профессор Бирмингемского университета Хоуорс.
Подобные предвзятости в адрес нобелевских учреждений продолжают функционировать в России и в XXI веке. В предновогодних размышлениях академик
Г. С. Осипов из Института социально-политических исследований РАН задался вопросом, почему «у нас мало лауреатов Нобелевской премии». Ничтоже сумня- шеся, он сформулировал следующее исчерпывающее по своей незамысловатости объяснение: «Но многие из наших учёных не получили их по политическим мотивам». Дабы не показаться голословным, тут же перечислил тех, кого, по его мнению, обошли в Стокгольме: «...А Королёв, Келдыш, Александров, Вавилов и другие?!»* В качестве ремарки к цитируемому пассажу полезно напомнить, что А.П. Александров в совершенно ином свете оценивал деятельность нобелевских учреждений. В 1975 г. он констатировал: «...может нашим учёным меньше присуждают, чем американцам. Но главным образом всё-таки присуждают правильно» (см. док. 8.51). С.И. Вавилов не получил в 1958 г. премию по физике по причине смерти в 1951 г. (см. примечание 1 к главе 8), а выдающиеся достижения С.П. Королёва, М.В. Келдыша, как и самого Александрова, попросту не вписывались в рамки уставных требований к претендентам на нобелевские награды. Как, например, не соответствовал им и легендарный американский физик Роберт Оппенгеймер, который тоже не стал нобелевским лауреатом при всех его заслугах перед наукой...
* «Известия»-«Наука», 27.12.2002, с. 11.
Первые три пункта, повторяющие соответствующие пункты в док. 5.1, не публикуются.
Ошибочное утверждение; устав Нобелевского фонда подчёркнуто подразумевает только индивидуальное участие номинаторов в процедуре выдвижения кандидатов на премию и категорически не приемлет публичных выдвижений коллективами, что предусмотрено пунктом 5 настоящего документа.
См. док. 5.1.
Не публикуется.
Документ 5.4
Зам начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д.Т. Шепилов секретарю ЦК Л. Л. Жданову (без даты).1
Управление пропаганды и агитации вносит на утверждение ЦК ВКП(б) проект постановления «Об учреждении международной Ленинской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки, техники, ис- 9’’
кусства и литературы...»
Представляемые проекты документов предусматривают следующие основные положения о международной Ленинской премии:
учреждается ежегодная международная Ленинская премия Советского Союза за высшие творческие достижения в каждой из следующих областей:
а) общественные науки, б) медицинские и биологические науки, в) физико-математические науки, г) химические науки, д) геолого-географические науки, е) техника, ж) художественная литература, з) изобразительное искусство и музыка;
дата присуждения премий — день рождения Владимира Ильича Ленина 22 апреля;
каждая премия состоит: из денежной части, размером в 500 тыс. рублей, диплома и золотой нагрудной медали с изображением Ленина; лицам, удостоенным премии, присваивается звание лауреата Ленинской премии Советского Союза;...3
в очередном конкурсе могут быть рассмотрены предложения о трудах и произведениях, выполненных за последние 5 лет; первое присуждение премий состоится в 1949 году;
лауреаты Ленинской премии приглашаются прочитать в Москве публичную лекцию об итогах и перспективах развития той области науки или культуры, в которой лауреат работает.
В проекте постановления ЦК ВКП(б) предусматривается утверждение состава Комитета по международной Ленинской премии Советского Союза, который намечается в количестве 30 человек.
Президиум Академии наук СССР получил задание выработать в месячный срок макет диплома лауреата Ленинской премии, а также Золотой медали.
Проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международной Ленинской премии Советского Союза» и проект Положения «О международной Ленинской премии Советского Союза» разработаны Управлением пропаганды и агитации с участием академика С. И. Вавилова, академика А.Н. Несмеянова, академика Н.Г. Бруевича, академика Н.Н. Аничкова, С. В. Кафтанова и А. А. Фадеева.
Проекты постановления ЦК ВКП(б) и Указа Президиума Верховного Совета «О международной Ленинской премии Советского Союза» и проект Положения «О международной Ленинской премии Советского Союза» прилагаются.4
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 497, л. 32-34.
Дата получения документа в техническом секретариате оргбюро ЦК ВКП(б) — 27.1.1948.
Далее следует текст, полностью повторяющий текст док. 5.3, после его первого абзаца и до абзаца, начинающегося со слов «Представляемые проекты...» (с. 289-291).
Пункты 4-7 настоящего документа не публикуются.
Не публикуются.
Документ 5.5
Академик-секретарь АН СССР Н.Г. Бруевич заведующему от™ делом науки управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Ю. А. Жданову, от 13.12.1947, № 3123с.
Представляю проект письма скульпторам и художникам, привлечённым к участию в изготовлении проектов медали и диплома Международной премии имени тов. В.И. Ленина.1 Прошу доложить тов. Д.Т. Шепилову и сообщить мне Ваше решение.
Фамилии привлечённых скульпторов и художников перечислены в при- 9
латаемых проектах писем.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 497, л. 29.
Краткое содержание проектов писем (там же, л. 30-31): сроки предоставлений законченных проектов медали и диплома — 1.1.1948; проект медали оформляется в виде скульптуры диаметром 150 мм и скульптурным эскизом медали в натуральную величину; проект диплома должен состоять из оформленных четырёх страниц диплома и переплёта с форзацем; стоимость проекта медали 10 тыс. руб., а утверждённого проекта 15 тыс. руб.; стоимость проекта диплома 6 тыс. руб., а утверждённого проекта 10 тыс. руб.
Не публикуются.
Документ 5.6
Из «Справки о Нобелевском премиальном фонде»; составлена для ЦК ВКП(б) заведующим 5™м европейским отделом МИД СССР М. С. Ветровым 2.1.1948.
.. .1. Шведский Нобелевский Комитет.1
В задачу этого комитета входит административно-техническое управление ресурсами нобелевского фонда. Комитет состоит из 8 шведов, в том числе председателя, назначаемого шведским королём, и его заместителя. Остальные члены комитета являются представителями шведских организаций, присуждающих нобелевские премии. Из своего состава Комитет избирает директора, на котором фактически лежит всё руководство делами нобелевского фонда.
Председателем Шведского Нобелевского комитета с 1929 г. является известный шведский специалист права Яльмар Хаммаршельд. Его заместитель — президент средне-шведского кассационного суда, член Шведской Академии и председатель Шведского комитета международной помощи Биргер Эккеберг. Директором Нобелевского комитета с мая 1946 г. назначен дальний родственник председателя Комитета, член средне-шведского кассационного суда Свен Хаммаршельд.
Кроме того, в Комитет входит: секретарь Шведской Академии наук профессор Арне Вестгрен, профессор Каролинского института Карл Иоганн Бергстранд; доктор Аксель Равелин; член Шведской Академии, профессор литературы Мартин Ламм и др.
С 1901 г. по настоящее время в области науки и литературы Нобелевская премия была присуждена следующим русским учёным и писателям:
В 1904 г. И.П. Павлову, физиологу, в 1908 г. Илье Мечникову (медицина), как представителю французской науки2 и только в скобках было помечено «родился в России» и, наконец, белоэмигранту Ивану Бунину (по литературе), состоявшему во французском гражданстве.3
После Октябрьской революции Шведский Нобелевский Комитет неизменно игнорирует деятелей советской науки и литературы. В 1939 г. во
время финско-советской войны литературная премия, как демонстративный антисоветский акт, была присуждена финскому писателю Силланпяя.4 ...зарезервированная в 1945 году премия по химии была присуждена немецкому исследователю атомного ядра профессору Отто Ган,5 бывш. директору «Института Кайзера Вильгельма», работавшему по заданию Гитлера во время войны над атомной бомбой. После капитуляции Ган был увезён союзниками и спрятан где-то в США, где и продолжает работу для американской армии. Поскольку американцы отказались открыть местопребывание Гана,6 то премия осталась пока невручённой.7
Прибывший в 1945 году в Стокгольм, за получением премии, финн Виртанен проявил себя как злейший враг СССР; на пресс-конференции им было сделано следующее заявление: «Я очень критически отношусь к СССР. Пока считается возможным завоевание территории соседа — Карелии, -- но не даётся разрешения Германии на завоевание, по моему мнению, нельзя сотрудничать с Советским Союзом...С учёными СССР я не хочу иметь ничего общего...»
Вышеизложенным достаточно иллюстрируется характер всего Института «Нобелевского Фонда».
Реакционные традиции в выборе лауреатов нобелевских премий тем более не удивительны, что, например, в составе «18 бессмертных» т. н. Шведской Академии сидят такие матёрые фашисты, как личный друг Гитлера — Свен Гедин; литературовед профессор Бёёк и участник антисоветской компании в связи с выдачей Советскому Союзу интернированных гитлеровских солдат8 — профессор Нильс Анлунд и др.
В числе профессоров медицинского Каролинского института имеется известный Песта Хегквист, участник организованной Геббельсом «международной экспертизы» в Катынском лесу.9 Немало реакционеров входит также и в состав Шведской Академии наук.
Следует иметь в виду, что процедура присуждения и выдачи нобелевских премий давно уже взята в Швеции на откуп государственными властями и получила официальный характер. Внешне это находит своё выражение в том, что вручением премий занимается сам король, а по существу в том, что премии присуждаются государственными органами и выбор кандидатов, несомненно, производится в соответствии с видами шведской политики.
Институт Нобелевской премии используется шведскими правящими кругами для увеличения популярности своей страны за границей и для соискания особых симпатий к Швеции в научных и культурных кругах той или иной страны, где это представляется наиболее нужным, в зависимости от обстоятельств.
Норвежский Нобелевский Комитет.11
.. .Нобелевская премия мира за всё время существования фонда ни разу не присуждалась ни представителям дореволюционной России, ни представителям Советского Союза. В 1946 г. несколько групп государственных и общественных деятелей Финляндии, Норвегии, Швеции впервые выдвинули на Нобелевскую премию мира кандидатуру тов. А.М. Коллонтай.
Однако премия была присуждена двум, никому не известным, американцам.
В 1947 году, в числе прочих кандидатур, была снова выдвинута тов. А.М. Коллонтай, на этот раз совместно с Элеонорой Рузвельт. 10 декабря 1947 года «премия мира» была присуждена двум (английской и американской) квакерским организациям, как «пионерам» (с 1810 г.) движения за мир.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 44-48.
Под таким названием автор «Справки» подразумевает правление Нобелевского фонда.
^т0 утверждение автора документа в лучшем случае — свидетельство полной некомпетентности, в худшем — заведомая ложь. Мечников в момент присуждения Нобелевской премии действительно являлся заместителем директора Пастеровского института в Париже, сотрудником которого, по приглашению Луи Пастера, состоял с 1887 г. Но он никогда не отказывался от подданства Российской империи и награду получал как представитель России. На церемонию вручения премий 10 декабря 1908 г. он приехать не смог,* и потому, по существующему ритуалу, его представлял на торжестве посланник России в Стокгольме барон Ф.А. Будберг.** Тот же Будберг на нобелевском банкете произнёс от имени учёного благодарственное слово в адрес Каролинского института, присудившего почётную награду.***
В качестве отечественного учёного Мечников всегда воспринимался и в самой России, несмотря на многолетнюю работу в Париже. Так, московская газета «Русские ведомости», информируя читателя о предстоящем во время Всемирной выставки 1904 г. в Сент-Луисе (США, шт. Миссури) Международном конгрессе наук, сообщила, что для участия в нём персонально приглашаются «из числа русских учёных (курсив мой — А.Б.) профессора И. И. Мечников, И.П. Павлов, Ф.Ф. Мартенс и С.В. Виноградский».****
Побывал Мечников в Стокгольме и прочёл нобелевскую лекцию, полагающуюся по уставу Нобелевского фонда, весною 1909 г.
* Les prix Nobel en 1908. Stockholm, 1909, s. 7, 46.
** Там же, s. 47.
*** «Русские ведомости», 17.12.1903, с. 3.
Гражданства во Франции Бунин не имел (см. главу 2 и примечание 39 к ней); в протоколе Шведской Академии Франция фигурирует как место постоянного жительства; см. также примечание 1 к док. 5.12.
Утверждение небезосновательное. Политическая подкладка в присуждении Силланпяя Нобелевской премии 10 ноября 1939 г., когда дипломатический конфликт между Финляндией и Советским Союзом, предшествовавший началу военных действий 30 ноября, достиг наибольшего накала, проглядывается достаточно определённо. С другой стороны, нельзя игнорировать и иную сторону вопроса. Финский прозаик впервые был номинирован в 1930 г. и с тех пор его номинации повторялись ежегодно; уже в 1935 г. член Шведской Академии, лауреат Нобелевской премии по литературе 1916 г. К. Хейденстам настоятельно предлагал разделить премию того года между Силланпяя и финско-шведским автором Я. Хаммером (Espmark, р. 104).
Неточность; в 1945 г. О. Гану была присуждена Нобелевская премия по химии, зарезервированная с 1944 г.
Кроме О. Гана, среди номинантов Нобелевской премии по химии 1946 г. не указывается местопребывание немецкого химика С. Funk.
Ошибка. Проф. О. Ган прибыл для получения Нобелевской премии в Стокгольм 4.12.1946 в сопровождении супруги и английского майора Роналда Фрейзера, который, по поручению западных оккупационных властей в Германии, осуществлял охрану профессора; эти сведения, со ссылкой на газету «Dagens Nyheter» от 5.12.1946, зафиксировала в «Хронике событий за декабрь 1946 г. по шведской прессе» стажёр миссии СССР в Швеции Е. Афанасьева. Ею также отмечено о прибытии для тех же целей 8.12.1946 немецкого физика О. Штерна, лауреата Нобелевской премии 1943 г.*
* ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 257, л. 5, 6.
Видимо, имеются в виду граждане стран Балтии, воевавшие на стороне Германии.
Экспертиза была организована нацистскими властями весной 1943 г. на оккупированной территории Смоленской обл. после обнаружения в Катынском лесу массовых захоронений польских военнослужащих, взятых в плен Красной Армией в 1939 г. и расстрелянных НКВД в 1940 г.
Стопроцентная чушь!.. Нобелевский фонд и учреждения-наделители премий полностью независимы в своих решениях и действиях от государственных структур, а вручение нобелевских наград королём Швеции имеет сугубо представительский характер.
Этим подзаголовком автор «Справки» ошибочно уравнивает в юридическом смысле Нобелевский комитет в Осло с правлением Нобелевского фонда в Стокгольме, в то время как этот комитет, вместе с четырьмя другими комитетами в Стокгольме, является составной частью структуры Нобелевского фонда.
Англичанка Эмили Болч и американец Джон Мотт — хорошо известные борцы за мир. Относительно А.М. Коллонтай — примечание 2 к док. 4.24.
Документ 5.7
Устав Нобелевского фонда от 29.VL1900 года.
Далее следует машинописный текст Устава (не публикуется). На последнем листе текста внизу запись чернилами: «Перепечатано с издания Нобелевского Комитета на английском языке. Сер [гей] Суворов» (без даты).
На первом листе, выше заглавия, впечатано: «Разослать тт. Сталину И. В., Молотову В.М., Берия Л.П., Микояну А.И., Маленкову Г.М., Вознесенскому Н.А. 2.1-48 г. Жданов» (подпись факсимильная).
Внизу карандашная отметка о сдаче в архив 11.5.1948.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 66-74.
Документ 5.8
Товарищу Сталину. Направляю Устав Нобелевского фонда. 2 января 1948 года (без подписи))
Внизу карандашная запись: «Архив. 21.7.48. А.К.».2 РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 75.
Видимо, проект сопроводительного письма к тексту Устава Нобелевского фонда, подготовленного для Сталина.
Инициал секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова.
Документ 5.9
Церемониал вручения нобелевских премий лауреатам.
Текст не публикуется.
Ниже — машинописный текст: «Из книги: „Junk V. Die Nobel™ preistrager. Dreissig Jahre Nobelstifung. Wien-Leipzig, M. Winkler, 1930, S. 21-22.“ Переведено с немецкого и сверено с текстом научным сотрудником Государственной библиотеки им. В. И. Ленина тов. Кливинской 5 января 1948 года».
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 76-77.
Документ 5.10
Заместитель начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилов секретарю ЦК Л. Л. Кузнецову (без даты))
Направляю на Ваше рассмотрение проект письма товарищу Сталину;2 проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и Положение о Комитете по международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки; проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы» и Положение о Комитете по международной Горьковской премии в области художественной литературы.
Внизу справа карандашная отметка о сдаче в архив 30.3.1948.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 1.
Дата письма, несомненно, ранее 18.3.1948 (см. док. 5.11).
Речь идёт о первом варианте проекта письма Сталину; выдержку из него см. в док. 1.3. Проекты этого письма и других приложенных документов (РГАСПИ, там же, л. 2™ 15) не публикуются.
Документ 5.11
Заместитель начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилов начальнику управления, секретарю ЦК МЛ. Суслову? от 18.3.1948.
Направляю на Ваше рассмотрение направленные по Вашему указанию: проект постановления ЦК ВКП(б) «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и Положение о Комитете по международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки; проект постановления ЦК ВКП(б) «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы» и Положение о Комитете по международной Горьковской премии Советского Союза в области художественной литературы.2
В верхнем левом углу запись чернилами: «Тов. Жданову А. А. М.А. Суслов, 19/Ш».
В нижнем левом углу карандашная запись: «Архив. 21.7.48. А. К.»3
РГАСПИ, фонд 17, опись 125. ед. хр. 588, л. 16.
17.9.1947 М.А. Суслов сменил Г.Ф. Александрова на должности начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и был избран секретарём ЦК ВКП(б).
Проекты приложенных документов не публикуются.
Инициал секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецова.
Документ 5.12
Заместитель начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д.Т. Шепилов секретарю ЦК А. А. Жданову (без даты).
Управление пропаганды и агитации вносит на утверждение ЦК ВКП(б) проекты постановлений «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области литературы и искусства».
Известно, что в настоящее время в качестве арбитра достижений в области науки и литературы во всех странах выступает такая скромная по своему научному уровню и литературным достижениям страна, как Швеция, так как она присуждает международные «нобелевские премии»
за лучшие работы в области физических, химических, физиологических и медицинских наук, а также за литературные произведения и за «содействие делу мира».
На протяжении сорока шести лет своего существования Нобелевский комитет проводил и проводит враждебную антирусскую-антисоветскую политику, даже при присуждении премий в области естественных наук, нс говоря уже за литературу и за «содействие делу мира». По количеству лауреатов Нобелевской премии на первом месте стоят немцы, вслед за ними — страны англо-американского блока. За период 1901 — 1944 гг. из всех 132 лауреатов, получивших премии за научные достижения, на долю Германии приходится 38 человек, или около 30%, на долю Англии — 22 лауреата, или около 17%, на долю США и Франции — по 18 лауреатов, или около 14% для каждой из этих стран. Россия-СССР разделяет 13-17 места наряду с такими странами, как Венгрия, Тунис, Испания, Индия, после Швейцарии, Австрии и других второстепенных стран.
По шведской статистике из России лауреатом Нобелевской премии является лишь один человек — академик И.П. Павлов. Лауреата И.И. Мечникова шведы считают представителем нс России, а Франции.1
Имеется немало фактов, показывающих, что шведы демонстративно нс признавали достижения наших отечественных учёных. Так, Нобелевским комитетом были обойдены изумившие весь научный мир искусные экспериментальные работы Лебедева по обнаружению давления света,2 а также работы Тимирязева по фотосинтезу растений, теоретические изыскания Ляпунова — основателя теории устойчивости, труды Жуковского и Чаплыгина — творцов современной авиации, работы Крылова — основателя науки о кораблестроении и кораблевождении. Нобелевский комитет проводил дискриминационную политику в отношении нашей отечественной науки, присуждая премии иностранным учёным, хотя имелись аналогичные работы, выполненные в нашей стране.
Нобелевские премии демонстративно присуждаются врагам народной демократии, злостным антисоветским клеветникам, вроде Андрэ Жида.4
В современных условиях задачу поощрения передовой культуры и роль арбитра в оценке научных и культурных достижений во всех странах должен взять на себя Советский Союз, как самая передовая страна в мире. В этих целях было бы правильно учредить международную Менделеевскую премию Советского Союза за высшие достижения в области науки и международную Горьковскую премию Советского Союза за высшие достижения в области литературы и искусства, присуждаемые через год, поочерёдно.
Учреждение международных премий за высшие достижения в области науки и культуры ещё более повысит авторитет Советского Союза в глазах передовых людей, ускорит процесс дифференциации интеллигенции в капиталистических странах, консолидирует демократически настроенных деятелей науки, искусства и литературы, а также усилит влияние Советского Союза в кругах интеллигенции дружественных стран Восточной Европы.
Представляемые проекты документов предусматривают следующие основные положения о международных Менделеевской и Горьковской премиях.
Учреждается международная Менделеевская премия Советского Союза за высшие научные достижения в каждой из следующих областей: а) общественные науки, б) медицинские и биологические науки, в) физикоматематические науки, г) химические науки, д) геолого-географические науки;
учреждается международная Горьковская премия Советского Союза за высшие творческие достижения в каждой из следующих областей: а) художественная литература, б) кино, в) изобразительные искусства, г) музыка;
международные Менделеевская и Горьковская премии присуждаются через год, поочерёдно;
дата присуждения премий — день Великой Октябрьской социалистической революции 7 ноября;
каждая премия состоит: из денежной части, размером в 300 тыс. рублей, диплома и золотой нагрудной медали с изображением Менделеева или Горького, соответственно; лицам, удостоенным премии, присваивается звание лауреата Менделеевской или Горьковской премии Советского Союза, соответственно;
премии присуждаются за исследования, способствующие прогрессу науки и техники и улучшению жизни народов, за произведения искусства и литературы, направленные на развитие идей гуманизма, укрепление демократического мира между народами;
на конкурс могут быть представлены только научные труды и произведения художественной литературы, опубликованные в печати; произведения искусства, представленные в Комитет для обозрения;
премии присуждаются специальными Комитетами, с последующим утверждением Президиумом Верховного Совета Союза ССР, и вручаются лауреату Председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР в присутствии членов Правительства, представителей дипломатического корпуса, а также представителей научных, литературных, художественных и общественных организаций Советского Союза;
кандидатом на соискание премии может быть выдвинут любой гражданин, вне зависимости от национальности, расовой принадлежности, пола и гражданства;
в очередном конкурсе могут быть рассмотрены предложения о трудах и произведениях, выполненных за последние пять лет; первое присуждение Горьковской премии состоится в 1948 году, Менделеевской в 1949 году;
лауреаты Менделеевской и Горьковской премий приглашаются прочитать в Москве публичную лекцию об итогах и перспективах развития той области науки или культуры, в которой лауреат работает.
В проектах постановлений ЦК ВКП(б) предусматривается утверждение состава Комитетов: по международной Менделеевской премии Советского
Союза в количестве 21 человек; по международной Горьковской премии Советского Союза в количестве 19 человек.
Проекты Указов Президиума Верховного Совета Союза СССР об учреждении международных премий Советского Союза и проекты Положений о премиях разработаны Управлением пропаганды и агитации с участием академика С. И. Вавилова, академика А.Н. Несмеянова, академика Н.Г. Бруевича, академика Н.Н. Аничкова, С. В. Кафтанова и А. А. Фадеева.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 20-23.
Число лауреатов Нобелевской премии по физиологии и медицине от России преднамеренно занижено. На самом деле их двое. Мечников, работая в Париже, не терял российского подданства. Он — не единственный из лауреатов, кто работал за рубежом, но награду получал в рассматриваемый период под флагом своей родины. Таковы голландский химик Дебай из Института кайзера Вильгельма в Берлине, австрийский медик Ландштайнер из Рокфеллеровского института в Нью-Йорке и т. д. Утверждения же автора документа, что Мечникова «шведы считали представителем не России, а Франции», попросту лживы. Нет ни одного издания Нобелевского фонда, от «Les Prix Nobel» до выходящих каждые два года «Nobel Foundation directory», где бы после фамилии русского учёного не стояло на первом месте слово «Россия». На церемонии вручения нобелевских наград в 1908 г. русский посланник Ф.А. Будберг представительствовал на равных правах с посланниками Великобритании, Германии и Франции, чьи граждане в том же году также получили Нобелевскую премию, а российский флаг развевался рядом с флагами перечисленных государств. Российское подданство Мечникова всегда учитывалось во всех статистических сводках, например, в статье из английского журнала «Discovery», опубликованной в 1946 г., за два года до появления рецензируемого пассажа агитпроповского чиновника.*
* «Discovery», 7, № 10, 1946, р. 296.
См. главу 1.
Симптоматично, что в данной фразе не упоминаются имена советских учёных Г.С. Ландсберга и Л. И. Мандельштама, хотя имеется в виду прежде всего Нобелевская премия по физике 1930 года за открытие спектров комбинационного рассеяния (см. главу 2); надо думать, что умолчание преднамеренное и непосредственно связано с кампанией государственного антисемитизма, принимавшей в 1948 г. всё большие масштабы (см. также примечание 12 к главе 2).
Приведённую инвективу породила появившаяся в конце 1936 г. книга А. Жида «Возращение из СССР». В ней писатель поделился впечатлениями, вынесенными после поездки по стране с 17 июня по 24 августа того же года, во время которой он получил личную аудиенцию у Сталина, выступал с трибуны Мавзолея на Красной площади на похоронах М. Горького и т. д. Общение с руководством СССР и простыми людьми после мучительных раздумий заставило его отказаться от многих иллюзий о советском обществе, где, как думал ранее, «утопия становилась реальностью»,* и прийти к жёсткому выводу, что «...вскоре от этого прекрасного героического народа, столь достойного любви, никого более не останется, кроме спекулянтов, палачей и жертв».** В руководстве Советского Союза кардинальное изменение взглядов писателя на происходившее в стране было встречено крайне болезненно,*** что и предопределило такую реакцию спустя 12 лет.**** Русский перевод книги А. Жида впервые увидел свет в СССР в 1989 Г-*****
А. Жид. Возвращение из СССР. — М.: Изд-во политич. литературы, 1990. С. 64.
* Там же, с. 121.
*** Из редакционной статьи газеты «Правда» от 3.12.1936 под заголовком «Смех и слёзы Андрэ Жида»: «Известный французский писатель Андрэ Жид много смеялся и много плакал, когда был летом нынешнего года в нашей стране. Он смеялся от счастья, плакал от умиления.. .Он думает, что, перемешав улыбки и слёзы восторга с ядовитой слюной клеветы, он может сохранить уважение со стороны трудящихся и носить почётное звание друга Советского Союза. Но его уже приветствуют, как своего, в троцкистско-фашистском лагере».
**** Ещё более жёсткие характеристики, относящиеся к 1951 г., см. в приложении 4.
***** Журнал «Звезда», №8, 1989.
Документ 5.13
Товарищу Сталину И.В)
Вносим на Ваше утверждение проекты постановлений ЦК ВКП(б) «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области литературы и искусства...»2
Просим Вашего согласия.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 24-26.
Ни даты, ни подписи под документом нет; по всей видимости, представляет собой вариант проекта письма, которое адресату отправлено не было.
Далее следует текст, аналогичный тексту док. 5.12.
Документ 5.14
Церемониал вручения международных Менделеевской и Горьковской премий Советского Союза (проект).
Международные Менделеевская и Горьковская премии Советского Союза, в соответствии с указом Президиума Верховного Совета Союза ССР от .......... 1948 года, вручаются Лауреатам1 Председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР.
Вручение премий происходит в Государственном Большом академическом театре Союза ССР днем 8 ноября.
При церемонии вручения международных премий Советского Союза присутствуют: 1) члены Президиума Верховного Совета Союза ССР, а также министры СССР: иностранных дел, высшего образования, здравоохранения, кинематографии; председатели комитетов при Совете Министров СССР: по делам архитектуры, по делам искусств; 2) дипломатический корпус; 3) президиумы: Академии наук СССР, Союза советских архитекторов, Союза советских писателей, Союза советских художников, Союза
советских композиторов, Всесоюзного общества по распространению политических и научных знаний, Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, Академии художеств СССР, Академии архитектуры СССР, Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук имени В.И. Ленина, Академии медицинских наук СССР, ректорат Московского Государственного ордена Ленина университета имени М.В. Ломоносова, а также представители других научных, общественных организаций, высших учебных заведений; 4) лауреаты Менделеевской и Горьковской премий Советского Союза, удостоенные премии в предыдущие годы.
Церемония вручения премий открывается исполнением государственного гимна Советского Союза, после чего председатель Комитета по международной Менделеевской или, соответственно, Горьковской премии Советского Союза делает краткий доклад, в котором характеризует Лауреатов, удостоенных премии. Затем оглашается постановление Президиума Верховного Совета и вручается премия Лауреатам; Председатель Президиума Верховного Совета СССР обращается к Лауреатам с краткой приветственной речью. Лауреатам предоставляется право выступления с кратким ответным словом. Церемония закрывается исполнением государственного гимна Союза ССР.
9 и 10 ноября в Домс учёных или в Зале им. Чайковского Комитет по международной Менделеевской или Горьковской премии Советского Союза организует публичное чтение докладов новых лауреатов. Чтение докладов заканчивается приветственными речами представителей Академии наук СССР и Московского Государственного ордена Ленина университета имени Ломоносова или представителей Союза советских писателей, Союза советских композиторов и Союза советских художников, которые от имени советской научной, литературной и художественной общественности поздравляют лауреатов и высказывают пожелания дальнейшего успеха в их работе.
Вечером 12 ноября Председатель Президиума Верховного Совета Союза ССР устраивает в Георгиевском зале Большого Кремлёвского дворца приём в честь лауреатов международной премии Советского Союза.
Этим и заканчивается церемониал вручения международных премий Советского Союза.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 588, л. 63-64.
Здесь и ниже — в соответствии с текстом машинописного оригинала (слово «лауреаты» с заглавной буквы).
Документ 5.15
Заместитель заведующего отделом1 пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилов секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 19.8.1948.
Представляю на Ваше рассмотрение проект постановления ЦК ВКП(б) и проекты указов Президиума Верховного Совета СССР об учреждении
международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки и международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы. Указанные документы разработаны Агитпропом2 с участием т.т. Вавилова, Бруевича, Фадеева и президента Академии медицинских наук СССР т. Аничкова.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 157.
Постановлением политбюро ЦК ВКП(б) (протокол 64 от 10.7.1948, пункт 117) управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) преобразовано в отдел, а составлявшие прежнее управление отделы — в секторы.
Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
Документ 5.16
Заместитель заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Д. Т. Шепилов секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 19.8.1948.
Отдел пропаганды и агитации вносит на рассмотрение ЦК ВКП(б) проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и Положение о Комитете по международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки; проект Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы» и Положение о Комитете по международной Горьковской премии Советского Союза в области художественной литературы..
Представленные проекты документов предусматривают следующие основные положения о международных премиях Советского Союза:
За высшие научные достижения учреждается международная Менделеевская премия Советского Союза. Один раз в два года за выдающиеся труды в области: а) физико-математических наук, б) химических наук, в) медицинских и биологических наук, г) технических наук, д) геологогеографических наук и с) общественно-гуманитарных наук присуждается 6 международных Менделеевских премий Советского Союза, по одной для каждой области науки.
За высшие достижения в области художественной литературы учреждается международная Горьковская премия Советского Союза. Один раз в два года присуждаются 2 международные Горьковские премии за выдающиеся произведения художественной литературы.
Дата присуждения премии — день основания Академии наук СССР — 13 ноября.2
Международные Менделеевские премии Советского Союза присуждаются каждый нечётный год, международные Горьковские премии Советского Союза каждый чётный год.
Каждая международная Менделеевская премия Советского Союза и каждая международная Горьковская премия Советского Союза состоит из: денежной части размером в 300 тыс. рублей, диплома и золотой нагрудной медали (одна — с изображением Менделеева, другая — с изображением Горького); лицам, удостоенным международной Менделеевской премии Советского Союза, присваивается звание Лауреата международной Менделеевской премии Советского Союза; лицам удостоенным международной Горьковской премии Советского Союза, присваивается звание Лауреата Горьковской премии Советского Союза.
Международная Менделеевская премия Советского Союза присуждается за исследования и изобретения, направленные на овладение силами природы, улучшение условий жизни, здоровья и благосостояния населения, во имя прогресса человечества. Международная Горьковская премия Советского Союза присуждается за произведения художественной литературы, проникнутые духом гуманизма, содействующие прогрессу цивилизации, делу укрепления сотрудничества и демократического мира между народами.
Кандидатом на соискание международной Менделеевской премии Советского Союза и международной Горьковской премии Советского Союза может быть выдвинут любой гражданин, вне зависимости от национальности, расовой принадлежности, пола и гражданства.
Международные Менделеевские премии Советского Союза и международные Горьковские премии Советского Союза присуждаются Президиумом Верховного Совета Союза ССР по представлению в первом случае — Комитета по международной Менделеевской премии Советского Союза, во втором — Комитета по международной Горьковской премии Советского Союза. Премии выдаются лауреатам Председателем Президиума Верховного Совета Союза ССР в присутствии членов Советского Правительства, представителей дипломатического корпуса, а также представителей научных, литературных и общественных организаций Советского Союза и других стран.
В проектах Указов предусматривается соответственно утверждение состава Комитета по международной Менделеевской премии Советского Союза, который намечается в количестве 22 человек, и состава Комитета по международной Горьковской премии Советского Союза, который намечается в количестве 13 человек.
Президиуму Академии наук СССР дано задание выработать макеты дипломов Лауреата международной Менделеевской премии Советского Союза и Лауреата международной Горьковской премии Советского Союза, а также золотых нагрудных медалей с изображением Менделеева для лауреатов Менделеевской премии и с изображением Горького для лауреатов Горьковской премии.
Проекты Указов Президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы»,3 а также Положения о Комитетах по между-
народной Менделеевской премии Советского Союза и по международной Горьковской премии Советского Союза прилагаются.4
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 156—161.
Далее следует текст, стилистически близкий к тексту док. 5.12.
Представленный по поручению императора Петра I лейб-медиком Л.Л. Блю™ ментростом доклад об устроении «Академии наук и курьёзных искусств» был утверждён 22 января (2 февраля) 1724 г. Первое заседание Академии состо™ ялось уже при Екатерине I, 12(23) ноября 1725 г.* Тем самым упоминаемая в документе дата 13 ноября является ошибочной и в этом отношении не несёт на себе никакой информации. Если же авторы документа предполагали соб™ ственно Академию наук СССР, то она была так наименована, взамен прежнего названия «Российская академия наук», в июле 1925 г.**
* Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 1; СПб., 1890, с. 263. ** БСЭ, 3 издание, т. 1; Москва, 1970, с. 321.
Не публикуются.
См. док. 5.17 и 5.18.
Документ 5.17
Положение о Комитете по Международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки (проект).
Комитет по международной Менделеевской премии Советского Союза учреждается на основе Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от .......... . 1948 года «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки». Комитет состоит из крупнейших деятелей науки Союза ССР.
На Комитет по международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки возлагается рассмотрение работ, выдвинутых на соискание международной Менделеевской премии Советского Союза, и представление наиболее достойных из них на утверждение Президиума Верховного Совета Союза ССР.
Международная Менделеевская премия Советского Союза присуждается за высшие достижения в области: а) физико-математических наук, б) химических наук, в) медицинских и биологических наук, г) технических наук, д) геолого-географических наук и с) общественно-гуманитарных наук, по одной премии для каждой области науки, в порядке конкурса между соискателями. На конкурс могут быть представлены опубликованные научные труды или рукописи1 на любом языке.
В очередном конкурсе могут быть рассмотрены предложения о трудах, выполненных или законченных за последние два года. Работы на конкурс представляются за год до очередного присуждения премий.
В целях наиболее полной и всесторонней оценки работ, представленных на соискание международной Менделеевской премии Советского Союза, Комитет имеет право:
организовывать из своего состава секции по соответствующим областям науки, создавать экспертные комиссии из крупнейших специалистов, нс входящих в состав Комитета; приглашать на заседания Комитета экспертов для участия в рассмотрении работ, представленных на соискание премий;
запрашивать мнение академий, научно-исследовательских институтов, высших учебных заведений, научных обществ, а также отдельных лиц Советского Союза и других стран мира;
публиковать в газетах и журналах сообщения о работах, поступивших на соискание премии/
Заседания Комитета созываются его председателем по мере необходимости и считаются правомочными при наличии 3/4 состава Комитета. Решение Комитета принимается простым большинством голосов закрытой баллотировкой.
О принимаемых Комитетом решениях, как по существу рассмотрения работ, так и по мероприятиям распорядительного характера, составляется протокол, подписываемый председателем, его заместителями и всеми членами Комитета.
Если труд, удостоенный премии, создан двумя или большим числом авторов, то премия может быть присуждена им сообща. Комитету представляется право определять число участников и долю участия каждого из них.
Денежная часть премии, присуждённой иностранцу, по его желанию может быть выдана в иностранной валюте, по существующему паритету.
Расходы лауреатов по поездке в Москву на церемонию вручения премий оплачиваются Комитетом.
Комитет имеет право издавать: справочник «Лауреаты международной Менделеевской премии Советского Союза», в котором публикуются краткие биографии лауреатов и характеристики работ, удостоенных премии; доклады лауреатов международной Менделеевской премии Советского Союза; отдельные брошюры, имеющие целью популяризацию творческих достижений лауреатов Менделеевской премии Советского Союза.
При Комитете состоит Секретариат.
Смета расходов по деятельности Комитета и штат Секретариата утверждается Советом Министров Союза ССР.
Комитет по международной Менделеевской премии Советского Союза имеет свою печать с государственным гербом.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 166—167.
То есть неопубликованные и потому научному миру не известные. Такое предложение разработчиков проекта Положения о международной Менделеевской премии находилось в резком противоречии с общепринятой практикой рассмотрения научных трудов, претендующих на международные награды, но отвечало советским традициям присуждения сталинских премий (см. примечание 36 к данной главе).
Тем самым декларируется отказ от принципа конфиденциальности, являющегося основополагающим для нобелевских учреждений.
Документ 5.18
Положение о Комитете по международной Горьковской пре™ мии Советского Союза в области художественной литературы (проект).
Комитет по международной Горьковской премии Советского Союза учреждается на основе Указа Президиума Верховного Совета Союза ССР от ........... 1948 года «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художествен™ ной литературы». Комитет состоит из крупнейших деятелей литературы Союза ССР.
На Комитет по международной Горьковской премии Советского Сою™ за возлагается рассмотрение произведений, представленных на соискание международной Горьковской премии Советского Союза, и представление наиболее выдающихся из них на утверждение Президиума Верховного Совета Союза ССР.
Международная Горьковская премия Советского Союза присуждает™ ся за высшие достижения в области художественной литературы в порядке конкурса между соискателями. На конкурс могут быть представлены опуб™ ликованные произведения или рукописи их1 на любом языке.
В очередном конкурсе могут быть рассмотрены предложения о про™ изведениях, выполненных или законченных за последние два года. Работы на конкурс представляются за год до очередного присуждения премий. Ли™ тературные произведения на конкурс 1948 года представляются в Комитет нс позже 15 октября 1948 года.2
В целях наиболее полной и всесторонней оценки работ, представлен™ ных на соискание международной Горьковской премии Советского Союза, Комитет имеет право:
организовывать из своего состава секции по соответствующим раз™ делам художественной литературы, создавать экспертные комиссии из крупнейших специалистов, не входящих в состав Комитета; приглашать на заседания Комитета экспертов для участия в обсуждении произведений, представленных на соискание премий;
запрашивать мнение литературных ассоциаций, академий наук, на™ учно-исследовательских институтов, университетов, а также отдельных лиц Советского Союза и других стран мира;
публиковать в газетах и журналах сообщения о произведениях, поступивших на соискание премии...0
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 168—169.
Утверждаемое Положением право номинантов представлять на конкурс неопубликованные рукописи распространяется, тем самым, не только на научные работы (см. примечание 1 к док. 5.17), результаты которых хотя бы могут быть доведены предварительно до сведения коллег в форме докладов на учёных советах, симпозиумах и т.п., но и на художественные произведения, которые
широкий читатель может оценить лишь прочтя полностью, то есть в опубликованном виде.
Ещё один вызывающий удивление тезис, предполагающий заведомо, что «полная и всесторонняя оценка работ», представляемых на премию 1948 г., и достойный выбор наилучших среди них возможен в срок менее трёх месяцев, поскольку датой присуждения премий обозначено 13 ноября 1948 г., а содержащий эту дату док. 5.16, как и проект постановления секретариата ЦК (док. 5.19), завизирован Шепиловым 19.8.1948.
Пункты 6-14 не публикуются; их содержание адекватно содержанию пунктов 6—14 в док. 5.17.
Документ 5.19
Проект постановления секретариата ЦК ВКП(б) об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки и международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы; завизирован заведующим отделом пропаганды и агитации ЦК Д. Т. Шепиловым 19.8.1948.
Утвердить проекты Указов Президиума Верховного Совета СССР «Об учреждении международной Менделеевской премии Советского Союза за высшие достижения в области науки» и «Об учреждении международной Горьковской премии Советского Союза за высшие достижения в области художественной литературы», а также проекты Положений о Комитете по международной Менделеевской премии Советского Союза в области науки и о Комитете по международной Горьковской премии Советского Союза в области художественной литературы.
Внести на утверждение Политбюро.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 156.
Документ 5.20
Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 20.8.1948 (протокол 369, пункт 33-е).
Об учреждении международных Менделеевской и Горьковской премий Советского Союза за высшие достижения в области науки и художественной литературы.
Поручить Отделу пропаганды и агитации ЦК подготовить материалы для доклада Политбюро.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 132, л. 155.
Документ 5.21
Из стенограммы заседания у главного учёного секретаря президиума АН СССР акад. А. В. Топчиева 26.7.1949.
Академик А. В. Топчиев
Я хочу напомнить товарищам, что месяца два тому назад, даже больше, нам было предложено подготовить проекты медалей Горького и Менделеева, которые, по предварительным указаниям вышестоящих инстанций, должны будут присуждаться за лучшие произведения в области науки — Менделеева и литературы — Горького. В соответствии с этим поручением мы здесь собирались, просили тт. Манизера, Меркурова, Коненкова, Мухину и других скульпторов принять участие в этом конкурсе. Как вы видите, сегодня представлены на рассмотрение некоторые из этих работ. Представили свои работы: Манизер, Мухина, Меркуров, Коненков, Мо- грачев. Сегодня нам надлежит дать свои рекомендации по этим медалям, и затем с нашими рекомендациями эти медали будут представлены в вышестоящие инстанции для дальнейшего рассмотрения...1
РГАСПИ, фонд 17, опись 132, ед. хр. 270, л. 61-62.
Полный текст стенограммы — в приложении 2.
Документ 5.22
Президент АН СССР С. И. Вавилов и главный учёный секретарь А. В. Топчиев секретарю ЦК ВКП(б) С.М. Маленкову от 20.12.1949, № 1-398.
Президиум Академии наук СССР, исполняя поручение ЦК ВКП(б), представляет Вам проекты золотых медалей имени А.М. Горького и имени Д.И. Менделеева, выполненные по заданию президиума скульпторами С.Д. Меркуровым, В.И. Мухиной, М.Г. Манизером, С.Т. Коненковым и художником И.Ф. Рербергом.
Одновременно президиум представляет Вам проекты дипломов и проекты папок для дипломов лауреатов указанных золотых медалей, выполненные по эскизам художника А.Е. Лопухина.
РГАСПИ, фонд 17, опись 132, ед. хр. 270, л. 59.
Документ 5.23
Особое мнение президента АН СССР С. И. Вавилова, от 4.11.1949.
Из представленных проектов медалей считаю вполне удачным второй вариант медали С.Д. Меркурова с изображением Горького; обратная сторона медали очень неудачна и требует переработки.
Проект медали С.Д. Меркурова с изображением Д.И. Менделеева считаю неудачным. Менделеев мало похож на известные его портреты и общим обликом походит больше на духовное лицо, чем на учёного. Эта медаль должна быть решительно переработана.
Все остальные проекты горьковских и менделеевских медалей считаю неудачными.
РГАСПИ, фонд 17, опись 132, ед. хр. 270, л. 60.
Документ 5.24
Заведующая электрокардиологическим кабинетом Лечебно™ санитарного управления Кремля Л. Ф. Тимашук начальнику Главного управления охраны МТБ СССР Н. С. Власику, от 29.8.1948)
28 августа сего года я была вызвана нач. Управления Кремля профессором Егоровым к товарищу Жданову А. А. для снятия ЭКГ.2 В этот же день вместе с профессором Егоровым, академиком Виноградовым и профессором Василенко я вылетела из Москвы на самолёте к месту назначения. Около 12 часов дня сделали А.А.3 ЭКГ, по данным которой мною диагностирован «инфаркт миокарда в области левого желудочка и межжелудочковой перегородки», о чём тут же поставила в известность консультантов. Профессор Егоров и доктор Майоров заявили мне, что это ошибочный диагноз и они с ним нс согласны; никакого инфаркта нет, а имеется «функциональное расстройство на почве склероза и гипертонической болезни», и предложили мне переписать заключение, не указывая на «инфаркт миокарда», и писать осторожнее, так, как это сделала доктор Карпай на предыдущих ЭКГ.
29/VIII у А.А. повторился (после вставания с постели) сердечный приступ, и я вторично была вызвана из Москвы, но по распоряжению академика Виноградова и профессора Егорова ЭКГ... в день сердечного приступа не была сделана, а назначена на 30/VIII, а мне вторично было в категорической форме предложено переделать заключение, не указывая на инфаркт миокарда... Считаю, что консультанты и лечащий врач Майоров недооценивают безусловно тяжёлое состояние А.А., разрешая ему подниматься с постели, гулять по парку, посещать кино,4 что и вызвало повторный приступ, а в дальнейшем может привести к роковому исходу. Несмотря на то, что я по настоянию своего начальника переделала ЭКГ, нс указав в ней «инфаркт миокарда», остаюсь при своём мнении и настаиваю на соблюдении строжайшего постельного режима для А.А.. .5
Из публикации В.Б. Малкина «Семь писем6 Лидии Тимашук». «Новое время», №28, 1993, с. 39.
1 29.8.1948 Тимашук передала цитируемое письмо начальнику охраны Жданова А. Л. Белову. Тот вручил его Н.С. Власику, а от последнего оно попало в руки министра внутренних дел В.С. Абакумова. После его доклада Сталину об информации Тимашук на письме появилась виза вождя: «В архив».* Спустя
четыре года, после того как с подачи заместителя министра госбезопасности М.Д. Рюмина, очередного сталинского клеврета, Абакумов и многие из его ближайшего окружения оказались за решёткой, а в недрах МГБ СССР начали спешно склеивать «дело врачей», позиция коварного вождя полярно изменилась. Он, одобрив в целом сформулированное на Лубянке обвинение, что «Абакумов и Власик отдали Тимашук на расправу... иностранным шпионам-террористам Егорову, Виноградову, Василенко, Майорову», при редактировании документа добавил от себя: «Жданов не просто умер, а был убит Абакумовым». В свою очередь, у арестованного Егорова, бывшего начальника лечсанупра Кремля, следователи выбили следующее показание: «Не подлежит сомнению, что если бы Абакумов и Власик провели должную проверку заявления Тимашук сразу же после его поступления, то мы, врачи, виновные в гибели Жданова, были бы разоблачены ещё в 1948 году».**
Р.Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945—1991. Новосибирск, изд-во «Сибирский хронограф», 2000, с. 50. См. также примечание 29 к данной главе.
* Там же, с. 90.
Электрокардиограмма.
Инициалы Жданова.
См. также сноску ** к примечанию 29 в данной главе.
Аргументы относительно неправильного лечения Жданова, использовавшиеся Тимашук в её письмах, почти дословно были продублированы четыре с половиной года спустя в редакционной статье «Правды» «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей».* В ней говорилось, что «преступники,... воспользовавшись болезнью товарища Жданова, умышленно скрыли имевшийся у него инфаркт миокарда, назначили противопоказанный этому тяжёлому заболеванию режим и тем самым умертвили товарища Жданова».
* «Правда», 13.1.1953, с. 1.
6 Остальные четыре письма, которыми Тимашук безуспешно пыталась доказать свою непричастность к «сионистскому» мотиву «дела врачей», пришлись на послесталинское время.
Документ 5.25
Как писатель К. С. Гамсахурдиа лоббировал присуждение себе Сталинской премии.
I
Из письма К. С. Гамсахурдиа заместителю председателя СЖ СССР Л. И. Берия, от 14.5.1944.
.. .Мои тбилисские литературные враги постарались и сообщили неправильную информацию Алексею Толстому, к которому я кроме уважения ничего нс испытываю... Как мне передали, он выступил на собрании жюри и заявил: Гамсахурдиа в своем романс борется против христианства и проповедует язычество... Если бы отклонение Комитетом по Сталинским премиям... было делом моего личного самолюбия или делом материаль-
ного характера, я бы Вас никогда не беспокоил; здесь бросается тень на величайшего героя грузинской истории... Кроме того, вся Грузия знает, что мои книги представлены к премии по рекомендации ЦК Грузии. Здесь также создаётся большое неудобство. Наконец, такое несправедливое уничижение двух трудов1 создаёт моральную депрессию у автора, а мне ещё предстоит большая работа по написанию двух книг...
Вы всё должны о нас знать, и хорошее и плохое, поэтому сообщу Вам ещё следующее: я ещё в январе собирался в Москву по делам, связанным с изданием в Москве моих книг на русском языке. Тем временем мои книги были представлены к премии, и я нс выехал, так как в случае присуждения мне премии я бы дал повод моим врагам сказать: поехал, побеспокоил, видимо, Лаврентия,2 и получил. Вам должно быть известно, что у нас крупные литературные дела часто обделываются среди писателей устройством «угощений». Таких вещей я себе не позволял и за это поплатился.3
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 234, л. 118—120.
II
Заместитель наркома иностранных дед СССР С. И. Кавтарадзе Л.П. Берии, от 15.5.1944.
.. .Гамсахурдиа обратился ко мне с просьбой передать Вам прилагаемое при этом письмо его на Ваше имя, так как вопрос, по которому он к Вам обращается, должен решиться, по его словам, в самые ближайшие дни,4 и он не рассчитывает, что другим путём письмо дойдёт до Вас своевременно.
Я Вас прошу ознакомиться с его просьбой. Лично я считаю, что Гамсахурдиа — единственный современный грузинский романист,... исторические романы которого стоят на высоком уровне художественной прозы.
В левом верхнем углу листа запись чернилами:
«ЦК ВКП(б). Тов. Маленкову Г.М. Прошу заинтересоваться. Л. Берия. 16/V 44».
Там же, л. 117.
III
Начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 19.5.1944.
По Вашему поручению мною и т. Еголиным (зав. отделом художественной литературы) прочитан роман К. Гамсахурдиа... В Комитете по Сталинским премиям романы К. Гамсахурдиа нс получили необходимого большинства голосов (10 из 29). Как выяснилось, кроме А.Н. Толстого (он внёс предложение о присуждении К. Гамсахурдиа премии),5 никто из членов комитета по Сталинским премиям, в том числе и тт. Храпчен- ко и Тихонов, романов Гамсахурдиа нс читали... Считаю неправильным решение Комитета по Сталинским премиям в области литературы, откло™
нившего романы Гамсахурдиа. Целесообразно вновь поставить вопрос на Сталинском Комитете о присуждении премии К. Гамсахурдиа за исторические романы.
Там же, л. 111-112.
IV
Рукописная записка Г.Ф. Александрова от 5.10.1944.
Тов. Еголину. Проследить при обсуждении вопроса о Сталинских премиях.
На записке — пометка адресата чернилами: «Говорил с т. Храп- ченко. 26/Ш 45».
Там же, л. 121.
V
Машинописная запись А.М. Еголина, от 18.8.1945.
В архив. Комитету по Сталинским премиям (т. Храпченко) сообщено о необходимости вновь рассмотреть вопрос о произведениях К. Гамсахурдиа.
Там же, л. 122.
На Сталинскую премию 1944 г. представлялись романы писателя «Давид Строитель» и «Десница великого мастера».
Л. П. Берия.
Письмо написано во время пребывания Гамсахурдиа в Москве.
Ожидавшееся в мае 1944 г. присуждение премий за 1943 г. не состоялось, возможно, в связи с большой занятостью И. В. Сталина, как Верховного главнокомандующего, в подготовке крупнейшей наступательной операции в Белоруссии, начавшейся 23 июня. Как известно, Сталин всегда принимал активное непосредственное участие в завершающих обсуждениях кандидатур на награды в области литературы и искусства.
Документ 5.26
Из выступления главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева на собрании парторганизации президиума АН СССР 26.1.1950.
В прошлом году одному из работников, профессору, доктору наук, была присуждена Сталинская премия. Причём работа в институте нс обсуждалась. Директор института, уважаемый академик, быстро продвинул эту работу в Комитет по сталинским премиям, где она также получила высокую оценку, основываясь на печатном материале и ряде рецензий. Работа получила высокую оценку — Сталинскую премию, а когда начали проверять, все оказалось нс так, да и сам учёный прислал заявление о том, что того эффекта, который должен быть, — нет. Кто виноват? Наши товарищи подошли бы к этому доктору просто — уволить и направить его в Кемь,1 и таким образом закрыть дело — и нам хорошо и он далеко. А вот признаться, что сами виноваты в этом, — не проверили, не обсудили работы — нельзя.
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 23, л. 10.
Кемь — город в Карелии, в 30-50-х годах один из центров ГУЛАГа; то есть оратор иносказательно намекает на имевшиеся предложения об аресте и осуждении учёного, допустившего в эксперименте ошибку. Правда, напрашивается ещё один вариант подспудного смысла, вложенного академиком в название города. Бытует легенда, будто при поездке к Белому морю Пётр Первый заночевал на месте, где сегодня находится Кемь. Спал император плохо — воздух звенел от туч комаров. Проснувшись, угрюмо молвил: «Место это — к е.. .й матери». И приказал назвать устраиваемое здесь поселение Кемью. То есть и в таком восприятии, видя, возможно, в названии города аббревиатуру упомянутого грубого выражения, Топчиев своей фразой опять же намекал на то, на что хотел намекнуть. Что кое-кому из академического окружения очень хотелось бы сурово наказать неудачливого лауреата Сталинской премии. Хотя достойного наказания заслуживали прежде всего разработчики неумной системы выдвижения и рассмотрения кандидатов на престижную отечественную награду, как и система полной незащищённости награждающих комитетов от бесцеремонного вмешательства со стороны. От которого, отметим кстати, вот уже сто лет надёжно оберегает нобелевские учреждения-наделители Устав Нобелевского фонда — беспрецедентное достижение создавших его шведских академиков...
Глава 6
1948-1952
АПОФЕОЗ ИДЕОЛОГИЧЕСКОГО КЛИНЧА
Для лучшего восприятия корней идеологических катаклизмов, в наибольшей степени сотрясавших страну в последнее пятилетие сталинского правления, необходимо вернуться несколько назад, к истории с нашумевшим «делом Клюевой и Роскина». Именно с этого «дела» началась череда шумных пропагандистских походов против «низкопоклонства перед западной наукой и техникой», «антипатриотов» и т.п., включавших в себя и негласный бойкот нобелевских учреждений.
Московские микробиологи супруги Н.Г. Клюева и Г. И. Роскин во второй половине 30-х годов синтезировали препарат, названный в дальнейшем препаратом «КР», который, по данным лабораторных опытов, содействовал подавлению роста раковой клетки. Дальнейшие исследования, в связи с недостаточным финансированием, отсутствием необходимой импортной аппаратуры и нс очень большим вниманием к их работе со стороны начальства, проходили медленно и неэффективно.
Вялотекущий научный процесс продолжался до тех пор, пока В.Н. Викторов, один из коллег и близких знакомых супругов, нс предложил свою помощь. Старый член партии, он заведовал губернским отделом здравоохранения в Нижнем Новгороде в то время, когда партийным руководителем губернии был А. А. Жданов, нынешний могущественный член политбюро и руководитель секретариата ЦК ВКП(б). Воспользовавшись давним знакомством, Викторов 15 марта 1946 года написал письмо, в котором изложил злоключения супругов.
К этому письму он приложил копию обращения Клюевой к заместителю председателя Совета министров СССР А. И. Микояну от 22 декабря 1945 года, которое положительного эффекта не дало. Помимо прочего, Клюева обратила в письме внимание адресата на то, что «есть данные утверждать, что США используют наш метод и обгоняют нас», что «это причинит ущерб СССР; вопросы приоритета небезразличны ни для нас, ни для СССР; мы ничего пока нс отвечаем Национальному американскому институту по раку, воздерживаемся от опубликования наших данных».
Далее она поясняет, откуда американцы узнали об исследованиях: «По маленькой заметке одного из нас (Г. И. Роскина) в 1940 г. в нашем научном журнале для заграницы Национальный институт по раку в сентябре 1945 г. обратился к нам через посольство США с сообщением, что работа
Роскина их чрезвычайно заинтересовала, что они начали такие же работы в широком масштабе, с просьбой сообщить подробности наших работ и консультировать их по дальнейшей разработке этого препарата».1
На Старой площади сообщённые сведения привлекли должное внимание. Уже 3 апреля 1946 года секретариат ЦК поручил министру здравоохранения «рассмотреть письма т.т. Викторова, Клюевой, Роскина по существу, принять необходимые меры и о результатах сообщить ЦК».2 Выписку из принятого постановления направляют министру здравоохранения Г. А. Митиреву и секретарю Сталина А.Н. Поскребышеву.3 Таким образом, Сталин с самого начала оказался в курсе сделанного открытия и мог следить за развитием событий.
апреля Г. А. Митирев доложил ЦК, что при Институте эпидемиологии и микробиологии создаётся специальная лаборатория. В Академии медицинских наук предполагается организовать особый отдел под руководством проф. Клюевой. Одновременно рассматривается вопрос о закупке импортного научного оборудования.4
Летом лабораторию учёных посетили посол Соединённых Штатов, ряд американских учёных, включая побывавшего в Советском Союзе в качестве гостя АН СССР будущего нобелевского лауреата З.А. Ваксмана. Эти контакты предварительно санкционировались властями. Документальные свидетельства, связанные с такими необычными для советской действительности визитами, обстоятельно рассмотрели в своём исследовании В.Д. Исаков и Е.С. Левина.5
В том же 1946 году издаётся Академией медицинских наук книга учёных «Биохимия злокачественных опухолей»; тираж сё для сугубо научных монографий огромен — 10 тыс. экземпляров. Однако выпуск монографии в свет задерживается до получения необходимых разрешений. 18 февраля 1947 года секретариат ЦК даёт такое разрешение. Мало того, управлению пропаганды и агитации одновременно поручается «организовать рецензии на книгу в специальной и общей печати».6
Ещё за месяц до этого постановления статья обоих учёных о препарате «КР» появилась в январском номере французского научно-популярного журнала.7 Сомневаться в полной легальности пересылки рукописи статьи в его редакцию никаких оснований нет. Подобное в тс годы могло произойти только с разрешения отдела науки ЦК, если не вообще по его инициативе. Свидетельством тому может служить повод для переписки между миссией Швеции в СССР и БОКС, связанной с полученным на имя Клюевой письмом из Гётеборга от проф. С. Иоханссона, который прочёл упомянутую статью (док. 6.1-6.3). Окажись она во Франции незаконным путём, реакция БОКС на такую информацию была бы принципиально иной; во всяком случае, письмо шведского хирурга очутилось бы не в руках Клюевой, а совсем в ином месте...
Период конца 1946 г. — начала 1947 г. вообще стал для обоих учёных- супругов вторым «медовым месяцем», особенно для Нины Георгиевны Клюевой. Идеологические службы Старой площади явно готовили сё на роль «верной дочери советского народа». 9 февраля 1947 года состоялись
выборы в Верховный Совет РСФСР, и она была избрана депутатом от Фрунзенского избирательного округа Москвы, где располагались многочисленные медицинские учебные учреждения и клиники Девичьего Поля. Официально избирательная кампания началась 2 января, то есть сё кандидатура на выдвижение была рассмотрена и утверждена партийными органами нс позднее второй половины декабря 1946 года. При регистрации в окружной избирательной комиссии, состоявшейся в первых числах января 1947 года, члены комиссии наперебой характеризовали её как «смелого учёного-новатора» и т. п.8
И вдруг добродушный флирт Старой площади с учёными в одночасье сменился сакральным побоищем. Практически сразу после хвалебной статьи в органе ЦК ВКП(б) «Правде», появившейся 24 марта 1947 года, учёным предъявили обвинения в «антипатриотизме», в забвении интересов советского народа и пр., а также в передаче американцам секрета своего открытия.9 Правда, неожиданным этот пируэт с мгновенным разворотом на 180° мог бы показаться только стороннему наблюдателю, далёкому от келейных замыслов «кремлёвского двора» и его коварного распорядителя. Потому что ожидание чего-то подобного наметилось ещё в зимние месяцы 1947 года. Косвенным свидетельством тому стал эпизод с попыткой М. А. Шолохова получить позволение на поездку «в Америку или Англию».
За разрешением на вояж писатель обратился к Жданову, но тот «нс посоветовал ехать в эти страны». Как верноподданно подытожил он полгода спустя, в письме Сталину от 29.7.1947, этот отказ, «последующие события подтвердили» правильность его (Жданова — А.Б.) совета» (см. док. 10-5)...
Уже 25 марта, на следующий день после панегирика в «Правде», Жданов посылает Сталину записку об исполнении его поручения по организации в стране судов чести. Ещё через три дня, 28 марта, постановление Совета министров СССР и ЦК ВКП(б) «О судах чести в министерствах СССР и центральных ведомствах» принимается. Особым пунктом в нём предусматривалось, что «в первую очередь в двухнедельный срок организовать Суды чести» в трёх министерствах, одним из которых становится министерство здравоохранения.10
Именно в Суде чести этого министерства состоялось первое для страны разбирательство дела об «антипатриотизме». Обвиняемыми были Н.Г. Клюева и Г. И. Роскин. Заседания суда длились более полумесяца под неусыпным контролем ЦК ВКП(б); зримым свидетельством тщательного надзора над организованным судилищем служит «Заявление» в адрес суда самого Жданова, предварительно просмотренное и одобренное Сталиным (см. приложение 1). Признав поступки обоих учёных «антигосударственными» и «антипатриотическими», суд вынес им «общественный выговор».11
Хотя автором проекта постановления о судах чести и венчавшего его «Закрытого письма о деле профессоров Клюевой и Роскина» от 16 июня 1947 года,12 которое предназначалось для зачтения во всех парторганизациях страны, был Жданов, истинным инициатором и дирижёром этой кампании, направленной против научных кадров страны, являлся Сталин.13 Именно он с начала 1946 года осознанно взял курс на подавление свобод-
ной научной мысли в стране, на её закрепощение в надёжных стенах засекреченных научно-исследовательских учреждений. Симптоматичны его слова, произнесённые год спустя, на заседании политбюро 11 июня 1948 года: «дело Клюевой и Роскина показало, что у некоторых наших учёных нет чувства национальной гордости, патриотизма. У нас разглагольствуют об „интернационализации науки66.. .Идея об „интернационализации науки66 — это шпионская идея. Клюевых и Роскиных надо бить».14
Фамилии учёных в сталинском пассаже нс случайно употреблены во множественном числе. Избиение научных работников во всех областях знаний приобрело массовый масштаб. Возникали сотни дел об «антипатри- отизмс», часто использовавшиеся для сведения личных счётов, для борьбы с научными оппонентами15 и т. д. В страхе перед возможными репрессиями авторы научных работ изымали из рукописей ссылки на иностранные источники, прерывали с зарубежными коллегами обмен оттисками научных статей, старались обходиться без соавторов с нерусскими фамилиями.16 То есть по прямой инициативе вождя17 в стране развернулась подлинная «охота на ведьм».18
На многочисленных собраниях, проходивших в связи с «делом Клюевой и Роскина» и формированием судов чести, некоторые из выступавших договаривались до того, что предлагали засекречивать все без разбора научные разработки, при этом нс обеспокоивая себя возможной утратой приоритета на сделанные открытия. Вот что говорил в 1947 году заместитель директора Института химической физики АН СССР будущий академик М.А. Садовский: «Сейчас зарубежная наука враждебна нам на все 100% и поэтому мы должны нашей работой помогать нашей родине, нс заботясь о научном приоритете за границей. Сейчас нам надо относиться ко всякой работе как секретной». И далее: «Опасной в своём логическом продолжении может оказаться борьба за приоритет, иногда бессознательно маскирующая мысль о том, что мой „приоритет66 есть также и приоритет советской науки. Следует помнить, что даже в случае признания приоритета нашего учёного за рубежом положительное значение этого с избытком покрывается вредом, связанным с практическим использованием работ советских учёных капиталистами — хозяевами зарубежных стран».19
Болес чем уместно именно в данном контексте упомянуть, что жертвой этой идеологической кампании едва нс стал в тс времена молодой физик В.Л. Гинзбург — впоследствии академик, лауреат Нобелевской премии 2003 года. Свою роль тут сыграла статья с хлёстким заголовком «Против низкопоклонства», опубликованная «Литературной газетой» 4 октября 1947 года. Параллельно с давним оппонентом Лысенко — генетиком А.Р. Жебраком, в отношении которого тогда уже имелось решение оргбюро ЦК ВКП(б) о предании его Суду чести, был упомянут и Гинзбург. Поводом послужили две его публикации в академических изданиях, в которых вдохновители газетного пасквиля усмотрели «позорное стремление замалчивать открытия советской науки». Тем самым газета по сути провоцировала власть на организацию ещё одного постыдного судилища (см. примечание 3 к док. 6.38 и сноски **** и ***** к нему).
К 1948 году «суды чести» превратились в эффективное орудие запугивания и подавления. Используясь сначала для избиения научной и научнотехнической интеллигенции, они распространили ареал своего действия и на сферу культуры и искусства.20
Надо отмстить, что намётки идеологической кампании под флагом «борьбы с антипатриотизмом» обозначились ещё в 1936 году. Сигналом к поношению конкретных лиц, как и 10-12 лет спустя, становились публикации в органе ЦК ВКП(б) газете «Правда». Именно с сё подачи в качестве обвиняемого «за преклонение перед иностранщиной» тогда оказался академик Н.Н. Лузин, математик с мировым именем.21 Однако в тот год, год разворота Большого террора, антиинтеллектуальная составляющая репрессалий не получила, как во второй половине 40™х годов, самостоятельного звучания и затерялась в общем разгуле массовых политических арестов и казней.
Помимо вакханалии поисков «антипатриотов», которых позднее, в 1949 году, пропаганда начала именовать «космополитами», «беспачпорт- ными бродягами» и пр., в стране развернулась кампания безудержного засекречивания ранее изданной научной литературы, даже той, что имелась в зарубежных публичных библиотеках,22 а обмен научными изданиями с зарубежными учреждениями был резко ограничен.23 Невозможно, в частности, было найти в общедоступных книжных хранилищах издания Нобелевского фонда, о чём свидетельствовала переписка БОКС со своими уполномоченными в Стокгольме (док. 6.5-6.6).
Даже просьбы иностранных исследователей переслать им текущие научные издания, в том числе научно-популярные, рассчитанные на массового читателя, оставались без ответа (док. 6.7-6.8). Страх оказаться обвинёнными в «антипатриотизме» довлел, после фабрикации «дела Клюевой и Роскина», над каждым — от руководства АН СССР до чиновников БОКС, главной служебной обязанностью которых как раз и являлось налаживание и сбережение научно-культурных связей с теми, кто интересовался общедоступными достижениями Советского Союза.
Дальше — больше, и создавшаяся идиотическая коллизия с опубликованными в СССР научными работами, прошедшими предварительную цензуру и разрешёнными сю к выходу в свет в открытой печати, неуклонно приближалась к полному абсурду. Дошло до того, что сам факт цитирования иностранными авторами публиковавшихся работ советских учёных, ссылок на эти работы оказывался поводом для предъявления задним числом обвинений в шпионских побуждениях,24 то есть в тягчайшем для того времени уголовном преступлении. Эти параллели — отнюдь нс плод гиперболических преувеличений, а документированная житейская реальность, в ареале которой в конце 40™х годов оказывалось немалое число известных представителей советской науки.
Член-корреспондент АН СССР палеонтолог А. Г. Вологдин был арестован 31 марта 1949 года по сфабрикованному «делу профессоров-геологов» (см. примечание 39 к данной главе). Санкция на его арест, с ещё несколькими видными деятелями советской геологии, была дана 30 марта
на заседании политбюро ЦК ВКП(б), проходившем под председательством Сталина. На допросе, состоявшемся 25 апреля, следователь по особо важным делам МГБ СССР задал Вологдину такой вопрос: «Из отобранной у вас переписки, в том числе 15 писем от американцев, видно, что ваши научные работы попали за границу. По каким каналам вы протащили (курсив мой — А.Б.) их на страницы зарубежной прессы?»25 В заключение следователем было высказано глубокомысленное мнение, что присуждённая учёному в 1947 году Национальной академией наук США за его выдающиеся достижения в палеонтологии бронзовая медаль имени Ч.Д. Уолкотта «и доллары предназначались в вознаграждение за заслуги перед американской разведкой»...
Другой следователь, что допрашивал видного палеонтолога Б. К. Лихарева, также арестованного по «делу профессоров-геологов», будто вступив в соревнование с коллегой-сослуживцем, сформулировал ещё более нелепые обвинения, своего рода шедевр абсурда. Лихареву вменялось в вину, что тот в 30-40-х годах «проводил вражескую работу в области геологии и на протяжении 12 лет пересылал в Америку свои научные труды по палеонтологии и стратиграфии разных районов в СССР (то есть опубликованные в подцензурных научных изданиях, выходивших в СССР и свободно распространявшихся по подписке и в розничной продаже — А.Б.), в том числе районов, геологические сведения по которым теперь (курсив мой — А.Б.) засекречены».27
Прекращение поступления научной литературы из Советского Союза вызывало за рубежом недоумение. Джон Бернал, английский вицепредседатель общества дружбы «Англия-СССР», к тому же член коммунистической партии Великобритании, в письме к президенту АН СССР С. И. Вавилову в декабре 1948 года пытается уяснить, что произошло. «Без единого слова объяснения, — писал он, — фактически все научные журналы, посылавшиеся... в порядке обмена, перестали приходить примерно с начала 1947 г., а когда научные учреждения Великобритании пишут в институты в Советском Союзе,... то ответов они нс получают,... их письма и обращения к советским учёным остаются без ответа».28 Вавилову в ответ практически нечего сказать. «Насколько я понял из Вашего письма, — ответствовал он вопрошавшему, — основная трудность за последнее время заключалась в задержке поступлений литературы, направляемой в порядке книгообмена», и ссылается в заключение на «случайные причины».29
Надо отдать должное Берналу — полученный невразумительный ответ нс вызвал негативных эмоций в адрес писавшего. Он сумел понять подневольное положение выдающегося учёного под гнётом жестокого режима. И когда два года спустя пришла горестная весть о преждевременной кончине Сергея Ивановича, он откликнулся в журнале «Nature» искренними словами соболезнования.30
Жёсткому идеологическому контролю подвергались уже вышедшие в свет научные издания, включая книги иностранных авторов. Особо пристрастно проверялась биологическая литература, в связи с развернувшимися в 1948 году гонениями на учёных-генетиков. Гонения эти ча™
сто обосновывались на уровне вульгарно-политических претензий. Таких, например, что проводившиеся в Институте рентгенологии и радиологии министерства здравоохранения СССР научно-генетические исследования, по мнению министерства, содержали в себе «вредные и аполитические установки».31 Ставшая к тому времени классикой книга лауреата Нобелевской премии, иностранного члена АН СССР Э. Шрёдингера о приложении молекулярного подхода к изучению генов живой клетки, которая в 1947 году вышла в русском переводе,32 была объявлена «идеалистической по своей сути», а руководство биологической редакции Государственного изз
издательства иностранной литературы почти полностью заменено.
Сменявшие друг друга в сфере науки идеологические катаклизмы, что зарождались на Старой площади, а нередко инициировались коллегами по интересам, особенно масштабно проявлявшиеся в биологических науках (лысенковщина — один из наиболее ярких примеров), закономерно создавали благодатную почву для разного рода мракобесных суждений. Иллюстрация тому — наделавшие много шума на переломе 40-50-х годов лженаучные построения Г.М. Бошьяна и О. Б. Лепешинской, растиражированные в сотнях тысяч экземплярах книжной продукции (см. примечания 1 и 6 к док. 6.39). И в том, что невежество оперативно было разоблачено, первостепенную роль сыграл фактор отсутствия в данном случае признаков патронирования со стороны высшей власти, нс в пример тому, что имело место в обстоятельствах, связанных с «народным академиком» Лысенко.
В разоблачении антинаучных утверждений Бошьяна авангардная роль принадлежала директору Института биологической и медицинской химии АМН СССР проф. В.Н. Орсховичу, который летом 1950 года обратился в ЦК ВКП(б) (док. 6.39-1). В дальнейшем смело выступил в поддержку коллеги проф. С.Р. Мордашев, несмотря на противоположную позицию министра здравоохранения СССР Е.И. Смирнова и президиума АМН СССР (док. 6.39-Ш, IV). Крах антинаучных построений Бошьяна поспособствовал и одновременному концу карьеры Лепешинской, экспериментальные результаты которой о якобы неклеточной структуре живого вещества оказались сфальсифицированными.
Всё это произошло, напомним лишний раз, в мрачные годы позднесталинского правления, когда особенно тяжко пришлось советской фундаментальной науке и сё адептам. И победа, одержанная над мракобесием, равная по тому времени чуду, поистине стала «лучом света в тёмном царстве».
Вслед за биологией под топор идеологических проработок попадает физика. В такой обстановке возникает идея созвать в январе 1949 года Всесоюзное совещание заведующих кафедр физики в вузах с участием физико-математического отделения АН СССР. В качестве обоснования используется следующий тезис: «курс физики преподаётся во многих вузах в полном отрыве от диалектического материализма», а «некоторые книги буржуазных физиков переводятся без критических замечаний». Под слоган «буржуазных физиков» попадает цвет физической мысли двадцатого столетия — Бор, Гейзенберг, Шрёдингер и т. д. (док. 6.9). Оплёванным оказался
обвинённый в «махизме», то есть в субъективном идеализме, выдающийся американский физико-химик Лайнус Полинг, получивший в 1954 году Нобелевскую премию по химии;34 поводом для малограмотных нападок послужила развитая им теория резонансов, или гибридизация, химических связей в ароматических веществах, которая успешно использовалась для прогнозирования свойств органических соединении.
Примитивный уровень, на котором «опровергались» фундаментальные положения современной физики, можно продемонстрировать на примере критических выпадов в адрес видных советских ученых — академика А.Ф. Иоффе, членов-корреспондентов АН СССР А.Ф. Капустинского, Т.Н. Кравца, С.З. Рогинского и Я.К. Сыркина. На партийном собрании в президиуме АН СССР, состоявшемся 4 июля 1952 года, устами секретаря парторганизации их обвинили в «идеализме» за высказывания «о тождестве вещества и энергии, о превращении вещества в энергию, об энергии как субстанции и т. д.».36 Хотя оратор высказывал идеологические претензии только в адрес советских учёных, в уме, тем нс менее, держал создателя теории относительности Альберта Эйнштейна, его знаменитую формулу Е = тс2, ставшую одним из знаковых символов двадцатого столетия. Пройдёт ещё несколько дней, и антиэйнштейновские настроения, культивировавшиеся идеологами Старой площади, выплеснутся на газетные полосы (см. ниже, а также примечание 38 к данной главе).
Борьба с современной физикой нс могла не затронуть философию естествознания в целом. Одной из её жертв вскоре стал авторитетный академический журнал «Вопросы философии». Сменивший прежнего главного редактора журнала, историка науки В.М. Кедрова, партфункционер Д.И. Чесноков предложил отставить от должности заместителя редактора видного специалиста по философским вопросам квантовой физики М.Э. Омельяновского. Как резюмировал он в письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова, «позиции, занимающиеся им в вопросах физики, не дают оснований надеяться на то, что он обеспечит последовательную защиту материалистических принципов в естествознании». Взамен, по предложению Чеснокова, в состав редколлегии журнала был введён А. А. Максимов, вскоре прославившийся публикацией в 1952 году невежественной статьи «Против эйнштейнианства в физике», которая спровоцировала бурный протест среди советских физиков и последовавший скандал, весьма необычный для сталинских времён.38
В антиинтеллектуальном наступлении на научную интеллигенцию в последние годы сталинского правления реанимировались, казалось бы, уже ушедшие в небытие обвинения 20-30-х годов в троцкизме или в недоносительстве о «троцкистском прошлом» близких людей. Поистине бесчеловечной пытке словом подвергли товарищи по партийной ячейке Института органической химии АН СССР ведущего учёного института в познании природы металлоорганических соединений Р.Х. Фрейдлину, после сообщения сю в партбюро об аресте органами МГБ СССР мужа за четвертьвековой давности выступление на комсомольском собрании (док. 6.10; см. также примечание 34 к данной главе и сноску ** к нему).
Сурово преследовались контакты с иностранными представительствами в Москве, в том числе и тех научных работников, которые по службе нс соприкасались с государственными секретами (док. 6.11). Суровые наказания нередко назначались за действия, которые на момент свершения получали необходимые санкции со стороны ответственных лиц (см., например, док. 6.38) или, того хуже, за действия своих предшественников по должности. Последнее являлось фирменным приёмом Сталина. Формулируя очередные обвинения, он нередко говорил об этом в открытую, нс тратя времени на вуалирование своего цинизма.
В такой контекст событий в Советском Союзе закономерно укладывалось и мёртвое молчание прессы в отношении «дела Клюевой и Роскина». Хотя в обсуждение его обстоятельств в течение второй половины 1947 и начала 1948 года оказались втянутыми сотни тысяч советских граждан, малейшее упоминание о нём в печати оперативно пресекалось властью, а соответствующее издание конфисковывалось (док. 6.12).
На этом фоне вполне последовательным выглядело решение властей перекрыть ещё один канал поступления свободной информации — зарубежные радиостанции, вещавшие на русском языке. 19 апреля 1949 года Совет министров возложил на министерство связи весьма дорогостоящую задачу «по забивке антисоветского радиовещания, проводимого Англией и США». Уже в феврале 1950 года на выполнении «правительственного задания» было задействовано 190 радиостанций мощностью 1800 кВт и ещё 210 станций меньших мощностей.40
Люди, побывавшие в служебных командировках на Западе, включая корреспондентов газет, находясь под прессом постоянного страха быть в чём-то обвинёнными, нередко испытывали душевные срывы, доводившие их до самоубийства. Главный редактор «Правды» П.Н. Поспелов 30 марта 1948 года в блокнотной записи упомянул о трагедии с известным журналистом М.Р. Галактионовым, покончившим с собой на почве возникшей у него мании преследования — будто окружающие стали к нему «иначе относиться после поездки в Америку».41
Беспрецедентное давление идеологических служб в полной мере проявилось и на контактах с нобелевскими учреждениями. Если в 1945 году приглашения из нобелевских комитетов всё-таки худо-бедно доходили до адресатов (см. главу 4), а их ответы, направленные по почте, даже могли добраться до Стокгольма (см. док. 4.11), то в последовавшие годы эта вероятность оказалась сведённой к нулю. Свидетельством тому — приглашения четырём советским номинаторам, включая двух будущих нобелевских лауреатов П.Л. Капицу и Н.Н. Семёнова, от комитетов по физике и по химии. Письма в их адрес попали в 1949 году в Москву через посредство посольства СССР в Швеции, но в итоге оказались нс в руках адресатов, а в архивах МИД СССР (док. 6.13-6.15). Симптоматична реакция президиума АН СССР на сообщение из МИД; его руководство на всякий случай предпочло отказаться даже от получения этих писем, обосновав свой отказ тем, что «А.Н. нс намерена выдвигать кандидатуры» на Нобелевскую премию (док. 6.15).
Тем же завершилось путешествие приглашения Норвежского Нобелевского комитета мира от 15.12.1947, адресованного Латвийскому университету. Будучи доставленным, минуя БОКС, непосредственно в Ригу, оно, тем нс менее, сразу было переправлено (док. 6.16-6.17) в министерство высшего образования СССР, а оттуда отослано на усмотрение МИД, где в день получения его сдали в архив.
В тотальном неприятии контактов своих граждан с нобелевскими учреждениями Советский Союз в послевоенные годы оказался «впереди планеты всей». Даже в восточно-европейских странах, идеологическая атмосфера которых в значительной степени формировалась по лекалам Старой площади, отношения со Стокгольмом носили более либеральный характер. К примеру, в 1950 году в нобелевские комитеты Королевской академии наук и Каролинского института поступили предложения от 13 номинаторов из Польши, Венгрии и Румынии, а из Советского Союза, как и в предыдущие три года, — ни одного. Да и вообще отношение властей этих стран к своим учёным было более либеральным, чем в Советском Союзе (см. примечание 64 к данной главе).
Советская пресса того периода предпочитала избегать упоминаний о принадлежности того или иного лица к числу лауреатов самой престижной награды века, даже при хвалебной характеристике этого лица. Одним из примеров подобных умолчаний может послужить публикация в январе 1949 года в ведущем общественно-политическом еженедельнике «Новое время» комплиментарной рецензии под названием «Книга о политике атомных империалистов»; в ней рассматривалась недавно вышедшая монография видного английского физика, впоследствии иностранного члена АН СССР, Патрика Блэкетта «Военные и политические последствия использования атомной энергии».42 Завершающие слова рецензента таковы: «Блэкетт — нс марксист, нс коммунист. Он крупный учёный-естествоиспытатель, попытавшийся честно и правдиво разобраться в клубке империалистической политики, которая грозит новыми бедствиями человечеству, науке, культуре».43 И ни единого упоминания о том, что всего полтора месяца назад автору книги, столь восхитившей рецензента, была вручена Нобелевская премия по физике...
Одним из звеньев «охоты на ведьм» в Советском Союзе стала повальная проверка иностранных членов АН СССР на предмет их политических убеждений и отношения к Советскому Союзу, а также их поведения в период 2™й мировой войны.44 Начавшись в 1947 году, проверка включила в себя и двух шведских членов-корреспондентов биохимика Ганса фон Эйлер-Шельпина, лауреата Нобелевской премии по химии 1929 года, и генетика Нильса Германа Нильссон-Эле, избранных в АН СССР, соответственно, в 1927 и 1932 гг. Им была посвящена четырёхлетняя бюрократическая переписка между академией, МИДом и Старой площадью (док. 6.18-6.24), которая завершилась предложением об исключении «из числа членов Академии наук шведского биохимика Ганса Эйлера» (док. 6.24).
Следует подчеркнуть, что оба упомянутых фигуранта действительно были известны своими нескрывавшимися прогитлеровскими симпатиями,
и их членство в АН СССР чести ей нс добавляло. Удивляет иное. Вместе с ними подвергался проверке ряд других шведских учёных, нс состоявших в нашей академии. Таков был, в частности, член Королевской академии наук палеонтолог Эрик Стеншьё. После тщательных проверок, проведённых по заданию МИД СССР сотрудниками посольства в Швеции, он был охарактеризован как «аполитичный буржуазный учёный», который «с какими-либо политическими заявлениями публично не выступал», да к тому же «положительно отзывается о советских учёных» (док. 6.25).
Напрашивается лишь один вариант более или менее разумного объяснения этой, на первый взгляд, совершенно бессмысленной работы. Будучи членом Королевской академии наук, Стеншьё являлся, тем самым, одним из голосующих при ежегодных избраниях лауреатов Нобелевской премии по физике и химии. Проверка его политического лица могла оказаться частью возможно намеченной на Старой площади задачи по подбору досье на всех участников голосования по всем разделам Нобелевской премии, чтобы использовать в дальнейшем эти сведения в пропагандистских целях внутри страны и за рубежом. Собственно, близкая задача стояла и перед проектом учреждения в Советском Союзе международных премий, альтернативных нобелевским (см. главу 5).
Стеншьё был нс единственным из шведских академиков, кто упоминался в документах конца 40™х годов. Неоднократно в них фигурировало имя Свена Редина, члена Шведской Академии, учреждения-наделителя нобелевских премий по литературе. Он тоже нс был иностранным членом АН СССР, но также пользовался особым вниманием у представителей идеологических сфер страны (см., напр., док. 6.19 и примечание 3 к нему, приложение 3 и т. д.).
Всё это развивалось на фоне возраставшего, в отношении вчерашних союзников по разгрому нацизма, политического ожесточения, обильно сдобренного к тому же фанаберией имперского превосходства — уже за рамками элементарного приличия. Яркий пример такого бесстыдства демонстрирует опубликованный ныне в печати архивный документ о встрече секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова с лицами, отвечавшими за подготовку назначенного на 1948 год 1-го общеславянского конгресса славистов в Москве (док. 6.26).
Назойливо подчёркиваемое пренебрежение ко всему, что так или иначе оказывалось связанным с западной культурой, нс могло нс коснуться системы нобелевских учреждений. Если в первые послевоенные годы антино- белевская пропаганда становилась по преимуществу темой для служебной переписки под грифом «секретно», то в 1949 году, с началом беспрецедентной кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом», эти наветы выплеснулись на полосы общедоступной прессы.
Начало кампании положила пространная редакционная статья газеты «Правда» от 28 января 1949 года «Об одной антипатриотической группе театральных критиков».45 Сопровождаясь откровенными призывами «очистить атмосферу... от антипатриотических обывателей», статья послужила прологом для многомесячной тотальной пропаганды ксенофобии46 и самолюбования, охватившей нс только страницы послушной массовой печати,
но и подмостки инспирировавшихся властью собраний и митингов. Чуть не все достижения человеческого гения переадресовывались отечественным учёным и изобретателям, а имена истинных первооткрывателей бесстыдно шельмовались; именно в этот период защитная реакция народа породила хлёсткую фразу: «Россия — родина слонов»...
Пересматривалось отношение ко многим представителям западной культуры. Из издательских планов и с театральных афиш исчезали фамилии хорошо известных советскому читателю и зрителю писателей и драматургов. Их творчество вдруг объявлялось декадентским, а сами они определялись на роль «проповедников империалистического разбоя». Таковыми, в частности, в разгар антикосмополитической кампании оказались нобелевские лауреаты Морис Метерлинк и Бернард Шоу.47
В рамки нагнетания националистического психоза закономерно вписался процесс массового переименования на русский лад многих сотен прежних названий населённых пунктов в бывших автономных образованиях, ликвидированных в 1941-1944 гг. (республике Немцев Поволжья, Калмыкии, Крыма, республиках и областях Сев. Кавказа). Но этим дело нс ограничивалось. Появилось желание распространить этот процесс на естественные географические объекты. Президиум АН СССР получил 31.5.1950 письмо из секретариата заместителя председателя Совета министров СССР К.Е. Ворошилова, в котором предлагалось подготовить и представить правительству список объектов, звучание которых нс отвечало текущему моменту?0
Назойливо пропагандировавшаяся властью ненависть ко всему западному стала проникать во все стороны повседневной жизни человека. Повсюду на танцевальных площадках прекратили исполнение популярных, особенно среди молодёжи, танго, фокстротов, даже вальсов. Вместо них зазвучали мелодии давно забытых в обществе полек, полонезов и прочих бальных танцев. Джазовые оркестры на афишах начали именовать эстрадными, на что молва тут же отозвалась едким сарказмом: «Кто сегодня любит джаз, завтра родину продаст...» В булочных французские булочки превратились в городские, давным-давно вошедшее в спортивный обиход слово «матч» в прессе переиначили в «состязание» и т. д., и т.п.
Как верховой пожар эта фантасмагория полонила и школьное образование. Известный каждому с детства физический закон Джоуля-Ленца, выведенный в 1841 году первым и на следующий год — вторым, в одночасье переиначили в закон Ленца™Джоуля. Потому что Дж.П. Джоуль был англичанином, а Э.Х. Ленц, хоть и немец, но родился в пределах Российской империи, в 1830 году стал академиком Петербургской академии наук. Ну а то, что последние годы жизни он провёл на Западе и непатриотично умер в Римс — об этом можно и промолчать. Что и сделано было в томе 24 второго издания БСЭ, кстати, подписанного к печати уже после смерти инициатора антикосмополитического шабаша, 8.12.1953...
Идиотизм тех дней ярко отразился в анекдотической дискуссии, развернувшейся на партийном собрании в редакции общественно-политического журнала «Новое время». Начало ей положила высказанная одним из партийцев претензия, как этот журнал упустил возможность вовремя
отреагировать на назревшую ситуацию и воспользоваться в публикациях свежим термином «космополитизм» — своего рода ноу-хау агитпроповских пропагандистов (док. 6.27); до статьи в «Правде» это слово в обиходе практически нс использовалось и оставалось малоизвестным для широких кругов населения.
Гласному старту кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом» предшествовало закрытое для посторонних ушей заседание оргбюро ЦК ВКП(б). Оно состоялось 24 января 1949 года, и одной из главных тем на нём стал вопрос о подготовке второго издания «Большой советской энциклопедии» (БСЭ). В пакете документов, подготовленных к заседанию, имелся проект постановления ЦК ВКП(б), завизированный заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК Д.Т. Шепиловым и президентом АН СССР С. И. Вавиловым ещё 5 января. Некоторые из фраз проекта в дальнейшем почти дословно перекочевали на газетные и журнальные полосы средств массовой информации.
Вот наиболее характерный пассаж. Отмстив, что в первом издании БСЭ «содержатся грубые теоретические и политические ошибки», авторы документа далее продолжили: «В томах Энциклопедии совершенно недостаточно показана роль русской и особенно советской науки в развитии мировой науки, игнорируется наследие крупнейших русских учёных и деятелей культуры. Многие статьи Энциклопедии проникнуты духом низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной...»49
Одной из жертв начавшейся идеологической кампании борьбы с «духом низкопоклонства и раболепия перед иностранщиной» стал выдающийся учёный-физикохимик А.Н. Фрумкин, которого вынудили в марте 1949 года подать в отставку с должности директора Института физической химии АН СССР. Предъявлявшиеся ему обвинения выглядели смехотворными, особенно если учесть, что, начиная с 1946 года, он неоднократно номинировался на Нобелевскую премию по химии иностранными и отечественными коллегами (см. главы 4 и 8). В письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова руководители отделом пропаганды и агитации Д.Т. Шепилов и сектором науки Ю.А. Жданов утверждали, что научные работы Фрумкина «носят характер уточнений уже опубликованных за границей теорий, взглядов и положений»,50 а в статье «Физическая химия» в БСЭ он «допускал ошибки антипатриотического характера».51
Сорок лет спустя коллеги Фрумкина в мемориальном сборнике, посвящённом его памяти, запечатлели для истории некоторые из предъявлявшихся ему в 1949 году претензий. Обвинительные формулировки, конечно, рождались нс в недрах ЦК ВКП(б). Их услужливо подбирали для организаторов очередной пропагандистской акции его академические «недруги», как сдержанно именовались в мемориальном сборнике тс, кто поторопился воспользоваться благоприятной конъюнктурой для сведения личных счётов с учёным. В частности, «грехопадение» Фрумкина и его соавтора по статье «Физическая химия» в БСЭ Я. К. Сыркина состояло, оказывается, в том, что в ней «не упоминалось имя А.М. Бутлерова как
создателя теории химического строения, недооценивалась роль М.В. Ломоносова как основоположника физической химии» и т. д.52
Тогда же в «космополиты» попал будущий лауреат Нобелевской премии по химии академик Н.Н. Семёнов. Его «низкопоклонство и раболепие перед иностранщиной» состояло в следующем: свою монографию «Цепные реакции», вышедшую в 1934 году, он посвятил памяти Сванте Аррениуса и Якоба Вант-Гоффа.. .53 Дело дошло до разбирательства «идеологических ошибок Н.Н. Семёнова» в Институте химической физики АН СССР, основателем и директором которого он являлся. Как доложил 4.1.1950 на институтском партсобрании секретарь партбюро, в институте «создана комиссия, которая связалась с МГУ и получила соответствующий материал».54
Два года спустя, весной 1952 года, та же группа консервативно настроенных профессоров МГУ сумела добиться с помощью партийных органов нового разбирательства ненавистной им теории цепных реакций. Это рассмотрение было афишировано как публичная дискуссия между сё автором и университетским профессором Н.С. Акуловым. По воспоминаниям присутствовавшего на дискуссии проф. Г.И. Барснблатта, один из группы поддержки Акулова, дабы усилить политическую сторону аргументации последнего, продемонстрировал аудитории недавнюю статью В. И. Гольдан- ского, будущего академика, в которой «любимый и ближайший ученик Н.Н. Семёнова» многократно цитировал С. Хиншелвуда.55 Рассматривая такое цитирование как криминал — как недостойное советского ученого «преклонение перед заграницей». Остаётся напомнить, что Сирил Хин™ шелвуд дважды был номинатором Николая Николаевича, а в 1956 году разделил с ним нобелевскую награду...
Даже если с первого взгляда в коллективе нс просматривались подходящие кандидатуры на «гражданскую казнь», партийные органы требовали таковых обнаружить и разоблачить. Злобной карикатурой на тогдашнюю действительность могут показаться сегодняшнему читателю психопатические поучения, прозвучавшие в 1951 году из уст партийного руководителя Математического института АН СССР. Но для тех времён это было обыденной реальностью. Неоспоримое свидетельство тому — бесстрастные строки архивного протокола заседания партийцев института (док. 6.28).
Нападки на отдельных академиков, связанные с инсценированной «ан™ тикосмополитичсской» кампанией, вскоре исподволь, без газетной шуми™ хи, отозвались на Академии наук в целом. Под угрозой запрета оказалось одно из фундаментальных положений устава АН СССР -- проведение регулярных довыборов на альтернативной основе сё новых членов.
После довыборов, состоявшихся в ноябре 1946 года, их следующий срок приходился на осень 1949 года. На первых порах все предварявшие процедуры шли своим чередом. 16 июля было своевременно принято по™ становление Совета министров СССР за №3152 об их назначении и вы™ делении 20 новых вакансий академиков и 30 ™ членов-корреспондентов. В соответствии с правительственным решением в президиуме АН СССР развернулись подготовительные мероприятия: формирование экспертных
комиссий по каждому из академических отделений, прием заявлений и сопутствующих документов от претендентов на открывшиеся вакансии и т. п.
Первый тревожный сигнал прозвучал, когда списочный состав комиссий, направленный на Старую площадь для утверждения, надолго застрял в секторе науки ЦК. На рассмотрение секретарей ЦК ВКП(б) документ поступил только в конце декабря 1949 года, когда истёк ранее намеченный срок созыва общего собрания. Поступил с рядом замечаний и возражений по поводу предложенных президиумом академии кандидатур членов экспертных комиссий и с предложением о переносе даты довыборов на конец марта 1950 года. В частности, предлагалось вывести из состава комиссии по Отделению химических наук упоминавшегося академика Н.Н. Семёнова. Аналогичная участь постигла физика А.Ф. Иоффе и ряд других коллег по академии, нс отвечавших, по мнению сектора науки, идеологическим требованиям текущего момента.
В дальнейшем назначавшиеся сроки собрания передвигались ещё нс раз, пока секретариат ЦК 28 апреля 1950 года наконец нс согласился с заново подготовленным списком претендентов на избрание в члены академии и разрешил его обнародовать. Неделю спустя, 5 мая, было дано согласие на выделение восьми дополнительных вакансий. Поскольку же для утверждения этого постановления требовалось получить согласие политбюро, в тот же день 5 мая под текстом постановления появились согласительные визы практически всех членов политбюро (док. 6.29).
Не хватало только подписи Сталина. Её и нс дождались, а подготовленное решение четыре месяца спустя с рассмотрения было снято. Первые после 1946 года академические довыборы состоялись только 23 октября 1953 года. Болес чем через полгода после смерти диктатора и более чем в два раза позднее срока, который предусматривался уставными требованиями.
В причинах срыва академических выборов в 1949—1950 годах можно разглядеть два обстоятельства — побочное и основное.
Побочная причина лежит на поверхности: Сталина нс устроил персональный состав претендентов на академические вакансии. Даже после проведённых изъятий в списках могли уцелеть фамилии, чьи звучания вызывали у него — главного инициатора недавней «антикосмополитической» кампании — устойчивые приступы аллергии. Но признать эти отторгающие позывы за довлеющие нельзя: довести процесс прополки списков до логического конца, собственно, сложностей нс составляло.
Довлеющим началом являлось нечто иное. А именно, полная несовместимость тоталитарного режима с самой сутью альтернативности в выборе. Несмотря на налаженный механизм жесточайшего контроля партийных органов над этими рудиментами демократической системы избрания, опасность нежелательного для власти волеизъявления оставалась реальной. Её реальность заключалась в том, что голосующий, оказавшись один на один с полученным бюллетенем, обязательно должен кого-то вычеркнуть, ибо в ином случае его голос будет признан недействительным. А вычеркнуть он может нс того, кого желали бы партийные кураторы.
Четверть века диктатор терпел в своей империи этот крошечный островок относительной вольности и больше терпеть его нс пожелал. Решив явочным порядком покончить с рецидивом демократии раз и навсегда.. .56
В создавшихся условиях ультрапатриотического угара трудно было подобрать более подходящий объект для хулы и навета, чем учрежде- ния-надслитсли нобелевских премий. Их обвиняли в предвзятости, русофобии, прислужничестве американскому капиталу и прочих смертных грехах. Муссирование прошлых «обид» перемежалось с бездоказательной критикой текущей деятельности нобелевских структур. Почти каждый вновь избранный нобелевский лауреат клеймился «пособником поджигателей третьей мировой войны», «марионеткой американского империализма». В одну кучу сваливались действующие политики и далёкие от политических пристрастий учёные. Попутно злонамеренно демонизировался образ учредителя Нобелевского фонда, как и его сподвижников. Рагнар Сульман, ассистент Альфреда Нобеля в последние годы его жизни и душеприказчик по завещанию, который вместе с племянником Альфреда Эммануэлем Нобелем, главой российского Товарищества нефтяного производства братьев Нобель, сыграл первостепенную роль в том, что это завещание состоялось, объявлялся едва нс агентом американского военно-промышленного концерна Дюпона (см. примечание 5 к приложению 4).
Иногда под метлу шельмования попадали такие избранники нобелевских комитетов, которые в пропагандистских структурах ЦК ВКП(б) проходили по категории «неприкасаемых». Подобный казус произошёл с английским физиком-ядерщиком Сесилом Пауэллом, получившим Нобелевскую премию в 1950 году (см. также табл. 6.2 и сопровождающий сё текст данной главы). Человек устойчиво левых убеждений, он успешно сочетал профессиональную деятельность с общественной, являясь вицепредседателем национального комитета защиты мира, членом бюро Всемирного совета мира. В пасквиле, опубликованном в «Литературной газете» в конце 1950 года, его имя по недосмотру оказалось в ряду других лауреатов того года, награды которым, по заверению газеты, «раздаёт... та же самая кровавая рука, которая сбрасывает бомбы на беззащитных женщин и детей Корси» (приложение 3). Со стороны Старой площади незамедлительно последовала острастка, вылившаяся в конечном счёте в постановление ЦК ВКП(б), которым предусматривался для коллектива газеты набор наказаний -- от выговоров до увольнений (док. 6.30-6.33).57
Строгое внушение, повторюсь, было вызвано лишь локальной промашкой с Пауэллом, но отнюдь не предполагало прекращения, в рамках продолжавшихся в прессе антиинтеллектуальных кампаний, недостойных выпадов в адрес нобелевских учреждений-наделителей. Менсе чем через три месяца после упоминавшегося пассажа появился ещё один антинобе- лсвский пасквиль (приложение 4). На этот раз свои страницы предоставило для него полуофициознос издание — еженедельник «Новое время».58
Статья публиковалась под рубрикой «Критика и библиография» и была представлена как отклик на вышедший в 1950 году в Стокгольме сборник, посвящённый 50-летию Нобелевского фонда.59 Избранный жанр позволил
автору пройтись пером по всему контингенту нобелевских лауреатов, получивших свои награды за прошедшие полвска, а заодно и по корпусу номинантов, которые лауреатами нс стали, и по лицам, причастным к учре- ждениям-наделителям премий.
Любопытна статистика упоминаний, связанных с нобелевскими лауреатами. Из 247 человек, удостоенных по 1950 год включительно Нобелевской премии по всем сё пяти разрядам, в статье упомянуты 24 фамилии, то есть каждый десятый, притом 21 из них облит грязью. Львиная доля среди последних пришлась на лауреатов премии по литературе — 11 человек. Ими по этому разделу за полвека стали 44 писателя; тем самым остракизму подвергся каждый четвёртый. Вот несколько эпитетов, коими характеризовал их автор статьи: «мелкий реакционный писатель» Сюлли Прюдом, «пигмей литературы» Юджин О’Нил, «грязный декадент» Андрэ Жид, «каннибал-атомщик» Бертран Рассел60 и далее в том же духе.
Особым вниманием удостоен в статье учредитель нобелевских премий. Автор представляет его как «пресыщенного богатством и властью, лестью прихлебателей и угодливостью министров мультимиллионера, скептика и циника, презирающего людей и человеческие идеалы».
Напрашивается вопрос об авторе этой статьи, подписанной неким С. Максимовым.
Как отмечалось выше, журнал «Новое время» рассматривался в Советском Союзе и за рубежом в качестве полуофициозного издания. В нём нередко публиковались установочные статьи, которые на Старой площади считали целесообразным обнародовать нс в органе ЦК ВКП(б), а в издании, закамуфлированном в одёжки «независимого печатного органа»; собственно, для этого журнал и учреждался. Авторами таких установочных статей нередко оказывались крупные партийные и государственные чиновники, которые, по утвердившейся еще с дореволюционных времён традиции, подписывались псевдонимом. Последний чаще всего склепывался на основе имени или отчества фигуранта.61
Поскольку публициста-международника «С. Максимова» в прессе того времени обнаружить нс удалось,62 скорее всего и здесь мы имеем дело с псевдонимом высокопоставленного чиновника из внешнеполитического ведомства. Догадку эту подтвердил дипломат Н.М. Луньков, с 1954 по 1957 годы состоявший поверенным в делах СССР в стокгольмском посольстве (см. док. 7.37). О том же свидетельствует тот факт, что вырванные из журнала страницы с текстом статьи «С. Максимова» были приложены к служебной записке заведующего 5-м европейским отделом МИД СССР А.Н. Абрамова, касавшейся деятельности нобелевских учреждений (см. док. 7.2).
Продолжалась начавшаяся в 1946 году политика жёсткого запрета на выезд советских учёных на международные конференции, если нс считать отдельных случаев поездок в восточно-европейские страны да выездов делегаций на разного рода пропагандистские мероприятия. В качестве казуса можно привести историю с отказом в поездке в Амстердам на Международную конференцию по радиоспектроскопии в 1950 году группе
учёных, включавшей будущего лауреата Нобелевской премии по физике 1964 года А.М. Прохорова (док. 6.34).
Приводимая формулировка причин отказа типична для документов такого рода. Слова используются нс для обоснования предлагаемой рекомендации, а, так сказать, для «заполнения паузы». Достаточно отмстить ничем не подкрепляемую фразу, что состав предложенной президиумом АН СССР делегации «нс отвечает предъявленным ей требованиям», а других кандидатов на поездку проситель «выдвинуть нс может».
Тот же 1950 год ознаменовался скандальным бойкотом Международного математического конгресса, состоявшегося после 14-летнего перерыва в американском Кембридже, шт. Массачусетс; на предыдущем конгрессе в Осло в 1936 году было принято решение созвать следующий форум в Соединённых Штатах в 1940 году, но вторая мировая война внесла свои коррективы. Инициировали этот бойкот, на волне пещерного антиамериканизма, идеологи со Старой площади.63 Чтобы подсластить пилюлю для учёных восточно-европейских стран, в срочном порядке, всего за три месяца, был организован параллельный конгресс в Будапеште, нарочито с теми же сроками проведения, с 27 августа по 3 сентября, что и конгресс в Кембридже (док. 6.35). Как бы подчёркивая такой демонстративной подгонкой времени работы форума в венгерской столице необратимость раскола цивилизованного мира на два противостоящих лагеря нс только в политическом смысле, но и в сфере научного сотрудничества (см. также примечание 30 к главе 12).
Руководство научного форума в Кембридже приняло «правила игры» и направило в адрес восточно-европейских коллег приветствие с пожеланиями успеха в проведении съезда, на которое из Будапешта пришло ответное послание. Наряду с другими участниками собрания в венгерской столице, под посланием подписались несколько советских делегатов. Несанкционированная инициатива стала предметом рассмотрения 27.3.1951 на партийном заседании в Математическом институте АН СССР. Секретарь партбюро института, нс упоминая, впрочем, конкретных фамилий, констатировал наличие в коллективе «стремления к популярности за границей,... когда отдельные наши математики подписали приветствие то ли конгрессу математиков в США, то ли одному из их учёных». Пассаж секретаря уточнил другой участник собрания, заявивший, что «у нас имеются факты низкопоклонства перед заграницей. Примером тому — факт обращения с приветствием к конгрессу математиков в Америке».64
Шумные, сменявшие друг друга пропагандистские кампании «борьбы за мир» и демагогические обличения «империалистических поджигателей войны» в тиши цсковских кабинетов сменялись совсем иными мотивами, соотносившимися с официальными заклинаниями с точностью до наоборот.
Вот один из таких ярких примеров циничного двоедушия, проходивших под грифом «строго секретно». 16 января 1952 года, в разгар очередного пароксизма обличения западных держав в желании развязать третью мировую войну, секретарь ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлов информировал секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова о «серьёзной ошибке редколлегии
„Комсомольской правды“». Ошибка эта заключалась в том, что газета опубликовала на своих страницах ноты и слова «Песни защитниц мира» композитора А.И. Хачатуряна и поэта С. Г. Острового, «в которой проповедуются чуждые нашей молодёжи буржуазно-пацифистские взгляды».65
Тем нс менее, нс следует думать, что в удушливой атмосфере партийного всевластия полностью замерла интеллектуальная жизнь страны, а её выдающиеся умы, изолированные от контактов с представителями мировой науки, утеряли пути к самовыражению. Именно в эти тяжелейшие годы нового витка репрессий и идеологических поношений в Советском Союзе зародились основы квантовой электроники -- принципиально нового направления в экспериментальной физике и в технике. Результаты этого эпохального открытия, которое позволило создать действующий в са- моподдсрживающсмся режиме молекулярный генератор излучения, были обнародованы в мае 1952 года на Всесоюзной конференции по радиоспектроскопии. Докладчиками стали А.М. Прохоров, которого два года назад решением ЦК ВКП(б) нс пустили на международную встречу радиоспектроскопистов (док. 6.34), и его младший коллега Н.Г. Басов.66
26 июля 1951 года произошло нс мснсс значимое событие, память о котором сохранится в веках; упомяни Альфред Нобель в своём завещании, наряду с физикой, химией и медициной, историко-археологические науки, оно несомненно было бы увенчано Нобелевской премией. Речь идёт об обнаружении при раскопках в Новгороде Великом археологической экспедицией под руководством проф. А. В. Арциховского первой берестяной грамоты, которая открыла миру ранее неизвестный пласт письменных источников XI-XV веков.67
В следующем 1952 году молодой лингвист Ю.В. Кнорозов, участник Великой Отечественной войны, свершил воистину научный подвиг. Первым в мире он наконец-то подобрал ключ к нсподдававшимся до того дешифрированию иероглифическим письменам индейцев майя. Это позволило ему прочесть рукописи XII-XV веков, чудом сохранившиеся в XVI веке, после испанского завоевания нынешней Мексики, от костров инквизиции. Так в научный оборот был введён совершенно новый массив дополнительных сведений об одной из древнейших цивилизаций, о которой в Старом Светс ничего нс знали вплоть до открытия Колумбом Америки.. ,68
Природный талант народа в самых тяжёлых ситуациях находил дорогу к реализации естественной для homo sapiens потребности в познании неизвестного. Несмотря на железный занавес, мир знал об этом, и потенциал советской науки продолжал сохранять в глазах иностранных коллег свои передовые позиции. Как видно из табл. 6.1, номинирование советских учёных на Нобелевскую премию, несмотря на организованный в Москве бойкот, продолжалось. Номинаторами, как и в предыдущие два послевоенных года, выступали зарубежные учёные. Из Советского Союза, как и следовало ожидать, номинаций не поступало — ни на соотечественников, ни на их коллег из других государств.
Как видим из табл. 6.1, почти все перечисленные там фамилии номинантов уже фигурировали в списках нобелевских комитетов за 1946
Таблица 6.1. Номинанты из СССР по разделам Нобелевской премии по наукам за 1948—1953 годы1
Номинанты;
местопребывание на момент номинации
Год номинации
Число номинаторов
Общее
В т. ч. по СССР
Физика
Векслер В. И. (1907—1966), Москва
1948
2
—
1951
1
—
Капица П.Л. (1894—1984), Москва
1948
2
—
1950
1
—
1953
1
—
Химия
Семенов Н.Н. (1896—1986), Москва
1948
1
—
1950
1
—
Браунштейн А.Е. (1902—1986), Москва
1952
1
—
Физиология и медицина
Тимофеев-Ресовский Н.В. (1900—1981)2
1950
1
—
Филатов В.П. (1875—1956), Одесса
1950
1
—
1 На момент сдачи издания в печать последним годом,с которого, по истечении 50-летнего срока хранения, был снят гриф секретности, стал 1953-й.
2 В 1950 г. номинант Нобелевского комитета находился в заключении в ГУЛАГе на Урале (см. примечание 79 к данной главе).
и 1947 годы: В. И. Векслер и П.Л. Капица по физике и Н.Н. Семёнов по химии.
Номинаторами Векслера в 1948 году стали специалист в области ядер™ ной и мезонной физики, профессор Рочсрстсрского университета в шт. Нью-Йорк И. Платт, выдвинувший его в единственном числе, и лауреат Нобелевской премии 1924 года шведский академик М. Сигбан, предложивший московского физика вместе с Макмилланом. Однако на случай, если кандидатура Векслера снова нс встретит поддержки в Нобелевском комитете, номинатор параллельно рекомендовал, в пару с Макмилланом, американца Доналда Керста,69 профессора ядерной физики в университете шт. Иллинойс. Ксрст в 1940 году создал первый в мире циклический ускоритель электронов (бетатрон) и тогда же выдвинул идею исследований на встречных пучках элементарных частиц. В 1951 году номинатором Векслера и Макмиллана стал лондонский профессор Дж. Ротблат, а Сигбан выдвинул одного Макмиллана.
Капицу, вместе с голландским специалистом по низким температурам Виллемом Кссзомом, номинировал, как и в предыдущем 1947 году, нобелевский лауреат 1926 года академик Т. Сведберг. К нему в 1948 году присоединился в номинировании кандидатуры Капицы другой нобелевский лауреат — Нильс Бор. Нс изменил своим приоритетам Сведберг и при
номинировании на премию по химии. Как и в прошлом году он выдвинул кандидатуры Семёнова и Хиншелвуда. В 1950 году повторили свои предложения в отношении обоих советских учёных номинаторы, выдвигавшие их в 1946 году.
Поль Дирак снова рекомендовал Капицу. Напомнив о своём подробном представлении 1946 года, он нс преминул сделать акцент на изменившиеся с того времени обстоятельства на родине номинанта, вследствие чего «из- за сложностей в контактах с Советским Союзом я нс имею сейчас доступа к новой информации». Полагая при этом нс только бездумно тотальное засекречивание в годы позднесталинского правления текущих научных исследований и резкое сокращение под сурдинку поступлений за рубеж свежей научной периодики (см. настоящую главу и примечание 28 к ней), но и опальное положение в стране самого номинанта, снятого высшей властью со всех занимаемых им государственных постов. В завершение своей номинации 1950 года Дирак вновь подчеркнул, что блестящие эксперименты Капицы с жидким гелием до сих пор представляют базовый фундамент при объяснении явлений сверхтекучести и сверхпроводимости и «с моей точки зрения мыслятся как событие первого ранга».
Одновременно, как и в первой номинации 1946 года, Дирак вновь упомянул о созданном Капицей гелиевом ожижителе, который, дав в апреле 1934 года свою первую продукцию, объективно обеспечил предпосылки для всех последовавших успехов в области экстремально низких температур. Сегодня к этой характеристике можно добавить, что в 1978 году в формуле присуждения Капице Нобелевской премии шведские академики, вослед аргументам ещё здравствовавшего Дирака, отмстили нс только выдающиеся научные достижения советского учёного, но и его «фундаментальные изобретения».
Сирил Хиншелвуд в своём представлении Семёнова в 1950 году специфику политических реалий в СССР обошёл стороной, фактически продублировав то, о чём писал четыре года назад. Самого Хиншелвуда в том году никто нс выдвинул. Зато в следующем 1951 году они оба как бы поменялись местами. Тогда претендентом на нобелевскую награду назвал английского учёного лондонский профессор Р.П. Линстсд. В 1952 году номинатором Хиншелвуда стал профессор университета в Манчестере М. Г. Эванс.
На следующий 1953 год Хиншелвуда представляют уже три номинатора — упоминавшийся Линстсд, нобелевский лауреат 1947 года Р. Робинсон из Оксфорда и С. Бёттхср из Лейденского университета в Нидерландах. Кандидатура советского коллеги в номинационном списке вновь отсутствует -- третий год подряд. Хотя именно в 1953 году имелись все предпосылки к тому, чтобы оба достойных друг друга претендента впервые оказались представленными в единой номинации, которая, в свою очередь, могла бы сыграть ключевую роль при решающем голосовании.
Подготовить такую номинацию вызвался профессор Стокгольмского технологического института Л. Г. Силлсн, владевший к тому же начатками русского языка, достаточными для самостоятельного восприятия специальных научных текстов (см., например, док. 7.3 и примечание 3
к нему). Чтобы сделать своё представление максимально убедительным, ему потребовался дополнительный фактологический материал о советском учёном и оттиски его последних трудов, отсутствовавших в библиотеках Стокгольма.
О своих пожеланиях и возникших нуждах Силлсн в 1952 году своевременно проинформировал посольство СССР в шведской столице и попросил о содействии. Посольство оперативно отозвалось на просьбу и переслало его обращение в МИД СССР. Ответных действий из Москвы нс последовало. Прежде всего с подачи заведующего мидовским отделом скандинавских стран А.Н. Абрамова, который цинично заблокировал положительный отклик на стокгольмскую инициативу. Постыдный этот эпизод, пришедшийся на последние недели жизни Сталина, подробно рассматривается в главе 7, а публикуемый док. 7.2 поистине предстаёт памятной вехой клинического маразма эпохи позднего сталинизма.
Здесь же место оценить тс предпосылки, которые могли бы поспособствовать присуждению Н.П. Семёнову и С.Н. Хиншелвуду Нобелевской премии по химии уже в 1953 году. Опираясь прежде всего не на рассуждения, а на сделавшуюся ныне доступной для исследователя документацию нобелевских комитетов, сведённую, для большей наглядности, в табличную форму.
В табл. 6.2 приводится обобщённая выборка статистических сведений, почерпнутых из номинационных списков комитетов по физике и химии и касающихся тех номинантов, которые удостоились премий в период с 1949 по 1953 годы. То есть за тс последние пять лет, документация по которым, по истечении 50-летнего срока, снята с закрытого хранения. Начнём анализ с раздела физики.
Как легко заметить, кандидатуры всех претендентов, ставших в упомянутый промежуток времени нобелевскими лауреатами, были предварительно поддержаны в год присуждения награды кем-то из авторитетных шведских номинаторов. В предшествовавшие же годы их номинирования такая поддержка отсутствовала. За одним исключением, которое скорее подтверждает намечающуюся тенденцию, поскольку касается особого случая с кандидатурой англичанина Сесила Пауэлла.
После нашумевшего открытия в 1947 году в космических лучах пи-мезонов, с помощью разработанной им же чувствительной эмульсии, на него, до того мало кому известного бристольского физика, даже нс имевшего ещё профессорского звания, в 1949 году обрушился шквал номинаций. Среди них оказалось и представление от физика-теоретика из университета в Лунде Торстена Густафсона, сделанное, надо думать, в порыве души, восхищенной долгожданным открытием новой элементарной частицы, существование которой Хидски Юкава предсказывал ещё в 1935 году.
То есть напрашивается мысль, что между шведскими авторитетными номинаторами и нобелевскими комитетами существует нсрскламирусмая обратная связь. Именно путём подачи предложений от своего имени они как бы сигнализируют членам комитета, кто из претендентов прошлых лет представляется им ныне наиболее проходимым при голосовании на осенних окончательных рассмотрениях в Королевской академии наук.
Год получения премии
Лауреаты премий
Общее число номинаций за предыдущие четыре года
Из них от шведских номинаторов
Число номинаций в год присуждения
Из них от шведских номинаторов
Кто из шведов номинировал в год присуждения
Физика
1949
X. Юкава, Япония
3
нет
5
1
Т. Svedberg
1950
С. Пауэлл, Великобритания
8
1
12
1
Т. Svedberg
1951
Дж. Кокрофт, Великобритания Э. Уолтон, Ирландия
3
1
нет нет
4
1
1 нет
Т. Svedberg
1952
Ф. Блох, США
Э. Перселл, США
10 5
нет нет
6
5
1
1
К. Siegbahn
К. Siegbahn
1953
Ф. Цернике, Германия
6
нет
3
1
К. Siegbahn
Химия
1949
У. Джиок, США
4
1
3
3
A. Tiselius, Т. Svedberg, G. Hagg и A. Olander (совместное письмо)
1950
О. Дильс, Германия
К. Альдер, Германия
2
1
1
1
2
2
нет нет
1951
Э. Макмиллан, США
Г. Сиборг, США
1*
14
нет нет
3
8
2
2
A. Tiselius и Т. Svedberg
1952
А. Мартин, Великобритания Р. Синг, Великобритания
1
1
1
1
2
1
1
1
J.Jorpes J.Jorpes
1953
Г. Штаудингер, Германия
14
1
8
2
0. Samuelson, M. Gralin и E. Adler (совместное письмо), К. Myrback
Таблица 6.2. Статистика номинирования лауреатов Нобелевской премии 1949-1953 годов по физике и по химии
1 До 1951 г. Макмиллан дважды, в 1947 и 1948 гг., номинировался на премию по физике вместе с советским учёным В. И. Векслером.
В 1951 г. его, параллельно на премии по физике и по химии, выдвигал Сведберг.
3401948-1952
Да и поступающие от них номинации чаще всего предельно лапидарны и пересылаются в комитеты перед самым концом их приёма.
Для иллюстрации сказанного можно использовать представления в Нобелевский комитет по физике Кая Сигбана, сына лауреата Нобелевской премии 1924 года Маннс Сигбана, который сам получит нобелевскую награду в 1981 году. Около десяти лет, до 1951 года, он трудился в Нобелевском институте физики ассистентом-исследователем, а после перехода на профессорскую должность в Стокгольмский технологический институт, начиная с 1952 года, стал аккуратным номинатором Нобелевского комитета по физике.
Первая его номинация, датированная 18.1.1952 и поступившая в Нобелевский комитет неделю спустя, 25.1.1952, касалась американских физиков Феликса Блоха и Эдуарда Перселла, разработавших в 40™х годах метод ядерного магнитного резонанса (ЯМР) — эффективного инструмента познания интимных особенностей внутренней структуры твёрдых образцов пород и руд без их разрушения. На хитросплетениях, связанных с открытием семейства резонансных методов диагностики вещества, и на заслугах, которые принадлежали в череде этих достижений человеческого разума советскому учёному Е.К. Завойскому, который так и нс стал нобелевским лауреатом, мы ещё остановимся в главе 8. Здесь же попробуем проанализировать первый опыт молодого профессора в номинировании выбранных им претендентов на нобелевскую награду.
Номинация на трёх листах машинописного текста отличается фундаментальностью и глубоким знанием предмета рассмотрения. Номинатор нс только хорошо осведомлён о методе ЯМР, но и прекрасно ориентируется в касающемся этих исследований массиве научных публикаций. Да иначе и быть не могло. Ведь электронная спектроскопия — предмет его личных научных интересов — относится как раз к пограничным сферам с резонансными методами, включая, соответственно, и ЯМР.
В ином свете предстаёт вторая его номинация — на премию 1953 года, претендентом на которую он объявил создателя фазово-контрастного микроскопа нидерландского физика Фрица Цернике. От первой она отличается кардинально - и по объёму, и по содержанию, и по дате представления. Если в 1952 году подготовка рекомендации потребовала от него, надо думать, немалого времени и труда, и потому он посчитал нужным подготовить сё заранее, и сделал это в итоге к середине января, то в следующем году представление кандидатуры Цернике датировано 27 января; пришло же письмо в комитет 29-го, то есть за два дня до завершения приёма номинаций на 1953 год.
Да и состоит оно нс из трёх листов, а из трёх строчек, включая все вводные слова. Констатация же выдвижения дословно звучит так: «за изобретение и развитие фазово-контрастных методов». И никаких подробностей — ни единой ссылки на сопутствовавшие изобретению публикации, ни слова о том, что изобретение это принципиально подняло разрешающую способность оптического микроскопа настолько, что появилась завидная возможность наблюдать препараты с клетками и бактериями в натуральной форме, не прибегая к красителям. Все необходимые для данного случая
сведения содержались в других номинациях, полученных в комитете из- за рубежа. Задача же шведского номинатора в данном случае была иной и имела, надо думать, сугубо сигнальный характер...
Менее чётко прослеживается наметившаяся для премий по физике система предварявшей сигнализации на примере наград по химии. С одной стороны, проводниками подобной информации оказывались такие знаковые личности шведского естествознания, как Теодор Сведберг и Арне Тизелиус, но с другой, претендентов в победный для них год поддерживали и менее известные профессора. В 1949 году, наряду со Сведбергом и Тизелиусом, американца Уильяма Джиока номинировали за сделанные им открытия в области экстремально низких температур коллеги по Стокгольмскому технологическому институту профессора Гуннар Хегг и Арне Эландер, в 1952 году англичан Арчера Мартина и Ричарда Синга, разработавших ряд методов хроматографических анализов, — биохимик из Каролинского медико-хирургического института Эрик Йорпес (он же выдвигал их обоих двумя годами ранее — в 1950-м) и т. д.
Есть ещё одно существенное отличие от практики номинирования по разделу физики. Поддержка со стороны рядовых шведских номинаторов- химиков постоянно прослеживается и в течение предшествовавших награждению четырёх лет номинирования. Притом без присутствия форсмажорных обстоятельств, как в упоминавшемся эпизоде с физиком Пауэллом. Для восприятия таких нестыковок в номинационных списках родственных нобелевских комитетов напрашивается следующее объяснение.
Как поведал автору в 2000 году многолетний секретарь Нобелевского комитета по физике Андерс Барани, по установившейся традиции комитет по химии ежегодно рассылает по миру примерно в два раза больше приглашений на выдвижение кандидатур на премию, чем это делают физики. Немалое число таких как бы дополнительных приглашений распределяется, надо думать, и среди шведских профессоров. Отсюда и заведомо предсказуемое численное преобладание шведских химиков в контингенте номинаторов, в сравнении с их соотечественниками-физиками; достаточно наглядно этот довод иллюстрируется содержанием табл. 6.3.
Как известно, история нс очень терпима к сослагательным наклонениям. И всё же в данном конкретном случае трудно усомниться в том, что, появись в 1953 году в Нобелевском комитете номинация Л. Г. Силлсна с именами Н.Н. Семёнова и С. Хиншслвуда, к тому же в сопровождении квалифицированной мотивации, это предложение было бы принято членами комитета нс мснсс благожелательно, чем тремя годами позже...
Несмотря на сложившуюся ситуацию, без представлений кандидатур советских учёных их зарубежными коллегами в 1952 и 1953 годах, не в пример 1949-му, не обошлось. Среди номинантов по разделу физики в 1952 году впервые оказался П.А. Черенков из Физического института АН СССР, будущий лауреат премии 1958 года. Его кандидатуру предложил профессор Манчестерского университета Леон Розенфельд, ученик и сподвижник Нильса Бора, впоследствии историограф и хранитель копенгагенского архива учителя.
Таблица 6.3. Общее число номинантов по разделам физики и химии в 1949-1953 гг. и число представлений от шведских номинаторов
Год номинирования
Раздел премии
Общее число номинантов
Число номинаций от шведских номинаторов
1949
физика
46
3
химия
40
6
1950
физика
40
1
химия
62
4
1951
физика
50
2
химия
47
4
1952
физика
44
2
химия
55
5
1953
физика
51
2
химия
58
6
В своём представлении номинатор кратко охарактеризовал суть открытия Черенковым нового физического эффекта (подробнее об открытии — в главе 8). Завершающую же часть обоснования он сопроводил ремаркой, близкой по содержанию к тому, что ранее констатировал Дирак и по поводу чего беспокоился Силлен. «Боюсь, — отмстил англичанин, — что нс смогу представить копии работ Черенкова. Единственное, что могу сделать, так это приложить список работ, в которых этот эффект описан».
По разделу химии в том же 1952 году парижский профессор Э. Обел номинировал А.Е. Браунштейна, профессора Института биологической и медицинской химии АМН СССР. В мировом научном сообществе он прославился открытием эффекта биохимического превращения аминокислот и его роли в природном азотистом обмене; это достижение учёного стало одним из знаковых вкладов в становление учения о клеточном метаболизме.
В 1953 году в номинационном списке вновь фигурировала кандидатура П.Л. Капицы. Номинировал его знакомый нам варшавский профессор Ч. Бялобжеский; в 1947 году он представлял на премию Д.В. Скобельцына (см. табл. 4.1), а первый след его как номинатора Нобелевского комитета по физике, кстати, восходит ещё к 1933 году, когда им были выдвинуты ставшие в том же году нобелевскими лауреатами В. Гейзенберг, П. Дирак и Э. Шрёдингер, а также П. Ланжевен из Парижа, учитель Л. де Бройля. В номинации 1953 г., наряду с Капицей, он рекомендовал кандидатуры Л. Альвареса из Беркли в Калифорнии, М. Борна из Эдинбурга и парижского физика П. Оже, первооткрывателя эффекта ионизации атома и атмосферных ливней в составе космических лучей («ливни Оже»). Как и в 1933 г., двадцать лет спустя, польский профессор ещё раз продемонстрировал завидную способность к предвидению — первые трос из четырёх названных им номинантов впоследствии действительно удостоились нобелевских наград!
Точности ради нелишне отмстить, что предлагал Бялобжеский перечисленных претендентов на премию 1952 года, отправив номинацию почтой
из Варшавы 23.1.1952. Однако, поскольку письмо дошло до адресата только 5.2.1952, в Нобелевском комитете его предложения были учтены и рассмотрены как поступившие в 1953 году. Это требование регламента нобелевскими комитетами выполняется строго и неизменно, притом невзирая на лица. Даже тогда, когда такой педантизм приводит к казусным ситуациям. Как в 1921 году, когда в номинационном списке комитета по физике оказались два представления нобелевского лауреата 1918 года Макса Планка на Альберта Эйнштейна: одно — датированное именно этим годом, а другое -- предназначавшееся к рассмотрению в прошлом году, отправленное из Берлина 25 января, но зарегистрированное в Стокгольме только 2 февраля 1920 года...
На кандидатурах Семёнова, Капицы и Черенкова, которые в последующие годы удостоились Нобелевской премии, мы подробно остановимся ниже, соответственно в главах 7 и 8. Здесь же уместно ещё раз проанализировать некоторые коллизии, которые помешали Векслеру получить заслуженную награду.
Как уже отмечалось (см. главу 4), принцип автофазировки, позволивший поднять предел достижимых энергий в ускорителях элементарных частиц в тысячи и десятки тысяч раз, был, независимо друг от друга, предложен Владимиром Векслером в феврале 1944 года (док. 6.36) и Эдвином Макмилланом год спустя. Приоритет советского учёного никогда нс подвергался сомнению. После появления в 1945 году краткого сообщения американца в «Physical Review» многие его коллеги тут же переслали ему фотокопии оставшихся для него неизвестными статей Векслера в «Докладах Академии наук СССР»; журнал в то время печатался параллельно на русском и английском языках. Своё авторитетное слово сказал по этому поводу лауреат Нобелевской премии по физике Эрнест Лоуренс, создатель первого циклотрона, заявив во всеуслышание о неоспоримом приоритете Векслера.70
Нобелевская цена открытия была очевидна. Неслучайно после 1947 года ряд номинаторов неоднократно выдвигал обоих исследователей на Нобелевскую премию. Тем более что Королевская академия наук, увенчав в 1939 году Нобелевской премией Лоуренса, сама задала цену подобным открытиям.71 Очередной шаг в создании ускорителей на принципиально новой основе открыл перед исследователями неисчерпаемые возможности в познании глубин ядерных процессов и в обнаружении целого семейства трансурановых элементов.
Скорее всего, в невостребованности номинаций Векслера и Макмиллана в очередной раз дурную службу сыграло тотальное засекречивание в Советском Союзе, объявшее всё, что можно было объять (см. главу 4). Если в Соединённых Штатах из создания ускорителей и получавшихся на них результатов никто нс делал никаких секретов, в Советском Союзе вся связанная с ними информация была надёжно перекрыта для постороннего глаза. Да и сама публикация статей Векслера в открытой печати оказалась, как видно из док. 6.36, маленьким чудом.
Между тем строительство ускорителя частиц на принципе автофазировки началось в Советском Союзе, под непосредственным руководством
Векслера, на рубеже 1944 и 1945 годов, и через три года первый в стране синхротрон вступил в число действующих и начал выдавать научные результаты.72 Но отсутствие достоверной информации из Советского Союза, естественно, нс давало материала для серьёзного рассмотрения в Нобелевском комитете кандидатуры советского учёного, а присуждать премию одному Макмиллану, или даже на пару с Керстом, было бы несправед- ЛИБО/0
Сам факт появления в номинации Сигбана фамилии Керста74 свидетельствовал об опасениях, существовавших в Нобелевском комитете. Маннс Сигбан, член Королевской академии наук, то есть участвующий в избраниях нобелевских лауреатов по физике и химии, несомненно был хорошо информирован о дискуссиях в комитете при обсуждениях номинантов 1947 года и потому предпринял упреждающий шаг, предложив на замену Векслера кандидатуру Керста. Он был убеждён, с одной стороны, в том, что Королевская академия наук не должна пройти мимо эпохального открытия в физике середины XX века, но одновременно не мог не понимать и резоны сомневавшихся, которые не владели сведениями первостепенной важности — осталась ли идея советского учёного только на бумаге или уже претворена в жизнь. Оттого, болея душой за само открытие, он предложил запасной вариант, который тоже не удовлетворил Нобелевский комитет.
В 1951 году номинация Векслера и Макмиллана вновь в номинационном списке Нобелевского комитета по физике. Выдвинул их на этот раз Джозеф Ротблат, профессор атомной физики из Лондона,76 автор вышедшей в 1954 году капитальной монографии об атомной энергии. Но это был нс более чем запоздалый и, увы, заведомо нс имевший шансов на успех отклик очередного специалиста на сенсационное достижение советского учёного семи летней давности. В том же 1951 году, как отмечалось в главе 4, Королевская академия наук присудила Нобелевскую премию по химии «за открытия в области химии трансурановых элементов» Макмиллану и его коллеге по Калифорнийскому университету Гленну Сиборгу.
Выдвинули обоих претендентов не раз упоминавшийся американец Эрнест Орландо Лоуренс и шведы Те Сведберг и Арне Тизелиус. Все трос — нобелевские лауреаты. Их предложения прошли «на ура» с первого раза. Правда, после синтезирования америция и кюрия, Сиборг в одиночестве выдвигался на премию по химии, начиная с 1948 года, не один раз. Выдвигали его только соотечественники из разных научных центров США.77 В данном же случае среди номинаторов впервые появились авторитетнейшие члены Королевской академии наук. Видимо, к 1951 году они пришли к неутешительному выводу о бесперспективности дальнейшего ожидания требующихся вестей из наглухо перекрывшей контакты с нобелевскими учреждениями Москвы. И потому посчитали за лучшее, наряду с отдачей должного фундаментальным открытиям целой группы сверхтяжёлых металлов, той же наградой почтить одного из создателей синхротрона, с помощью которого стал возможным синтез берклия, калифорния и последующих трансурановых элементов.
Это решение Королевской академии наук лишний раз проиллюстрировало, сколь проходимой была там кандидатура советского учёного, ставшего в итоге жертвой послевоенного психоза с тотальным засекречиванием научных результатов...
В 1948 году началась новая полоса выдвижений на Нобелевскую премию по химии В.Н. Ипатьева, учёного-невозвращенца, отказавшегося вернуться в 1936 году на родину из научной командировки в Соединённые Штаты (см. главу 3). В тот год его номинаторами стали четверо коллег по университету в Эванстоне, в пригороде Чикаго. В 1949 году о нём вспомнил проф. Г. Дюпон из Парижа, который уже был его номинатором в 1941 году. Он же повторил своё предложение на следующий 1950 год, на этот раз вместе с другим парижским химиком Л. Хекспиллом.
После долгого, с 1921 года, перерыва в 1952 году в Нобелевский комитет по химии поступила номинация на С.Н. Виноградского. Выдвинул его проф. Дхар из Аллахабада в Индии, откликнувшись таким путём на выход в ноябре 1949 года в Париже фундаментального труда учёного- эмигранта по микробиологии почв; в том же 1952 году французский оригинал книги как раз увидел свет на родном для автора русском языке (см. главу 4). Но это выдвижение по сути явилось нс более чем данью уважения выдающемуся вкладу патриарха науки в учение о почвах. Время серьёзного рассмотрения его как реального претендента на премию безвозвратно рассеялось в далёких десятых годах двадцатого столетия (см. главу 2)...
Впервые с 1946 года номинанты из числа советских граждан появились в 1950 году в разряде физиологии и медицины. Знаменитый офтальмолог В.П. Филатов, академик АМН СССР и профессор Одесского университета, был выдвинут румынским профессором из университета в Яссах Г. На™ стасе.78 В своём представлении номинатор сослался на работы Филатова, связанные с трансплантацией роговицы глаза и иных тканей при глазных заболеваниях, а также при лечении некоторых болезненных изменений кожного покрова.
Биофизика Н.В. Тимофеева-Ресовского, легендарного «Зубра»,79 которого непредсказуемая судьба в 20-е годы надолго забросила в Германию, где он и оставался вплоть до окончания второй мировой войны, рекомендовал его коллега по радиологии Борис Раевский, на момент номинирования — директор Макс-Планк-института по биофизике, родом тоже из России, из г. Чигирина на Днепре. Нс имея сведений о судьбе коллеги и месте его пребывания после депортации в Советский Союз, Раевский представил номинанта в качестве «бывшего заведующего отделением Института кайзера Вильгельма в Берлин-Бухе»; о самой депортации номинатор упомянуть нс посчитал нужным. Потому сотрудник Нобелевского комитета при составлении сводного номинационного списка претендентов на премию по физиологии и медицине 1950 года местом жительства претендента обозначил Берлин-Бух, то есть северо-восточное предместье Берлина. Там в 1930 году, близ деревни Бух, был построен комплекс зданий Института мозга Общества кайзера Вильгельма (после второй мировой войны — Общество Макса Планка). В лаборатории института, преобразо™
ванной в 1937 году в самостоятельный Институт генетики и биофизики, до сентября 1945 года работал Тимофеев-Ресовский. В качестве обоснования своего предложения Раевский сослался на проведённые последним экспериментальные исследования в области радиацианной генетики.
Ещё одним номинантом Нобелевского комитета по физиологии и медицине впервые стал в 1950 году канадский физиолог из Монреальского университета Б.П. Бабкин, о котором уже упоминалось в главе 2. Выдвинул его на премию профессор Академии медицины в Кракове Ержи Каульберц. Он же повторил своё представление тремя годами позже, в 1953 году.
Контингент российских номинантов по литературе в 1948—1953 годах (табл. 6.4) также мало изменился в сравнении с кандидатурами, выдвигавшимися в предыдущие два года. Последнюю, седьмую по счёту, номинацию получил в 1948 году Николай Бердяев. Профессор Лундского университета Алф Ниман остался верным русскому мыслителю до конца его дней. У Бориса Пастернака появился новый номинатор — Мартин Ламм,80 стокгольмский литературовед, представлявший его в 1948 и 1950 годах. В 1949 году вновь его кандидатуру представил оксфордский профессор Сесил Боура.81 После 1949 года Боура московского поэта уже нс выдвигал. Видимо, посчитал, что его кандидатура в Шведской Академии однозначно
Таблица 6.4. Номинанты российского происхождения по разделу Нобелевской премии по литературе за 1948—1953 годы
Номинанты
Год номинации
Номинаторы
М. А. Алданов, (1886—1957)
1948
И. А. Бунин, лауреат Нобелевской премии
1949
1950
1951
1952
1953
Н.А. Бердяев (1874-1948)
1948
A. Nyman, профессор философии, Лунд
Л.М. Леонов (1899-1994)
1949
V. Kiparsky, профессор русского языка и литературы, Хельсинки
1950
Б. Л. Пастернак (1890—1960)
1948
М. Lamm, литературовед, профессор Стокгольмского университета
—
1949
С. Bowra, профессор античной литературы, Оксфорд
—
1950
М. Lamm, литературовед, профессор Стокгольмского университета
М.А. Шолохов (1905-1984)
1948
Нобелевский комитет по литературе
—
1949
V. Kiparsky, профессор русского языка и литературы, Хельсинки
1950
непроходима. Последовавшие два года англичанин вообще нс участвовал в номинировании, а в 1952 году предложил от себя кандидатуру испанского поэта Хуана Рамона Хименеса, удостоенного в итоге Нобелевской премии в 1956 году, на два года раньше Бориса Пастернака.
Практически в тс же январские дни 1948 года, когда в Швеции Мартин Ламм готовил для Нобелевского комитета своё представление на Бориса Пастернака, в Советском Союзе издательство «Советский писатель» передало в типографию для набора и печатания рукопись стихотворного сборника поэта «Избранное». Выход сборника в свет был обусловлен планом издания юбилейной серии под названием «Библиотека избранных произведений советской литературы (1917—1947)», посвященной 30-летию Октябрьской революции. Однако почитатели творчества поэта появления сборника так и нс дождались. Будучи полностью отпечатанной немалым для поэзии тиражом в 25 тыс. экземпляров в первом квартале 1948 года, книга была задержана специальным постановлением правления СП СССР, а затем пущена под нож. Инициатива столь варварской акции, подстать манерам времён Инквизиции, родилась на Старой площади, где Пастернак никогда нс был в чести. Свидетельством тому — более поздняя записка отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) в адрес секретаря ЦК Г.М. Маленкова. Записка датирована 14.12.1948 и хлёстко именовалась «О грубой ошибке издательства „Советский писатель44».
Основной пафос авторов записки был направлен против включения в упомянутую серию популярнейших сатирических романов Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок»; по мысли авторов партийного документа, советские люди представлялись в них «ограниченными, смешными и тупыми обывателями, среди которых безнаказанно орудуют аферисты и проходимцы». В проскрипционном списке произведений, помимо романов Ильфа и Петрова, оказались ещё несколько книг, выходивших в том же издательстве и идеологически нс устраивавших блюстителей неприкасаемых догм. Среди них был упомянут и пастернаковский сборник.81
В итоге последним прижизненным изданием произведений великого поэта XX столетия стал на его родине скромный томик «Избранных стихов и поэм», вышедший в 1945 году...
Снова в числе номинантов Михаил Шолохов. Но если первым номинатором писателя в 1947 году был будущий член Шведской Академии Генри Олссон, то на следующий год его представлял коллективный номинатор — Нобелевский комитет. Столь неординарный шаг был сделан, видимо, потому, что других номинаций в тот год на автора «Тихого Дона» нс поступило, а в комитете писатель рассматривался в качестве одного из фаворитов. В 1949 и 1950 годах номинации на Шолохова приходили от Владимира Кипарского, профессора из Хельсинки.
В 1951 —1953 годах претенденты на Нобелевскую премию по литературе из Советского Союза в списках комитета отсутствовали. Если отсутствию кандидатуры Пастернака ещё можно найти рациональное объяснение (см. примечание 2 к главе 9), то для исчезновения из списков Шолохова подобные доводы явно покажутся натянутыми. Скорее всё™
таки напрашиваются сугубо политические мотивы, связанные с постыдными идеологическими кампаниями, проходившими в Советском Союзе в последние годы жизни Сталина, в которых немалую активность подчас проявлял Михаил Шолохов...
Кроме Шолохова Кипарский в тс же годы выдвигал ещё одного кандидата — Леонида Леонова. Эти номинации на нобелевскую награду были для известного советского писателя первыми. Любопытно, что по каким-то каналам он узнал о своём выдвижении и, как рассказывал автору Даниил Данин, поведал тому в 1951 году об этой истории. Отнёсся Леонов к таким слухам скептически, заведомо нс рассчитывая на благоприятный исход номинирования.
Как явствует из текста первой номинации, направленной в Стокгольм 25 января 1949 года, поводом для знакомства Кипарского с творчеством Леонова стала их личная встреча в Хельсинки в феврале 1945 года, во время визита советского писателя в финскую столицу. Номинация не содержала серьёзного литературоведческого анализа. Это, скорее, было формальным перечислением созданного писателем за два десятилетия, от действительно впечатляющих сочинений «Барсуки» (1925) и «Вор» (1927) до скороспелых произведений периода Великой Отечественной войны — пьесы «Нашествие» и романа «Взятие Великошумска» (1944). Естественно, столь легковесное представление нс могло обратить на себя внимание экспертов Нобелевского комитета, несмотря на лестные сравнения номинатором почерка Леонида Леонова с творческими приёмами Фёдора Достоевского, Амадея Гофмана и Андрэ Жида.82
Нельзя нс упомянуть о завершающей части номинации Кипарского. Будучи неопытным номинатором (до 1949 года его фамилия не встречалась в документах Нобелевского комитета), он в заключение посчитал нужным перечислить нескольких русскоязычных писателей, которые, по его мнению, не могли претендовать на премию — этакая номинация наоборот.. .Из советских литераторов он упомянул Илью Эренбурга83 и Александра Фадеева, поставив им в укор излишнюю политизированность их произведений. И далее, уже не конкретизируя посылы своего негативного отношения, отнёс к числу недостойных престижной награды писателей-эмигрантов Марка Алданова, Михаила Осоргина и Владимира Набокова.82
В противоположность мнению Кипарского Иван Бунин настойчиво продолжал выдвигать Марка Алданова и выдвигал вплоть до кончины в ноябре 1953 года. В последнем своём представлении он предложил Нобелевскому комитету в качестве номинационного произведения претендента его последний роман «Живи как хочешь», увидевший свет в Нью-Йорке на русском и английском языках в 1952 году. Припомнил в номинации 1953 года и предпоследний роман Алданова «Истоки», а также в очередной раз перечислил энциклопедии, включая «Британику», в которых помещены статьи о его протеже. Реакция Нобелевского комитета лапидарна и тоже нс страдает новизной в сравнении с предыдущими отказами. Дословно его решение звучало так: «Предложение отклоняется, как и несколько раз ранее»...
Кандидатуры русских эмигрантских писателей, насильственно отторгнутых от родины более тридцати лет назад, внимание Нобелевского комитета уже нс привлекали. В Советском Союзе за прошедшее с 1917 года время успела выкристаллизоваться новая плеяда талантливых поэтов и прозаиков, ставших вполне конкурентоспособными в споре с западными коллегами за нобелевские награды. Именно к ним, достойным наследникам великой русской культуры, всё пристальнее начали с середины 40™х годов присматриваться в Стокгольме. И именно от их соотечественников там терпеливо продолжали ожидать инициатив, предусмотренных требованиями устава Нобелевского фонда.
Но, как и в прошлые годы, советские литераторы глухо молчали. Над страною висела беспросветная пелена сталинщины. Мысль о самостоятельных контактах с нобелевскими учреждениями для любого из потенциальных номинаторов была бы равноценна страшному сну, после которого просыпаешься в холодном поту. Да и сами приглашения принять участие в процедуре номинирования с конца 1946 года до их советских адресатов больше нс доходили.
Правда, и без номинаторов из СССР члены Шведской Академии и состоящего при ней Нобелевского комитета по литературе хорошо осознавали, чья кандидатура могла бы стать в данный момент наиболее проходимой для получения первой для советского писательского корпуса нобелевской литературной награды. Являлся таковым, без сомнения, Борис Пастернак; впервые его номинировал ещё в 1946 году английский интеллектуал и знаток русской литературы XX века С.М. Боура (см. главы 4 и 9).
Немалый интерес к фигуре Пастернака испытывали в тс годы и в Москве — интерес весьма специфический. Упоминание об одном из эпизодов подобного болезненного восприятия личности поэта со стороны идеологических служб Старой площади удалось обнаружить в ныне рассекреченных бумагах ЦК КПСС, относящихся к 1948 году. Речь идёт о документе, который готовился в отделе пропаганды и агитации в связи с процедурой утверждения в должности главного редактора книжного издательства «Советский писатель» литературоведа А. К. Тарасенкова.
Утверждение прошло без осложнений, но, в стиле того времени, положительная рекомендация сопровождалась перечислением висевшего на претенденте компромата. В частности, отмечалось, что Тарасенков «в своих литературно-критических статьях допускал отдельные ошибки, связанные главным образом с некритическим отношением к буржуазноиндивидуалистической поэзии Ахматовой и Пастернака».84
Формулировка эта, несомненно, перекочевала сюда из более ранней цековской характеристики. Повседневная практика работы кадровиков требовала обязательного перечисления в характеристиках всех взысканий, налагавшихся на человека партийными органами любого уровня, даже если эти взыскания впоследствии аннулировались как ошибочные. Тем самым они сопровождали его несмываемым клеймом до гробовой доски.85 Вот и здесь процитированная формулировка явно позаимствована из документов 1946 года.
В августе того года появилось постановление ЦК ВКП(б), посвященное положению в советской литературе. Главный удар пришелся на Анну Ахматову86 и Михаила Зощенко.87 По исписанному ритуалу подобные пар™ тийные инициативы в обязательном порядке должны были сопровождаться °88
массовым выражением единодушной поддержки трудящимися страны. На проходивших в связи с упомянутым постановлением многочисленных собраниях членов Союза советских писателей выступавшие нс ограничива™ лись инвективами в адрес Ахматовой и Зощенко. «Разоблачались» и дру™ гис коллеги по писательскому цеху, фамилии которых нс упоминались в цсковском документе. Фигура Пастернака при подобных волсизъявлс™ ниях неизбежно оказывалась наиболее уязвимой для демагогической критики; творчество его нс очень вписывалось в рамки той поэзии, которую патронировали партийные идеологические структуры.
В ажиотаже обсуждений 1946 года Анатолий Тарасенков, обожавший поэта «неизменной еретической страстью», конечно, нс мог нс попасть под топор заказного осуждения. Но о поэзии Ахматовой, по авторитетному свидетельству Даниила Данина, известного знатока творчества Пастсрна™ ка и близкого приятеля Тарасенкова, тот никогда нс писал. Едва ли кто с трибуны мог предъявить ему претензии в «некритическом отношении» к поэтессе — слушатели это восприняли бы как демонстрацию невежества оратора.
Скорее всего, имя Ахматовой, в связке с Пастернаком, было вписано в агитпроповский документ задним числом.90 Можно предположить, что сделали это, дабы потеснее связать критику Тарасенкова с фигурантами из упоминавшегося постановления 1946 года.91
В заключение полезно поведать об одном примечательном документе, который касается лауреата Нобелевской премии Ромэна Роллана, писателя левых направлений и многолетнего поклонника Советского Союза, и несет на себе несмываемые меты того тяжкого для страны времени. 6 сентября 1949 года генеральный секретарь Союза писателей СССР А. А. Фадеев сообщил в ЦК ВКП(б) о просьбе вдовы французского писателя перс™ дать для организуемого в Париже музея его имени фотокопии храня™ щихся в Москве писем Роллана Горькому. Всего таких писем накопи™ лось за двадцать лет непрерывавшейся переписки, по его словам, «около 120-ти».92
«В целом, — писал далее Фадеев, — эти письма свидетельствуют о дружеских чувствах писателя к советскому народу, Горькому и его творчеству. Однако среди них имеются письма,... на содержании которых отразились отдельные политические ошибки и колебания писателя. В них содержатся неправильные оценки русского народа и другие неверные суж™ дения».93 Процснзурировав таким образом эпистолярное наследие Роллана и добавив к этому пассажу дополнительный компромат о встречающихся в письмах положительных оценках «различных лиц, впоследствии оказав™ шихся врагами народа», Фадеев рекомендует переслать в Париж только 56 фотокопий из 122 имеющихся. На что и получает санкцию секретариата ЦК ВКП(б)...
Примечания к главе 6
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 598, л. 116—122. Впрочем, к середине 50-х гг. определилась научная несостоятельность препарата «КР»; см. док. 4.35.
Там же, опись 116, ед. хр. 256, пункт 44.
В.Д. Есаков, Е.С. Левина, Дело «КР» (Из истории гонений на советскую интеллигенцию). «Кентавр», №2, 1994, с. 57.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 598, л. 123.
«Кентавр» №2, 1994, с. 58-60.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 699, л. 86; на листе с текстом постановления ЦК от 18.2.1947 имеются следующие допечатки: «11.3.47 в №7(26) „Культуры и жизни“ помещена рецензия А. Струкова „Выдающееся открытие советской науки“. В „Правде “ от 24.3.47 № 72 (10463) помещена рецензия проф. И. Петрова, действительного члена АМН СССР.»*
* Статья в «Правде» имела заголовок «Выдающийся успех советской науки». В непритязательной идентичности заголовков обеих рецензий явно проглядывает одна и та же дирижёрская рука, хотя авторами их стали А. И. Струков и Н.Н. Петров — видные представители советской медицины.
«Medecine de France», 7, №2, 1947.
«Правда», 9.1.1947, с. 3.
Это было абсолютно надуманное обвинение, за которое перед учёными извинились 12 с лишним лет спустя; 15.11.1959 г. их пригласили в ЦК партии и ознакомили с постановлением президиума ЦК КПСС об отказе от выдвинутых против них политических обвинений.* О некорректности претензий к ним писал в своих воспоминаниях также Д.Т. Шепилов, занимавший в 1947 г. должность заместителя начальника управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).**
* «Кентавр», № 3, 1994, с. 118.
** «Советские учёные Клюева и Роскин были обвинены в том, что они якобы (подчёркнуто мною — А.Б.) выдали американцам открытое ими средство от рака»; «Вопросы истории», №5, 1998, с. 25.
«Известия ЦК КПСС», № 11, 1990, с. 135.
«Кентавр», № 3, 1994, с. 114.
Полный текст «Закрытого письма» — «Кентавр», №2, 1994, с. 65-69. Без малого полгода спустя оргбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело итоги обсуждения в стране «Закрытого письма» на примере учреждений министерств авиационной и электропромышленности и приняло 25.2.1947 соответствующее постановление. Было отмечено, что указания ЦК, содержащиеся в документе, выполняются неудовлетворительно. Недооценивается, в частности, значение и необходимость «коренного улучшения политической работы с интеллигенцией, выкорчёвывания всяких проявлений низкопоклонства перед иностранщиной, воспитания нашей интеллигенции в духе советского патриотизма» и т. п.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 331, с. 8-9.
На собраниях, на которых зачитывался текст письма ЦК, присутствовавшие выдвигали, в числе прочего, и предложения о лишении Клюевой депутатского мандата в Верховном Совете РСФСР. Например, один из сотрудников Института философии АН СССР на собрании своей парторганизации высказал 24.9.1947 пожелание «поставить перед избирателями соответствующего округа
вопрос об отзыве депутата Верховного Совета Клюевой как неоправдавшей доверия»,* что и было проведено в жизнь испытанным неоднократно способом — «с учётом пожеланий трудящихся». Но парадоксальность вышеупомянутой формулировки отзыва, как и ситуации в целом, проявлялась в том, что все инкриминировавшиеся супругам-учёным действия пришлись на середину 1946 г., то есть известны были высшей власти задолго до утверждения секретариатом ЦК ВКП(б) в декабре того же года кандидатуры Клюевой на депутатское место в республиканском парламенте. Просто насущная потребность в новом анти- интеллектуальном походе выкристаллизовалась у Сталина после завершения выборной кампании...
* ЦАОДМ, фонд 2501, опись 1, ед. хр. 3, л. 272.
Д.Т. Шепилов. Воспоминания. «Вопросы истории», №5, 1998, с. 25. Слово «бить» или близкие по значению изречения уже давно стали расхожими в повседневном лексиконе вождя — как во гневе, так и при вполне благодушном общении с собеседником. Приведём несколько примеров разных лет.
В 1935 г., реагируя на критику в прессе по поводу некоторых кинофильмов, которые вполне удовлетворяли его вкусам, он после очередного ночного просмотра новых лент в кремлёвском кинозале бросил реплику: «...коль имеете что сказать о нашем растущем кино — пожалуйста. А когда подменяешь это одними нападками... — не обессудь, если били и будут за дело бить».*
В канун 1945 г. на приёме в Кремле военачальников, как поведала без малого 60 лет спустя С. А. Новикова, дочь главного маршала авиации А. А. Новикова, блестяще организовавшего зимою 1942-43 гг. эффективную воздушную блокаду окружённой под Сталинградом армии фельдмаршала Паулюса, «Сталин со свойственной ему интонацией сказал: „Новиков очень хороший маршал. Он создал прекрасную авиацию. Если же он не будет хорошо делать своё дело, мы его повесим“».**
В. А. Малышев, один из руководителей советской индустрии, часто встречавшийся в течение 14 лет со Сталиным, сделал в дневнике 28.12.1946 следующую запись: «Тов. Сталин предупредил нас (министров промышленных министерств — А.Б.) о том, что нужно выполнять планы и добавил: „А то я сам буду Вас бить“».***
Под вождя подделывались и его клевреты из идеологических «сотен». Член партбюро Института философии АН СССР с мрачной для сталинских времён фамилией Вышинский 24.2.1949, в разгар антикосмополитической кампании, с трибуны институтского партийного собрания взорвался в следующем, переполненном ненавистью, выкрике: «Нет, мы с космополитами не спорим, мы космополитов должны бить, громить, разоблачать!»****
Видимо, вождь не считал необходимым, хотя бы ради собственного имиджа, посчитаться с восприятием подобных словесных экзерсисов его непосредственными слушателями. Даже когда таковыми оказывались равные ему по рангу руководители иностранных государств. Известно, что во время конференции глав СССР,США и Великобритании в Тегеране на банкете, состоявшемся 4.2.1943, Сталин предложил, мягко говоря, мало подходящий для собравшейся аудитории тост — «за расстрел 50 тыс. немецко-прусских офицеров».***** С удовлетворением, надо думать, вспоминая при этом о собственном опыте с организацией бессудного расстрела тысяч пленных польских офицеров в 1940 г.
* РГАСПИ, фонд 558, опись 2, ед. хр. 829, л. 13; из записей Б.З. Шумяцкого (см. примечание 15 к главе 5) от 13.3.1935.
** «Известия», 3.2.2003, с. 3.
*** «Источник», №5, 1997, с. 131.
**** ЦАОДМ, фонд 2501, опись 1, ед. хр. 8, л. 79.
***** Л. А. Безыменский. Разгаданные загадки Третьего рейха. 1940—1945. Смоленск, изд-во «Русич», 2001, с. 277.
Академик Т.Д. Лысенко, начавший к тому времени, под патронажем Сталина, непосредственную подготовку к разгрому советской генетики, тут же воспользовался «делом Клюевой и Роскина» в собственных целях, для расправы над одним из главных и авторитетных своих оппонентов, выдающимся селекционером, профессором Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве и президентом Академии наук Белоруссии А.Р. Жебраком. В 1944 году Антифашистский комитет советских учёных,* по поручению управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), предложил ему подготовить для американского научного журнала «Science» статью о положении в советской биологической науке, в качестве ответной на критическую статью американского биолога Карла Сакса по той же теме.** В ноябре 1947 года, с подачи Лысенко, на Суде чести Министерства высшего образования СССР учёный был обвинён в том, что «раболепствуя перед буржуазной наукой, пытался унизить передовую советскую науку и опорочить соотечественника Т.Д. Лысенко» и что его статья «порочна по своему содержанию, а его поступок антипатриотичен».***
Основным направлением деятельности антифашистских комитетов в СССР (советских учёных, советских женщин, советской молодёжи и др.) после окончания второй мировой войны стала пропагандистская поддержка политики советского правительства, советского образа жизни и пр., рассчитанная на зарубежного читателя.
* «Science», 99, 2572, 1944, р. 289 (статья Сакса); 102, 2649, 1945, р. 357 (статья Жебрака); см. также док. 6.38.
** РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 955, л. 193-195.
Выступая 24.8.1948 на расширенном заседании президиума АН СССР, посвящённом положению в биологической науке, доктор биологических наук И.Е. Глущенко довёл до сведения слушателей, что в одной из статей, опубликованных в «Журнале общей биологии», «в списке литературы приведено 165 работ. Из них 28 — русские работы, остальные — зарубежные...», квалифицируя этот факт как «расшаркивание перед зарубежными реакционными учёными».* И уж совсем анекдотичен пример с опасениями, связанными с нерусским звучанием фамилии советского учёного. Представляя в секретариат ЦК ВКП(б) 30.1.1948, по просьбе президиума АН СССР, кандидатуру видного деятеля науки Ивана Августовича Одинга на утверждение в должности заместителя директора Института машиностроения, партчиновники из управления кадров ЦК особо подчеркнули, что «все его труды опубликованы в Советском Союзе на русском языке».**
«Вестник АН СССР», №9, 1948, с. 65.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 1018, л. 20; в приложенной к документу анкете учёного его национальность указывается как русская.
Д.Т. Шепилов авторитетно утверждал, что ни одна идеологическая кампания в Советском Союзе не развёртывалась без личной инициативы Сталина, особо отмечая, что «это были годы его единоличной, абсолютной диктатуры».*
* Сб. «И примкнувший к ним Шепилов. Правда о человеке, учёном, воине и политике». — М.: Звонница, 1998. С. 135.
Приведу несколько примеров из выступлений на судах чести, сформированных, по распоряжению ЦК ВКП(б), в 1947 году во всех министерствах и других правительственных учреждениях для рассмотрения дел подведомственных «ан-
типатриотов».
Комитет по делам архитектуры при Совете министров СССР. Архитектор Хигер напечатал книгу, «восхваляющую блага американского массового жилищного строительства. Книга была забракована Главлитом* и в свет не вышла». Работники Московского архитектурного института Александров и Бурдин после возвращения из командировки в США «попытались пропагандировать среди студентов давно разоблачённые у нас „принципы“ конструктивизма в архитектуре».**
Министерство строительства предприятий тяжёлой индустрии СССР. Министр П.А. Юдин привёл пример с инженером Добрыниным, который «с восхищением отзывался о стальных и алюминиевых домах в Америке и Англии и рекомендовал их для широкого внедрения в практику нашего строительства, забывая капиталистическую природу возникновения этих домов».***
Министерство геологии СССР. При обсуждении закрытого письма ЦК о деле Клюевой и Роскина отмечалось, что «тогда как в многих отношениях советские учёные значительно опередили заграничных, в трудах по геологии широко применяется иностранная терминология.. .В специальной литературе поддерживается созданная за границей лживая „теория“, что культуру горного дела на территории нашей страны создало финское чудское племя...В Суд чести переданы материалы на профессора Чупилина, но дело до сих пор не разобрано».****
Главное управление Северного морского пути при СМ СССР. В сводке отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) на полном серьёзе констатировалось, что «членами партии вскрыты факты преступно легкомысленного отношения некоторых работников к хранению государственной тайны. Например, работниками Главсевморпути были разглашены сведения о подготовке ледокола „Литке“ к специальной экспедиции; эти сведения попали в Англию, где ремонтируется „Литке“, и англичане под разными предлогами затянули ремонт ледокола, вследствие чего выполнение важного государственного задания поставлено под угрозу срыва».*****
И, наконец, ещё одно свидетельство вызывающего скудоумия в действиях судов чести и предметах их рассмотрения. На праздничный день 1 мая 1947 г. синоптики предсказали хорошую погоду. Однако после военного парада неожиданно пошёл проливной дождь, из-за чего пришлось прекратить прохождение по Красной площади демонстрации трудящихся. В итоге начальник Главного управления гидрометеослужбы Е.К. Фёдоров был предан Суду чести и последовавшим постановлением СМ СССР смещён с занимаемой должности.******
Главное управление по цензуре в СССР.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед.хр. 913, л. 64-66.
** Там же, л. 75-77.
*** Там же, ед. хр. 917, л. 58-59.
**** Там же, л. 66.
****** «Известия», 29.4.2003, с. 10.
19 ЦАОДМ, фонд 8099, опись 1, ед. хр. 8, л. 37 (выступление на партийном собрании ИХФ АН СССР 30.7.1947) и л. 60 (там же, 14.10.1947). Столь жёсткая риторика проф. М.А. Садовского, возможно, связана с его непосредственным участием в сверхсекретном проекте создания первой советской атомной бомбы, в котором секретной становилась буквально каждая мелочь. В проекте он руководил разработкой схем измерительных приборов для контроля последствий атомного взрыва. Созданная аппаратура успешно использовалась на полигоне под Семипалатинском, в Казахстане, во время первого испытания атомной
бомбы 29.8.1949?
Заметим попутно, что имелись случаи, когда подобные жёсткие формулировки касательно проблем секретности, доведённой в те годы до умопомрачительных масштабов, вослед Суду чести становились предметом для рассмотрения профессионалами с Лубянки. Такая судьба уготована была главнокомандующему военно-морскими силами во время Великой Отечественной войны адмиралу флота Н.Г. Кузнецову и трём другим заслуженным флотоводцам. По вздорному доносу о передаче ими союзникам во время войны образца якобы секретной парашютной торпеды, которая уже была рассекречена, 15 января 1948 г. состоялся Суд чести. Материалы рассмотрения затем, по предписанию Сталина, оказались в Военной коллегии Верховного суда СССР, которая приговорила 2 февраля трёх подельников Кузнецова к тюремным срокам от 4 до 10 лет. Его же самого, признав также виновным, в качестве меры наказания лишила высшего на флоте воинского звания адмирала флота и разжаловала в контрадмиралы.**
«Новая и новейшая история», №5, 2001, с. 134.
* Н.Г. Кузнецов. Крутые повороты. Из записок адмирала. — М.: Молодая гвардия, 1995, с. 23-29, 230-231.
В письме председателя Комитета по делам искусств П.И. Лебедева от 12.3.1948 секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Кузнецову предлагалось привлечь к Суду чести группу музыковедов Д. Житомирского, И. Мартынова, И. Белзу, Г. Шнеерсона, А. Мазеля, С. Шлифштейна.* Конкретно рекомендовалось «в первую очередь судить троих из них, остальные же должны фигурировать в ходе суда в качестве свидетелей во время допроса, в речи общественного обвинителя и т. д.». Так, Мартынову инкриминировалось, что, «проявляя низкопоклонство перед извращённым творчеством западно-европейских композиторов Берга и Малера, расценивает как положительное влияние на Шостаковича ренегата без родины Стравинского и немецкого формалиста Хиндемита,... утверждает крепкую связь творчества Шостаковича с традициями Чайковского и искажает при этом творческий облик великого русского классика»** (РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 64, л. 51-52).
Эта инициатива была предпринята в развитие постановления ЦК ВКП(б) «Об опере „Великая дружба“ В. И. Мурадели», принятого 10.2.1948 и на следующий день опубликованного во всех газетах страны. В постановлении, в частности, отмечалось, что «ЦК ВКП(б) констатирует совершенно нетерпимое состояние советской музыкальной критики. Руководящее положение среди критиков занимают противники русской реалистической музыки, сторонники упадочной формалистической музыки».
* В упомянутом постановлении Д.Д. Шостаковичу припомнили, что «ещё в 1936 году, в связи с появлением оперы Д. Шостаковича „Леди Макбет Мценского уезда“, в органе ЦК ВКП(б) „Правда“ (в редакционной статье под названием „Сумбур вместо музыки“ — А.Б.) были подвергнуты острой критике антинародные извращения в творчестве Д. Шостаковича и разоблачён вред и опасность этого направления для судеб развития советской музыки...»
В июле 1936 г. «Правда» неоднократно возвращалась к теме Лузина, публикуя редакционные статьи под зловещими заголовками: 3 июля — «О врагах в советской маске», 14-го — «Враг, с которого сорвана маска. В комиссии Академии наук по делу господина (курсив мой — А.Б.) Лузина» и 15-го — «Академик Губкин о так называемом академике Лузине». 6 августа того же года газета опубликовала текст постановления президиума АН СССР от 5.8.1936 «Об
академике Н.П. Лузине», которое предваряло решение специально созданной комиссии, и посвятила этой теме свою передовицу «Достоинство советской науки». Главным обвинением являлось «холопски заискивающее низкопоклонническое отношение к громким именам буржуазных учёных», проявлявшееся, в частности, в том, что его «все основные работы печатались за границей,* в изданиях же СССР он помещал преимущественно работы второстепенного характера». Кроме того, академику припомнили, что в 1930 г. он уклонился от подписи под обращением группы математиков и физиков Московского университета в адрес французских учёных с призывом протестовать «против интервенционистских намерений по отношению к СССР некоторых иностранных держав»** и что «реакционный съезд за границей избрал его членом президиума, и Лузин дал на это своё согласие».*** Уже на первую газетную публикацию резко отреагировал в письме на имя председателя СНК СССР В.М. Молотова академик П.Л. Капица. Несмотря на ещё более резкую ответную реакцию адресата (док. 6.4), это обращение, возможно, сыграло на каком-то этапе шельмования свою положительную роль. Поскольку советского гражданина, которого главная газета страны заклеймила в заголовке обращением «господин», да ещё в обстановке начавшихся в СССР массовых репрессий, спасти от, казалось бы, неминуемого ареста было в силах только чудо. И таким чудом могло стать отважное вмешательство Петра Леонидовича в готовившуюся расправу.
За месяц до выступления «Правды» по «делу Лузина» газета «Ленинградская правда» обвинила 4.6.1936 учёных Пулковской обсерватории «в преклонении к публикациям в иностранных изданиях».
С 1928 по 1930 гг. Лузин жил в Париже и издал там свой фундаментальный труд «Legons sur les ensembles analytiques et leurs applications», Paris, 1930. В русском переводе книга вышла в 1953 г., после смерти автора, под названием «Лекции об аналитических множествах и их приложениях»; при этом в издании отсутствуют указания на оригинал на французском языке.
* В это время, с 25 ноября по 7 декабря 1930 г., в Москве проходил сфабрикованный судебный процесс «Промпартии», вызвавший резко негативную реакцию на Западе.
** Под «реакционным съездом», видимо, подразумевался состоявшийся в августе 1928 г. в Болонье (Италия) Международный математический конгресс, на котором Лузин представлял Советский Союз и был избран вицепрезидентом конгресса. Ещё одна вероятность — конференция польских математиков во Львове, где он, как учёный с мировым именем, играл ведущую роль.
g0T дВа личных воспоминания о подобных запрещениях. Крупномасштабная геологическая карта Донецкого бассейна, изданная в первой половине 30-х годов и тогда же разосланная по крупнейшим библиотекам мира, в 1949 году была засекречена. Чтобы в читальном зале публичной библиотеки получить книгу академика В. А. Обручева «Металлогенические эпохи и области Сибири», вышедшую одновременно в 1926 году в Москве и, на немецком языке, в Германии, требовался документ с места работы или учёбы, подтверждающий право посетителя пользоваться ею. В дополнение можно привести ещё два впечатляющих примера абсурдного засекречивания, теперь уже в аграрной сфере. Помощник заместителя министра сельского хозяйства в сентябре 1949 г. был снят с работы и отдан под суд за утерю «совершенно секретных» бумаг, а именно: справки о посевных площадях и урожайности кок-сагыза* на Украине, проекта решения ЦК КП(б) Украины о кок-сагызе и информации о состоянии плантаций его в Киевской обл.** А руководителю Главного управления
полезащитного лесоразведения пришлось объясняться в сельскохозяйственном отделе ЦК ВКП(б) и признать в итоге, «что поступил неправильно, рассказывая членам болгарской делегации о вреде, причиняемом грызунами посевам дуба на государственных лесных полосах».***
Подстать этому примеру — постановление всё того же секретариата ЦК ВКП(б) от 24.6.1949: «В связи с публикацией в журнале „Лёгкая промыш- ленность“ не подлежащих разглашению данных о годовом плане производства обуви и чулочно-носочных изделий поручить т.т. Шепилову, Пегову и Чеснокову в трёхдневный срок представить предложения об укреплении руководства журнала»,**** то есть о снятии с должности главного редактора, по крайней мере...
Естественный каучуконос, который с 1933 г. выращивался в Советском Союзе, но в послевоенное время, с развитием производства синтетического каучука, от его культивирования отказались.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 561, л. 81-82.
** Там же, ед. хр. 924, л. 69.
*** Там же, фонд 17, опись 116, ед. хр. 441, л. 46.
Проведённая управлением кадров ЦК ВКП(б) проверка книгообмена между астрономическими и геофизическими учреждениями АН СССР и их зарубежными партнёрами завершилась таким надуманным выводом: «...из СССР высылаются не только экспериментальные, но и теоретические работы, которые по уровню значительно выше иностранных». На основании подобного умозаключения секретариат ЦК принял 26.3.1948 постановление о создании комиссии «по выработке условий упорядочения книгообмена неподписными изданиями советских научных учреждений».* В итоге научный книгообмен в те годы был сведён в Советском Союзе практически к нулю.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 18, л. 105-107.
Приводимый ниже пример, ярко иллюстрирующий обвинение человека задним числом, позаимствован из следственного дела, рассматривавшегося МГБ СССР в 1949 г. Упоминается ленинградский профессор-геолог С. А. Яковлев, в 30-е гг. — член Международной ассоциации по изучению четвертичного периода Европы. Ему вменялось обвинение, что в своих выступлениях на заседаниях ассоциации по вопросам четвертичных отложений СССР он раскрыл секретные сведения. Поскольку, утверждается в документе, впоследствии «область четвертичной геологии была признана секретной» и потому «часть материалов Яковлевым через свои доклады была расшифрована и оказалась за границей» (стилистика — на совести автора документа, старшего следователя по особо важным делам подполковника А.П. Леонова)*.
* Центральный архив ФСБ РФ, следственное дело Р-24208, т. 1, л. 336-337.
Там же, л. 110.
Большая бронзовая медаль имени Чарлза Д. Уолкотта, учреждённая фондом Уолкотта в апреле 1928 г., присуждается Национальной академией наук США (НАН), начиная с 1934 г. «за выдающиеся достижения в палеонтологии и истории кембрия и докембрия». В апреле 1947 г. медаль была присуждена А. Г. Вологдину. Вручить её ему лично предполагалось на осенней сессии НАН в Вашингтоне 17-19 ноября 1947 г. или, по желанию лауреата, 26-28 апреля 1948 г. Как рассказал Вологдин на допросе 25.4.1949, получив извещение из Вашингтона, он «обратился к президенту АН СССР С. И. Вавилову с просьбой разрешить поездку в США. Разрешение было дано, но, одумавшись, во избежание возможных последствий, я впоследствии отказался от выезда за границу».*
В итоге медаль и диплом к ней были переданы, через посредство посольства в Вашингтоне и МИД СССР, в президиум АН СССР. Во второй половине декабря 1948 г. С. И. Вавилов вручил в своём кабинете американскую награду её лауреату; никаких сообщений в прессе по поводу столь неординарного события не появилось. Добавим, что этому официальному акту предшествовало решение политбюро ЦК ВКП(б) от 9.12.1948: «Принять предложение Президиума АН СССР (т. т. Вавилов и Бруевич) о вручении медали имени Чарлза Дулиттла Уолкотта члену-корреспонденту АН СССР Вологдину А.Г., присуждённую ему Национальной Академией наук США».** При последовавшем 31.3.1949 аресте Вологдина в числе прочего была конфискована и медаль, и в ноябре 1950 г. сдана «в доход государства», после чего бесследно исчезла.
Более полувека спустя, в 2003 г., президент НАН Брюс Альберте, узнав от вице-президента РАН Н.П. Лавёрова о печальной судьбе награды, вызвался изготовить дубликат медали для передачи её семье покойного учёного. 21.4.2004 Н.П. Лавёров в торжественной обстановке вручил дубликат медали Уолкотта вместе с копиями диплома и других сопроводительных документов дочери лауреата Е.А. Вологдиной.***
Центральный архив ФСБ РФ. Следственное дело Р-24208, т.1, л Л 24-125.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 3, ед. хр.1073, пункт 165.
** См. также публикацию автора «Арестованная награда» в газете «Поиск», № 19, 2004, С. 13.
2? ценТральный архив ФСБ РФ, следственное дело Р-24295, л. 85-86. Естественно, что на момент издания работ, оттиски которых направлялись Лихаревым зарубежным коллегам, геологические сведения, рассматривавшиеся в них, секретом не являлись, ибо в ином случае они не были бы опубликованы. Отметим попутно, что после фабрикации дела геологов и прошедших арестов СМ СССР сделал выговор заместителю министра геологии В. И. Смирнову «за притупление бдительности и безответственное отношение к своим обязанностям, выразившимся в нарушении закона о сохранении государственной тайны в изданиях Министерства геологии»,* хотя речь могла идти лишь о тех сведениях, которые на момент издания секретными не являлись и в инструкциях Главлита не упоминались.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 717, л. 60.
Почти одновременно с Берналом обеспокоился отсутствием поступления из Советского Союза свежих научных изданий палеонтолог из Нью-Йорка Дж. Хроник. 24.12.1948 он написал в Ленинград упомянутому выше проф. Б. К. Лихареву: «В библиотеке Американского музея естественной истории есть много публикаций из России, но нет последних данных». Письмо это ныне подшито в следственном деле Лихарева, арестованного МГБ СССР в апреле 1949 г.*
* Центральный архив ФСБ РФ. Следственное дело Р-24295, л. 122.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 369, л. 131-132, 146-147. Бездумная самоизоляция не могла не обернуться бумерангом для советской науки, для её престижа. Вот примечательный документ, отразивший нежелательные для власти последствия тотального засекречивания. В связи с приглашением советских учёных в Геную на Международный конгресс по морской метеорологии министр иностранных дел А.Я. Вышинский в письме Сталину от 16.9.1951 порекомендовал не откликаться на него. В качестве довода он привёл следующее обстоятельство: «Большая часть научных работ по вопросам, которые предусмотрены по программам конгресса, ведётся в советских научно-исследовательских институтах по закрытой тематике, что лишает наших представителей возможности
выступить на конгрессе с полноценными научными докладами, отражающими высокий уровень советских достижений в этой области». В итоге политбюро решило не посылать в Италию советскую делегацию.*
* Решение от 18.9.1951, протокол 83, пункт 545; опубликовано в сборнике «Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б)-ВКП(б)-КПСС 1922™ 1952». - М.: РОССПЭН, 2000. С. 504-505.
«Для Вавилова как человека было характерно спокойное и сдержанное достоинство. Он внушал глубокое уважение здравостью своих суждений и дельностью и прямотой своего характера. Он умер на посту, по всей вероятности, в результате переутомления, однако проделанная им работа на пользу родины превосходит обычно выпадающую на долю одного человека. Наряду с Ломоносовым его будут считать одним из великих создателей науки в СССР».*
* «Nature», 168, №4277, 1951, р. 679.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 627, л. 200. Экзерсисы о «вредности и аполитичности» научных публикаций стали в те годы едва не самой расхожей фразой при расправах с неугодными. Изъятая в 1949 г. из продажи и библиотек брошюра Т.С. Расса «Мировой промысел водных животных» была квалифицирована именно в таких терминах. В итоге редактор брошюры лишился работы, а директор Всесоюзного института рыбного хозяйства и океанографии был не только отставлен с директорского поста, но и отстранён от обязанностей члена коллегии министерства рыбной промышленности.* Урок идеологической чистоты в научных выводах, на уровне скверного анекдота, был преподан проф. Рассу ещё за год до изъятия его брошюры, в ноябре 1948 г. Секретарь парторганизации Института океанологии АН СССР, где тогда работал учёный, высказал в его адрес следующую претензию: «Говоря о переделке природы морей, он сказал, что считает возможным переселять организмы только в подходящие водоёмы. Если действительно так думает проф. Расс, то это будет противоречить учению Мичурина» (?!).**
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 974, л. 88.
* ЦАОДМ, фонд 2971, опись 1, ед. хр. 1, л. 98; собрание, на котором был озвучен этот шедевр пустословия, созывалось в связи с принятым президиумом АН СССР постановлением о положении в биологической науке, в развитие решений пресловутой сессии ВАСХНИЛ, проходившей 31 июля-7 августа 1948 г. и провозгласившей победу «учения Мичурина — нашего советского мичуринского дарвинизма».
Э. Шрёдингер. Что такое жизнь? С точки зрения физика. — М., 1947 (оригинал: Е. Schrodinger. What life? The physical aspects of living cell. 1944).
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 129, л. 29.
Мобилизующим началом в обвинениях Лайнуса Полинга в «махистских» грехах стало появление в 1947 г. русского перевода его капитального труда «Природа химической связи», который быстро приобрёл широкую популярность среди советских естествоиспытателей. В авангарде борьбы с теорией резонанса оказался Институт органической химии АН СССР. В постановлении партбюро института от 16.3.1951 отмечалось, что «значительная часть руководящих работников института до недавнего времени доверчиво и некритически разделяла порочную идеалистическую концепцию „резонанса44».* В числе таких «руководящих работников» подразумевались ведущие учёные, начиная с директора института академика А.Н. Несмеянова, его ближайшей ученицы и соратника, в будущем члена-корреспондента АН СССР Р.Х. Фрейдлиной** и т. д. Партийные функционеры другого академического учреждения — Института нефти, сокрушаясь,
что не они первыми оказались в борьбе с «разной идеалистической галиматьёй», с обидой отмечали в своём отчёте о работе партбюро института в 1950—51 гг.: «Институт органической химии раскритиковал, хотя ещё не до конца, теорию резонанса и сделал это без нашей помощи».***
Вакханалия с «критикой» теории резонанса, по разнарядке агитпроповских структур, из академических учреждений перекинулась в студенческие аудитории. По воспоминаниям известного публициста и дипломата А.Е. Бовина, в те годы студента юридического факультета Ростовского университета, им также пришлось клеймить идеализм «резонанса в химии».**** Полезно попутно отметить, что резонансные модели по Полингу, с которыми столь самозабвенно сражались на рубеже 40-х и 50-х гг. малокомпетентные идеологи со Старой площади, оказались в итоге закономерным перекидным мостком между классическими, более качественными, чем количественными, методами описания химических соединений с помощью структурных формул и современной количественной теорией молекулярных орбиталей.*****
ЦАОДМ, фонд 999, опись 1, ед. хр. 10, л. 111.
* На заседании партбюро института Фрейдлину обвинили в 1951 г., что в теоретических вопросах у неё «были ошибки — она была сторонницей идеалистической теории „резонанса44»; там же, л. 142.
** ЦАОДМ, фонд 7332, опись 1, ед. хр. 5, л. 65.
*** А.Е. Бовин. XX век как жизнь. — М.: Захаров, 2003. С. 38.
**** «Вестник РАН», №9, 2003, с. 813.
35 Собственно, претензии к Полингу — не более чем трамплин для обвинений советских физикохимиков Я. К. Сыркина и М.Е. Дяткиной, широко использовавших теорию резонанса в своих исследованиях. Им инкриминировали «замалчивание и принижение роли русских и советских учёных», напоминали, что они не забывают многократно цитировать «белогвардейца Кистяковского, состоящего на службе у американских монополий». В завершение пассажа перед ними ставится риторический вопрос: «Где же патриотизм советских учёных?»* Когда же малограмотная критика теории резонанса вызвала в прессе отрицательные оценки, один из авторов приведённой цитаты В.М. Татевский поторопился обратиться за поддержкой в секретариат ЦК ВКП(б) и оперативно её получил. 26.7.1950, через полторы недели после письма Татевского, секретарь ЦК Г.М. Маленков дал поручение «отделу пропаганды и агитации...в недельный срок сообщить заключение по поводу заявления».** На карточке исполнения 28.4.1951 появилась запись партчиновника, что «в №3 за 1951 г. журнала „Большевик44 опубликована статья т. Жданова Ю. „Избранные труды А.М. Бутлерова44, в которой затрагиваются вопросы, изложенные в заявлении т. В.М. Татевского».*** Идеологические нападки на учёных и последующие «оргвыводы» не обходили и их учеников. Талантливый аспирант Я. К. Сыркина Л. А. Блюменфельд, участник Великой Отечественной войны, выполнявший в Московском физико-химическом институте им. Л.Я. Карпова квантовые расчёты, связанные с советским атомным проектом, и использовавший при этом аппарат теории резонанса, в том же 1951 г. был изгнан из института как пособник чуждых диалектическому материализму идеалистических взглядов.****
Идеологические нападки на сторонников теории резонанса стали сходить на нет почти сразу после смерти Сталина. Секретарь химической секции американского Национального совета искусств, наук и свободных профессий проф. М.В. Кинг направил 6.6.1953 профессору Московского физико-технического института Н.Д. Соколову, специалисту в области квантовой химии, приглашение принять участие в задуманном международном сборнике, посвящённом теории валентного резонанса и её месте в современном естествознании. Кроме
советского учёного аналогичные приглашения получили создатель теории проф. Л. К. Полинг и известный специалист по теории валентности и квантово-химическим расчётам структуры молекул из Великобритании проф. Ч.А. Коулсон. После предварительных переговоров с руководством отдела науки и культуры ЦК КПСС главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев 25.9.1953 направил заведующему отделом А.М. Румянцеву официальное прошение о разрешении проф. Н. Д. Соколову направить в США письмо с согласием на его участие в упомянутом сборнике.*****
«Вопросы философии», №3, 1949, с. 191.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 999, л. 151.
** Там же, л. 165. В упомянутой в документе статье заведующего сектором науки ЦК, химика по образованию, Юрия Жданова безапелляционно утверждалось, что «советские учёные разоблачили порочную теорию резонанса», а Сыркину и Дяткиной дополнительно ставилось в вину, что в рецензии на их книгу «Химическая связь и строение молекул», опубликованную в 1946 г., американский физикохимик К. Файянс написал «об отсутствии особых расхождений в направлении её авторов с западными учёными»; «Большевик», № 3, 1951, с. 70-71.
Изначальное невежество конкретно Татевского, как и других сподвижников по нападкам на признанную научным миром теорию резонансных структур в органической химии, жёстко констатировал впоследствии лауреат Нобелевской премии по химии 1981 г. Роальд Хоффман, который во время годичной стажировки в Москве в 1960-61 гг., владея русским языком, сумел досконально ознакомиться с опубликованными стенограммами «антирезонансной» дискуссии 1951 г.; см.: И. Харгиттаи. Откровенная наука. Беседы со знаменитыми химиками. — М.: УРСС, 2003. Т. 1. С. 182-183 (перевод с английского языка).
*** «Известия» — «Наука», 22.11.2002, с. 11.
**** ррдни, фонд 5, опись 17, ед. хр. 414, л. 118-120.
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 30, л. 234.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 503, л. 203.
Академик В. А. Фок обратился к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову с письмом, в котором утверждал, что подобные статьи, отрицающие «физическую теорию, на базе которой развивается вся современная физика», наносят «серьёзный вред развитию физики и техники». В заключение он просил могущественного партчиновника посодействовать публикации его ответа Максимову «в одном из авторитетных органов советской печати». Маленков предпочёл после заседания секретариата ЦК от вмешательства в конфликт уклониться, оставив обращение академика без ответа. Глухое молчание Старой площади подвигло группу учёных-атомщиков (будущих нобелевских лауреатов Л.Д. Ландау, А.Д. Сахарова, И.Е. Тамма и др.) попытаться найти поддержку у шефа советской атомной промышленности Л.П. Берия, разъяснив ему, что «важнейшие проблемы... элементарных частиц и ядерных сил не могут быть разрешены» без эйнштейновской теории относительности. Берия, утилитарно не заинтересованный в разгроме отечественной атомной физики, со своей стороны обратился к Маленкову за содействием, и вскоре, ещё до смерти Сталина, ответ Фока на мракобесные рассуждения Максимова был опубликован в журнале «Вопросы философии»,* членом редколлегии которого продолжал оставаться последний.** Полвека спустя видный физик-ядерщик Н.С. Работнов в памфлет- но ярком публицистическом эссе под названием «Иосиф Виссарионович меняет профессию» такими сочными мазками проиллюстрировал создавшуюся к концу
жизни диктатора ситуацию в физике: «То же, что с биологией, корифей всех наук*** чуть-чуть не сделал с физикой — физлысенки уже были в положении низкого старта и ждали команду „фас“.**** Но поговорка „против лома нет приёма, если нет другого лома“ по отношению к атомному „лому“ справедлива в квадрате. Боязнь за собственную шкуру вынудила его в виде исключения послушаться умных людей...»*****
«Вопросы философии», № 1, 1953, с. 168™174. Номер журнала был подписан к печати 7.3.1953, на второй день после смерти Сталина, что не отрицает сказанного выше; из ЦК ВКП(б) статья Фока была направлена в журнал для немедленной публикации в начале января 1953 г.
* Подробнее — в статье автора, опубликованной в «Независимой газете» за 3.6.1997, с. 6; см. также: В.П. Визгни. Ядерный щит в «тридцатилетней войне» физиков с невежественной критикой современных физических теорий. «Успехи физических наук», 169, № 12, 1999, с. 1381™ 1383. Добавим к сообщённому в упомянутых двух публикациях, что за год до статьи Максимова, в 1951 г., в Москве состоялось, подстать сессии ВАСХНИЛ 1948 г., созванное АН СССР совещание «Состояние теории химического строения в органической химии». Её организаторы подвергли шельмованию ряд виднейших физикохимиков за поддержку теории резонанса Лайнуса Полинга, будущего нобелевского лауреата, а молодой участник проекта Л. А. Блюменфельд, в будущем видный советский биофизик, занимавшийся, на основе теории резонанса, расчётами структуры соединений урана, был уволен из Физико-технического института им. Карпова; см. также примечания 34 и 35 к данной главе. Такая же участь ожидала после доносной статьи Максимова цвет советской физики тех лет, если бы не бесстрашие ключевых фигур атомного проекта во главе с их руководителем И. В. Курчатовым.
** Слоган этот пропаганда тех лет, не ведая о его, по сути, глубинно издевательском содержании, адресовала Сталину в соревновательной безудержности восхваления вождя.
**** Имеется в виду инициированный на Старой площади после достопамятной сессии ВАСХНИЛ 1948 г. проект созыва в январе 1949 г. по её подобию, Всесоюзного совещания заведующих кафедр физики в вузах (см., в частности, док. 6.9). Идея эта встретила жёсткое сопротивление, в том числе и на верхах власти, отвечавших за скорейшее решение проблемы создания советского атомного оружия, и весной 1949 г. от неё отказались.
***** «Знамя», № 8, 2002, с. 209.
Весной 1949 г. по абсурдному доносу психически неуравновешенной А.Ф. Шестаковой, собственного корреспондента газеты «Правда» по Красноярскому краю, было разгромлено министерство геологии СССР и проведены многочисленные аресты среди профессоров, геологов-практиков и даже студентов геологических высших учебных заведений. Обвинялись они, с подачи Шестаковой, в преднамеренном сокрытии на территории края урановых, медных и других рудных месторождений.* Аресты начались в ночь с 30 на 31 марта 1949 г., а 30 марта состоялось предварявшее эти репрессии заседание политбюро ЦК ВКП(б). На заседании произошёл примечательный диалог между председательствовавшим Сталиным и министром геологии И. И. Малышевым. Напомнив о содержавшихся в доносе сведениях, что рудные образцы с медных месторождений Минусинской впадины отправлялись в музеи США, Сталин спросил министра, занявшего пост руководителя геологической службы страны в 1937 г., соответствует ли это действительности. Малышев сообщил, что до 30-х гг. так и было. И услышал в ответ: «За все годы отвечаете...»**
Вздорность претензий при общении с подчинёнными вообще была отличительной чертой Сталина. По воспоминаниям дипломата Н.М. Лунькова, в том же 1949 г. приставленного переводчиком к руководителю ГДР В. Ульбрихту на торжественном заседании в Большом театре по случаю 70-летия вождя, тот «на какую-то долю секунды замешкался» при переводе одного из вопросов именинника гостю. Сталин тут же спросил, почему нет перевода. Луньков ответил: «Товарищ Сталин, я думаю как точнее перевести то важное, что вы сказали... — Об этом надо было раньше думать, — всыпал он мне...»***
См. «Поиск», №31-32, 2000, с. 10.
* Этот диалог главный редактор «Правды» П.Н. Поспелов, присутствовавший 30.3.1949 на заседании политбюро, зафиксировал в записной книжке, которая ныне хранится в его личном фонде: РГАСПИ, фонд 629, опись 1, ед. хр. 95а, часть 2, л. 241.
** Н.М. Луньков. Русский дипломат в Европе. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. С. 67.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 777, л. 112. Там же, где организовать глушение было невозможно, предпринимались иные ухищрения. На каменноугольном руднике Грумант на Зап. Шпицбергене, арендованном Советским Союзом у Норвегии, чтобы воспрепятствовать работавшим там шахтёрам слушать зарубежные радиопередачи на русском языке, администрация рудника запретила самовольную подводку в жилые дома электросети для питания приёмников, а уже существующую резко сократила под предлогом противопожарных мероприятий. Одновременно был прекращён завоз радиоаппаратуры с материка для продажи в магазинах Груманта. Главное управление Северного морского пути, которому принадлежал рудник, отчиталось в проведённых мероприятиях перед ЦК ВКП(б) письмом от 20.1.1952.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 758, л. 88-93.
«29/Ш в 22 ч. 42 м. жена М.Р. Галактионова позвонила в скорую помощь (Сану- пра)* и заявила врачу, что вынула его из петли».** «Болезненная мнительность. Разговоры о том, что к нему стали, якобы, иначе относиться после поездки в Америку.. .»***
Главное санитарное управление министерства здравоохранения СССР, обслуживавшее номенклатуру ЦК ВКП(б).
* РГАСПИ, фонд 629, опись 1, ед. хр. 97, л. 72.
** Там же, л. 72.
P.M.S Blackett. Military and political consequences of atomic energy. — L.: Turnstile press, 1948. — 222 pp.
«Новое время», №5, 1949, с. 31.
В документации секретариата ЦК ВКП(б) за 1950 г. обнаружились досье даже на таких безупречных, с точки зрения отношения к нацизму, учёных-антифашистов, как нобелевские лауреаты Н. Бор, М. Борн, Э. Шрёдингер (РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 796, л. 72, 73, 99-100). Составлением характеристик на выдающихся иностранных учёных продолжали увлекаться и в хрущёвские времена. В архиве Отделения физико-математических наук АН СССР хранится составленная в феврале 1958 г. характеристика на лауреата Нобелевской премии Луи де Бройля.* В ней, в частности, сообщается, что он «работает над принципиальными проблемами квантовой механики, развивая идеи, во многом отличающиеся от господствующих на Западе идеалистических концепций школы Бора-Гейзенберга».**
Документ без подписи, без конкретной даты и указаний, для чего он составлялся.
* Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 308, л. 61.
Сохранилась следующая запись в блокноте главного редактора «Правды» П.Н. Поспелова о ночной встрече с Маленковым в связи с подготовкой этой судьбоносной статьи: «С т. Маленковым. 27 января 1949. 3 ч. 55 м. Поправки к статье „Об одной антипатриотической группе театральных критиков“. Для разнообразия дать три формулировки: в первом случае — где упоминается слово „космополитизм“ — ура-космополитизм; во втором — оголтелый космополитизм; в третьем — безродный космополитизм. После внесения этой поправки — можно печатать в завтрашнем номере „Правды^.* Однако готовиться эта антиинтеллектуал ьная кампания начала в кабинетах Старой площади ещё летом 1948 г.; одно из свидетельств тому — письмо редактора международного отдела „Литературной газеты“ О.Е. Курганова секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову от 21 июня 1949 г. Рассорившись с главным редактором В. В. Ермиловым, он выдал букет „компрометирующих сведений“. Среди прочего упомянул, что генеральный секретарь Союза советских писателей А. А. Фадеев год назад порекомендовал Ермилову заняться положением во Всероссийском театральном обществе (ВТО), являющимся „гнездом формалистов, чуждых советскому искусству“, изучить деятельность критиков Юзовского, Гурвича и др. „Выступление «Литературной газеты»“, — писал далее Курганов, — оказало бы немалую помощь партии в разоблачении антипатриотической группы театральных критиков ещё летом 1948 года. Но В. Ермилов сделал тогда всё возможное, чтобы оградить ВТО от критики, только потому, что в то время издательство ВТО выпускало серию книг В. Ермилова о драматургии Чехова».**
С предложением Фадеева Ермилову оказалось сопряжённым во времени ещё одно мероприятие. 19.5.1948, то есть за восемь-девять месяцев до захлестнувшей страну антикосмополитической вакханалии, в Институте философии АН СССР состоялось закрытое партийное собрание с докладом члена институтского партбюро П.Е. Вышинского «Классовый анализ и учёт национальных особенностей в марксизме-ленинизме».*** Текст доклада изобиловал дефинициями, которые для 1948 года ещё казались экзотикой. Такими, например: «Космополитизм... это тоже национализм, но только скрывающийся под маской интернационализма. Космополитизм связан с позорными пережитками раболепия и низкопоклонства, которым подвержена наиболее отсталая и наименее связанная с народом часть советской интеллигенции» и т.п.**** Невозможно даже подумать, что подобные экзерсисы могли бы быть несанкционированной самодеятельностью тех, кто их озвучивал, а не агитпроповскими заготовками, которыми Старая площадь опережающе снабдила как генерального секретаря СП СССР, так и партфункционеров из Института философии.
Истины ради уместно, однако, отметить, что сугубо нейтральное до того понятие космополитизма впервые употребил в подчёркнуто ругательном смысле, да ещё в кавычках, как раз упомянутый выше А. А. Фадеев, за пять лет до 1948 г. В пространной статье, опубликованной в партийной печати под названием «О советском патриотизме и национальной гордости народов СССР», он утверждал, что вражеские агенты «могут пытаться... подрывать в наших народах чувство национальной чести и гордости... ханжескими проповедями беспочвенного „космополитизма^».*****
РГАСПИ, фонд 629, опись 1, ед. хр. 98, л. 1.
* Там же, фонд 17, опись 118, ед.хр. 451, л. 23-24.
** Текст доклада в дальнейшем был использован в брошюре «Космополитизм, идеализм, национализм», подготовленной П.Е. Вышинским и его
соавтором Ю.П. Францевым и опубликованной в 1949 г. в Будапеште на венгерском языке: Р. Vtisinskij, J. Francev. «Kosmopolitizmus, idealizmus, nacionalizmus». Budapest, «Szikra», 1949.
*** ЦАОДМ, фонд 2501, опись 1, ед. xp. 5, л. 61; см. также примечание 3 к данной главе.
**** ^род знаменем марксизма», № 11, 1943, с. 34.
Одной из основных составляющих идеологической кампании 1949 г. стала навязчивая антисемитская пропаганда, преподававшаяся почти без камуфляжа. Например, путём раскрытия русифицированного псевдонима того, кто подвергался идеологической проработке,* хотя право на литературный псевдоним находилось под защитой действовавшего советского авторского законодательства.** Не случайно аресты виднейших деятелей советской еврейской культуры прошли в том же январе 1949 г., а в ночь на 28 января, когда появилась правдинская статья, был арестован классик еврейской поэзии на идиш Перец Маркиш.***В те же январские дни был снят с занимаемых постов и исключён из партии видный государственный деятель С. А. Лозовский «за связь с руководителями шпионского еврейского националистического центра в бывшем Еврейском антифашистском комитете».****
Ещё одной особенностью кампании «борьбы с космополитизмом» стало беспрецедентное её фарисейство. При всей откровенно юдофобской направленности пропагандистской акции попытки публично высказаться о том жёстко пресекались. Вот один из типичных примеров такого рода. На партийном собрании в Институте мировой литературы АН СССР один из выступавших заявил: «Были попытки в некоторых московских парторганизациях представить борьбу с космополитизмом и буржуазным национализмом как проявление антисемитизма. Подобного рода попытки являются провокацией наших врагов и должны быть осуждены».***** Народная молва быстро отреагировала на лицемерие власти бьющим наотмашь двустишием: «Чтоб не прослыть антисемитом, зови жида космополитом»...
Полвека спустя, возвращаясь к откровенно юдофобской направленности советской пропаганды в антикосмополитической кампании 1949 г., видный российский интеллектуал С. С. Аверинцев справедливо напомнил, что «в худшее время позднесталинского антисемитизма.. .советская пресса оставалась безупречной по части political correctness,... ведя речь только о презренных космополитах» (курсив — из подлинника публикации Аверинцева — А.Б.).****** Яркий пример использования такой «политкорректности» продемонстрировала на излёте позднесталинской эпохи идеологическая служба секретариата ЦК КПСС. Поводом послужило письмо И. Г. Эренбурга секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову от 30.1.1953, то есть написанное в самый пик спровоцированного Сталиным «дела врачей» (см. главу 7). Писатель уведомил адресата, что «29 января я ознакомился с замечаниями, сделанными в письменной форме работником ЦК КПСС тов. Акшинским» после прочтения им изданных в первой половине 30-х гг. романов «День второй» и «Не переводя дыхания». По мнению рецензента, писал далее Эренбург, в романах «непомерно много фамилий лиц не коренных национальностей» — то есть еврейских, что даёт ещё один пример «политкорректности» в советском исполнении. Дальнейшее развитие возникшей ситуации наметило явную невезучесть инструктора отдела пропаганды и агитации В. С. Акшинского, автора, как он не преминул напомнить в объяснительной записке от 3.2.1953 «об обстоятельствах написания рецензии на романы И. Г. Эренбурга», более ста стихотворений, одно из которых вошло во всесоюзный сборник «Песни о Сталине». Рецензию он передал в Гослитиздат, где готовилось к изданию собрание сочинений Эренбурга, ещё в апреле 1952 г. До само-
го же писателя рецензия эта дошла через два дня после вручения ему 27.2.1953 международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами». Высокая награда в одночасье сделала его «неприкасаемым», на ближайший промежуток времени, по крайней мере, чем он тактически грамотно и воспользовался. Конечный результат этого «политкорректного» фарса зафиксирован в записке заведующего отдела пропаганды и агитации В. С. Кружкова, подготовленной для его непосредственного начальника Суслова. В ней он 5.2.1952 проинформировал шефа, что в рамках полученного поручения (на письме Эренбурга имеется запись Суслова от 2.2.1953: «т. Кружкову. В соответствии с договорённостью» — А.Б.), «проведена беседа с директором Гослитиздата т. Котовым», в коей «разъяснено, что замечания работника аппарата ЦК КПСС т. Акшин- ского на романы И. Эренбурга... неправильны и носят частный характер, они не разделяются в ЦК КПСС; эти замечания не следует принимать во внимание при работе над подготовкой издания сочинений писателя И. Эренбурга».*******
* Такой, ранее не применявшийся, стилистический приём, невольно привлекавший внимание читателя к национальности критикуемого лица, стал своего рода ноу-хау кампании 1949 г. Почин этому дал через три дня после правдинской статьи другой орган ЦК ВКП(б) — газета «Культура и жизнь», непосредственным руководителем которой являлся Д.Т. Шепилов. В пространной статье, опубликованной 31.1.1949, где развивались положения, обнародованные «Правдой», впервые при упоминании театрального критика Холодова в скобках была названа его фамилия по паспорту — Меерович.
** В связи с этим в 1951 г. в прессе возникла примечательная дискуссия между редактором «Литературной газеты» Константином Симоновым, знаменитым поэтом и публицистом (его имя по паспорту Кирилл), и двумя его коллегами по писательскому цеху — не скрывавшим своих юдофобских наклонностей Михаилом Бубенновым и будущим лауреатом Нобелевской премии по литературе Михаилом Шолоховым. На демагогическую статью М.С. Бубеннова в «Комсомольской правде» от 27.2.1951 «Нужны ли сейчас литературные псевдонимы», в которой тот усердно перечислял истинные фамилии ряда литераторов, К.М. Симонов откликнулся заметкой в «Литературной газете» от 6.3.1951, охарактеризовав этот опус как «бесцеремонную и развязную» инициативу. За Бубеннова, который прославился в писательской среде своим «пьяным и хулиганским поведением» (см. в сборнике «Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958-1964.Документы.» Москва, изд-во «РОССПЭН», 1998, с. 253), вступился М.А. Шолохов («Комсомольская правда», 8.3.1951), поставив перед автором заметки двусмысленные риторические вопросы: «Кого защищает Симонов? Что он защищает? Сразу и не поймёшь...» Дискуссию Симонов завершил 10.3.1951 констатацией «странных попыток» Шолохова защитить Бубеннова «после пяти лет его полного молчания при обсуждении всех самых насущных проблем литературы». Три года спустя Бубеннов честно расплатился с Шолоховым за поддержку в 1951 г. В декабре 1954 г., уже после смерти Сталина, состоялся 2-й съезд советских писателей. Пропагандистская подготовка к нему развернулась за пол года до его открытия. В створе этой подготовки Бубеннов в письме секретарю ЦК КПСС Маленкову от 24.9.1954 обратил внимание на то, что «многие советские люди... надеются увидеть на его (съезда — А.Б.) трибуне основным докладчиком самого крупного и любимого писателя нашего времени Михаила Шолохова», но «руководство Союза писателей почему-то отстраняет Михаила Шолохова от
руководящей литературно-общественной деятельности» (РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 486, л. 133; см. также главу 10 и примечание 3 к ней).
К тем же временам относится эпизод, обнародованный, со слов Симонова, одним из его собеседников. Симонов поведал ему, что «на заседании комитета по Сталинским премиям... Сталин разглядел в официальном представлении на кандидатуру писателя, что после псевдонима в скобках стояла подлинная фамилия. Он разразился сердитой тирадой в своей излюбленной манере вопроса и ответа: „Не могу не спросить уважаемых товарищей, с какой целью пишется двойная фамилия? Читателю достаточно одной привычной. Разве писатель не имеет права выступать под псевдонимом? Я думаю, что имеет. Хотите подчеркнуть, что он... еврей? Но зачем?“ Такой риторический вопрос прозвучал из уст главного инициатора постыдной кампании „борьбы с космополитизмом^, лишний раз подчёркивая одну из знаковых его черт — безмерное лицемерие» (эпизод заимствован из книги В. О. Осипова «Тайная жизнь Михаила Шолохова». — М.: Либерея, Раритет, 1995. С. 341).
Приводимый пример патологического коварства Сталина — далеко не единственный. В архиве композитора Д.Р. Рогаль-Левицкого сохранилась запись реплик вождя на ночном правительственном банкете за кулисами Большого театра по случаю введения с начала 1944 г. нового советского гимна. Получив утвердительный ответ главного дирижёра А.М. Пазов- ского на вопрос, не собираются ли использовать в театре дирижёра Н.С. Голованова, Сталин раздумчиво заметил: «Не люблю я его... Голованова в Большой театр пускать нельзя. Этот антисемит всё перевернёт...» Вскоре главным дирижёром Большого стал именно Голованов, что без подачи Сталина не могло произойти заведомо; из книги А. И. Ваксберга «Сталин против евреев». — N.Y.: Liberty Publ. House, 1995. С. 45-48.
И ещё один эпизод, также связанный с заседанием Комитета по сталинским премиям; позаимствован он из воспоминаний композитора Т.Н. Хренникова: «...в конце ноября или начале декабря 1952 года, когда последний раз в присутствии Сталина обсуждались произведения, выдвинутые на премию,... я вдруг увидел чудовищное сталинское лицемерие и коварство. Это было время огромного напряжения, когда антисемитизм в нашем обществе дошёл до крайней степени... И вдруг на этом обсуждении премий Сталин, обращаясь к членам Политбюро, и говорит: „У нас в ЦК антисемиты завелись. Это безобразие!“... Эффект заявления Сталина был рассчитан на нас, представителей интеллигенции... Рассчитан на то, чтобы мы всем рассказывали, что антисемитские гадости к Сталину не имеют отношения. Он — святой»; «Так это было. Тихон Хренников о времени и себе». — М.: Музыка, 1994. С. 179.
*** «Известия», 28.1.1999, с. 7. Тайный процесс над Маркишем и его товарищами по несчастью состоялся в 1952 г. и закончился расстрельным приговором, который был приведён в исполнение в ночь с 12 на 13 августа.
**** РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 296, л. 63-64. Через несколько дней после исключения из ВКП(б), 26.1.1949, Лозовский был арестован и 13.8.1952, после упоминавшегося выше тайного процесса по «делу ЕАК», казнён.
***** ЦАОДМ, фонд 2472, опись 1, ед. хр. 5, л. 28.
****** qq Аверинцев Преодоление тоталитаризма как проблема. «Новый мир», № 10, 2001, с. 148.
******* Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953-1957. Документы. - М.: РОССПЭН, 2001. С. 15-19.
4/ Вот дословные претензии к известному литературоведу Т.Л. Мотылевой, исключённой из партии в 1949 г. «за систематические и грубые космополитические ошибки».* На партийном собрании в Институте мировой литературы АН СССР, состоявшемся 9.3.1949 и принявшем это решение, её обвинили в искажении образа Л.Н. Толстого, который «по Мотылевой... стал учителем декадентов и проповедников империалистического разбоя» Метерлинка и Шоу.** На уровне скверного анекдота звучит ещё одна претензия: «Вот книжка её — „Немецкая литература в борьбе с фашизмом“, изданная в 1942 году. В ней нет ни слова о русской культуре. Книжка вредная».***
* ЦАОДМ, фонд 2472, опись 1, ед. хр. 5, л. 51.
Там же, л. 40-41.
*** Там же, л. 49.
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 24, л. 120. Небезынтересно отметить, что вопрос о переименовании некоторых географических названий снова был поднят в президиуме АН СССР десяток лет спустя после упомянутого письма. Коснулся он Земли Франца-Иосифа в Баренцевом море; предлагалось наименовать архипелаг в память русских учёных Ломоносова и Менделеева. Вицепрезидент Географического общества СССР академик Е.Н. Павловский в ответном письме от 27.12.1961 деликатно обратил внимание ИНО АН СССР, что поскольку название архипелагу дала в 1873 г. открывшая его австрийская научная экспедиция, «своевременно ли ныне решать вопрос о переименовании». В итоге начальник ИНО АН СССР С. Г. Корнеев 6.4.1962 информировал Географическое общество о полученном заключении специалистов из Института государства и права АН СССР, в котором отмечалось, что в случае названий географических объектов, наименованных иностранцами, «надо учитывать целесообразность переименования с политической стороны и с точки зрения международной вежливости».* На этом попытки покушения на историческое наименование архипелага получили своё завершение.
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 643, л. 9-10.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 303, л. 59. Просмотр цековскими идеологами едва не под лупою начавших выходить в 1950 г. томов 2-го издания БСЭ с целью поисков требовавшегося на текущий момент криминала стал чуть не повседневной практикой. Формулировки же, рождавшиеся под пером, подчас достойны были театра абсурда. Вот один из примеров аргументации после просмотра 9-го тома БСЭ, вышедшего в 1951 г. Предметом разбора оказалась статья «Воля» и её автор, некто Гуревич. «Не случайно, констатировали бдительные рецензенты из отдела науки и вузов в своей записке от 14.9.1951 на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова, — что в статье слабо показано значение учения И.П. Павлова в понимании природы волевых действий человека, не раскрыты в достаточной мере волевые качества советских людей».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 538, л. 65-70.
А вот выписка из экспертного заключения профессора А. Тизелиуса, составленного по поручению Нобелевского комитета по химии в связи с номинированием А.Н. Фрумкина на Нобелевскую премию 1946 г.: «Фрумкин — очень активный и продуктивный исследователь, особенно в области химии поверхностей. Он несомненно является одним из самых известных физико-химиков Советского Союза».*
* Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии. Материалы комитетов за 1946 г., л. 293.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 433, л. 34.
Сб. «А.Н. Фрумкин. Очерки. Воспоминания. Материалы». — М.: Наука, 1989. С. 23. Подлинный текст из упомянутой статьи в БСЭ таков: История физической химии «начинается с работ Лавуазье, установившего закон сохранения веса (1770) при химических реакциях. Ещё раньше этот закон открыт был Ломоносовым (1745), но работа Ломоносова прошла незамеченной».* Найти здесь намёки на недооценку открытия Ломоносова, как видим, весьма затруднительно. ..
* БСЭ, изд. 1-е, том 57, 1936, столбец 319.
В предисловии автор писал: «Есть великие теории, которые разом освещают целые области сложных и запутанных лабиринтов природы. Такова теория.. .растворов Вант-Гоффа и Аррениуса.. .Ясность и уверенность в теории позволяют... писать книгу яркими и сильными мазками, делая её полезной и простой для чтения».* Этот «криминал», о котором академические недоброжелатели припомнили учёному 15 лет спустя, нашёл своё продолжение и на Старой площади. Постановлением СМ СССР от 16.7Л949 на декабрь того же года было назначено очередное общее собрание АН СССР по довыборам новых её членов, впоследствии так и не состоявшееся. В процессе подготовки президиум академии направил в ЦК ВКП(б) для утверждения списки кандидатур в экспертные комиссии по выборам для каждого из академических отделений. Против фамилии академика Семёнова, предложенного в состав комиссии Отделения химических наук, заведующий сектором науки ЦК Ю.А. Жданов сделал карандашную пометку: «вывести».**
Хула по адресу зарубежной науки стала в то время едва не ритуальной потребностью, особенно когда хотелось что-то получить от власти. Нередко пассажи, сопровождавшие подобные просьбы, напоминали пошлые анекдоты. Например, ответственный редактор информационного сборника «Метеорология и гидрология», в похвальном желании преобразовать сборник в ежемесячный журнал сопроводил своё обоснование, направленное 11.3.1950 в ЦК ВКП(б), доносного характера информацией о заслугах сборника в «борьбе против космополитизма и преклонения перед иностранщиной за приоритет русской и советской науки». В качестве примера он привёл опубликованную перед тем статью «О некоторых принципиальных вопросах в области краткосрочных прогнозов погоды», которая «вскрывает механистический подход к разрешению проблем в области прогнозов погоды, имеющий свои истоки в трудах зарубежных учёных».***
Н.Н. Семёнов. Цепные реакции. Ленинград. Госхимиздат, 1934, с. 4.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 673, л. 59.
** Там же, ед. хр. 914, л. 194.
ЦАОДМ, фонд 8099, опись 1, ед. хр. 13, л. 1. Московский университет здесь упомянут потому, что главным инициатором шельмования Н.Н. Семёнова в 1949 г. являлось прежде всего реакционное руководство физического факультета университета.
Сборник «Нелинейные волны. Физика и астрофизика». — М.: Наука, 1993. С. 12-13.
См. подробнее в статье автора в газете «Поиск», №25, 2000, с. 11.
За год до упомянутой промашки с Пауэллом нечто подобное произошло с журналом «Новое время» (№41, 1949). В статье германиста И.И. Анисимова вице-президент Национального совета канадско-советской дружбы профессор
университета в Торонто Баркер Фэрли был обозван «мракобесом и псевдоучёным». Основанием для столь уничижительной оценки послужило его участие в состоявшемся в июле 1949 г. Гётевском конгрессе в Соединённых Штатах, который организовал «реакционер Г. Гувер», и газетная заметка, где он «усматривал в идеях Гёте об утопическом государстве социалистические устремления и полагал, что через 50 лет марксисты целиком и полностью увидят в Гёте сторонника своих идей».* Телеграмма из посольства СССР в Оттаве с характеристикой Фэрли как «прогрессивного деятеля, известного искренними симпатиями к Советскому Союзу», подвигла секретариат ЦК пожурить автора, квалифицировав его утверждение как «безответственное отношение к выступлению в печати» и объявив ему партийное взыскание.**
«Tagesspiegel», 28.7.1949.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 692, л. 45-47.
58 Журнал под названием «Война и рабочий класс» был учреждён в июне 1943 года в качестве издания профсоюзной газеты «Труд».* В редакционном оповещении к выходу его первого номера декларировалось, что на страницах журнала «представляется возможность высказать мнение широких общественных советских кругов по всем злободневным вопросам международной жизни и внешней политики государств...»** Под своим сегодняшним названием выходит со второй половины 1945 г.
Отсюда и дефиниция в названии журнала «рабочий класс».
* «Война и рабочий класс», № 1, 1943, с 4.
Nobelprisen 50 аг. Forskare. Diktare. Fredskampar. Stockholm, 1950.
В предисловии к вышедшему в 1952 г. под грифом «Рассылается по особому списку» русскому переводу лекций Б. Рассела «Воздействие науки на общество»,* прочитанных в Колумбийском университете в ноябре 1950 г., после оповещения о присуждении ему Нобелевской премии по литературе автор дополнительно был заклеймён как «матёрый волк американского империализма»; см. также примечание 30 к главе 12 и примечание 1 к приложению 3.
* В. Russel. The impact of scince on society. New York, 1951.
Так, в годы Великой Отечественной войны в секретных радиограммах ставки Верховного Главнокомандования И. В. Сталин именовался «товарищем Васильевым», по русифицированному отчеству, Г. К. Жуков — «товарищем Константиновым» и т. д.
Лишь с одним исключением. За несколько месяцев до упомянутой статьи в том же журнале «Новое время» появилась ещё одна статья за подписью «С. Максимов».* Как и публикация 1951 г., представляла она по жанру нечто вроде рецензии на новую книгу. На этот раз рецензировалась монография с жизнеописанием генерального секретаря ООН Трюгве Ли, до избрания на этот пост — министра иностранных дел Норвегии, вышедшая в 1950 г. в Осло. Обе статьи похожи разнузданностью стиля и хлёсткостью характеристик как сиамские близнецы: Трюгве Ли — «ставленник американского империализма», а Андрэ Жид — пособник «американских империалистов»...
* С. Максимов, Биография ставленника американского империализма. «Новое время», №44, 1950, с. 28-31.
Подобные акции неоднократно предпринимались и впоследствии, в послеста- линские времена. Например, по решению ЦК КПСС в 1979 г. советские учёные были лишены возможности принять участие в престижном научном собрании в Принстонском университете по случаю столетнего юбилея А. Эйнштейна,
на котором собрался весь цвет мирового естествознания. Таким путём Старая площадь пожелала выразить своё негодование в связи с официальным выступлением Национальной академии наук США в защиту академика А. Д. Сахарова.
ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 3, л. 37, 39. Автору удалось встретиться с академиком С.М. Никольским, который, ещё в ранге доктора наук, участвовал в 1950 г. в работе будапештского конгресса в составе советской делегации. В беседе, состоявшейся 22.3.2002, он поведал, что в кулуарах конгресса «многие делегаты из восточно-европейских стран по своей инициативе собирали подписи под разного рода приветствиями. Один из чешских делегатов с таким предложением однажды обратился и ко мне, но я ничего не подписывал. Вообще, наши зарубежные коллеги чувствовали себя значительно свободнее, чем советские участники съезда. Да и правительства их стран, хоть и из социалистического лагеря, были настроены по отношению к своим учёным намного мягче, чем руководство Советского Союза. У нас же, на сугубо научном собрании, главным лицом был не официальный руководитель делегации академик И.М. Виноградов, а его заместитель — то ли из ЦК, то ли из МГБ...»
РГАСПИ, фонд 17, опись 132, ед. хр. 523, л. 4. «Серьёзная ошибка» газеты по времени совпала с периодом наиболее ожесточённых боёв в воздухе на фронтах корейской войны 1950—53 гг., спровоцированной, в том числе, Сталиным.* На стороне северокорейских и китайских войск в воздушных сражениях и в обслуживании самолётов на земле негласное участие принимали тысячи советских лётчиков и специалистов наземных служб не только из числа кадровых военнослужащих, но и призванных, по мобилизации, специально для отбытия в Северную Корею.
* Н.С. Хрущёв в беседе с членом высшего руководства Народно-социалистической партии Кубы Карлосом Рафаэлем Родригесом, состоявшейся 11.12.1962, вскоре после Карибского кризиса, едва не вызвавшего военное столкновение между СССР и США, сказал, что войну в Корее в 1950—1953 гг. «затеяли» не американцы, а Сталин и Мао Цзедун; «Новая и новейшая история», № 5, 2003, с. 77.
В 1964 г. А.М. Прохоров и Н.Г. Басов, вместе с американским учёным Ч.Х. Таунсом, независимо от них решившим аналогичную задачу, получили Нобелевскую премию по физике «за фундаментальные исследования в области квантовой электроники, которые привели к созданию генератора и усилителей, основанных на принципах мазера и лазера».
Полвека спустя профессор Московского университета А. С. Хорошев подвёл некоторые итоги, связанные с открытием первой берестяной грамоты, представлявшей собою долговую запись XIV века. Прошедшие годы лишь подтвердили общемировую значимость находки и ввели в научный оборот огромный, ранее неизвестный науке, пласт культурных памятников, характеризующий существовавший в первой половине второго тысячелетия на Северо-Востоке Европы высокий уровень грамотности проживавшего там населения — как в высших слоях общества, так и среди крестьян и рядовых монахов, среди мужчин и женщин. Всего за 50 лет обнаружено 1002 грамоты, из коих 915 найдены в Новгороде, где особенности почвы наиболее благоприятны для сохранения бересты. Перепиской в те времена широко пользовались не только для государственных и торговых нужд, но и в повседневном обиходе; например, обнаружена берестяная записка, посланная молодым человеком любимой девушке: «А я жду тебя.. .»*
* «Известия», 24.7.2001, с. 12.
Ю.В. Кнорозов. Краткие итоги изучения древней письменности майя в Советском Союзе. — М.: Изд-во АН СССР, 1955.*
* Из серии «Доклады Советской делегации на X Международном конгрессе историков в Риме». Серия печаталась параллельно на русском и английском языках.
Керст, после создания в 1940 г. бетатрона, уже в 1943 г. был выдвинут на Нобелевскую премию профессором Ф. Уотсоном из Калифорнийского университета и стокгольмским профессором X. Альфвеном, будущим нобелевским лауреатом 1970 г. С 1945 г. он, в одиночестве или в компании с другими номинантами, ежегодно выдвигался, по крайней мере до 1953 г. (исключая 1950-й); в 1952 г. его номинатором вновь стал Альфвен.
Воспоминания о В.И. Векслере (под ред. М.А. Маркова и А.Н. Горбунова). — М.: Наука, 1987. С. 20-21; Лоуренс одновременно отметил, что «в развитии науки есть своя логика, которая приводит к почти одновременному рождению открытий в разных частях света».
Значимость предложенной Векслером идеи, если бы она оказалась правильной, хорошо понимали коллеги учёного. Во время ежегодного конкурса научных работ сотрудников Физического института АН СССР за 1944 г. при рассмотрении обеих статей Векслера жюри сделало такой парадоксальный вывод: «Если работа В.И. Векслера правильна, то не нам давать ему премию, а если неправильная, то тем более премии не давать...Но работа интересная, её нужно поддержать, пускай ещё поработает».*
* «Воспоминания о В.И. Векслере...», с. 20.
Там же, с. 248.
Макмиллан в 1951 г. получил, вместе с Сиборгом, Нобелевскую премию по химии, но не за метод создания мощных ускорителей элементарных частиц, а за открытие с их помощью трансурановых элементов.
Номинацию 1948 г. Сигбан сформулировал так: «Э.М. Макмиллан, Беркли, с В. Векслером, Москва, или Д.В. Керстом, Урбана».
Отсутствие информации из Советского Союза вынудило Сигбана отметить в своей номинации на премию 1948 г., что при безусловном приоритете Векслера в открытии принципа автофазировки, «насколько мы можем судить, он не показал техническую возможность данного принципа в эксперименте».* Тем не менее, это открытие всё-таки удостоилось международной премии. В 1963 г. Векслер и Макмиллан получили за это научное достижение премию «Атом для мира», учреждённую в 1956 г. американским фондом «Форд моторе» за выдающиеся заслуги в области мирного использования атомной энергии. Состояла премия из золотой медали и денежной части в размере 70 тыс. долл. Церемония вручения проходила в Рокфеллеровском университете.
* Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии, материалы комитетов за 1948 г., лист 468.
В том же 1951 г. в номинационном списке комитета по физике были зарегистрированы кандидатуры Макмиллана и Керста; рекомендовал их профессор Стокгольмского технологического института Э. Хультен. В единственном числе Макмиллана представил на премию по физике академик Т. Сведберг. Он же параллельно второе своё представление направил в комитет по химии. В этой номинации Макмиллан фигурировал уже вместе с кандидатурой Сиборга; имен-
но в таком составе оба номинанта удостоились в том году Нобелевской премии по химии.
В 1951 г., помимо выдвижения Сиборга и Макмиллана на премию по химии тремя нобелевскими лауреатами, у кандидатуры Сиборга в единственном числе оказалось ещё пять номинаторов, включая лауреата Нобелевской премии по физике 1936 г. Э. Ферми, в те годы профессора Чикагского университета. Среди остальных четырёх номинаторов впервые оказались два профессора из европейских университетов в Страсбурге и Амстердаме.
В.П. Филатов был не только выдающимся учёным-офтальмологом, но и ярким представителем земляков-одесситов в способности к мгновенной остроумной реакции на возникающую нестандартную ситуацию. В 1955 г., в связи с его 80-летием, в Одесском университете предстояло торжественное заседание. Войдя в окружении коллег в зал и увидев над сценой свой портрет, размещённый в зрачке огромного глаза, он с улыбкой заметил: «Какое счастье, что я не гинеколог». Знай юбиляр о номинации из Румынии, его реакция на отсутствие представлений от соотечественников была бы не менее яркой. Хотя и потаённой, поскольку прямая связь подобной неактивности советских учёных с исходившими из Кремля негласными запретами на контакты с нобелевскими учреждениями секрета для него не составляла.
Так назвал повесть о Тимофееве-Ресовском писатель Даниил Гранин. Николай Владимирович после окончания в 1925 г. Московского университета был направлен Институтом экспериментальной биологии Наркомздрава СССР в научную командировку в Германию. Там, совместно с немецкими учёными, занялся биофизическими исследованиями. В 1937 г. проигнорировал требование представителя советского посольства в Берлине о немедленном возвращении в СССР. В 1945 г. органами разведки был обнаружен на территории советской зоны оккупации Германии. 13 сентября арестован и доставлен в Москву, где осуждён «за измену Родине». Одновременно с Тимофеевым-Ресовским в Москву были доставлены несколько немецких генетиков, сотрудников Института генетики и биофизики.* В дальнейшем учёный работал на Урале в закрытом научно-исследовательском институте, так называемой «шарашке»**, где продолжил, вместе с немецкими коллегами, начатые в Германии исследования о влиянии радиации на человеческую генетику. Освобождён из-под стражи после смерти Сталина.***
Ж. А. Медведев. Сталин и атомная бомба. «Вестник РАН», № 1, 2002, с. 62. Небезынтересно добавить, что после взятия советскими войсками Берлина в помещениях клиник этого института, располагающегося в берлинском предместье Бух, базировался полевой передвижной госпиталь 3-й ударной армии, в котором 8.5.1945 состоялось вскрытие, с целью опознания, обгоревших трупов покончивших с собою главарей Третьего рейха Адольфа Гитлера и Иозефа Геббельса.
* Так в обиходе называли научно-исследовательские учреждения, создававшиеся ГУЛАГом для осуждённых учёных.
** Д. Вронская, В. Чугаев. Кто есть кто в России и бывшем СССР. Выдающиеся личности бывшего Советского Союза, России и эмиграции. — М.: Терра, 1994. С. 534.
Как называл его Исайя Берлин, «мой друг... Bowra, который был эксперт по всему русскому».*
* «Октябрь», № 11, 2000, с. 15.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 261, л. 129™130, 133. Из 25 тыс. тиража сборника до наших дней дошли лишь единичные экземпляры — из тех, что по регламенту полагалось немедленно, после завершения печатания, направлять в Книжную палату. Негативное отношение к поэзии Пастернака культивировалось на Старой площади и до 1948 г. Так, годом ранее, постановлением секретариата ЦК ВКП(б) от 20.9.1947 из заказа Ленинградской библиотеки им. Салтыкова-Щедрина на выписку из-за рубежа литературы на иностранных языках было исключено 81 издание. В числе их — заказ на «Стихотворения Пастернака», как значилось это издание по тексту приложения к постановлению ЦК.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 320, л. 109. Скорее всего речь шла о стихотворном сборнике поэта, вышедшем в Лондоне в 1946 г.: В. Pasternak. Selected poems. London, Drummond, 1946.
Шведская Академия, Стокгольм, архив Нобелевского комитета по литературе за 1949 г.
Как бы в подтверждение слов номинатора о политизированности творчества Эренбурга можно привести следующий казусный эпизод, случившийся в МИД СССР в том же 1949 г. Один из сотрудников Договорно-правового управления сообщил в партбюро учреждения о своём разговоре с коллегой по службе, который «нехорошо отозвался о романе И. Эренбурга „Буря“, утверждая, что он не заслуживает Сталинской премии* и что не дал бы за этот роман Сталинской премии». Эти слова в поданном заявлении были квалифицированы «как антисоветские».**
Роман «Буря» был удостоен Сталинской премии 1-й степени в 1948 г.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 872, л. 47.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 207, л. 12.
Вот несколько типичных примеров, иллюстрирующих отмечаемое. В «Справке», составленной в управлении кадров ЦК ВКП(б) в июле 1946 г. на В. И. Позднякова, фиксировалось, что в 1937 г. тот исключался из партии «за связь с врагом народа Скороспешкиным». Впоследствии Скороспешкина освободили из-под ареста, а Поздняков в 1940 г. был восстановлен в партии как «неправильно исключённый».* В характеристике Б. В. Груздева, представленного к утверждению начальником управления Государственного комитета по новой технике, скрупулёзно перечислялось, что в 1921 г. он исключался из ВКП(б) «за неизжитие интеллигентской психологии», а в 1939 г. получил строгий выговор «за излишнюю доверчивость к оказавшимся впоследствии врагами народа».** И уж совсем анекдотично звучит упоминание об имевшемся в далёком прошлом компромате на военачальника, которого в мае 1948 года утверждали в ЦК ВКП(б) на должность командира дивизии. В приложенной к документам справке констатируется, что в 1932 году, будучи 20-ти лет отроду, он исключался из ВЛКСМ «за порнографические рисунки на служебной бумаге».***
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 107, л. 203^204.
* Там же, ед. хр. 86, л. 175.
** Там же, ед. хр. 45, л. 75.
Появление в постановлении ЦК ВКП(б) 1946 г. фамилии А. А. Ахматовой заведомо было предопределено раздражённым отношением к её творчеству главного организатора этой первой после окончания войны антиинтеллектуальной кампании секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова. Своё специфическое восприятие ахматовских стихов он собственноручно запечатлел ещё в 1940 г. Поводом
послужила эпистола под претенциозным заголовком «О сборнике стихов Анны Ахматовой», направленная в его адрес 25.9.1940 (подпись приславшего письмо неразборчива). На первом листе послания секретарь ЦК начертал синим карандашом следующее распоряжение партчиновникам из управления пропаганды и агитации: «т.т. Александрову и Поликарпову. Вслед за стихами Чурилина* „Сов. писатель" издаёт „стихи" Ахматовой.** Говорят, что редактор „Сов. писателя" одновременно руководит изд-вом „Молодая гвардия". Просто позор, когда появляются в свет такие, с позволения сказать, сборники. Как этот ахматовский „блуд с молитвой во славу божьего" мог появиться на свет. Кто его продвинул? Какова также позиция Главлита? Выяснить и внести предложения. Жданов.» Задание было добросовестно исполнено, результаты проведённого расследования доложены,*** а готовый тираж сборника стихов пошёл под нож. В настоящее время его единственный экземпляр, имеющийся в Российской государственной библиотеке, хранится в Музее книги.
Но свою лепту в упомянутое постановление, надо думать, внёс и лично вождь. Летом 1945 г. он с раздражением отнёсся к информации о посещении в Ленинграде сотрудником английского посольства в СССР Исайей Берлином, эмигрантом первой волны, квартиры Ахматовой. Ещё большее негодование вызвало у него известие о восторженном приёме, оказанном ей присутствовавшими 3.4.1946 в Колонком зале Дома Союзов на вечере встречи с ленинградскими поэтами. Зал дважды приветствовал поэтессу стоя.**** Узнав об этом, Сталин грозно спросил: «Кто организовал вставанье?»*****
* «Стихи Тихона Чурилина». — М.: Сов. писатель, 1940.
** «Из шести книг. Стихотворения Анны Ахматовой». — Л.: Сов. писатель, 1940.
*** РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 192, л. 152, 153.
**** Из воспоминаний И. Г. Эренбурга: «Среди других читала свои стихи Анна Андреевна. Её встретили восторженно. Два дня спустя Анна Андреевна была у меня, и когда я упомянул о вечере, покачала головой: „Я этого не люблю... А главное, у нас этого не любят..." Я стал её успокаивать — теперь не тридцать седьмой... Хотя мне незадолго до того исполнилось пятьдесят пять лет, я всё ещё не мог отделаться от наивной логики»; И. Эренбург. Собрание сочинений в восьми томах, т. 8, с. 139—140. — М.: Худож. лит-ра, 2000.
***** Недатированная запись 1962 г. Ахматовой: «В Москве: вечер в клубе писателей (ошибка; в Колонном зале — А.Б.), когда дважды все встали. Сталин спрашивал: „Кто организовал вставанье?"»; Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). Torino, Einaudi, 1996, с. 204.
Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах „Звезда" и „Ленинград"» датировано 16.8.1946, а уже 27.8.1946 появился секретный приказ Главлита за № 42/1629-ф «Об изъятии из книготорговой сети и библиотек общего пользования книг М.М. Зощенко и А. А. Ахматовой».* Два стихотворных сборника Ахматовой, которые к моменту появления постановления ЦК были отпечатаны в издательстве «Правды» в Москве и в Ленинградском отделении Гослитиздата тиражами, соответственно, в 100 и 10 тыс. экземпляров, были пущены под нож.**
* ГАРФ, фонд Р-9425, опись 1, ед. хр. 404, л. 57; см. также сборник «Идеологические комиссии ЦК КПСС 1958-1964.Документы». — М.: РОССПЭН, 1998. С. 97.
** «Знамя», № 10, 2001, с. 140-141.
Эта первая послевоенная антиинтеллектуальная кампания оказалась столь близкой сердцу идеологических наследников Сталина и Жданова, что и три
десятка лет спустя содержавшиеся в постановлении ЦК ВКП(б) абсурдные обвинения продолжали сохранять свою силу, а попытки критически их пересмотреть жёстко пресекались. По воспоминаниям Ю.Г. Буртина, в начале 70-х гг. «в издательстве „Советская энциклопедия", где я тогда только что начал работать, разыгрался конфликт вокруг предназначенной для БСЭ статьи „Русская советская литература".* Причиной послужил мой отказ поставить под ней свою редакторскую подпись после того как руководство издательства вычеркнуло из текста критическую оценку ждановских постановлений о литературе и, напротив, потребовало снабдить негативными характеристиками поэму „Тёркин на том свете" (А. Твардовского — А.Б.), романы „Мастер и Маргарита" М. Булгакова и „Не хлебом единым" В. Дудинцева (либо вовсе исключить упоминания о них). В итоге многомесячной тяжбы, в которой принял участие ряд высших партийно-государственных чинов, включая главного партийного идеолога М.А. Суслова, статья вышла в свет в том виде, какой придало ей начальство,** я же был отстранён от ведения раздела советской литературы в энциклопедических изданиях.»***
БСЭ, 3-е издание, т. 22, 1975, с. 274-280.
* Там же, с. 278: «Для развития послевоенной литературы большое значение имели постановления ЦК ВКП(б) по идеологическим вопросам („О журналах «Звезда» и «Ленинград»" и др.), принятые в 1946-48. Эти решения были направлены на то, чтобы поднять на более высокий уровень идеологическую работу в стране, указывали на высокую миссию социалистической литературы и искусства...» и т. д. и т.п.
** Ю.Г. Буртин. «Дружба народов», №2, 2001, с. 148.
Д.С. Данин. Бремя стыда. Изд-во «Московский рабочий», 1996, с. 266. Эту «неизменную еретическую страсть» три года спустя, на партийном собрании в Союзе писателей СССР, состоявшемся 30.11.1949 и полностью посвящённого разбору «персонального дела члена ВКП(б) А. К. Тарасенкова», припомнил ему главный редактор журнала «Знамя» В. В. Вишневский: «В 1946 г.Тарасенков принёс мне большую статью, которая была гимном Пастернаку. Я ему ответил письмом: „Снова думаю о прочитанном тобой портрете Пастернака. Ты хочешь сделать ошибочный, скандальный шаг. Он будет иметь плохие последствия... Ты забываешь, что значит в боевом, народном, партийном плане слово великий..."»* Статья была отвергнута.** В ожидании надвигавшейся грозы Тарасенков, пытаясь удержаться на плаву в океане грязи антикосмополитического беспредела, по словам А.Т. Твардовского, записанным много лет спустя в его рабочей тетради, «вульгарнейшим образом отказался от Пастернака».*** При этом имелись в виду скандально известные «Записки критика», опубликованные за месяц до собрания в СП СССР в октябрьском номере «Знамени»,**** в редакции которого он занимал должность заместителя главного редактора журнала. В статье недавний поклонник Пастернака характеризовал его творчество как «наиболее яркое проявление гнилой декадентщины», как «философию убеждённого врага осмысленной, идейно направленной поэзии», за что «Пастернака поддерживают враги советского народа», лишний раз продемонстрировав своим нравственным стриптизом, сколь умело Система приноровилась ломать человека...
Высказывание явно угрожающее. «Великим» в те годы дозволено было именовать из числа здравствующих только одного человека — Сталина.
* ЦАОДМ, фонд 8131, опись 1, ед. хр. 26, л. 14.
** «Знамя», № 11, 2000, с. 161; запись от 3.4.1964.
*** «Знамя», № 10, 1949, с. 167-168.
Вполне возможно, такая связка имела конкретного автора. Им мог стать поэт Николай Грибачёв, функционер Союза советских писателей и один из главных застрельщиков гонений в период «борьбы с космополитизмом». В статье, опубликованной 16.2.1949 в газете «Правда», он, в частности, обвинил Даниила Данина в том, что тот унаследовал «гнусные методы космополитов, в своё время травивших Маяковского и возвеличивавших Б. Пастернака и А. Ахматову». То есть в 1949 г. Грибачёв мог позаимствовать сочетание имён двух поэтов-изгоев из своих более ранних выступлений, касавшихся, в том числе, и Тарасенкова.
Такие «довески» в партийно-государственной документации являлись повседневной практикой. Даже если для осуждения провинившегося вполне хватало добротного правового материала, выискивалась возможность добавить к нему политическую подоплёку. Позволю ещё одно личное воспоминание. После окончания геологоразведочного института в 1951 г. по распределению я уехал в углеразведочную буровую партию в Рязанской обл. «Хозяином» Скопинского района в то время был первый секретарь райкома ВКП(б) З.С. Алексеев, сумевший за короткий срок приобрести добрую славу крепкого хозяйственника и сильного руководителя. Всё для него кончилось летом 1952 г. Правоохранительные органы зафиксировали на Центральном рынке Москвы автомашину с райкомовскими номерами, с которой жена Алексеева торговала мясом, взятым со Скопинского мясокомбината. Криминал был очевиден, и суд приговорил Алексеева к семи годам заключения. Но в приговоре он дополнительно обвинялся в том, что служил полицаем на оккупированной территории во время Отечественной войны. В архиве ЦК ВКП(б) удалось разыскать его послужной список на момент назначения секретарём райкома, в котором отмечалось, что «Алексеев Зиновий Степанович с 1941 по 1947 гг. проходил службу в Советской Армии». Удивительным образом спустя 13 лет после суда над Алексеевым дословно аналогичную клевету органы госбезопасности распространяли в отношении будущего нобелевского лауреата А. И. Солженицына: «К этому времени (к 1965 г. — А.Б.) уже начала проявляться та „клевета с трибуны“, которой в открытом обществе никак не применить, потому что обвиняемый может всегда ответить, а в нашем закрытом — форма беспромашная и убойная: печать хранит молчание,... а на закрытых собраниях и инструктажах ораторы по единой команде произносят многозначительно и уверенно любую ложь о неугодном человеке... Ещё были только начатки этой клеветы, ещё и формы не прорисовывались, но уже объявили, что я изменил родине, был в плену, был полицаем».
* РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 266, л. 90.
**А.И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом. — М.: Согласие, 1996. С. ПО.
В изданной Фондом А.М. Горького и подробно откомментированной переписке советского писателя с Ролланом опубликованы 122 письма последнего;* при этом составители сборника отметили, что публикуемый материал «в полном объёме показывает переписку между ними».** Первое письмо Роллана Горькому датировано 27.1.1917, последнее направлено 5.6.1936; через две недели, 18.6.1936, Горький скончался.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 553, л. 61, 62. Фадеев в письме в ЦК ВКП(б) имел в виду ряд писем Роллана, написанных в 1922—1923 гг. под впечатлением прочитанных во французском переводе произведений Горького. Вот что он писал, в частности, 4.4.1922, прочтя «Детство»: «... я не погружался, подобно Вам, в глубины этого страшного народа, тёмного, взбудораженного, лишённого нравственных устоев, народа,... который сам себя не знает и, как апостол Пётр, по двадцать раз на дню отрекается от себя».* А это писано 12.10.1922, после прочтения книги «О русском крестьянстве»: «Почти всю Вашу жизнь Вы несли в себе страдание этого страшного русского народа, который Вы хотели и не могли спасти».** И ещё одна цитата, из письма от 28.8.1923, будто великий французский писатель уже тогда предвидел развернувшуюся четверть века спустя псевдопатриотическую риторику 1949 года и предупреждал о её особой опасности в условиях специфической ментальности советского общества: «Уже давно замечено, что славянин и француз — лучшие психологи в Европе. И тому, и другому присущ дар самонаблюдения, который может превратиться либо в гениальную, либо в опасную манию; ведь если слишком долго смотреть в пропасть, может закружиться голова. Этот риск ничтожен во Франции, где „пропасть“ была благоразумно расчищена, обработана, засажена; и если упасть в неё, попадёшь на приятное, мягкое ложе возделанной земли. Но у вас, русских, пропасть осталась нетронутой, и грозная фауна ещё гнездится там под камнями. Берегитесь головокружения!»***
* «Архив Горького», т. 15, с. 31.
** Там же, с. 44.
*** Там же, с. 63-64.
Документ 6.1
Миссия Швеции в Москве в ВОКС, от 31.1.1947.
Шведская миссия имеет честь препроводить при сём письмо профессора Свен Иоганссон, главного врача Сальгренской больницы в Стокгольме, с просьбой передать письмо по назначению — профессору Н.Г. Клюевой. В случае поступления ответа от профессора Клюевой профессору Иоганссону по интересующему его вопросу лечения рака,1 Миссия всегда готова переслать ответ профессору Иоганссону. Миссия заранее выражает Всесоюзному Обществу Культурной Связи с Заграницей благодарность за любезное содействие.2
В левом верхнем углу письма записи: «т. Шумилову, прошу переслать письмо, проследить за ответом. Жариков. 5.2.47»; «К исполнению. 7.2.47» (подпись неразборчива).
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 273, л. 151.
Вся международная переписка, включая частную, по линии научных и культурных связей могла в рассматриваемый период проходить в Советском Союзе только через посредство БОКС.
На письме стоит печать миссии Швеции в Москве; подпись отправителя отсутствует.
Документ 6.2
Профессор Свен Иоганссон профессору Н. Г. Клюевой.
Дорогой коллега!
В журнале «Ле медицин франсе» от 10 января с.г1 я прочёл Вашу статью, которая вызвала у меня живой интерес. В течение целого ряда лет я испробовал разные неоперабельные методы лечения рака, разумеется, без какого-либо успеха. Ваша работа, по-видимому, открывает совершенно новые перспективы, и, как только я смогу заручиться одним сотрудником (сам я хирург), думаю, что смогу предпринять опыты в соответствии с Вами данными направлениями.
Если вы будете столь добры и сможете выслать мне отдельный оттиск Вашей статьи, который я мог бы перевести, я был бы очень обязан... Если бы вы пожелали найти возможным переслать через нашего посланника в Москве немного Вашего препарата (разумеется, за соответствующее вознаграждение), я был бы Вам премного обязан...2
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 273, л. 153.
«Medecine de France», 7, №2, 1947.
Оригинал письма проф. Иоханссона не обнаружен; русский перевод сделан переводчиком миссии СССР в Стокгольме.
Документ 6.3
ВОКС в Миссию Швеции в Москве, от 12.2.1947, № 63)
Всесоюзное Общество Культурной Связи с Заграницей имеет честь подтвердить Миссии получение письма профессора Свена Иоганссон, которое было любезно переслано нам Миссией. Письмо направлено нами адресату -- профессору Клюевой Н.Г.2
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 273, л. 149.
Подпись отправителя отсутствует.
Ответное письмо Клюевой не обнаружено.
Документ 6.4
Академик П.Л. Капица председателю СПК СССР В.М. Моло™ тову, от 6.7.1936, в связи со статьёй в газете «Правда» за 5.7.1936, направленной против академика Н.П. Лузина.
Когда-то арестовали Лазарева,1 прогнали Сперанского,2 а теперь обрушились на Лузина. Немудрено, что от такого «нежного» обращения
учёные, как Успенский,3 Чичибабин, Ипатьев4 и др., сбежали. Я по себе знаю, как бездушно Вы можете обращаться с людьми».5
В верхнем правом углу листа запись: «За ненадобностью вернуть гр-ну Капице. Молотов.»
Из архива музея И. Л. Капицы в Москве; опубликовано П.Е. Рубининым в «Вестнике РАН», 64, №6, 1994, с. 510.
Академик П.П. Лазарев в 1931 г. был арестован и затем отправлен в ссылку в Свердловск.
Академик М.Н. Сперанский в декабре 1934 г., после убийства С.М. Кирова, был исключён из АН СССР с надуманной формулировкой: «за участие в контрреволюционной деятельности».
Академик Я. В. Успенский, выехав летом 1929 г. в США, больше на родину не возвращался; был исключён из АН СССР 29.11.1930.
Академики Д.Е. Чичибабин и В.Н. Ипатьев 30.6.1930 были командированы в Берлин на 2-й Международный энергетический конгресс и больше на родину не возвращались; исключены из АН СССР 29.12.1936.
Летом 1934 г. П.Л. Капица приехал из Великобритании, где работал в лаборатории Э. Резерфорда, в Ленинград для участия в работе VII Менделеевского съезда, но обратно его из Советского Союза не выпустили.
Документ 6.5
Заведующий отделом скандинавских стран БОКС Г.П. Шуми™ лов уполномоченному БОКС в Стокгольме А. С. Каплину, от 2.7.1952, №421/осс.
В ВОКС обратился кандидат физико-математических наук Н.П. Суворов, работающий над хронологией открытий и изобретений в области физико-математических наук, техники, естествознания и географии, с просьбой оказать ему содействие в получении... «Lists of the Nobel Prize Winners for Physics, for Chemistry» ets. Просим Вас, по возможности, достать эти материалы и направить их в ВОКС.
В верхнем левом углу карандашная отметка Каплина: «Исполнено, дело 800.15.8.52 г.»
АВП РФ, фонд 200, опись 38, папка 70, ед. хр. 37, л. 65.
Документ 6.6
Уполномоченный ВОКС в Стокгольме А. С. Каплин заведу™ ющему отделом скандинавских стран Г.П. Шумилову, от 18.8.1952, №830/292 шв.
На №421/осс от 2.7.52. Направляем Вам при этом по Вашей просьбе список лиц, получивших нобелевские премии.1
АВП РФ, фонд 200, опись 38, папка 70, ед. хр. 37, л. 85.
Объяснить такую посылку через каналы ВОКС можно только тем, что в публичных библиотеках Советского Союза отсутствовали списки лауреатов Нобе-
левской премии по 1951 год включительно или, находясь в закрытых фондах, не выдавались на руки.* Регулярная информация о присуждении нобелевских премий не давалась в советской массовой прессе вплоть до начала 90-х гг.
* Нобелевский фонд регулярно снабжал справочным материалом дипломатические представительства СССР в Швеции. Например, уполномоченный БОКС в Швеции Ф.М. Мальгин направил 30.9.47 заведующему отделом скандинавских стран Е.П. Мелешко «Календарь Нобелевского фонда» за 1947 г., который 20.10.47 был переотправлен в адрес президиума АН СССР (ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 271, л. 134-135).
Документ 6.7
Уполномоченный БОКС в Швеции Ф.М. Мальгин председателю правления БОКС В. С. Кеменову, от 20.6.1947, № 810/267.
К советскому посланнику1 обратился известный шведский физик Манне Сигбан, работающий вместе с физиком Т. Сведбергом в области расщепления атомного ядра, с просьбой оказать содействие в получении журнала «Наука и жизнь» №№ Зи 13 за 1944 год. По сообщению Сигбана в указанных номерах журнала была помещена статья советского физика П. Капицы о жидком гелиуме,2 которая представляет значительный интерес для шведской Академии наук и имеет большое значение для её деятельности.
Мы не знаем, что представляет собой эта статья и можем ли мы передавать подобного рода статьи иностранным учёным. Просим выяснить этот вопрос у соответствующих организаций и о результатах информировать нас.3 В случае положительного решения вопроса просим прислать упомянутые номера журнала «Наука и жизнь» для дальнейшей передачи их Сигбану.4
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 270, л. 102.
И. С. Чернышёву.
Академик П.Л. Капица. Сверхтекучесть жидкого гелия-IL «Наука и жизнь», № 3, 1944, с. 13—17. В тексте документа — явная ошибка перевода. В оригинале письма Сигбана, отсутствующего в архивной папке, давалась, надо думать, общепринятая ссылка на требуемое издание: «Наука и жизнь», 3, 13, 1944, где первая цифра отвечает номеру издания, а вторая — номеру первой страницы интересующей статьи.
Сама постановка вопроса абсурдна, поскольку касается научно-популярного журнала, тираж которого составлял в 1944 г. 35 тыс. экземпляров и свободно распространялся по подписке и через киоски «Союзпечати».
Проф. Сигбан не случайно обратился с просьбой о статье Капицы о жидком гелии, опубликованной в научно-популярном журнале. В 1941 г. работы Капицы по проблеме жидкого гелия публиковались в советском англоязычном журнале «Journal of Physics»: «The Study of Hear Transfer in Helium II» (V. 4, № 3, 1941, p. 181) и «Heat Transfer and Superfluidity of Helium II» (V. 5, № 1, 1941, p. 59); они являлись переводом с русскоязычных оригиналов, представленных для опубликования в «Журнале экспериментальной и теоретической физики», соответственно, 10.10.1940 и 16.5.1941. Статья в «Науке и жизни» появилась
тремя годами позже, и Сигбан, возможно, предполагал, что там могли содержаться новейшие экспериментальные сведения, не попавшие в статьи 1941 г. Всё это ему потребовалось в первой половине 1947 г. для должной подготовки задуманного им представления советского учёного на Нобелевскую премию 1948 г. (см. табл. 6.1).
Документ 6.8
Заместитель председателя правления БОКС А.В. Караганов академику-секретарю АН СССР Н.Г. Бруевичу, от 24.7.1947, № 445.
Направляем на Ваше усмотрение и решение следующие просьбы швед™ ских научных деятелей:
Известный шведский физик Манне Сигбан, работающий в области расщепления атомного ядра, просит выслать ему журнал «Наука и жизнь» № 3 и 131 за 1944 г., в которых опубликована статья П. Капицы о жидком гелии.
Научный работник Института физики Гётеборгской высшей тех™ нической школы Торстен Енссон просит прислать ему «Астрономический журнал», том XXIII, №6, в котором опубликована статья И. Шкловского об излучении радиоволн Млечным путём и Солнцем.2
Директор Исторического музея Лундского университета профессор археологии доисторических времён и средневековья Хольгер Арбман про™ сит выслать для библиотеки музея труды советских учёных по археологии и журнал «Советская археология», взамен которых предлагает ежегодник «Сообщения Исторического музея Лундского университета», имеющийся в библиотеке с 1930 года, и другие работы шведских учёных по архео™ логии.
Если Вы считаете целесообразным установить связь с названными деятелями науки и сочтёте возможным послать им в порядке обмена за™ прашиваемые материалы, то просим Ваш ответ направить непосредственно вышеупомянутым деятелям Швеции, информировав об этом ВОКС.
ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 270, л. 98.
См. примечание 2 к док. 6.7; любопытно, что ни одного из подписантов док. 6.7 и 6.8 не насторожило, что у хорошо известного ежемесячного научно-популярного издания не могло быть 13-го номера.
И. С. Шкловский. Об излучении радиоволн Галактикой и верхними слоями атмосферы Солнца. «Астрономический журнал», XXIII, вып. 6, 1946, с. 333.
Документ 6.9
Министр высшего образования СССР С. В. Кафтанов и президент АН СССР С. И. Вавилов секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, от 3.12.1948.
...Курс физики преподаётся во многих вузах в полном отрыве от диалектического материализма. Гениальное произведение Ленина «Мате™
риализм и эмпириокритицизм» ещё далеко не полностью используется преподавателями физики... Идеалистические философские течения, пытающиеся опереться на достижения современной физики, не разоблачаются и должным образом не критикуются. Особенно серьёзную опасность для студенчества представляют идеалистические философские выводы из современной теоретической физики (квантовая механика и теория относительности). На протяжении последних 20-25 лет некоторые крупные буржуазные физики (Бор, Гейзенберг, Шрёдингер и др.) упорно проповедуют идеалистическую философию, пытаясь опереться на новейшую физику. Вместо решительного разоблачения враждебных марксизму-ленинизму течений, проникающих через физику в вузы, некоторые наши учёные зачастую сами становятся на позиции этих идеалистических течений. Некоторые книги и статьи буржуазных физиков переводятся без критических замечаний и получают широкое распространение в нашей литературе. К числу книг, открыто проповедующих идеализм, относится, например, нашумевшая книга Шрёдингера «Жизнь с точки зрения физика»1 и др. Среди книг по квантовой механике и теории относительности, издающихся на русском языке, имеется немалое число книг, излагающих эти теории с буржуазных идеалистических позиций... Существует большая путаница при изложении таких основных понятий физики, как масса и энергия, пространство и время. В учебниках по физике совершенно недостаточно показана роль русских учёных в развитии этой науки. Учебники пестрят именами иностранных учёных.
В связи с изложенным Министерство высшего образования СССР и Академия наук СССР просят разрешить созвать во время зимних каникул совместное Всесоюзное совещание заведующих кафедрами физики вузов с участием физико-математического отделения АН СССР.2
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 244, л. 237-239.
См. данную главу и примечания 32-33 к ней.
Подробнее в: А.С. Сонин. «Физический идеализм». История одной идеологической кампании. Изд-во физико-математической литературы, 1994, с. 114-161.
Документ 6.10
Из протокола закрытого партийного собрания Института органической химии АН СССР от 14.9.1951 по персональному делу доктора химических наук Р.Х. Фрейдлиной в связи с арестом мужа органами МГБ СССР.1
Вопрос.2 Каковы причины исключения Г.Е. Сыроежкина из партии?
Ответ. По словам Сыроежкина... за обман партии... Куйбышевский райком считает, что он скрыл при вступлении в партию своё участие в троцкистской оппозиции...
Вопрос. Почему вы считаете, что ваш муж арестован правильно? Ответ. Потому что следствие окончено, а он не освобождён.
Вопрос. Он рассказывал о своей прошлой троцкистской деятельности?
Ответ. Да, он рассказывал о своём выступлении на комсомольском собрании в 1928 году и считал его большой своей ошибкой.
Вопрос. Когда вам стало известно об анонимном письме?
Ответ. О письме я знала и была спокойна, так как райком тогда был удовлетворён объяснением Сыроежкина.
Вопрос. Говорили ли вы об анонимном письме секретарю парторганизации?
Ответ. Нет, даже парторганизация, в которой состоял Сыроежкин, не рассматривала этого вопроса.
Вопрос. Кто ведёт следствие по его делу?
Ответ. Областная прокуратура МГБ.
Вопрос. Правильно ли моё представление, что вы своим выступлением хотите оправдать мужа?
Ответ. Нет, я хочу рассказать как есть.
Вопрос. Есть ли у вас личные отношения к мужу сейчас? (Так в тексте — А.Б.)
Ответ. Да, 8 сентября я передала ему передачу — 200 рублей и бельё.
Вопрос. Спросили ли вы мнение секретаря парторганизации о допустимости передачи?
Ответ. Да. (Секретарь партбюро тов. Новиков С. С. даёт разъяснение.)
В последовавших прениях председатель созданной партбюро комиссии по делу Фрейдлиной сообщила, что «Фрейдлина заслуживает исключения из ВКП(б), но, принимая во внимание её некоторые заслуги, партбюро считает необходимым объявить ей строгий выговор с предупреждением».
Вопрос с места: «Какие заслуги были приняты во внимание?». Ответ: «Хорошая производственная и общественная работа».
Одна из трёх членов комиссии партбюро заявила собранию о её недоверии Фрейдлиной: «У вас не притупление бдительности, а полная потеря бдительности... Всё это говорит за то, что Фрейдлиной в дальнейшем верить будет трудно. Я считаю, что Фрейдлину нужно исключить из ВКП(б)».
Итоги голосования: за предложение партбюро 42 голоса, за исключение из партии 12, при одном воздержавшемся.
ЦАОДМ, фонд 999, опись 1, ед. хр. 10, л. 34-37.
Текст протокола публикуется в сокращённом виде.
Вопросы Фрейдлиной задавались участниками собрания после выступления секретаря партбюро института, проинформировавшего собрание о заявлении, поданном Фрейдлиной в партбюро.
автором открытия ранее не известной двойственной реакционной способности для крупной группы химических соединений.*
* Выдающиеся химики мира. Биографический справочник. — М.: Высшая школа, 1991. С. 463.
4 В 1952 г. Фрейдлина была исключена из ВКП(б). Восстановлена в числе членов партии в 1954 г., но без учёта прежнего партийного стажа.
Документ 6.11
Заведующий отделом управления кадров ЦК ВКП(б) Петров и инспектор отдела Сологубова секретарю ЦК А.А. Кузнецову, от 19.11.1947, в связи с предложением министра социального обеспечения РСФСР А.Н. Сухова о снятии с работы директора Московского научно-исследовательского института протезирования В.Д. Чаклина.
... Установлено недостойное поведение т. Чаклина как советского учёного, потеря им политической бдительности, низкопоклонство и угод™ ничество перед иностранцами. Проф. Чаклин установил тесную связь с норвежским посольством. Посол Андворт, секретарь посольства Якобсен и врач посольства Уствед неоднократно посещали институт. Проф. Чаклин знакомил их с работами института, приглашал на совещание научных работников. В клинике института лечился ряд работников посольства, в том числе и сам посол... Андворт во время приёма процедур прояв™ лял большую любознательность, расспрашивал о быте советских людей, о сельском хозяйстве и т. д. Проф. Чаклин с женой несколько раз бывал у посла в гостях и принимал его у себя на квартире, обменивался с послом подарками.1 На партийном собрании института его исключили из 9 партии...
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 969, л. 172.
Невозможно представить, чтобы в сталинские времена столь тесные контакты с дипломатическими представителями Норвегии проф. Чаклин мог осуществлять по личной инициативе, не имея на это разрешения от вышестоящих органов; в ином случае такие контакты, с плачевными итогами для участников с советской стороны, были бы прерваны в их самом начале. Данный документ был составлен в разгар «дела Клюева и Роскина», и проф. Чаклин оказался одним из многочисленных жертв развязанной в Советском Союзе кампании шельмования «антипатриотов», когда обвинения предъявлялись задним числом за заранее согласованные действия (см., например, док. 6.38).
Вернувшись на родину, Якоб Уствед опубликовал в норвежском медицинском журнале «Нордиск Медисин» статью о советской медицине, а в газете «Вердене Ганг» — о своих впечатлениях от пребывания в Москве. Эти материалы 20.3.1947 посольство Норвегии переслало в ВОКС с просьбой передать их нескольким советским учёным, включая проф. Чаклина.* Однако в ВОКСе посылка со статьями Устведа была задержана, а через полгода, 20.9.1947, переправлена в министерство здравоохранения на имя заместителя министра
Н.А. Виноградова.** В том же 1947 г. появилась директива заместителя председателя СМ СССР В.М. Молотова, которой предписывалось миссиям, расположенным за рубежом, немедленно уволить всех иностранных подданных, работавших в хозяйственных службах миссий или находившихся в личном услужении у советских граждан.*** Все эти действия составляли звенья единой цепи, которую во второй половине 40-х гг. создавала власть с целью в максимально возможной степени изолировать советских людей от личных контактов с иностранцами.
* ГАРФ, фонд 5283, опись 20, ед. хр. 101, л. 47.
** Там же, л. 19.
*** РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 990, л. 14.
Документ 6.12
Материалы к делу «О журнале „Вестник Академии медицин™ ских наук СССР"»
I
Зам. заведующего отделом управления кадров ЦК ВКП(б) Маевский секретарю ЦК А. А. Кузнецову, от 24.4.1948.
О журнале «Вестник Академии медицинских наук СССР».
В «Вестнике Академии медицинских наук СССР» №2 за 1948 год помещён отчётный доклад академика -- секретаря Саркисова С. А. «О работе Академии медицинских наук СССР», без соответствующей редакции.
Так, например, в тексте доклада т. Саркисова, где говорится о политических событиях, происшедших за отчётный период в жизни Академии, имеется фраза, что «Суд чести над членом-корреспондентом АМН СССР Клюевой и проф. Роскиным, работниками одного из институтов нашей Академии, со всей полнотой показал наличие раболепия и низкопоклонства перед буржуазной наукой в нашей среде». В разделе об идеологической и воспитательной работе в Академии имеется ещё один абзац, где говорится, что «улучшению воспитательной работы также способствовали организованные Министерством здравоохранения СССР процессы суда чести по делу проф. Клюевой и проф. Роскина, по делу бывшего министра Митирева...» или «Разве не тяжёлым уроком было для всех нас дело проф. Клюевой и проф. Роскина?».
Печатая доклад т. Саркисова, редакция журнала (и.о. редактора П.Г. Сергиев) пренебрегла указанием ЦК ВКП(б) о запрещении помещать в открытой печати материалы о судах чести. И.о. редактора Вестника П.Г. Сергиев поместил даже такие материалы, как: «Следует подчеркнуть, что эти выводы соответствуют тому анализу положения медицинской науки в свете задач здравоохранения в послевоенный период, который дан Правительственной комиссией при передаче дел от бывшего министра тов. Митирева новому руководителю здравоохранения Советского Союза тов. Е.И. Смирнову». Спрашивается, для чего понадобилось П.Г. Сер-
гневу говорить о работе Правительственной комиссии при передаче дел и оценивать её работу. Наряду с этим в тексте доклада опубликовано содержание плана научно-исследовательской работы академии и штатный состав институтов, являющиеся секретными.
Тов. Сергиев, который в данное время исполняет обязанности редактора журнала «Вестник Академии медицинских наук СССР», совершенно не подходит для этой работы по политическим соображениям. В прошлом был освобождён от обязанностей наркомздрава1 РСФСР. Имеются данные о том, что он в период 1937—38 г. г. был тесно связан с врагами народа (Каминский, Раковский, Болдырев). В последние годы т. Сергиев сам проявлял низкопоклонство перед иностранщиной, выразившееся в том, что им, вместе с т.т. Гаузе и Бражниковой, был передан в США и Англию советский препарат граммицидин.
... Считаю необходимым.
Изъять из журнала доклад академика-секретаря Саркисова С.А. «О работе Академии медицинских наук СССР», разрешив напечатать материал лишь после тщательной переработки.
И.о. редактора «Вестника Академии медицинских наук СССР» тов. И. Г. Сергиева, допустившего грубейшие политические ошибки, выразившиеся в напечатании в журнале секретных данных, от работы редактора отстранить.
В верхней части л. 95 чернилами: «т. Жданову. А. Кузнецов. 24.4.48.»
Ниже простым карандашом: «т. Суслову. Прошу немедленно разобраться. Жданов».
Левее записи Жданова, красным карандашом: «т. Морозову. М. Суслов. 28/IV.»
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 58, л. 95-96.
II
Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 20.5.1948 (протокол 350, пункт 299) «О разглашении секретных данных3 в журнале „Вестник Академии медицинских наук СССР"».
Отстранить от работы исполняющего обязанности редактора журнала «Вестник Академии медицинских наук СССР» т. Сергиева П.Г. за опубликование в журнале секретных данных.
Указать исполняющему обязанности академика-секретаря Академии медицинских наук СССР т. Саркисову С.А., что он допустил ошибку, направив для опубликования в журнале «Вестник Академии медицинских наук СССР» без исправлений свой доклад на IV сессии Академии медицинских наук СССР, содержащий сведения, не подлежащие публикации.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 58, л. 92.
Народного комиссара здравоохранения.
Чистой воды абсурд, весьма характерный для «патриотической» риторики конца 40-х-начала 50-х годов. Передача образцов нового препарата, синтезированного в родной стране, другим странам,* по определению, не свидетельство «низкопоклонства перед иностранщиной», а наоборот, демонстрация достижений отечественной науки, чувства гордости за её интеллектуальные и технические возможности.
* Передача образцов антибиотика граммицидина руководителями здравоохранения СССР заведомо могла произойти только с санкции директивных органов, включая отделы ЦК ВКП(б), — сомневаться в этом не приходится.
Первый абзац и завершающая фраза из пункта 1 проекта постановления Секретариата ЦК ВКП(б), составленного, по поручению секретаря ЦК и начальника управления пропаганды и агитации М.А. Суслова, сотрудником отдела науки управления М. Морозовым и завизированного им и зам. начальника управления Л. Ильичевым, в окончательный текст постановления не вошли. Они таковы: «ЦК ВКП(б) отмечает, что опубликованные в журнале... секретные сведения могут быть использованы врагами нашей страны и нанести ущерб советскому государству»; «Расходы, связанные с исправлением второго номера журнала,. отнести за счёт т. Сергиева».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 58, л. 94.
Документ 6.13
Временный поверенный в делах СССР в Швеции А. Комаров заведующему 5-м европейским отделом МИД СССР А. И. Абрамову, от 30.10.1949, №481.
При этом направляем Вам полученное нами по почте письмо Нобелевского комитета по вопросам физики и химии при Королевской Академии наук с приложенными к нему письмами академикам Иоффе А.Ф., Капица П.Л., Семёнову Н.Н. и Фрумкину А.Н., в которых комитет просит их выставить кандидатуры на Нобелевскую премию по физике и химии на 1950 г.
Внизу карандашная запись: «т. Александрову, для пересылки в Ак. Наук. 1/XL В.К.»
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 79.
Документ 6.14
Арне Оландер в посольство СССР в Стокгольме, октябрь 1949.
Нобелевский комитет по вопросам физики и химии при Королевской Академии наук был бы весьма благодарен Вам, если бы Вы любезно переслали прилагаемые при этом четыре письма академикам Иоффе А.Ф., Капица П.Л., Семёнову Н.Н. и Фрумкину А.Н., в которых их просят
предложить кандидатуры на Нобелевскую премию на следующий год. Заранее благодарю Вас за Вашу любезность.
Перевод с английского.1 Перевела Болтунова.
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 80.
Английский оригинал письма не обнаружен.
Документ 6.15
И.о. заведующего 5™м европейским отделом МИД СССР П. Орлов главному учёному секретарю АН СССР академику А. В. Топчиеву.
Посольство СССР в Швеции получило по почте от Нобелевского ко™ митета по вопросам физики и химии при шведской Королевской Академии наук письма, адресованные академикам Иоффе А.Ф., Капица П.Л., Семе™ нову Н.Н. и Фрумкину А.Н., содержащие просьбу к названным учёным предложить кандидатуры на Нобелевскую премию, соответственно, по физике и химии, на 1950 год. В письмах указывается, что предложения по кандидатам должны поступить в Нобелевский комитет не позднее 31 января 1950 года.1
Направляя Вам упомянутые письма, прошу сообщить, как, по мнению Академии наук СССР, на них следует реагировать.2
В нижнем левом углу запись чернилами: «т. Светайло3 сообщил т. Орлову по телефону, что А.Н. не намерена выдвигать кандидатуры».
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 81.
Тем самым письма перлюстрировались в МИД СССР.
Вольное обращение властей с приходившими из-за рубежа приглашениями советским учёным принять участие в разного рода мероприятиях продолжалось и в послесталинские времена. Вот один из подобных случаев. В связи с готовившимся комитетом ООН заседанием по вопросам влияния достижений современной науки и техники на культурно-нравственные аспекты в развитии человеческого общества имелась предварительная договорённость об участии в работе комиссии П.Л. Капицы, но официальное приглашение долгое время не приходило. 17.8.1975 академик обратился к Л. И. Брежневу. Он сообщил, что приглашение из ООН два месяца лежит без движения в МИД СССР «и мне ничего не было сообщено, хотя письмо было лично ко мне, на нём был мой адрес». Подчеркнув далее важность проблемы, которую предположено рассмотреть в Женеве, он резюмировал в заключение, что «вокруг этих вопросов тоже возникает идеологическая борьба, и мы не должны оставаться в стороне... В силу своих возможностей я хочу помогать нашей политике сотрудничества, но как я могу это делать, когда ко мне такое невнимательное отношение...» 70-е годы были не чета
40-50-м, и секретариат ЦК КПСС оперативно санкционировал поездку Капицы в ООН.*
* РГАНИ, фонд 5, опись 68, ед. хр. 28, л. 47.
Н.В. Светайло — начальник Иностранного отдела при президиуме АН СССР.
Документ 6.16
Начальник Иностранного отдела Министерства высшего образования М. Соловьёв в 5-й европейский отдел МИД СССР, от 2.2.1948, №435с.
При сём препровождаю письмо, полученное Латвийским университетом в Риге, о порядке распределения нобелевских премий на 1948 год.1
В левом верхнем углу запись чернилами: «В дело. 2.2.48» (подпись неразборчива).
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 42.
Таким образом, док. 6.17 был доставлен в Ригу минуя ВОКС.
Документ 6.17
Секретарь Норвежского Нобелевского комитета Август Шон в Латвийский университет в Риге, от 15.12.1947.
Вы получите несколько экземпляров циркулярного письма по поводу выдвижения на Нобелевскую премию мира 1948 года. Беру на себя смелость просить Вас сделать любезность распределить эти документы среди заинтересованных лиц в Рижском университете.1
Перевод с французского языка.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 43.
См. примечание 2 к док. 4.42.
Документ 6.18
Заместитель министра иностранных дел В.А. Зорин послу СССР в Швеции И. С. Чернышёву, от 16.1.1948, № 118/5-ео.
Для решения вопроса об исключении из Академии наук СССР шведов Ганса Эйлера и Нильссона Эле1 нам необходимо иметь более полные фактические данные относительно их враждебной СССР фашистской деятельности, чем те, которые сообщались в присланных посольством записях
бесед т.т. Мальгина и Усова. Для решения этого вопроса нам необходимы тексты антисоветских выступлений Эйлера и Эле или, по крайней мере, сведения о том, где и когда имели место эти выступления; конкретные данные о том, в каких именно шведских организациях состояли упомянутые лица и в течение какого периода времени; материалы прессы, в которых содержится упоминание об их фашистской активности и т.п. Ввиду того, что решение вопроса об исключении Эйлера и Эле затягивается из-за отсутствия указанных выше данных, прошу Вас ускорить присылку в МИД необходимых материалов.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 19.
Иностранных членов АН СССР.
Документ 6.19
Посол СССР в Швеции И. С. Чернышёв заместителю министра иностранных дел СССР В. А. Зорину, от 23.3.1948, №119.
Ганс фон Эйлер-Шельпин, немец по происхождению,1 является профессором химии при Стокгольмской высшей школе. Ему 75 лет. Во время первой мировой войны Эйлер находился в немецкой армии. До и в течение последней мировой войны он работал в Стокгольме. По сообщению ответственного секретаря шведско-советского общества Евы Пальмер (её отец хорошо знал Эйлера) во время второй мировой войны Эйлер часто ездил в Берлин, где он работал в комитете по чистке научных организаций от евреев. «Ню Даг» от 22 марта 1948 года отмечает, что профессор Эйлер был начальником немецкой колонии в Стокгольме во время последней войны.2 Ганс фон Эйлер является старым членом шведско-немецкого общества в Стокгольме. По данным архива газеты «Дагенс Нюхетер», 3 ноября 1933 года фон Эйлер впервые был избран вице- председателем упомянутого общества, а с 29 октября 1943 г. — первым заместителем председателя общества. Вторым заместителем был избран известный шведский фашист Свен Гедин.3 Следует отметить, что на собрании этого общества выступали видные немецкие нацисты, как, например, Рудольф Гесс и др. 12 марта 1936 года шведско-немецкое общество послало Гитлеру приветственную телеграмму. 19 марта 1948 года в «Дагенс Нюхетер» и «Свенска дагб- ладет» был опубликован протест части реакционных профессоров против имевшихся, якобы, в Чехословакии «гонений на чехословацких учёных и студентов со стороны нового правительства и против коммунистической диктатуры». Среди подписавших этот протест был и фон Эйлер.4
Таковы немногочисленные факты, которые нам удалось собрать относительно проф. Ганса фон Эйлера. Но, как нам кажется, и этого достаточно для характеристики реакционного лица Эйлера.
Что касается проф. Нильссона Эле, то... он являлся постоянным членом шведско-немецкого общества и известен как активный член тех шведских кругов, которые поддерживали издание нацистской газеты «Даг™
постен». В изданной в 1942 г. шведской книге Холгера Карлссона «Нацизм в Швеции» указывается, что проф. Нильссон Эле являлся одним из активных деятелей нацистского движения в Швеции. Согласно данным этой книги, в мае 1937 года ряд шведов обратился к различным шведским организациям с конфиденциальным письмом, в котором содержался призыв к созданию общества «Швеция-Германия», задачей которого должно быть «правильное понимание новой Германии». В числе подписавших это письмо был и проф. Эле, который затем стал одним из первых членов этой организации. Общество «Швеция-Германия» создала свою собственную газету, причём её ответственным издателем был проф. Эле...
На первом листе письма запись Зорина: «т. Абрамову. Мне кажется, что жидко для постановки вопроса. М.бЛ спросить у Коллонтай, что она знает?»
* Может быть.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 21—22.
Подчёркнуто карандашом адресатом.
Надо думать, появление в органе шведской компартии «Ню Даг» статьи о нацистских симпатиях лауреата Нобелевской премии по химии 1929 г. фон Эйлер- Шельпина за день до даты письма в Москву советского посла неслучайно. Видимо, сотрудники газеты, по просьбе посольства, были привлечены к поиску требовавшегося компрометирующего материала.
У Свена Гедина были достаточно сложные отношения с Россией. С одной стороны, он неоднократно пользовался благоволением русских властей во время многочисленных транзитных переездов по территории России к границам Китая и Монголии и на обратном пути в Швецию,* был членом Имп. Русского географического общества. С другой же, опубликовал в 1912 г. брошюру «Слово предостережения»,** вызвавшую скандал в Швеции и возмущение в России. В ней он провозгласил, что главную опасность для Швеции представляет Россия и призвал правительство срочно вооружаться.*** После революции 1917 года он в 1924 г. снова побывал в России и подарил пяти научным и учебным заведениям Москвы, Ленинграда и Иркутска по ящику своих научных трудов.**** В мае 1935 г. он стал членом Общества культурных и научных связей между Швецией и СССР,***** а в 1936 г. принял личное приглашение Гитлера приехать в качестве почётного гостя на Олимпийские игры в Берлине. В дальнейшем все связи с Советским Союзом порвал. Надо сказать, что полпред СССР в Швеции А.М. Коллонтай, за шесть лет до демонстративных контактов Гедина с Гитлером, после беседы с ним достаточно точно сформулировала своё впечатление о нём как человеке. 17.2.1930 она записала в дневнике; «Свен Хедин — подозрительная личность»******.
Например, сообщая 25.4(8.5)4905 министру иностранных дел В.Н. Лам- здорфу о предупреждениях Гедина, в связи с поражениями России в русско-японской войне 1904-05 гг., что «в случае оттеснения России от Тихого океана она может предпринять попытки захвата незамерзающих портов Норвегии», поверенный в делах России в Стокгольме барон К. Сталь фон Гольштейн завершил своё письмо заверением, что сам Гедин «имеет репутацию глубокого знатока и сторонника России»; АВП РИ, фонд 133, опись 470(1905), ед. хр. 111, л. 70.
* См. «Брошюра Свена Гедина „Слово предостережения" и полемика, вызванная ею в Швеции», С.-Петербург, Государственная типография, 1912. Оригинал брошюры «Ett Varnings Ord» хранится в архиве Канцелярии министра иностранных дел Российской империи: АВП РИ, фонд 133, опись 470(1912), ед. хр. 175.
*** Вслед за публикацией брошюры последовали представления шведскому правительству со стороны Миссии России в Стокгольме. В ответ поверенному в делах России было заявлено, что «Королевское правительство глубоко сожалеет о поступке Гедина», а также что шведский министр иностранных дел «полагается на здравый ум шведского народа и уверяет, что благоразумное большинство не сочувствует Гедину» (док. 6.40, 6.41).
**** ГАРФ, фонд 5283, опись 5, ед. хр. 452, л. 107.
***** Там же, ед, Хр, 54Q, л, ^q
****** А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 1. — М.: Academia, 2001. С. 31.
4 В связи с коммунистическим переворотом в Чехословакии в феврале 1948 г.
Документ 6.20
Справка из МИД СССР (по переписке 1947 г.) «Об исключении шведских учёных Ганса Эйлера и Нильссона Эле из АН СССР», от 25.12.1948.
4 января 1947 г. была запрошена АН СССР (т. Вавилов) о том, когда и по чьему предложению эти учёные были избраны почётными членами АН. Письмом от 6 января 1947 г. АН СССР... сообщила, что шведский ботаник1 Ганс Эйлер был избран членом-корреспондентом АН в 1927 г., а шведский генетик Нильс Герман Нильссон-Эле — в 1932 г., — оба по представлению Биологической Ассоциации Отделения биологических наук АН СССР... В апреле 1947 г. был подготовлен проект письма т. Бруевичу Н.Г. с просьбой принять меры к исключению этих шведов из АН СССР. Письмо не отправлено в связи с указанием т. Новикова от 16.4.47 г.: «Надо получить фактические материалы на этих лиц». Письмом за №680 от 30.4.47 г. от т. Чернышёва были запрошены необходимые материалы. С письмом 413 от 31 июля 1947 г. т. Базаров прислал дневник т. Мальгина (беседа с Юханссоном), в котором имелись некоторые данные на этих учёных. Выписка из указанного дневника т. Мальгина была направлена в ЦК ВКП(б) т. Баранову Л.С. (письмо № 1399/5ео от 8.8.47). 8 августа (письмо № 1385/5ео) т. Базарову было сообщено о недостаточности присланной информации о шведских учёных. Вновь запрашивались фактические материалы. Письмом за №567 от 26.12.47 г. т. Базаров информировал Отдел,2 что более подробными данными об учёных Посольство не располагает. По мере получения нужных Отделу материалов они будут высылаться.
Примечание*. Переписка за 1948 г. в деле имеется.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 25.
Ошибка. Г. Эйлер-Шельпин был биохимиком; Нобелевскую премию по химии получил «за исследования по ферментации сахара и ферментов брожения».
5-й европейский отдел МИД СССР.
Документ 6.21
Заведующий 5-м европейским отделом МИД СССР А.Н. Абрамов заместителю министра иностранных дел В. А. Зорину, от 27.12.1948, №2349/5ео.
В связи с тем, что разрешение вопроса о целесообразности исключения из числа членов-корреспондентов Академии наук СССР антисоветски настроенных шведских учёных Ганса фон Эйлер-Шельпина и Германа Нильссона-Эле затянулось (согласно указанию т. Вышинского А.Я. от 8 июня с.г. вопрос должен был обсуждаться на совещании заместителей министра), считал бы целесообразным запросить у тов. Чернышёва сведения о том, как проявили себя в политическом отношении эти учёные за последнее время... Прошу Ваших указаний.
АВП РФ, фонд 0140, опись 39, папка 154, ед. хр. 51, л. 26.
Документ 6.22
Временный поверенный в делах СССР в Швеции А. Комаров заместителю министра иностранных дел СССР В. А. Зорину, от 17.3.1949, № 100.
В связи с Вашим письмом № 3/5ео от 3 января с.г. сообщаем, что, насколько нам известно, за последнее время шведские учёные Эйлер- Шельпин и Нильссон-Эле в политическом отношении ничем себя не проявили, и какими-либо иными данными о них, кроме тех, которые изложены в нашем письме № 119 от 23 марта 1948 г.,1 мы не располагаем...
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 3.
См. док. 6.19.
Документ 6.23
Член правления БОКС Л.Д. Кислова уполномоченному БОКС в Швеции С. И. Никишину, от 13.10.1949, № 3195с.
По имеющимся у нас сведениям шведский учёный-ботаник1 Г. Эйлер ведёт в настоящее время реакционную антисоветскую деятельность. В связи с этим правление ВОКС просит Вас срочно собрать и выслать в ВОКС конкретный фактический материал (подробные биографические
данные Эйлера, статьи, выступления и т. д.), характеризующий его с отрицательной стороны.
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 48.
См. примечание 1 к док. 6.20.
Документ 6.24
Заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) В. С. Кружков и заведующий сектором науки Ю.А. Жданов секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 27.2.1950.
В соответствии с Вашим указанием Президиум Академии наук СССР (т.т. Вавилов и Топчиев) представил в ЦК ВКП(б) материалы и свои предложения об иностранных почётных членах и членах-корреспондентах АН СССР. Президиум АН СССР... предлагает исключить из числа членов Академии шведского биохимика Ганса Эйлера, известного своей фашистской деятельностью... Судя по имеющимся материалам, большинство иностранных членов АН СССР являются учёными, не проявляющими враждебного отношения к СССР... Наряду с ними в составе иностранных членов Академии имеются реакционные учёные, ведущие антисоветскую деятельность. К ним относятся шведский биохимик Ганс Эйлер, ... биохимик А. Сьент-Дьердьи, бежавший в 1947 г. из Венгрии в США,1 итальянский математик Франческо Севери, французский славяновед Андре Мазон и Президент Сербской академии Александр Белич. Относительно дальнейшего пребывания всех этих лиц в составе иностранных членов АН СССР президиум Академии наук запросил мнение министра иностранных дел Союза ССР тов. Вышинского А.Я. Тов. Вышинский сообщил, что он не имеет возражений против исключения из числа членов АН шведского биохимика Ганса Эйлера; что касается других перечисленных выше лиц, то исключение их из числа членов Академии, по мнению тов. Вышинского, в настоящее время является нецелесообразным.2
.Отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) поддерживает предложение Президиума АН СССР об исключении из числа иностранных членов Академии шведского биохимика Ганса Эйлера.
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 796, л. 59-61.
Эмиграция Сьент-Дьердьи была связана с политическими событиями в Венгрии в декабре 1946 — мае 1947 гг., которые сопровождались арестами руководителей партии мелких сельских хозяев, получившей на парламентских выборах 1945 г. 57 % голосов избирателей, и захватом власти коммунистами.
В связи с неизбежно негативным международным резонансом. Особенно топорным выглядело бы исключение лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1937 г. Альберта Сьент-Дьердьи, борца с нацистской оккупацией Венгрии (см. док. 3.24-3.26), кандидатура которого для избрания иностранным членом АН СССР была рекомендована политбюро ЦК ВКП(б) в июне 1947 г. (см. док. 4.37), незадолго до его тайной эмиграции в США.
Документ 6.25
Заведующий 5-м европейским отделом МИД СССР А. И. Абрамов президенту АН СССР академику С. И. Вавилову, от 31.3.1949, №645/5ео.
... Эрик Стеншьё характеризуется как беспартийный аполитичный буржуазный учёный, с какими-либо политическими заявлениями публично не выступал. Данных о политических убеждениях Стеншьё не имеется. Стеншьё положительно отзывается о советских учёных. Вместе с тем он поддерживает тесную связь с английскими учёными-палеонтологами и питает симпатии к английской науке и культуре.
АВП РФ, фонд 0140, опись 40, папка 159, ед. хр. 48, л. 5.
Документ 6.26
Из стенограммы беседы секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Ждано™ ва 27.3.1946 с организаторами подготовки назначенного на 1946 г. 1-го общеславянского конгресса славистов)
Жданов. Могут сказать, конгресс есть звено в цепи подготовки славян к столкновению с Америкой. Это, конечно, не значит, что мы фактически не объединяем славян. Это объединение идёт. Но не надо выступать сейчас с этим, пусть пальма первенства в объединении, создании блоков принадлежит самим американцам.2 США и Англия ищут всякого повода для того, чтобы обвинить нас в объединении славян против них. Зачем же мы будем им в руки давать этот козырь.3
.Теперь о том, кого приглашать на конгресс. Я думаю, что из США и Англии не надо никого приглашать, пусть эти учёные обуздают сначала своих правителей и заслужат честь быть приглашёнными Советским Союзом. По-моему, не нужно никого приглашать и из Франции.
Вознесенский.4 Будет как-то неловко...
Жданов. Пусть чувствуют неловкость они во Франции из-за того, что их не приглашают. Пора нам перестать испытывать неловкость перед иностранцами, пусть им будет неловко за то, что Советский Союз их не пригласил за их поведение.5
«Исторический архив», №5, 2001, с. 10—11.
В 1948 г. конгресс так и не состоялся.
Имеется в виду подготовка западных стран к формированию Организации Североатлантического договора (НАТО), подписанного в Вашингтоне 4.4.1949.
Поистине, шедевр цинизма.
А. А. Вознесенский, министр просвещения РСФСР.
Последней фразой, особенно употреблением в её контексте слова «поведение», секретарь ЦК продемонстрировал свою способность полного отвлечения от чувства реального...
Документ 6.27
Из протокола собрания парторганизации журнала «Новое время» 15-19.3.1949.
I
Из выступления Шейдина.
В прошлом году журнал сделал большое дело, опубликовав письмо советских учёных к проф. Эйнштейну,1 примкнувшему к движению за создание «всемирного правительства».2 Когда проф. Эйнштейн продолжал упорствовать,3 журнал снова поместил материал, показывавший всю вздорность и вредность идеи создания «всемирного правительства». Но всё же ни в одном из этих документов термин «космополитизм» не присутствовал, несмотря на то, что он не нов и появился в нашем обиходе в связи с разоблачением группы космополитов среди театральных критиков. Это говорит о проявлении с нашей стороны неумения вовремя и остро уловить и квалифицировать те или иные явления, происходящие в международной жизни...
ЦАОДМ, фонд 63, опись 23, ед. хр. 216, л. 23.
II
Из выступления И. С. Сергеевой.
Тов. Шейдин говорил, что у нас не проводилась пропаганда против космополитизма. Ещё бы! Дело в том, что космополитизм не разоблачался. М. Рубинштейн правильно разоблачил на страницах журнала идею мирового правительства, но слова «космополитизм» там не встречались.°
Появился у нас очерк Парина. Очерк не напечатали. Но каково было бы положение того сотрудника, который этот очерк редакции подсунул, если бы очерк был напечатан? Не всегда можно спрятаться за спину редколлегии. Здесь нужна большая бдительность...6
Там же, л. 32-33,
«О некоторых заблуждениях профессора Альберта Эйнштейна. Открытое письмо советских учёных»; подписано академиками С.И. Вавиловым, А.Ф. Иоффе, Н.Н. Семёновым и А.Н. Фрумкиным. «Новое время», №48, 1947, с. 14-15.
А. Эйнштейн в сентябре 1945 г., почти сразу после атомной бомбардировки американцами японских городов Хиросима и Нагасаки, заявил, что единственный способ спасения цивилизации и человечества — создание мирового правительства, обеспечивающего безопасность нации, основанную на законе, и что решение этого органа должно иметь обязательную силу для государств- членов сообщества наций. К ООН Эйнштейн относился скептически, поскольку её устав не предусматривал таких полномочий. К теме мирового правительства учёный неоднократно возвращался и впоследствии.*
* См.: А. Пайс. «Научная деятельность и жизнь Альберта Эйнштейна»; перевод с английского яз. — М.: Наука, 1989. С. 451.
В своём ответе на письмо советских академиков, опубликованном в издававшемся в США бюллетене учёных-атомщиков, Эйнштейн расценил несогласие с его доводами как тенденцию к «бегству в изоляционизм», что особенно опасно для Советского Союза, «где правительство имеет власть не только над вооружёнными силами, но и над всеми каналами образования, информации, а также над экономическим существованием каждого гражданина».
«О беззаботности в политике и упорстве в заблуждениях»; статья опубликована без авторской подписи, то есть как редакционная. «Новое время», № И, 1948, с. 12-14.
Введение в лексикон русского языка в ругательном смысле до того вполне безобидного слова «космополитизм» — бесспорное лингвистическое новшество безымянных авторов редакционной статьи в газете «Правда» от 28.1.1949 (см. также примечание 45 к данной главе). Ставить на собрании в вину сотруднику журнала, что тот за год до публикации упомянутой правдинской статьи (№ И еженедельника «Новое время» датирован 10.3.1948) не сумел предвидеть столь кардинальной трансформации этого понятия, равносильно требованию от человека заведомо невозможного.
В. В. Парин, академик-секретарь АМН СССР, был арестован в феврале 1947 г. в связи с «делом Клюевой и Роскина» (см. примечание 1 к док. 4.34 и док. 4.35). Очерк, о котором идёт речь, несомненно, был заказан, когда он являлся одним из лидеров советской медицинской науки. Требовать в данной ситуации от упоминавшегося сотрудника «большей бдительности» равноценно предыдущему недовольству по поводу неиспользования термина «космополитизм» за год до его появления на страницах печатного органа ЦК ВКП(б).
Документ 6.28
Из информации секретаря партбюро Математического института АН СССР Г. С. Мигиренко о выполнении решений партийных собраний и критических замечаний коммунистов, сообщённой на собрании 27.3.1951.
В партийной организации, где я ранее состоял около года,1 проходила борьба слушателей, учёных и преподавателей против образцового космополита, рвача, антипатриота, похитителя чужих работ Хановича.2 Эта борьба закончилась полным разгромом Хановича и разоблачением его как учёного, который, кроме всего прочего, в своих открытых работах помещал неофициальные сведения, несколько их изменяя.3 Эта борьба вылилась далее в разоблачение ещё ряда карьеристов, хвастунов, организаторов самовосхваления, различного рода очковтирателей, комбинаторов и дельцов по науке...4 Наша задача состоит в том, чтобы быть начеку, зорко следить за такого рода тенденциями и давать немедленный отпор... А у нас есть такие товарищи как среди коммунистов, так и среди беспартийных большевиков.5
ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 3, л. 31.
Речь идёт о Ленинградской военно-морской академии и происходивших там событиях во время антикосмополитической кампании 1949 г.
И. Г. Ханович, до увольнения в 1949 г. — профессор Ленинградской военноморской академии, специалист в области теории кораблестроения, создатель учебного курса «Гидродинамика и сопротивление воды» и т. д. С 50-х гг. — профессор Ленинградского электротехнического института, где специализировался на проблемах помехоустойчивости электрических систем связи. К 70-летию учёного институт издал в 1969 г. библиографию его научных трудов.
Подразумевается изъятие автором работ из засекреченных научных материалов тех характеристик, которые считались предметом государственной или ведомственной тайны. Это было обычной практикой среди лиц, допущенных к секретным работам, при публикации своих материалов в открытой печати. Вот пример из собственной практики. При публикации работ по урановой геологии существовавшие инструкции допускали опубликование в открытой печати полученных научных результатов, но без указания географического положения изученного объекта.
История, рассказанная собранию секретарём партбюро, была типичной для расправы с неугодным человеком в период кампании «борьбы с космополитизмом».
«Беспартийный большевик» — пропагандистский слоган для обозначения тех, кто не являлся членом ВКП(б), но «душою и телом был предан делу Ленина- Сталина». В данном контексте его употребление абсолютно неуместно, чего, видимо, не понимал простодушный партийный руководитель.
Документ 6.29
Выписка из протокола № 503 заседания Секретариата ЦК ВКП(б) от 5.5.1950. Строго секретно.1
О дополнительных выборах академиков и членов-корреспондентов Академии Наук СССР.
Принять предложение президиума Академии Наук СССР об установлении дополнительно 4 вакансий действительных членов Академии Наук СССР (2 — по физике, 1 — по геофизике, 1 — по истории) и 4 вакансий членов-корреспондентов Академии Наук СССР (3 — по физике, 1 — по палеонтологии).
Принять следующие предложения президента Академии Наук СССР т. Вавилова:
о рекомендации общему собранию Академии Наук СССР кандидатов для выборов в действительные члены Академии Наук СССР, согласно прилагаемому списку № 1;
о рекомендации общему собранию Академии Наук СССР кандидатов в члены-корреспонденты Академии Наук СССР, согласно прилагаемому списку № 2.2
Внести на утверждение Политбюро.
Секретарь ЦК Г. Маленков.3 Круглая печать ЦК ВКП(б).
В правой части листа, ниже текста постановления секретариата ЦК, сверху вниз — собственноручные подписи членов политбюро ЦК ВКП(б): «За. В. Молотов. За. Л. Берия. За. А. Микоян. За. Л. Каганович. За. А. Косыгин. За. К. Ворошилов. За. А. Андреев».
В левой части листа, против столбика с упомянутыми подписями, запись: «В связи с замечаниями вопрос с голосования снят. Суханов.4 2/VIII 50 г.»
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 854, л. 5.
Выписка напечатана на официальном бланке политбюро ЦК ВКП(б), поскольку данное постановление секретариата ЦК по регламенту требовало утверждения политбюро.
Приложенные списки № 1 и № 2 не публикуются.
Подпись Маленкова факсимильная.
Д.Н. Суханов — помощник Маленкова по Секретариату ЦК.
Документ 6.30
Сотрудники отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Л. Слепое и В. Лебедев секретарю ЦК Г.М. Маленкову, от 24ЛЛ951.
Редакция «Литературной газеты» допустила в последнее время две грубые ошибки...1 28 декабря... была опубликована статья В. Дружинина «Премии, начинённые динамитом войны»,2 в которой огульно названы «лжеучёными», «фаворитами империализма» лица, получившие в 1950 году нобелевские премии, в том числе и видный английский учёный Сесиль Пауэлл, вице-председатель английского комитета защиты мира, член бюро Всемирного Совета мира.3
Эти ошибки стали возможны в результате того, что в редакции «Литературной газеты» установилась порочная, чуждая большевистской печати практика, когда некоторые ответственные материалы подготовлялись для опубликования без необходимой проверки и в ряде случаев на основании односторонне, тенденциозно подобранных фактов.
...Эта ошибка произошла в результате безответственного отношения к выполнению своих служебных обязанностей заведующего отделом «Быт и нравы за рубежом» т. Розенцвейга, которому была поручена проверка указанной статьи, и недостаточного контроля со стороны редактора раздела международной жизни, члена редколлегии т. Кривицкого. Зная о том, что постановлением ЦК ВКП(б) от 4 июля 1950 г. редакциям вменялось в обязанность тщательно проверять материалы о зарубежных деятелях науки и искусства, чтобы безосновательными нападками не отталкивать их от лагеря борцов за дело мира,4 т. Кривицкий не принял необходимых мер к выполнению этого постановления, что привело к грубой ошибке5 в статье «Премии, начинённые динамитом войны...».
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 216, л. 5, 8.
В качестве первой из «ошибок» рассматривается случай с необоснованным шельмованием одного из специалистов по фотоэлектронной технике.
См. приложение 3.
Международная общественная организация, созданная в ноябре 1950 г. при активном участии советских пропагандистских структур.
Упомянутое постановление ЦК ВКП(б) было принято в связи с последствиями инициированной Старой площадью антиинтеллектуальной кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом», которые нанесли огромный ущерб имиджу Советского Союза в глазах прогрессивной мировой общественности.
То есть всё сводится к упоминанию в статье С. Пауэлла.
Документ 6.31
Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 26.1.1951, протокол 546, пункт 1с.
...Эти ошибки стали возможны в результате того, что в редакции «Литературной газеты» установилась порочная практика, когда некоторые ответственные материалы подготовляются для опубликования на основании односторонне подобранных фактов и помещаются в газете без необходимой проверки. Редакция допускает неразборчивость в привлечении к участию в газете авторов, не способных глубоко разобраться в материале и безответственно относящихся к порученному делу.
ЦК ВКП(б) постановляет:
Заместителю главного редактора «Литературной газеты» т. Рюрикову Б.С., временно исполняющему обязанности главного редактора, за непринятие необходимых мер к наведению должного порядка в проверке правильности фактов в материалах, публикуемых в газете, поставить на вид.
Редактору «Литературной газеты» по разделу международной жизни т. Кривицкому З.Ю., не обеспечившему должного контроля за проверкой материалов по статье «Премии, начинённые динамитом войны», что повлекло за собой грубую ошибку, объявить выговор.
Обязать главного редактора «Литературной газеты» т. Симонова навести должный порядок в деле подготовки и тщательной проверки материалов, предлагаемых к опубликованию в газете, и укрепить аппарат редакции проверенными и квалифицированными работниками.
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 216, л. 1.
Документ 6.32
Постановление секретариата ЦК ВКП(б) от 26.1.1951, протокол 546, пункт 14с.
Поручить тт. Григорьяну, Кружкову и Слепову в недельный срок подобрать и представить на утверждение ЦК соответствующие кандидатуры для работы в «Литературной газете» в качестве заместителя редактора по
разделу международной жизни, редактора по разделу науки и ответствен™ ного секретаря редакции.
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед.хр. 216, л. 147.
Документ 6.33
Из решения редколлегии «Литературной газеты» от 18.1.1951)
В связи с грубой ошибкой... в статье В. Дружинина «Премии, начи™ нённые динамитом войны» и приведшей к тому, что... был незаслуженно ошельмован видный учёный и видный деятель движения борьбы за мир английский профессор Пауэлл, все виновные в этом подлежат строгому взысканию... За безответственное отношение, проявленное при подготовке статьи... и при проверке связанных с ней материалов... заведующего отделом «Быт и нравы за рубежом» т. Розенцвейга от работы в редакции освободить. Сотруднику отдела т. Ярцеву... объявить выговор. Указать редактору международного раздела т. Кривицкому на его грубую ошиб™ ку, выразившуюся в том, что им не был обеспечен должный и строгий контроль, что повлекло за собой грубую ошибку... Обязать т. Кривицкого принять немедленные меры к организации специального досье, посвящён™ ного вопросам движения борьбы за мир и всем деятелям, так или иначе принимающим участие в его выборных органах и выступившим по этим вопросам в печати... Вызвать на ближайшее заседание редколлегии из Ленинграда писателя В. Д. Дружинина и заслушать его объяснения.
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр.216, л. 13—16.
Заседание редколлегии «Литературной газеты», на котором присутствовали представители отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), и организационные выводы по поводу рядовых сотрудников редакции, не входящих в номенклатуру ЦК, по сложившейся практике должно было предварять решение секретариата ЦК.
Документ 6.34
I
Вице-президент АН СССР И. И. Бардин и главный учёный секретарь А.В. Топчиев заместителю председателя Совета министров
СССР В.М. Молотову, от ЗОЛЛ950, № ИО-5621с.
18—23 сентября 1950 г. в гор. Амстердаме (Голландия), по инициативе Нидерландского физического общества, при содействии Международного союза теоретической и прикладной физики созывается Международная конференция по радиоспектроскопии. К участию в конференции пригла™ шены известные учёные Голландии, Англии, Франции, США и других стран, а также учёные-физики Советского Союза. Программой конферен™
ции предусматриваются весьма актуальные научные проблемы, имеющие большое научное и практическое значение в области изучения строения вещества. Темы докладов иностранных учёных, предполагаемых к рассмотрению на конференции, охватывают все основные области радиоспектроскопии... Президиум Академии Наук СССР считает весьма желательным участие в конференции наших представителей, что существенно поможет советским учёным в правильной организации научных исследований в этой сравнительно молодой для нас по времени и опыту работы области науки.
На основании изложенного, Президиум Академии наук СССР просит Вас разрешить командировать в Голландию сроком на 12 дней делегацию советских учёных в следующем составе:
Академик Андронов Александр Александрович, руководитель делегации.
Заместитель заведующего лабораторией Физического института АН СССР Прохоров Александр Михайлович.
Старший научный сотрудник Физического института АН СССР Владимирский Константин Васильевич.
Старший референт Иностранного отдела АН СССР Ораевский Павел Сергеевич — секретарь делегации...
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 65, л. 59-61.
II
Секретарь ЦК ВКП(б) М.А. Суслов и заведующий отделом внешней политики В. Григорьян секретарю ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкову, от 14.9.1950,1 № 25-С-1633.
18-23 сентября в гор. Амстердаме состоится вторая Международная конференция по радиоспектроскопии, созываемая Международным союзом физиков и Нидерландским физическим обществом. В работах первой Международной конференции Советский Союз участия не принимал. По условиям, полученным Академией наук СССР, на конференцию нужно направить одного представителя.2
Президиум Академии наук СССР (т. т. Бардин и Топчиев) просит разрешения ЦК ВКП(б) направить в сентябре 1950 года в гор. Амстердам для участия в этой конференции делегацию в составе академика Введенского Б. А. (руководителя организации), кандидатов физико-математических наук Прохорова А.М. и Владимирского К. В.3 Состав этой делегации не отвечает предъявленным ей требованиям; другого состава делегации Академия наук СССР выдвинуть не может. В связи с этим считаю4 нецелесообразной посылку советской делегации на Международную конференцию по радиоспектроскопии.
РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 65, л. 57.
Поскольку материалы по планировавшейся командировке поступили в международный отдел ЦК ВКП(б), у Совета министров не имелось возражений против её осуществления.
Из представления АН СССР не следует, что организаторы конференции ограничивали численность делегации; скорее всего, этот предлог надуман.
Таким образом, за две недели, прошедшие с отправления письма из президиума АН СССР в Совмин СССР, был заменён руководитель делегации и исключён из её состава чиновник администрации АН СССР.
Так в тексте; видимо, письмо первоначально готовилось для подписи только руководителем отдела, но затем решили подкрепить предложение об отказе в просьбе президиума АН СССР ещё и подписью секретаря ЦК.
Документ 6.35
Проведение в 1950 году параллельного математического конгресса в Будапеште.
I
Начальник Иностранного отдела при президиуме АН СССР Н. В. Светайло директору Математического института
АН СССР академику И.М. Виноградову, от 13.6.1950.
При этом направляю Вам копию письма, полученного нами из Венгрии от организаторов Венгерского съезда математиков. Прошу Вас, по возможности в кратчайший срок, сообщить нам свои соображения по существу затронутых в письме вопросов и внести Ваши конкретные предложения о кандидатурах советских учёных, которых было бы желательно направить на съезд.1
Архив РАН, фонд 383, опись 1, ед. хр. 236, л. 9.
II
Математическое общество имени Яноша Бояи президенту АН СССР С.И. Вавилову, от 26.5.1950.^
С 27 августа по 3 сентября текущего года Венгерское математическое общество имени Януша Бояи устраивает в Будапеште, при содействии Академии наук Венгрии, 1-й венгерский математический конгресс. Мы приглашаем на наш конгресс математиков Советского Союза и стран народных демократий и намерены приложить все усилия, чтобы этот конгресс способствовал установлению тесных связей между математиками наших дружественных стран...
Просим Вас установить личный состав делегации в согласии с Вашими подлежащими органами. Но, принимая во внимание, что до конгресса остаётся мало времени, мы просим Вас по возможности срочно — до 15 июня — дать нам Ваш ответ... Наконец, мы просим, чтобы математики, желающие участвовать в нашем конгрессе, возможно скорее сообщили нам темы их докладов, чтобы мы могли составить подробную программу конгресса.. .3
Наш конгресс — первый в истории венгерской математики — приобретает особое значение потому, что в этом году двум почётным председате™
лям нашего Общества Леопольду Фейеру и Фридешу Риссу исполняется 70 лет.
Что касается даты конгресса, заметим, что он организуется не случайно одновременно с «международным»5 конгрессом, устраиваемым в Соединённых Штатах. Венгерские математики не примут участие в этом конгрессе, ибо американское правительство, закрывшее венгерское консульство, вообще проявляет себя по отношению к нашей республике и странам народных демократий настолько враждебно, что участие в этом конгрессе находилось бы в противоречии с нашими патриотическими чувствами.6
Мы уверены в том, что «международный» конгресс математиков, который состоится в США, будет использован правительством США в качестве орудия его империалистической политики.7 Необходимо, однако, подчеркнуть, что мы не намерены устраивать контр-конгресс, так как наш конгресс является не международным, а венгерским, и мы приглашаем на него математиков дружеских стран, чтобы своим присутствием и участием в трудах конгресса они способствовали его успехам и развитию социалистической науки.
Там же, л. 10, И.
III
Заместитель директора Математического института АН СССР академик М.В. Келдыш академику А.Н. Колмогорову,
от 15.8.1950.
В связи с предстоящими юбилеями Рисса и Фейера прошу Вас, совместно с членом-корреспондентом П.С. Александровым, составить адреса упомянутых учёных, которые будут переданы им делегацией советских математиков на 1-м Всевенгерском съезде математиков.
Там же, л. 15.
От Математического института АН СССР участниками Будапештского конгресса стали академик А.Н. Колмогоров, члены-корреспонденты П.С. Александров и А. О. Гельфонд, доктора физико-математических наук Н.М. Коробов, А. А. Марков, С.М. Никольский и И.Р. Шафаревич. Руководителем делегации советских математиков был назначен академик Н.М. Виноградов.* Все они выступили на заседаниях конгресса с научными докладами.**
Там же, ед. хр. 228, л. 3.
* Тексты докладов, представленные советскими участниками конгресса, предварительно были предъявлены в дирекцию Математического института; там же, ед. хр. 233.
Перевод письма с венгерского языка на русский осуществлялся в ИНО АН СССР.
Успешная организация столь крупного международного конгресса (наименование его венгерской стороной 1-м Всевенгерским конгрессом имело под собой заведомую политическую подоплёку), с подбором иностранных участников и докладчиков и формированием программы его работы, всего за три месяца до назначенной даты открытия — беспрецедентна в истории созыва крупных меж-
дународных научных форумов. Этот пример лишний раз показал неоспоримые преимущества тоталитарных режимов в демонстрировании «триумфа воли». Проведение чего-то подобного в условиях демократического общества было бы однозначно невыполнимым...
Возможно, это, в сущности, случайное совпадение могло сыграть ключевую роль в выборе Венгрии в качестве страны-организатора конгресса.
Кавычки должны подчеркнуть пренебрежительное отношение инициаторов Будапештского конгресса к международному статусу законно собранного научного форума в американском Кембридже.
Имеются в виду дискриминирующие меры, предпринятые правительством США после насильственного захвата в 1947 г. коммунистами власти в Венгрии.
Дословное подтверждение вышесказанного в примечании 5.
Документ 6.36
Из воспоминаний лауреата Нобелевской премии по физике академика И.М. Франка.
... Перед ядерной физикой уже стояла проблема овладения атомной энергией...1 Возникло новое направление, созданное его (В.И. Векслера — А.Б.) работами, — ускорители высоких энергий. Уже в 1944 г. он пришёл в институт2 окрылённый совершенно новыми соображениями.3 Идея... принципа автофазировки, лежащего в основе современных ускорителей, была понята мною... не сразу. Однако сам Владимир Иосифович прекрасно понимал значение своей работы. Он уехал на короткий срок в подмосковный санаторий «Узкое»... Вернулся оттуда с рукописями двух теперь знаменитых работ, и С. И. Вавилов немедленно представил их в «Доклады Академии наук СССР».4 Большая удача, что они были тогда опубликованы. Это закрепило приоритет советской науки, и учёные США должны были это признать.5 Немногим позже напечатать статьи В.И. Векслера уже не удалось бы. Всё, что прямо или косвенно было связано с ядерной физикой, вскоре после этого в течение нескольких последующих лет не публиковалось.
Воспоминания о В.И. Векслере (под ред. М.А. Маркова и А.Н. Горбунова). — М.: Наука, 1987. С. 10—11.
После возвращения осенью 1943 г. из эвакуации в Москву.
Физический институт АН СССР имени П.Н. Лебедева.
По свидетельству члена-корреспондента АН СССР Е.Л. Фейнберга, коллеги Векслера по ФИАНу, это открытие датируется февралём 1944 г., «когда... В. И. Векслер, все годы, чем бы он одновременно ни занимался, неустанно размышлявший над проблемой ускорения, буквально разрубил гордиев узел: он обнаружил, что можно перескочить через релятивистский барьер и превысить его во много раз».* И несколькими страницами ниже Фейнберг вновь концентрирует внимание на месяце, когда произошёл научный прорыв: «это произошло, как я твёрдо знаю, в феврале...»**
* Сб.: Сергей Иванович Вавилов. Очерки и воспоминания (под ред. акад. И.М. Франка). - М.: Наука, 1991. С. 281.
** Там же, с. 285.
«Доклады Академии наук СССР», т. 43, №8, 1944, с. 346; т. 44, №9, 1944, с. 393. С. И. Вавилов представлял в журнал только вторую статью; первую статью представил академик Н.Д. Папалекси.
Прежде всего имеются в виду Э. Лоуренс и Э. Макмиллан (см. данную главу и док. 6.37).
Документ 6.37
Дискуссия по поводу публикации статей об открытии В. И. Векслера в открытой печати на собрании парторганизации ФИАН 25.9.1947, при обсуждении закрытого письма ЦК ВКП(б) о «деле Клюевой и Роскина».
С. Э. Хайкин. У нас было несколько таких случаев, которых не следовало повторять. Это прежде всего относится к опубликованию В. И. Векслером идеи синхротрона... Я хочу подчеркнуть, что это вовсе не означает, что новые идеи, которые высказывают наши учёные, вообще публиковать не стоит. То, что я говорю, относится к тем случаям, когда мы публикуем идеи и одновременно приступаем к их осуществлению.
Д. И. Блохинцев. Я хотел бы остановиться на некоторых фактах, в частности, в связи с работой Владимира Иосифовича Векслера. Семён Эммануилович выступал с точки зрения неправильности её напечатания. А я думаю, что Владимир Иосифович правильно поступил, когда напечатал свою работу, потому что комиссия в своё время в нашем институте довольно прохладно отнеслась к этой идее и рекомендовала воздержаться пока от премирования, хотя и делались всякие приятные пассы...1 Владимир Иосифович на какой-то период времени почувствовал вокруг себя некоторую пустоту; он был представлен самому себе... Владимир Иосифович опубликовал свою идею... А как было дальше? Была телеграмма Лоуренса,2 чрезвычайно широковещательная. И после этого настроение переломилось. В одном почтенном учреждении... сперва был поставлен не доклад Владимира Иосифовича, а зачитана телеграмма Лоуренса.
ЦАОДМ, фонд 6862, опись 1, ед. хр. 7, л. 47-48 и 55-56.
См. примечание 71 к данной главе.
Лауреат Нобелевской премии по физике 1939 г., получивший награду «за создание и усовершенствование циклотрона и за полученные с его помощью искусственные радиоактивные элементы». Член Королевской академии наук и лауреат Нобелевской премии по физике 1924 г. Карл Манне Сигбан заявил после присуждения премии Лоуренсу, что изобретение циклотрона вызвало «взрыв в развитии ядерных исследований».* См. также примечание 70 к данной главе.
* «Лауреаты Нобелевской премии» Т. 1. — М.: Прогресс, 1992. С. 721.
Документ 6.381
I
Ответственный секретарь Антифашистского комитета советских учёных С.Н. Полипчук члену комитета, профессору Тимирязевской сельскохозяйственной академии А.Р. Жебраку, от 11.11.1943^
Многоуважаемый Антон Романович, Вы любезно согласились написать статью о генетике в СССР и предполагали её закончить к 1 октября. Если статья готова, прошу сообщить, когда прислать за ней, если не готова, то когда можно надеяться получить её.
II
Копия справки, подписанной ответственным секретарём Антифашистского комитета советских учёных 12.9.1947, для дирекции Тимирязевской сельскохозяйственной академии в Москве.
Статья профессора Жебрака, о которой идёт речь в статье проф. Лап™ тева в газете «Правда» от 2 сентября сего года,3 была заказана бывшим ответственным секретарём Антифашистского комитета советских учёных тов. Полипчуком С.Н. и отправлена им в США в редакцию журнала «Science» 25 апреля 1945 года.4
Из личного архива Э.А. Жебрака, сына проф. А.Р. Жебрака.
Настоящий документ приводится в качестве иллюстрации широко применявшегося в Советском Союзе метода фабрикации спровоцированных обвинений, когда человека наказывали за действия, которые ранее санкционировались властью, а подчас, как в рассматриваемом случае, даже инициировались ею.
Дата письма, напоминавшего Жебраку о его обещании, видимо, неслучайна и связана с поступившим в комитет сообщением о прошедшем 7.11.1943 г. в Нью-Йорке собрании Общества американо-советской дружбы, посвящённом очередной годовщине Октябрьской революции. На собрании с докладом о советской биологической науке выступил профессор Колумбийского университета Л. Денн; вскоре доклад был напечатан в «Science».* Публикация и вызвала ответную критическую статью в том же журнале профессора Гарвардского университета К. Сакса,** охарактеризовавшего доклад как «панегирик».
* «Science», 99, №2561, 1944, рр. 65-67.
** «Science», 99, №2572, 1944, р. 298.
Статья под названием «Антипатриотические поступки под флагом „науч- ной“ критики» носила явно инспирированный характер и предваряла состоявшиеся 9.10.1947 в Тимирязевской академии закрытое партийное собрание и 22-23.11.1947 в министерстве высшего образования Суд чести, на которых Жебрак был обвинён в «антипатриотическом поступке». Решение об организации Суда чести над ним было принято на заседании оргбюро ЦК ВКП(б) 27.8.1947. Присутствовавший там главный редактор газеты
«Правда» П.Н. Поспелов оставил в записной книжке следующую заметку: «К суду чести Жебрак — в американском журнале „Сайенс“ перечит Лысенко».* Завершается правдинская статья, подписанная неким профессором И. Лаптевым (скорее всего — псевдоним), следующим пассажем, полностью корреспондирующимся с содержанием постановления оргбюро ЦК: «К суду общественности тех, кто тормозит решение этой задачи»,** кто своими антипатриотическими поступками порочит нашу передовую советскую науку!»***
Через месяц после правдинской статьи в «Литературной газете» появляется статья-близнец, в которой учёный подвергается ещё более разнузданной брани.**** Но имеется и нечто новое. Сюжет с Жебраком пополняется в ней свежим, ранее не поминавшимся, лицом: объектом для охаивания становятся последние публикации физика В.Л. Гинзбурга, которые интерпретируются в статье как злостные проявления низкопоклонства и третирования достижений советской физики.**** Венчался этот публичный донос не очень орфографически удобоваримой, но, тем не менее, зловеще звучавшей фразой: «Дальше этого позорного стремления замалчивать открытия советской науки, затирать советских авторов ™ некуда итти». То есть инициаторы этого опуса услужливо подсказывали ещё одну потенциальную кандидатуру на расправу.***** Только участие Гинзбурга в «Атомном проекте» помогло ему в итоге избежать сакрального поругания «Судом чести».
* РГАСПИ, фонд 629, опись 1, ед. хр. 95а, часть 2, л. 75. Фразу эту можно рассматривать как знаковую, когда у опытного партаппаратчика Поспелова, прошедшего все ступени партийно-идеологической карьеры — от провинциальных агитпропов в первые годы советской власти до секретаря ЦК КПСС при Хрущёве и члена президиума ЦК при Брежневе, сработала неконтролируемая сдерживающими центрами подкорка. Слово «перечит» в данном контексте, против воли автора блокнотной записи, сдёргивает пелену демагогии с его упрятанного за семью замками внутреннего восприятия происходившего. Он вполне отдаёт себе отчёт, что «дело Жебрака» не стоит выеденного яйца, что оно не в «менделистско-морга- нистских» грехах, а в том, что в санкционированной свыше статье тот затронул малообразованного «народного академика» Лысенко, которому протежировал сам вождь...
** Несколькими строками выше автор правдинской статьи продублировал в качестве «этой задачи», мягко говоря, ничем реальным не обоснованный призыв Сталина «в кратчайший срок превзойти достижения науки в зарубежных странах».
*** «Правда», 2.9.1947, с. 2 (см. также док. 6.38-Ш).
**** «Литературная газета», 4.10.1947, с. 4.
***** Этот эпизод с полудетективной подосновой Гинзбург запечатлел в своих воспоминаниях: В.Л. Гинзбург. О науке, о себе и о других. — М.: Физматлит, 2003 (третье издание). С. 381.
16.4.1945, за полторы недели до отправления из Антифашистского комитета советских учёных статьи Жебрака в редакцию журнала «Science», её автор был на приёме у заместителя председателя Совета министров СССР В.М. Молотова,* который разрешил направить рукопись статьи в Соединённые Штаты. В предварявшем эту встречу письме на имя секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова Жебрак сам высказал инициативу ответить Саксу, поскольку в статье американского профессора «содержится ряд неверных общеполитических выводов». В том, что в 1945 г. в ЦК ВКП(б) по содержательной части статьи
Жебрака сомнений не имелось, свидетельствовало, в частности, его назначение с 1.9.1945 заведующим отделом науки управления пропаганды и агитации ЦК; пробыл он в этой должности до апреля 1946 г.**
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 360, л. 5.
* Е.С. Левина. «Вавилов, Лысенко, Тимофеев-Ресовский...» Москва, изд-во «АИРО-ХХ», 1995, с. 92.
III
Из статьи «Антипатриотические поступки под флагом „научной" критики», подписанной профессором И. Лаптевым.
...В свете всего этого чувство глубокого возмущения вызывает выступление члена Белорусской академии наук А. Жебрака на страницах журнала «Science» с антипатриотической статьёй «Советская биология», направленной против передовой советской биологической науки... Под видом полемики с проф. Саксом А. Жебрак целиком встал на его позиции. Вместе с реакционнейшими зарубежными учёными он унижает и охаивает нашу передовую биологическую науку и её выдающегося современного представителя академика Т.Д. Лысенко... Недостойным для советского учёного является солидарность А. Жебрака с реакционером К. Саксом. «К сожалению, — пишет А. Жебрак, — проф. Сакс... рассматривает современную биологию, в частности генетику, как синоним имени академика Лысенко. Он критикует ошибочные взгляды Лысенко и, по-видимому, придерживается того мнения, что он критикует не только академика Лысенко, но и самые основы советской биологии и отношение советского правительства к науке».
Надо потерять чувство патриотизма и научной чести, чтобы заявить, что известный всему миру учёный — новатор в области генетики академик Лысенко не имеет отношения к советской биологии... С каким чувством патриотического возмущения откликнется на этот факт каждый советский крестьянин, каждый работник социалистического сельского хозяйства, в течение ряда лет получающие высокие урожаи на основе научных методов, разработанных Т.Д. Лысенко!
Жебраку понадобилось это для того, чтобы, выдав советского учёного Т.Д. Лысенко на потеху продажной капиталистической прессе, изобразить себя преданным союзником.. .саксов и им подобных, избравших для «критики» Т.Д. Лысенко, чтобы вести борьбу на стороне реакционного идеализма против диалектического материализма...
До чего же неприглядно выглядит роль Жебрака, взявшего на себя миссию в угоду реакционерам всего мира опорочить своего соотечественника-учёного на страницах враждебного нам зарубежного журнала! Только человек, потерявший всякое чувство гражданского долга, мог пойти на такой шаг...
«Правда», 2 сентября 1947 года, с. 2.
Документ 6.39
Разоблачение в 1950—1951 годах антинаучной теории Г.М. Бошьяна о природе вирусов и микробов.
I
Из письма директора Института биологической и медицинской химии АМИ СССР проф. В. И. Ореховича секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, от 27.6.1950.
В письме констатируется, что после выхода в 1948 г. в свет монографии Г.М. Бошьяна «О природе вирусов и микробов»1 «начали распространяться слухи о том, что, якобы, эта книга одобрена ЦК ВКП(б), что, якобы, Г.М. Бошьян является племянником одного очень видного государственного деятеля и пользуется его поддержкой,2 что, якобы, некоторые министры (здравоохранения и др.) получили указания не допускать критику книги Бошьяна3 и т. д. Как бы в подтверждение этих слухов многие редакции газет и радиовещания начали дружную шумную рекламу книги,... хотя книга Г.М. Бошьяна скорее лженаучное, чем научное произведение... Никто из учёных не рискнул выступить с критикой, да это было и невозможно». Попытки поместить критические замечания в газете «Медицинский работник» и «Литературной газете» успеха не имели. Свою рецензию на книгу автор письма зачитал на закрытом заседании учёного совета Института и нашёл единодушную поддержку у его членов. Когда же рецензия была поставлена на открытое обсуждение институтской научной конференции, большинство членов совета на заседание не явилось. «Как мне удалось выяснить, эти профессора, прочитав редакционную статью журнала „Боль- шевик“ №11, в которой Г.М. Бошьян был объявлен новатором,4 решили уйти подальше от греха... Скажу откровенно, что я и сам побаиваюсь неприятных последствий, но преданность делу нашей Партии, беспокойство о том, что книга Бошьяна может нанести очень серьёзный ущерб советской науке, а следовательно и интересам нашей великой Родины, помогли мне решиться на выступление с критикой Бошьяна...»5
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 975, л. 145—148.
II
Выписки из приложенной копии рецензии проф. В. И. Ореховича.
В рецензии отмечено, что Бошьян пытается доказать следующие тезисы: 1) о бессмертии микробов; 2) о живой природе и способности к самостоятельному развитию антибиотиков, антител, токсинов, антигенов и т. д.; 3) о вечности органической материи и существовании в природе непрерывающегося круговорота органических веществ; 4) о непрерывности самозарождения жизни на Земле; 5) о возможности существования «живых» небелковых тел; 6) о существовании «единого» родоначальника микроорганизмов и пр.
Весь приводимый массив экспериментального материала Бошьян по™ лучил в период с 12 мая по 8 июля 1949 года. «Эти темпы, — воскли™ цает рецензент, — не могут не вызвать изумления у всякого, кто зна™ ет, какую кропотливую и трудоёмкую задачу представляют изолирование и идентификация культуры каждого отдельного микроорганизма». За этот же период автор ухитрился получить сорок видов микробов и вирусов в кристаллическом состоянии. В июле он уже за письменным столом, а осенью его монография выходит в свет. «В истории науки ещё не было такого случая...», — разводит руками рецензент, добавляя, что при всём этом для читателя остаётся неведомым, в каких условиях происходили эксперименты и каким образом можно было бы провести объективный анализ достоверности сообщаемых сведений.6
Там же, л. 149—159.
III
Из письма министра здравоохранения СССР Е. И. Смирнова секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, от 5.1.1951.
В письме утверждается значимость работы Г.М. Бошьяна, как и кор™ ректность исследований О. Б. Лепешинской/ которые, по мнению мини™ стра, «доказали существование жизни в более простой форме, чем клетки, ввели биологию непосредственно в область стыка живого и неживого и сделали реальной постановку вопроса о возможности искусственного превращения неживого в живое». Подытоживая свои мысли, министр доба™ вил, что «проф. Орехович, человек далёкий от биологии, явно не понимает всего этого».
Там же, л. 160—168.
IV
Из письма редактора сборника «Вопросы медицинской химии» проф. С.Р. Мардашева секретарю ЦК ВКП(б) М.А. Суслову, от 7.1.1951.
«Во втором номере сборников „Вопросы медицинской химии", издава™ емых Академией медицинских наук, помещена рецензия проф. В.Н. Оре™ ховича на книгу Г.М. Бошьяна... Редакция... решила опубликовать эту рецензию, снабдив её примечанием, что данной рецензией редакция от™ крывает обсуждение книги тов. Бошьяна. 3 ноября 1950 г. сборник был свёрстан и направлен в Главлит. Два месяца Главлит задерживал выход этого сборника в свет из-за того, что там находится рецензия о работе тов. Бошьяна, написанная не в хвалебных, а в критических тонах.» После неоднократных напоминаний возникшую проблему было решено передать на рассмотрение президиума АМН СССР. В августе 1950 г. президиум уже давал принципиальное согласие на публикацию рецензии. К ноябрю 1950 г. переизбранный состав президиума и новый президент АМН СССР заняли противоположную позицию, «но в то же время официального решения не выносят... Распространяются слухи о том, что Бошьян представлен за эту
работу к Сталинской премии, что премия эта будет ему присуждена и что выступающие с критикой „пострадают" (!)».
Главлит и АМН СССР, не вынося официального решения, пытаются вынудить проф. Ореховича самому «забрать рецензию обратно или взять редакцию „измором", чтобы она не выдержала и сняла эту рецензию... Но аракчеевщина не перестаёт быть аракчеевщиной оттого, что она про™ водится в „лайковых перчатках"... И если я решился написать Вам, то только потому, что зажим критики в медицинской науке вызывает у меня серьёзную тревогу и беспокойство. Помогите нам».
На письме резолюция Суслова: «Тов. Жданов. Прошу Вас разо™ браться. 15.1.1951.»
Там же, л. 169—171.
V
Заведующий сектором естественных наук отдела науки и вузов ЦК ВКП(б) Н.И. Глаголев и инструктор А.Н. Черкашин секретарю ЦК М.А. Суслову, от 10.2.1951.
В связи с письмом проф. С.Р. Мардашева «в настоящее время прези™ диум АМН СССР принял решение опубликовать рецензию т. Ореховича и, кроме того, в ближайшее время провести совещание микробиологов с обсуждением проблемы видообразования микробов».
Там же, л. 187.
Г.М. Бошьян. О природе вирусов и микробов. — М.: Медгиз, 1949; тираж 25 тыс. экз. 2-е издание (исправленное), 1950; тираж 100 тыс. экз.
В то время ходили настойчивые слухи, что близким родственником Бошьяна был член политбюро ЦК ВКП(б) А. И. Микоян, но впоследствии эти слухи не подтвердились.
Слух о поддержке министром здравоохранения работы Бошьяна, вольной или невольной, нашёл фактологическое подтверждение в более позднем его письме в ЦК ВКП(б); см. док. 6.39-Ш.
Из статьи «За творческое развитие передовой науки»: «Обсуждение вопросов теории наследственности (на сессии ВАСХНИЛ 1948 г. — А.Б.) поставило большие принципиальные вопросы о борьбе подлинной науки, основанной на принципах материализма, с реакционно-идеалистическими пережитками в научной работе». И далее: «Новейшие работы О.Б. Лепешинской, развивая передовое материалистическое направление в биологии, ломают старые традиционные представления, тормозящие развитие науки о жизни, и вооружают советских людей уменьем управлять этими законами. Большой интерес в этом отношении представляет новаторская работа Г.М. Бошьяна „О природе вирусов и микробов“»Л
* «Большевик», № 11 (июнь), 1950, с. 10.
Направляя на Старую площадь публикуемое письмо, проф. Орехович, занимавший к тому же высокую административную должность, многим рисковал и продемонстрировал не только принципиальность истинного учёного, но и завидную человеческую смелость. В те времена критика печатного органа ЦК ВКП(б) со
стороны, то есть не структурами ЦК, неизменно жёстко пресекалась; потому приводимый эпизод заслуживает отнесения к числу уникальных случаев. Как и положительная, в конечном счёте, реакция идеологов ЦК на аргументы обоих смельчаков.
По письму проф. Ореховича и приложенной рецензии на книгу Бошьяна заведующий сельхозотдела ЦК ВКП(б) А. Козлов направил 4.7.1950 секретарю ЦК Маленкову записку, в которой предложил обязать министерства здравоохранения и сельского хозяйства СССР «проверить это дело и о результатах доложить ЦК ВКП(б)». Соответствующее постановление секретариат ЦК принял 14.7.1950; протокол заседания 517, пункт 326.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 975, л. 143, 144.
О. Б. Лепешинская. Клетка, её жизнь и происхождение. — М.: Сельхозгиз, 1950; тираж 10 тыс. экз. 2-е издание, 1951; тираж 100 тыс. экз. 3-е издание, 1952; тираж 50 тыс. экз.
Публикуемый документ — завершающий аккорд в истории с «неприкасаемостью» Бошьяна. 18 января, за три недели до направления данной записки из отдела ЦК ВКП(б) в секретариат М.А. Суслова, 2-й том «Вопросов медицинской химии» был подписан к печати, предварительно обеспечив себя всеми необходимыми разрешениями, включая визу Главлита. А информация о созыве совещания микробиологов означала бесповоротный отказ от существовавшего запрета на критику развивавшихся Бошьяном лженаучных представлений.
Документ 6.40
Поверенный в делах России в Стокгольме Мясоедов министру иностранных дел Российской Империи С.Д. Сазонову, от 31.1(13.2).1912.
.. .Читая брошюру, трудно поверить, чтобы составитель её был Свен Гедин, побывавший, по его словам, 16 раз в России, пользовавшийся у нас самым широким гостеприимством и помощью во время своих среднеазиатских путешествий и не далее как в начале текущего месяца удостоившийся милостивого приёма у нашего Августейшего монарха.1
Знаменитый путешественник задался целью предостеречь своих сограждан от равнодушного отношения к обороне отечества, которому грозит будто бы неминуемая опасность с Востока... Представляю судить Вашему Высокопревосходительству, какое влияние может оказать подобная брошюра на запуганные ещё «русской опасностью» умы шведских обывателей. Лёгкость же расправы с вековым врагом, сулимая Гединым, усилит и без того шовинистское настроение и воинственный дух шведского народа.
Мне довелось на днях говорить по этому поводу с здешним товарищем министра иностранных дел. Я указал моему собеседнику на тяжёлое впечатление, которое должна произвести выходка Свен Гедина на наше общественное мнение и на то пагубное влияние, которое она может оказать на отношение к нам шведского населения. Барон Рамель ответил мне, что он вполне разделяет моё мнение, что Королевское правительство глубоко
сожалеет о поступке Гедина и не допустило бы издания брошюры, если бы располагало какими-нибудь к тому средствами...2
АВП РИ, фонд 133, опись 470, ед. хр. 118(1912), л. 22-25.
Свен Гедин, будучи проездом в Петербурге, неоднократно получал аудиенцию у Николая И. В частности, он встречался с ним на пути в очередное путешествие в Центр. Азию 11(24).6.1902* и по возвращении из него 15(28)41.1904.**
АВП РИ, фонд 133, опись 470(1902), ед. хр. 96, л. 15.
* Там же, опись 470(1904), ед. хр. 119, л. 30.
См. также примечания 6 к док. 2.8 и 1 к док. 2.9.
Документ 6.41
Поверенный в делах России в Стокгольме Мясоедов министру иностранных дел Российской Империи С.Д. Сазонову, от 4(17).2.1912.
Министр иностранных дел просит передать Вашему Высокопревосходительству своё сожаление по поводу неприличной выходки Гедина. Свобода печати лишает правительство возможности принять меры против распространения брошюры,1 но министр полагается на здравый ум шведского народа и уверяет, что благоразумное большинство не сочувствует Гедину. Граф Эренсверд сообщил мне доверительно о своём намерении воспользоваться подходящим случаем для соответствующего заявления в рикстаге.
АВП РИ, фонд 133, опись 470(1912), ед. хр. 161, л. 4.
См. также примечание 2 к док. 6.40.
Глава 7
1953-1957
ОТ ПИКА КЛИНЧА К ОТТЕПЕЛИ.
ПЕРВАЯ СОВЕТСКАЯ НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ
Собственно говоря, пик идеологического клинча пришёлся на первые три месяца 1953 года, совпавшие с последними неделями жизни Сталина.1
13 января газеты опубликовали под рубрикой «Хроника ТАСС» сообщение, потрясшее не только страну, но и весь мир. Было объявлено об аресте группы виднейших представителей советской медицинской науки, среди которых подчёркнуто преобладали еврейские фамилии.2 В редакционной статье «Правды» под названием «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», вынесенной на первую страницу газеты и продублированной всеми средствами массовой информации страны, заявлялось, что большинство из поименованных членов «террористической группы... были куплены американской разведкой... завербованы филиалом американской разведки — международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт" и что „лицо этой шпионской сионистской организации, прикрывающей свою подлую деятельность под маской благотворительности, полностью разоблачено"». Текст сообщения получил утверждение на заседании Бюро президиума ЦК КПСС,18 фактически высшего тогда синклита тоталитарного советского режима, за четыре дня до его обнародования — 9 января.3
Три дня спустя, 16 января, в «Правде» публикуется статья «Против субъективистских извращений в естествознании», подписанная заведующим сектором науки ЦК КПСС Юрием Ждановым, сыном покойного члена политбюро ЦК, ставшим к тому времени зятем Сталина. В статье жёсткой критике подвергся академик Л.А. Орбели, номинатор Нобелевского комитета по физиологии и медицине, сам выдвигавшийся на Нобелевскую премию в 1934 году (см. табл. 3.1).
Нападки на выдающегося советского учёного, ученика и сподвижника И.П. Павлова, пользовавшегося неизменной симпатией и поддержкой своего великого учителя, начались в 1948 году, сразу после приснопамятной сессии ВАСХНИЛ (см. главу 6). Будучи академиком-секретарём Отделения биологических наук АН СССР, Орбели старался придерживаться нейтральной позиции, не создавая административных препятствий ни одной из противоборствующих сторон. Однако агрессивно-наступательная политика академика Т.Д. Лысенко, активно поддерживавшаяся идеологическими структурами ЦК ВКП(б), привела к тому, что на состоявшемся 26 августа
1948 года, через три недели после завершения сессии, расширенном заседании президиума АН СССР Орбели был вынужден подать в отставку,4 а в 1950 году лишился всех других своих административных должностей.5
В качестве главного острия критики сторонники Лысенко избрали тезис, что Орбели и его сподвижники являются скрытными противниками физиологического учения Павлова. В отчаянии от абсурдности обвинений и глухоты оппонентов учёный в конце 1952 года посылает письмо Сталину, в котором настаивает, что ни в коей мере не может согласиться с утверждениями, будто его исследования «идут вразрез с учением моего великого учителя Павлова».6 Статья Ю.А. Жданова стала своеобразным ответом на это послание. «Фальсифицируя учение Павлова, — утверждал автор статьи, — академик Л. А. Орбели объявил объективный метод ограниченным и призывал дополнить его субъективным методом» и т.д.7
Появление статьи высокопоставленного цековского чиновника в тесной временной связке с «делом врачей» явилось, конечно, случайным обстоятельством. Но отнюдь не случайным стало совпадение обоих событий, при всей разномасштабности возможных последствий, по их глубинному содержанию. Оба они представали в качестве составных звеньев политики антиинтеллектуализма, превратившегося, особенно в последние годы жизни вождя, поистине в негласную религию власти.
Ещё одним многозначным свидетельством махрового государственного антиинтеллектуализма последних лет сталинского правления стала сформировавшаяся с конца 40-х годов жёсткая система тотального контроля надзирающих структур власти над личностным составом тех, кто пожелал бы продолжить образование в аспирантуре при учебных и научных заведениях. С осени 1949 года, на волне прошедшей в первой его половине кампании «борьбы с космополитизмом», практически полностью был перекрыт приём в очную аспирантуру евреев.8 Последствия некомпетентного вмешательства надзорных органов в процесс естественного пополнения молодёжью кадров научных организаций не замедлили вскорости дать о себе знать. О результатах насильственной селекции вынуждены были заговорить ещё при жизни Сталина. Показательной в этом отношении оказалась дискуссия, развернувшаяся в те времена в Институте физических проблем АН СССР, одном из наиболее элитных академических учреждений.
26 февраля 1953 года, то есть за три дня до инсульта вождя, сведшего его ещё через четыре дня в могилу, и в атмосфере охватившей страну истерии, связанной с «делом врачей», в институте прошло партийное собрание. На собрание, в повестке дня которого стоял единственный вопрос — о положении с кадрами молодых учёных, были приглашены также беспартийные сотрудники института, в том числе будущий нобелевский лауреат академик Л.Д. Ландау, член-корреспондент АН СССР А. И. Шальников и др. Выступавшие констатировали, что в последние несколько лет планы приёма в аспирантуру не выполняются. Те же, кто, пройдя сито отделов кадров института и президиума АН СССР, пополняли состав научного коллектива, по своим потенциальным возможностям и отношению к работе зачастую не соответствовали существующей здесь высокой планке
требований. Широко пользуясь эвфемизмами, участники собрания, тем не менее, вполне определённо высказывались о нетерпимости создавшейся ситуации, когда выдающийся учёный лишён возможности получить того выпускника вуза, который бы отвечал уровню его высоких запросов к своим ученикам (док. 7.1).
Печать недоверия и перестраховки накладывалась в первые месяцы 1953 года практически на все документы, касавшиеся представителей науки и культуры; никто из чиновников не был застрахован от того, что то или иное лицо назавтра не окажется под секирой репрессий и не потянет за собой и его. Одним из таких документов явилось письмо заведующего 5-м европейским отделом МИД СССР А.Н. Абрамова своему непосредственному начальнику, члену коллегии министерства Г.М. Пушкину (док. 7.2). Оно было написано в связи с полученными через посольство СССР в Швеции предложениями профессора Стокгольмского технологического института и эксперта Нобелевского комитета по химии Л.Г. Силлена выдвинуть на Нобелевскую премию 1953 года кого-то из советских химиков. Для этого он просил рекомендовать наиболее достойного претендента и переслать список его основных научных публикаций.9
Письмо высокопоставленного мидовского чиновника, отвечавшего за связи со скандинавскими странами, откровенно конфронтационно и до удивления противоречиво. С одной стороны, отмечая, что нобелевские учреждения за прошедшие десятилетия не присудили советским учёным ни одной премии, он тут же напоминает адресату, что в ответ на неоднократные настояния шведской стороны поспособствовать восстановлению контактов советских коллег с нобелевскими учреждениями, с целью полномасштабного участия их в процессах номинирования кандидатов на очередные нобелевские награды, такое участие «было признано нецелесообразным». В заключение Абрамов запрашивает у вышестоящего лица согласия «на предложение Силлена нс реагировать».
К письму, без какой-либо конкретной ссылки, если не считать глухого упоминания, что «характер деятельности Нобелевского комитета разоблачался в нашей прессе», приложены вырванные из журнала «Новое время» четыре страницы статьи, публиковавшейся там в 1951 году. Содержание статьи нескрываемо тенденциозно, а приводимые в ней факты по большей части недостоверны (см. приложение 4). Такой необычный при деловой переписке способ подкрепления собственных утверждений рождает подозрение, что приложенная статья родилась в недрах МИД СССР и адресат хорошо информирован как о происхождении текста, так и о личности его автора, посчитавшего необходимым скрыть свою фамилию под псевдонимом.10
Завершая анализ обстоятельств, связанных с письмом шефа скандинавского отдела МИД СССР, следует обратить внимание на дату документа. Подписано письмо 9 февраля 1953 года, а речь, как известно, идёт о предложении шведского номинатора выдвинуть кандидатуру советского коллеги на Нобелевскую премию того же 1953 года. То есть затеянная переписка абсолютно бессмысленна. Последний срок предоставления номинаций на данный год завершился полторы недели назад, 31 января, и не
знать об этом уставном требовании автор письма, карьерный дипломат, не мог.
В итоге в очередной раз повторилась издевательская процедура с рассмотрением двух обращений секретаря Нобелевского комитета по физиологии и медицине несколько лет назад (см. главу 4). С той лишь разницей, что тогда злонамеренную волынку разыграли агитпроповские партчинов- ники, а теперь — представители внешнеполитического ведомства. Правда, дата обращения Силлена за помощью к Еве Пальмер, председателю союза обществ «Швеция-СССР», химиком по специальности, с которой он был, видимо, знаком и ранее, не известна; однако не приходится сомневаться, что разговор состоялся своевременно, не позднее весенних месяцев 1952 года. Свидетельством тому его второе обращение (док. 7.4), о котором речь ниже: связано оно с новой попыткой получить требующийся фактический материал, теперь уже для номинации на премию 1955 года.
... Едва ли кто мог подумать, что ровно через месяц после появления на свет док. 7.2 гроб с телом усопшего диктатора свершит последний путь от Колонного зала Дома союзов к Мавзолею на Красной площади. Правда, в идеологической и политической атмосфере страны заметных изменений в марте 1953 года, после кончины Сталина, не произошло. Пресса продолжала полниться пропагандой ксенофобии и шпиономании, перемежавшейся клятвами в верности делу «вождя народов». Крупные города страны, Москву прежде всего, как и в предыдущие недели, накрывала волна навязчивых слухов о готовящейся массовой депортации евреев в Сибирь и на Дальний Восток.11
Крутая смена вех произошла утром 4 апреля, когда радио и газеты обнародовали «Сообщение Министерства внутренних дел». В нём объявлялось об освобождении арестованных профессоров-врачей и о прекращении возбуждённого против них уголовного дела. «Проверка показала, — говорилось в документе, — что обвинения, выдвинутые против перечисленных лиц, являются ложными, а документальные данные, на которые опирались работники следствия, несостоятельными».12 Именно этот день должен рассматриваться в качестве порогового, после которого ситуация в стране кардинально изменилась и начался период осторожной либерализации жизни советского общества, получившего в его истории дефиницию «оттепели».
Одним из первейших следствий начавшейся оттепели стало постепенное восстановление утраченных контактов с международным сообществом. Восстановление происходило по всем линиям и коснулось большинства стран мира, за исключением политически неприемлемых режимов (например, франкистской Испании). В числе стран, отношения с которыми начали развиваться особенно быстрыми темпами, была Швеция.13
Наиболее ярким примером по линии возобновившихся научных контактов стало участие полноценной делегации советских физико-химиков в состоявшемся в конце июля — начале августа 1953 года в Стокгольме XIII Международном конгрессе по общей и прикладной химии; случись этот съезд полугодом раньше — и такое представительство учёных из СССР было бы заведомо невозможным (см. главы 4 и 6). Активное участие
в подготовке к конгрессу принимал проф. Силлен. Будучи секретарём физико-химической секции, он с мая 1953 года получил возможность непосредственной переписки с будущими участниками конгресса, не обращаясь за посредничеством в посольство или БОКС.
Неудача 1952 года в попытке получить необходимую информацию из Москвы была для него не первой. На рубеже 1950 и 1951 годов он уже обращался в советское посольство с просьбой помочь ему связаться с автором заинтересовавшей его научной статьи, но ответом осталось глухое молчание, хотя до чиновника БОКС его письмо дошло (док. 7.3). Поэтому он мог в полной мере оценить глубину происходивших в Советском Союзе изменений, и второе письмо с предложением своих услуг как номинатора писал с большими надеждами на успех.
Непосредственное знакомство с советскими коллегами на конгрессе и их докладами позволило ему составить более чёткое представление об уровне развития физической химии в СССР. Во втором обращении он уже называет конкретные фамилии тех, кто, на его взгляд, мог бы рассчитывать на нобелевскую награду. Одним из таких претендентов стал первооткрыватель цепных реакций в химии Н.Н. Семёнов14 и другим — М.М. Дубинин, специалист в области твёрдых адсорбентов, участвовавший в работе стокгольмского конгресса (док. 7.4).15
В письме, наряду с упомянутой просьбой, содержалось совершенно неординарное для практики деятельности нобелевских учреждений предложение, несомненно, предварительно согласованное с Нобелевским комитетом по химии и Королевской академией наук. С целью облегчить советским коллегам переход от полного запрета на контакты с комитетами к сотрудничеству с ними, Силлен сообщил о возможности обращения Комитета «ко всем физикам и химикам советской Академии наук и их руководителям, подобно академику Топчиеву»,16 дабы коллеги из СССР могли отсылать свои предложения «индивидуально или же письмами, подписанными более чем одним учёным» (выделено мною — А.Б.).17
Инициатива Силлена была подкреплена в конце 1954 года членами Нобелевского комитета по химии Арне Тизелиусом и Арне Фредга. Они воспользовались пребыванием в Стокгольме на сессии Всемирного совета мира вице-президента АН СССР А. И. Опарина и, со своей стороны, высказали свои сожаления по поводу отсутствия контактов советских учёных с нобелевскими учреждениями. По возвращении в Москву Опарин незамедлительно информировал о встрече президента АН СССР А.Н. Несмеянова и, по его рекомендации, на следующий день направил письмо в ЦК КПСС (док. 7.5).18
Приписка на док. 7.5 цековского чиновника о предстоящем рассмотрении вопроса, поднятого Опариным, на заседании президиума АН СССР документальных подтверждений не нашла. Протоколы заседаний президиума в декабре 1954 года и в последующие месяцы 1955-го никаких сведений об этом не содержали. Не нашлось в архиве РАН и следов переписки с ЦК КПСС по поводу инициативы Тизелиуса. Скорее всего, вопрос этот в официальную повестку дня заседания президиума Академии не вклю™
чался, а был положительно решён при устном обсуждении, и результаты рассмотрения, так же устно, сообщены в ЦК КПСС.19
Для такого вывода есть веские документальные основания.
Само по себе обращение Силлена попало в АН СССР из МИДа задолго до беседы Тизелиуса и Фредга с Опариным, в начале июня 1954 года.20 В июле того же года исполнявший обязанности академика- секретаря Отделения химических наук А.П. Виноградов подготовил для советского посольства в Стокгольме сообщение о готовности переслать Силлену необходимые ему материалы (док. 7.6). Хотя на копии архивного документа нет даты отправки, сомнений в его пересылке в Стокгольм быть не может.21 На нём имеется исходящий номер и, кроме того, сам Силлен в записке на имя председателя Нобелевского комитета по химии Арне Вестгрена (док. 7.7) сообщает о поступивших ему положительных сигналах от секретаря посольства С.Н. Истомина.
Соответственным образом была воспринята в Стокгольме и благоприятная реакция на предложение Силлена сделать для советской стороны исключение и вместо именных приглашений конкретным номинаторам направлять в АН СССР определённое количество незаполненных бланков приглашений, передав, тем самым, право выбора номинаторов руководству Академии. Такая пачка циркулярных писем с приглашениями от нобелевских комитетов по физике и химии по получении ответа из Москвы (док. 7.6) была незамедлительно направлена в АН СССР и в октябре 1954 года распределена среди 29 членов Академии (док. 7.15).
Таким образом, непосредственные контакты АН СССР с нобелевскими учреждениями Королевской академии наук установились, благодаря настойчивости Силлена, ещё в августе 1954 года, точнее 6 августа, когда из Москвы ушло письмо Виноградова.
Сложнее обстояло дело с отсылкой самих материалов, ради которых, собственно, и завязалась переписка.
Комплект избранных трудов, о которых идёт речь в док. 7.9, из Москвы так и не ушёл; по всей видимости, надзирающие органы АН СССР без специального разрешения вышестоящих инстанций не допустили отправку за рубеж печатной продукции. Вместо этого Силлену были направлены для сведения списки опубликованных работ обоих учёных. Судя по док. 7.8, Силлен получил их в августе или начале сентября 1954 года, и работа по сверке перечисленных наименований с каталогами шведских библиотек потребовала от него «больше времени, чем предполагал».
В связи с невозможностью отправить в Стокгольм сами научные труды, руководство АН СССР обратилось 3 сентября 1954 года в ЦК КПСС с просьбой «разрешить передать через МИД СССР профессору Силлену, в соответствии с его просьбой, упомянутые... материалы» (док. 7.10).22 В дополнение к упомянутому письму главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев 21 сентября направил в ЦК справку о научной деятельности Н.Н. Семёнова и комплект оттисков его печатных работ по химической кинетике (док. 7.11), надо думать, после устного согласия отдела науки и культуры ЦК КПСС.
30 сентября заведующий отделом науки и культуры ЦК А.М. Румянцев направил в секретариат ЦК своё заключение по обоим письмам из АН СССР (док. 7.12). Обосновывавшаяся в документе позиция отдела науки не лишена логики. Поскольку, отметил Румянцев, Силлен упомянул о двух потенциальных кандидатах из Советского Союза на Нобелевскую премию 1955 года, по обоим и следует направлять в Стокгольм ожидаемую документацию. Эту позицию ещё раз он подтвердил спустя несколько дней после первого заключения (док. 7.13). Академическое начальство приняло поступившие со Старой площади рекомендации к исполнению, и 10 октября начальник Иностранного отдела АН СССР сообщил в МИД СССР, что материалы на обоих протеже Силлена «будут высланы в ближайшее время» (док. 7.14).
Это «ближайшее время» затянулось в итоге до конца декабря 1954 года, когда ожидавшиеся Силленом документы, наконец, были переправлены в советское посольство в Стокгольме. Но только на одного Семёнова.23
Маловероятно, что отсутствие документов на Дубинина объяснимо в данном случае подспудными кознями в президиуме АН СССР; такое можно было бы заподозрить ранее, при наивных ссылках Топчиева на секретность некоторых его работ (см. док. 7.13). Тут, скорее, сыграла роль собственная инициатива Дубинина, который не мог не понимать, что по значимости научного вклада ему трудно конкурировать с Семёновым, и потому сам предпочёл отойти в сторону. К такому же выводу, по зрелому размышлению, пришёл и Силлен (док. 7.7).
Едва ли эти два с половиной месяца очередных затяжек следовало бы отнести на счёт банального бюрократического разгильдяйства; слишком много высоких сфер оказалось к тому времени задействованными в этом вопросе — стокгольмское посольство, президиум Академии, МИД, наконец, отдел науки ЦК... Слишком тяжким наказанием могла бы обернуться для виновников снизу такая небрежность в исполнении прямых служебных обязанностей. Истинные препятствия, конечно же, следует искать на самых верхах, в ЦК КПСС.
Несмотря на очевидные шаги в направлении либерализации режима, предпринимавшиеся в Советском Союзе после смерти Сталина, мастодонты холодной войны никуда не подевались. Вот два характерных примера злонамеренного торможения научных контактов советских учёных с зарубежными коллегами со стороны того же отдела науки и культуры ЦК и лично его руководителя А.М. Румянцева в том же декабре 1954 года, когда подготовленные на Н.Н. Семёнова материалы продолжали вылёживаться в сейфе Иностранного отдела Академии наук.
Первый пример также связан со Швецией и касается приглашения группы шведских учёных, включая Л. Силлена и А. Тизелиуса, побывать в Советском Союзе. Инициатором этого предложения стало советское посольство в Стокгольме. Несомненно, что почин посольства непосредственно был связан с наведением мостов, в котором так преуспел проф. Силлен, вовлёкший в свои мероприятия и руководителя общества «Швеция™ СССР» Еву Пальмер. В конце ноября руководство АН СССР направляет в ЦК КПСС соответствующую просьбу (док. 7.16), на которую 3 декабря
со Старой площади следует отказ под смехотворным предлогом, что «швед™ ские учёные не обращались... с просьбами о приезде в Советский Союз» (док. 7.17). Знаменательно, что отказ сформулирован на следующий день после того, как сотрудник отдела науки А.Н. Черкашин сделал на письме академика А.И. Опарина запись, свидетельствовавшую о положительном отношении ЦК к возобновлению контактов Академии наук с нобелевскими учреждениями (см. док. 7.5). То есть приоткрывая одни ворота, захлопывали другие; эдакое неустойчивое равновесие переходного периода...
Столь же характерен другой пример непоследовательности чувствовавших себя на перепутье цековских партчиновников.
В ответ на просьбу президиума АН СССР от 3 ноября 1954 года санкционировать приглашение группы крупнейших учёных мира на Всесоюзную конференцию по квантовой электродинамике и теории элементарных частиц, запланированную на вторую половину марта 1955 года, секретариат ЦК КПСС принял 24 декабря следующее решение: из девяти названных учёных из капиталистических стран разрешить персонально пригласить четырёх, в том числе будущих нобелевских лауреатов по физике Ричарда Фейнмана и Абдус Салама, а вместо остальных пяти, среди которых лауреат Нобелевской премии 1945 года Вольфганг Паули и будущий лауреат Синъитиро Томонага, кстати, получивший в 1965 году премию вместе с допущенным Фейнманом, пригласить по одному представителю из всех стран народной демократии, за минусом Албании.
При всей своей законопослушности президент АН СССР А.Н. Несмеянов, получив такое сообщение, в канун Нового года, 30 декабря, направляет на имя А.М. Румянцева паническое письмо: «Приглашение на это совещание представителей из всех стран народной демократии является неосуществимым, поскольку в большинстве этих стран нет специалистов, работающих в указанной области науки». Поэтому, настоятельно просит он далее, «Академия наук предлагает пригласить из этих стран проф. Л. Инфельда из Польши и Нинг-ху из Китайской Народной республики», а на оставшиеся квоты всё-таки пригласить «упоминавшихся в письме от 3 ноября С.Ф. Эдвардса (Англия), М. Леви (Франция), М. Чини (Италия), В. Паули (Швейцария) и С. Томонагу (Япония)». Но Румянцев неумолим, а чтобы Несмеянов сумел всё уразуметь, особо подчеркнул, что «последние пять учёных рассматривались в отделе науки и культуры и были откло- 24 йены».
К изложенному остаётся добавить, что запретительное постановление секретариата ЦК КПСС, принятое с подачи отдела науки и культуры, было подписано в те же дни, когда со Старой площади наконец-то пришло разрешение на отправку в Стокгольм многострадального пакета научных трудов Н.Н. Семёнова. Что лишний раз продемонстрировало противоречивость и непредсказуемость в действиях властей постсталинского периода и борьбу, шедшую с переменным успехом между «вечно вчерашними» и теми, кто понимал насущную необходимость либеральных перемен.
На ту же богатую противоречивыми тенденциями последнюю неделю 1954 года пришлась ещё одна инициатива президиума АН СССР, которая в итоге обрела на Старой площади благожелательный отклик. 24 декаб™
ря, в тот день, когда секретариат ЦК КПСС отказал в приглашении на конференцию по квантовой электродинамике пятерым ведущим физикам Запада и Японии, А.Н. Несмеянов и А. В. Топчиев обратились в отдел науки и культуры ЦК с просьбой о возобновлении после семилетнего запрета публикации в академических научных журналах английских резюме опубликованных статей (см. главу 4). Кроме того, они ходатайствовали о разрешении советским учёным пересылать оттиски своих работ за рубеж непосредственно по почте, минуя контроль Иностранного отдела АН СССР. Месяц спустя, после длительных и неведомых нам обсуждений и раздумий, из ЦК дали добро на эти долгожданные, показавшиеся тогда чуть ли не революционными, послабления (док. 7.18).
В результате упомянутых выше перипетий документация, связанная с научной деятельностью академика Семёнова, попала в руки Силлена слишком поздно. Остававшегося одного месяца до прекращения 1 февраля 1955 года приёма номинаций на текущий год уже не хватало на подготовку квалифицированного представления, и Силлен отложил эту работу на лето, с прицелом на премию 1956 года. Как впоследствии оказалось, такая отсрочка, полностью лежавшая на совести советской стороны, способствовала возникновению в академических кругах ещё одной многозначительной коллизии.
1 ноября 1955 года состоялось очередное заседание бюро Отделения физико-математических наук АН СССР. Протокол заседания был оформлен под порядковым номером 13 и собственноручно подписан председателем бюро академиком-секретарём отделения М.А. Лаврентьевым и секретарём А.Н. Лобачёвым. Среди рассмотренного на заседании пакета текущих дел резко выделялся вопрос, обозначенный в протоколе под номером 19.25 В решении по этому вопросу, имевшему в документе название «О выдвижении советских учёных на Нобелевскую премию», утверждалось, что Нобелевскую премию «нельзя считать международной» и потому бюро отказывается предлагать своих кандидатов на премию 1956 года (док. 7.19). Почти два месяца спустя, 22 декабря, появилось ещё одно заявление по вопросу о номинировании советских учёных на премию того же года. Хотя в результирующей части оно близко к предыдущему, но по тональности резко отличается от него. Подписано заявление академиком- секретарём Отделения химических наук АН СССР М.М. Дубининым и направлено в адрес начальника Иностранного отдела академии С. Г. Корнеева (док. 7.20). В документе, без конкретизации привходящих обстоятельств, адресат лаконично информируется, что в этом году Отделение «не будет выдвигать кандидата на Нобелевскую премию».
Повод для появления таких документов очевиден: среди объявленных в середине октября имён лауреатов Нобелевской премии 1955 года не оказалось Н.Н. Семёнова. Причина этого сегодня также не вызывает вопроса. Силлен получил требовавшиеся ему биографические сведения о номинанте и его научные публикации не в августе, как просил (см. док. 7.4), а лишь после рождественских праздников 1955 года и, как отмечалось выше, просто не успел за оставшийся месяц подготовить должное представление для Нобелевского комитета.
Загадка здесь в ином — в природе абсурдной по сути и неумноагрессивной по содержанию риторики протокольной записи с заседания бюро Отделения физико-математических наук АН СССР. Является ли она подлинной, то есть была ли в действительности зафиксирована на заседании 1 ноября в присутствии авторитетных учёных — членов бюро,26 или вписана в протокол потом, по требованию совсем иных органов, к категории научных не относящихся. Текстовой анализ протоколов за 1955 год, хранящихся в архиве РАН,27 позволяет прийти к единственно разумному выводу — означенный пункт 19 на заседании 1 ноября не рассматривался и появился в официальном тексте протокола впоследствии, но не позднее двадцатых чисел ноября. Постараемся показать это на строго документированных свидетельствах.
Всего заседаний бюро Отделения в 1955 году было пятнадцать. Каждый из их протоколов сопровождается аккуратной канцелярской записью о дате отправки копии в президиум АН СССР и отдельных выписок из его текста — в адрес заинтересованных подразделений Академии (док. 7.21).
Обычный срок рассылки не превышал, как правило, 6-8 дней. Если же, по каким-либо объективным причинам, он не выдерживался, то даты отправки копий протоколов и выписок из них всё равно различались не более чем на два-три дня. Например, задержка с отправкой копии протоколов от 28 июня в президиум составила 11 дней, а с рассылкой выписок — 13 дней. Однако это промедление оказалось связанным с экстраординарными обстоятельствами. На том заседании скоропостижно скончался академик Г. А. Гамбурцев, отчитывавшийся на бюро по работе Геофизического института АН СССР, директором которого являлся, и руководству Отделения немало дней было не до оформления канцелярских бумаг...
Протокол №13 на этом фоне существенно отличается от остальных четырнадцати. В графе «Выполнение» зафиксировано, что выписки из него по пунктам с 1 по 17-й направлены адресатам в период с 9 по 14 ноября (задержка объяснима праздничными днями очередной годовщины Октябрьской революции 7-8 ноября и примыкающим к празднику выходным днём 6 ноября), по пункту 18 (о развитии научных связей с Великобританией) — 18 ноября. Выписка же по пункту 19 была направлена в Иностранный отдел АН СССР лишь 19 ноября.27
Отсюда может следовать резонный вывод, что в первоначальном тексте протокола №13 не было пункта 19. Что не разбирался этот вопрос на заседании 1 ноября 1955 года, не присутствовали при его рассмотрении виднейшие учёные. Подпись же академика-секретаря Лаврентьева под подновлённым текстом протокола была вынужденной. Занимая в иерархии руководящих лиц Академии достаточно высокий пост, он не сумел противостоять давлению извне и подписал фактически сфальсифицированный документ.
И ещё одно обстоятельство подкрепляет высказываемое умозаключение. В док. 7.19, как и во многих других упоминавшихся документах, исходивших из советских учреждений, включая док. 7.2, в очередной раз используется понятие «Нобелевского комитета» в единственном числе.
Если бы при принятии этого решения действительно присутствовали поименованные в примечании 26 члены бюро, особенно академик П. Л. Капица, прекрасно представлявший себе структуру учреждений Нобелевского фонда, этот ляпсус в академическом протоколе не повторился бы.
Вынужденность решения, зафиксированного в пункте 19, находит побочное подтверждение в более поздней записке академика-секретаря Отделения химических наук АН СССР М.М. Дубинина на имя начальника Иностранного отдела АН СССР (док. 7.20). В ней он также информирует об отказе Отделения от выдвижения кандидата на Нобелевскую премию 1955 года. Однако делается это в существенно иной тональности, не подкреплённой никакими дополнительными примерами и характеристиками. Текст записки подчёркнуто краток и сух. Да и по своему статусу она существенно ниже официального решения бюро Отделения.
Справедливости ради нельзя не обратить внимание на существенно разное положение обоих академиков-секретарей в формате создавшейся ситуации. Для Лаврентьева возникшие конфликтные обстоятельства всё™ таки были делом сторонним, тогда как коллеги они касались непосредственно. Дубинин дважды побывал в Стокгольме, последний раз в том же 1955 году (см. примечание 15 к данной главе), и просто не мог поставить свою подпись под той нелепицей, которую вынудили подписать Лаврентьева. Для него это стало бы равносильно нравственному самоубийству. И он сумел устоять, ограничившись формальной запиской. Да и ту написал лишь 22 декабря, без малого два месяца спустя после официально зафиксированной даты пресловутого решения смежного отделения.
Инициатором описанного эпизода мог стать только отдел науки ЦК КПСС. Заведующий отделом А.М. Румянцев пришёл на эту должность в 1952 году, то есть на самом пике идеологического противостояния Западу, и не мог не нести на себе родимые пятна своего времени, прежде всего органичную идиосинкразию к международным контактам учёных (док. 7.35). Первые поветрия оттепели заставили его в конце концов не препятствовать направлению на исходе 1954 года в адрес проф. Силлена ожидавшихся им документов. Когда же в списке лауреатов Нобелевской премии 1955 года советского учёного не оказалось, он воспринял это как неопровержимое свидетельство собственной правоты в восприятии нобелевских учреждений как «антисоветских организаций».
Важное подтверждение изложенной версии с протоколом заседания бюро Отделения физико-математических наук удалось получить от одного из участников этого заседания. Академик А. С. Монин в 1955 году являлся инструктором отдела науки и вузов ЦК КПСС и по служебному положению обязан был представительствовать на подобных встречах. В беседе с автором он твёрдо высказался в том смысле, что если бы упомянутый вопрос действительно разбирался в его присутствии, то, без сомнения, он запомнился бы ему своей «противоестественностью» (док. 7.23).
Достаточно информативен его ответ и на второй заданный ему вопрос — что произошло в академических сферах после 22 декабря 1955 года, то есть после записки М.М. Дубинина в Иностранный отдел АН СССР (док. 7.20). Монин и в данном случае предложил обоснованную версию
последовательности событий, нашедшую подтверждение в обнаруженных документальных свидетельствах. Не зная об этих документах, он правильно расшифровал побудительные причины, которые в последнюю неделю уходящего 1955 года привели к кардинальной смене координат во взаимоотношениях АН СССР с нобелевскими учреждениями.
Именно в эту неделю, между 23 и 30 декабря, Дубинин, дезавуировав собственный отказ от выдвижения советских претендентов на Нобелевскую премию 1956 года, начал срочно готовить представление в Нобелевский комитет по химии на академиков А.Е. и Б. А. Арбузовых. Уже 3 января, во второй рабочий день нового 1956 года, он передал в Иностранный отдел для перепечатки пять листов рукописного текста номинации в переводе на английский язык (см. примечание 3 к док. 7.27) и на следующий день сообщил о своём намерении президенту АН СССР (док. 7.22). При этом присовокупил пожелание «неофициально» обсудить номинацию на заседании президиума Академии.
Начальный импульс к «смене вех» на рубеже 1955 и 1956 годов, как и следовало ожидать, пришёл из ЦК КПСС, хотя наведён он был опять же из Стокгольма, всё тем же неутомимым Силленом. Во время командировки в Швецию главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева, состоявшейся во второй половине декабря 1955 года, Силлен встретился с ним и вновь вернулся к старому вопросу. По возвращении в Москву Топчиев проинформировал о разговоре своих непосредственных кураторов из ЦК КПСС и получил санкцию на восстановление наметившихся в конце 1954 года контактов с нобелевскими учреждениями Королевской академии наук.28 Положительному отклику на сообщение Топчиева, несомненно, благоприятствовали только что прошедшие изменения в руководстве отделом науки ЦК. Мастодонта «холодной войны» А.М. Румянцева29 в ноябре 1955 года сменил на посту заведующего отделом член-корреспондент АН СССР по отделению технических наук В. А. Кириллин. Как свидетельствует С. Г. Корнеев, в то время заместитель начальника Иностранного отдела АН СССР, последний, в противовес Румянцеву, «воспринимал масштабно» насущную необходимость восстановления и развития международных связей Академии наук (док. 7.35). Итогом достигнутых договорённостей с отделом науки стали два письма руководства АН СССР, направленные на Старую площадь в январе 1956 года (док. 7.24, 7.25).
Однако самые добрые побуждения почти неизменно тонули в трясине бюрократического болота. Хотя Топчиев не замедлил проинфомировать ЦК КПСС о своих контактах в Стокгольме ещё в декабре 1955 года и получил устное разрешение незамедлительно начать готовить номинации советских учёных на премию 1956 года, окончательная санкция Старой площади поступила по телефону в президиум АН СССР не ранее 27 января (док. 7.26). Соответственно, давно оформленные номинации М.М. Дубинина на А.Е. и Б. А. Арбузовых и В.Н. Кондратьева на Н.Н. Семёнова (док. 7.28-7.29) были направлены в посольство СССР в Швеции для передачи Силлену лишь 28 января (док. 7.29), за три дня до прекращения приёма документов на Нобелевскую премию 1956 года!
Правда, это уже не могло помешать номинированию Н.Н. Семёнова; его номинатором стал Л. Г. Силлен. Но, не будь его, советская наука и в 1956 году осталась бы без своей первой Нобелевской премии. Не по причине чьего-то злого умысла, а исключительно из-за кондовой отечественной безответственности. И произошло бы это при том, что вопрос о Нобелевской премии для Семёнова вышел уже на самый высокий правительственный уровень.
Рассказал мне об этом маститый дипломат Н.М. Луньков (см. также док. 7.37), который, в ранге временного поверенного в делах СССР в Стокгольме, сопровождал премьер-министра Швеции Таге Эрландера при его официальном визите в Москву летом 1956 года. Просматривая перед нашей беседой свою записную книжку периода подготовки визита, он обнаружил позабытую им собственную запись: «Хрущёв — Эрландер — Семёнов». Объяснил он её так: предполагалось ориентировать Н.С. Хрущёва при встрече с шведским премьером затронуть вопрос о присуждении советскому учёному Нобелевской премии.. .30
31 января 1956 года произошло ещё одно примечательное событие, связанное с «реабилитацией» в Советском Союзе нобелевских учреждений. В этот день на заседании президиума ЦК КПСС было принято решение согласиться с предложением министерства высшего образования СССР выдвинуть на Нобелевскую премию мира кандидатуры двух академиков — председателя комитета по Международным Ленинским премиям «За укрепление мира между народами» Д.В. Скобельцына и писателя М. А. Шолохова.31 Направленные в Осло номинации Нобелевский комитет мира к рассмотрению на награду 1956 года, конечно, не принял — из-за нарушения сроков их представления. Важно здесь, однако, иное. Своим решением ЦК КПСС зажёг зелёный свет не только перед контактами советских учреждений с нобелевскими комитетами по разделам науки, но и с комитетом мира, в адрес которого за последние два десятилетия было обрушено партийными идеологами немало проклятий.
Завершая анализ негласных событий, предшествовавших отправке в конце января 1956 года в Стокгольм ожидавшейся там документации, следует обратить внимание на ещё один эпизод, календарно совпадавший с этим периодом.
15 декабря 1955 года академик П.Л. Капица, будущий лауреат Нобелевской премии по физике, направил в адрес руководителя Советского Союза Н.С. Хрущёва обстоятельное письмо о положении в советской науке; оно было обнародовано ещё в 1989 году.32 Реакция на него последовала 31 января 1956 года в форме записки руководства отдела науки, вузов и школ ЦК КПСС. Авторы записки, заведующий отделом В. А. Кириллин и его заместитель Н.П. Глаголев, констатировали, что со многими критическими замечаниями академика следует согласиться и для исправления и чч существующего положения осуществить ряд мероприятии...
1 ноября 1956 года Н.Н. Семёнов был объявлен лауреатом Нобелевской премии по химии за исследования в области механизмов химических реакций. Премию с ним разделил учёный из Оксфордского университета
Сирил Хиншелвуд. Первая номинация Семёнова, как известно, была зарегистрирована в Нобелевском комитете по химии в 1946 году, а его первым номинатором явился английский коллега, выказав своим представлением образец высочайшей научной этики.
Вклад Хиншелвуда в теорию химической реакции к тому времени был достаточно значим, и он по праву мог рассчитывать на нобелевские лавры. Его первая книга, посвящённая кинетике химических превращений в газообразных системах, появилась в 1926 году34 и не замедлила привлечь внимание учёного мира. Он отлично понимал, что присуждение премии одному Семёнову заведомо перекроет его путь к ней; за близкие научные результаты Нобелевскую премию могут дать двум или трём учёным совместно, но никак не в разные года по отдельности. Тем не менее, он воспользовался своими правами номинатора, чтобы возбудить интерес Нобелевского комитета к выдающимся достижениям московского учёного, а четыре года спустя, в 1950-м, возобновил свою рекомендацию.
Советская общественность дружно приветствовала благую весть из Стокгольма. На заседании президиума АН СССР, состоявшемся 2 ноября 1956 года, на второй день после обнародования решения Королевской академии наук, президент А.Н. Несмеянов поздравил коллегу с высокой наградой. В кратком выступлении он отметил, что «присуждение Н.Н. Семёнову Нобелевской премии является международным признанием заслуг советской науки, заслуг советской химии».35 Месяц с небольшим спустя, 10 декабря, Николай Николаевич получил из рук короля Швеции диплом лауреата и золотую медаль с профилем Альфреда Нобеля.
Правда, торжество вручения было омрачено отзвуками кровавых венгерских событий 23 октября-4 ноября 1956 года. Они происходили при непосредственном участии войск Советской Армии и вызвали в мире резко негативную для Советского Союза реакцию. Присутствие среди нобелевских лауреатов 1956 года советского гражданина создало для правления Нобелевского фонда форс-мажорные обстоятельства, заставившие его несколько изменить формат традиционного церемониала 10 декабря.
Банкет в честь нобелевских лауреатов, происходивший в 50™е годы, после акта вручения премий в Золотом зале здания Ратуши в том году был перенесён в небольшой парадный зал приёмов Шведской Академии (док. 7.30). Присутствовали король и королева, руководители Нобелевского фонда, учреждений-наделителей, лауреаты Нобелевской премии прежних лет, кто в тот момент находился в Стокгольме. Но отсутствовал дипломатический корпус, включая послов тех стран, граждане которых являлись лауреатами премии этого года. Не было представителей студенческих гильдий — непременных участников всех мероприятий Нобелевского фестиваля. Соответственно, не состоялся традиционный для банкетов концерт.36 Ещё одна деталь, отмечавшаяся всеми газетами. Присутствовавшие на банкете дамы, включая королеву, были одеты в туалеты серых тонов.37
На фоне других виновников торжества, приехавших в Стокгольм в сопровождении детей и других близких (лауреат премии по физиологии и медицине Вернер Форсман привёз с собою семерых детей), наш соотече™
ственник, которого сопровождала только жена, выглядел сиротливо. Дочь, о приезде которой вместе с родителями было заблаговременно сообщено устроителям, за рубеж не выпустили (док. 7.36). Так происходило и в дальнейшем, когда советские граждане становились нобелевскими лауреатами. Печальная советская традиция, в основе которой лежала боязнь власти, что семья в полном составе может отказаться от возвращения в Советский Союз, впервые была нарушена в 1965 году. Лауреат Нобелевской премии по литературе и член ЦК КПСС М.А. Шолохов, по специальному разрешению секретариата ЦК, отправился в Стокгольм с чадами и домочадцами (см. главу 10).
Положительная реакция на получение советским учёным первой Нобелевской премии, несомненно, была искренней. В немалой степени она проявилась и на других аспектах международных связей представителей советской науки, особенно когда эти связи так или иначе соотносились с Швецией. Вот один из ярких примеров такого рода.
Кай Сигбан, профессор Уппсальского университета, в будущем лауреат Нобелевской премии по физике 1981 года, в 1956 году стал главным редактором вновь образованного международного научного журнала «Нуклеар инструменте». При формировании редколлегии журнала он счёл необходимым включить в её состав нескольких учёных-физиков из Советского Союза и с этим предложением обратился в президиум АН СССР. Писал туда три раза — 31 мая, 4 августа и 3 октября 1956 года. Ответом оставалось глухое молчание. В последний раз, незадолго до обнародования решения Королевской академии наук о награждении Семёнова, Сигбан, завершая письмо, настойчиво просил уведомить «как можно скорее, согласны ли русские учёные принять наши предложения».
На этот раз реакция последовала. 8 февраля 1957 года вице-президент АН СССР Н.П. Бардин и главный учёный секретарь А.В. Топчиев почти с девятимесячной задержкой, если считать от первого письма Сигбана, обратились в ЦК КПСС за разрешением дать в Швецию положительный ответ. 14 февраля руководство отдела науки, вузов и школ рекомендовало секретариату ЦК согласиться с просьбой президиума Академии, и две недели спустя инструктор отдела А. С. Монин сообщил по телефону начальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву о положительном вердикте секретариата.38
Присуждение премии Семёнову наглядно показало даже самым упорным скептикам, что научная награда может находить достойных себя претендентов и среди соотечественников. В 1957 году Академия наук предложила из своих рядов уже четырёх номинантов, по всем трём научным разделам Нобелевской премии: П. Л. Капицу и П.А. Черенкова по физике, А.Е. Арбузова по химии и Е.М. Павловского по физиологии и медицине (док. 7.37). Однако неповоротливая бюрократическая машина продолжала работать в прежнем режиме, будто не имелось прошлогоднего негативного опыта.
Как и в 1956 году, представления на учёных с просьбой о согласии на выдвигаемые кандидатуры направляются в ЦК КПСС из Академии наук только 23 января 1957 года. Каждое из четырёх представлений подписано
вице-президентом АН СССР Н.П. Бардиным и главным учёным секретарём президиума Академии наук А. В. Топчиевым. На Старой площади письма регистрируются в тот же день под порядковыми номерами от 01906 для представления на А.Е. Арбузова до 01909 — для П.Л. Капицы.
В отделе науки, вузов и школ бумага в адрес секретариата составляется на следующий день, а 25 января согласие на направление документов в Стокгольм подписывают секретари ЦК (док. 7.31).39 В приписке к док. 7.31 заместитель заведующего отделом Н.И. Глаголев фиксирует 29 января, что Топчиеву о согласии ЦК КПСС сообщено. То есть опять же всё решалось на зависшей стрелке часов.
Не известно, какие героические усилия потребовались для того, чтобы номинации успели прибыть в нобелевские комитеты до истечения отпущенного для этого срока. Но в данном случае, как подтвердил позднее постоянный секретарь Королевской академии наук проф. А.Ф. Вестгрен, «все четыре работы... получены» (док. 7.34).
Встречу представителя советского посольства в Стокгольме с профессором Арне Вестгреном, видным деятелем нобелевского движения, состоявшим членом Нобелевского комитета по химии и затем его председателем почти четыре десятилетия (с 1926 по 1965 годы), можно рассматривать как знаковое явление. Оно ознаменовало конец безудержной идеологической конфронтации советских властей разного уровня с нобелевскими учреждениями и стало первым, после А.М. Коллонтай, санкционированным контактом аккредитованного дипломата СССР с их официальным представителем.
И здесь уместно с признательностью склонить голову перед светлой памятью Ларса Гуннара Силлена. Своей бескорыстной настойчивостью и искренней приверженностью идеалам науки он сумел в конце концов переиграть злобную в своей тупости бюрократическую машину противостояния свободолюбию и прогрессу и добиться праздника на улице советской науки — Нобелевской премии Николая Николаевича Семёнова.
Правда, впереди ещё скандальные кампании с нобелевскими премиями Бориса Пастернака, Александра Солженицына, Андрея Сахарова, попытки реанимировать абсурдизм позднесталинских времён.40 Но всё это — не более чем локальные всплески былого могущества идеологии в политической жизни страны, проявлявшиеся подчас на уровне фарса. Достаточно вспомнить об анекдотически полярных характеристиках нобелевского движения как явления мировой культуры, с одной стороны, и как недобросовестно предвзятых организаций антисоветского толка, с другой, озвучивавшихся пропагандой при присуждении в 1958 году премий группе советских физиков и поэту Пастернаку, позднее — Шолохову и Солженицыну...
Конечно, в конце концов прорыв бы состоялся — феномен советской науки в поле общемирового научного прогресса был явлением объективным. Но то, что, не будь подвижнических усилий Силлена, это произошло бы не в 1956 году,- факт не менее очевидный...
Запись беседы с проф. А.Ф. Вестгреном представителя посольства в Стокгольме Н.П. Мурзина (док. 7.34) лишний раз продемонстрировала незнание советскими дипломатами внутренней структуры учреждений
Нобелевского фонда. В записи это проявлялось даже на уровне перевода слов собеседника. Хотя в 1957 году кандидатуры советских учёных представлялись по всем трём научным разрядам Нобелевской премии и, соответственно, были направлены из Академии наук СССР в адреса трёх нобелевских комитетов (док. 7.37), Мурзин продолжает употреблять это понятие в единственном числе, причём якобы в изложении Вестгрена. Так же неверно он воспринимает сообщение собеседника об обнародовании решения о присуждении Нобелевской премии 1957 года 31 октября. Церемониал объявления имён очередных нобелевских лауреатов со стороны Королевской академии наук, Каролинского института и Шведской Академии всегда разорван во времени. Упоминая о 31 октября, Вестгрен, конечно, имел в виду номинантов Королевской академии наук, но не Каролинского института, в котором должна была решаться судьба номинации академика Е.М. Павловского.
Примечания к главе 7
И. В. Сталин скончался 5.3.1953. Отмечая полувековой юбилей этой исторически поворотной даты, Н.И. Дедков, заместитель главного редактора журнала «Свободная мысль», юридического восприемника органа ЦК КПСС «Коммунист»,* так суммировал вклад диктатора в жизнь страны за три десятилетия своего безраздельного правления: «Он предал... истинных победителей (в Великой Отечественной войне — А.Б.), присвоив их славу,** оставив непогребёнными павших, заполнив лагеря пережившими германский ад военнопленными. Он предал их точно так же, как ранее предал тех, кто победил в Гражданской войне, предал своих соратников-большевиков, предал идеалы свободы, равенства и братства. Он был предателем и преступником, и невероятный масштаб его злодеяний вряд ли может быть сочтён признаком величия. Если есть в мире Высшая справедливость, он уже получает по заслугам. Да будет вовеки проклято его имя!»***
* Выходит под таким названием с сентября 1991 г., унаследовав для первого номера порядковый № 14 своего предшественника.
** Тех же, кто пытался как-то уравновесить славословия в адрес Сталина и напомнить об истинных победителях, ожидал ГУЛАГ. Историк Елена Зубкова в радиопередаче «Документы истории», состоявшейся по радио «Свобода» 26.7.2003, упомянула об офицере Советской Армии, который в письме в президиум Верховного Совета СССР предложил присвоить полководцу Г. К. Жукову воинское звание генералиссимуса. И который расплатился за свою инициативу лагерным сроком по «контрреволюционной» статье уголовного кодекса...
*** «Свободная мысль», № 3, 2003, с. 3.
На заседании президиума ЦК КПСС, состоявшемся 1.12.1952 и посвящённом «вопросу о вредительстве в лечебном деле», на котором, собственно, и было принято решение обнародовать впоследствии в прессе прошедшие в предыдущие месяцы аресты профессоров-врачей, присутствовавший в зале член президиума ЦК, видный организатор и руководитель советской индустрии В. А. Малышев увековечил своей дневниковой записью следующий саморазоблачитель- ный пассаж Сталина: «Чем больше у нас успехов, тем больше враги будут нам стараться вредить. Об этом наши люди забыли под влиянием наших больших
успехов. Появилось благодушие, ротозейство, зазнайство. Любой еврей-националист — это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли США (там можно стать богатым, буржуа и т. д.). Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов...»* Сталин был автором заголовка «Арест группы врачей-вредителей»; составители текста сообщения первоначально предполагали ограничиться лишь названием рубрики. Он же исправил первоначальный заголовок сопровождавшей «Хронику ТАСС» редакционной статьи «Правды» «Шпионы и убийцы под маской врачей», текст которой подготовил Маленков, заменив на «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей» и сделал немало иных правок в тексте.**
«Источник», №5, 1997, с. 140—141.
* Сб. «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945™1953». — М.: РОССПЭН, 2002. С. 396™397.
Р.Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945™ 1991. Новосибирск, изд-во «Сибирский хронограф», 2000, с. 76. Список «врачей-убийц» выглядел в сообщении в такой последовательности: Вовси М.С., Виноградов В.Н., Коган М.Б., Коган Б.Б., Егоров П.И., Фельдман А.И., Этингер Я.Г., Гринштейн А.М., Майоров Г. И. Далее сообщались следующие сведения: «Большинство участников террористической группы (Вовси М.С., Коган Б.Б., Фельдман А.И., Гринштейн А.М., Этингер Я. Г. и др.) были связаны с международной еврейской буржуазно-националистической организацией „Джойнт“, созданной американской разведкой, якобы для оказания материальной помощи евреям в других странах». Чтобы найти лакуну для попавших в список этнически русских фигурантов сфабрикованного «дела», их объявили «давнившими агентами английской разведки» и дополнительно подключили к ним, видимо, по соображениям «политкорректности», М.Б. Когана, родного брата Б. Б. Когана, отнесённого к числу агентов «Джойнта». При этом аресты врачей начались с тех из них, кто был причастен к лечению секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, о претензиях к которым Сталин знал из письма Л.Ф. Тимашук ещё в 1948 г. (см. примечание 29 к главе 5). В конце сентября 1952 г. был арестован лечащий врач Жданова Г. И. Майоров, а также патологоанатом А.Н. Фёдоров*, который подогнал результаты вскрытия соответственно с диагнозом В.Н. Виноградова, В.Х. Василенко и П.И. Егорова, не предполагавшем инфаркт. 18 октября пришли за Егоровым, а за три недели до этого, 27 сентября, на Лубянке оказалась его жена В. Я. Егорова, которую следователи «готовили» для оговора мужа. 4 ноября взяли Виноградова. И только неделю спустя, 11 ноября, Лубянскими узниками стали М.С. Вовси, объявленный затем «главарём сионистской банды врачей-убийц», Б. Б. Коган, а 6 декабря — А.М. Гринштейн, А. И. Фельдман, Л. С. Тёмкин.. .**
Как было принято в те годы, аресты, затрагивавшие представителей интеллектуальной части советского общества, сопровождались параллельной акцией со стороны Главлита — главного цензурного ведомства в СССР. Уже 17 января, через четыре дня после опубликования сообщения об аресте врачей, была подписана «Записка Главлита об изъятии произведений врачей-вредителей и всех работ С. Михоэлса».*** Однако у этой акции была своя специфика — текст «Записки» был растиражирован в сотнях тысяч экземпляров и разослан по всем учреждениям страны. Могу лично засвидетельствовать, что такая бумага под грифом «секретно» появилась и в Скопинской геолого-разведочной партии в Рязанской обл., где я тогда работал, хотя в её библиотечном фонде таких книг не могло быть по определению.
Фамилию Фёдорова, имевшуюся в первоначально подготовленном тексте «Хроники ТАСС», Сталин вычеркнул при его правке.
* Г. В. Костырченко. Тайная политика Сталина. Власть и антисемитизм. — М.: Междунар, отношения, 2001. С. 643, 645, 652.
** ГАРФ, фонд Р-9425, опись 1, ед. хр. 1603, л. 24; см. также сборник «Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС 1958-1964. Документы». - М.: РОССПЭН, 1998. С. 97. С.М. Михоэлс (1890-1948) — известный общественный деятель и великий артист, убитый в Минске органами МТБ СССР по тайному распоряжению Сталина (см., например, «Аргументы и факты», № 19, 1992, с. 5) 13 января 1948 г., двоюродный брат профессора М.С. Вовси, пять лет спустя возглавившего список «убийц в белых халатах». По официальной версии смерть наступила в результате случайного наезда грузовой автомашины. Как «выдающемуся представителю советской культуры», ему были устроены за государственный счёт пышные похороны. Впервые Михоэлс публично объявлен как «известный еврейский буржуазный националист» в упоминавшейся «Хронике ТАСС» ровно через пять лет после насильственной кончины. Оттого его фамилия и оказалась с «врачами-вредителями» в одном документе Главлита. Точное совпадение дат убийства Михоэлса и опубликования сообщения о «деле врачей» — лишнее свидетельство безмерного цинизма и незаурядных режиссёрских способностей диктатора-палача...
«Вестник АН СССР», №9, 1948, с. 21-24. Освобождение Л. А. Орбели от должности академика-секретаря сопровождалось удивительной для подобных случаев безлико-неопределённой формулировкой: «в связи с обсуждением положения в биологической науке».* На том же заседании президиума он был снят с поста главного редактора «Журнала общей биологии».
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 247, л. 7.
Принятые тогда же в отношении Орбели меры воздействия главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев разъяснил 17.7.1950 на общем собрании парторганизации президиума следующим образом: «Центральный орган нашей партии* в течение длительного времени уделял и уделяет внимание учению Павлова. Следовательно, мы должны отсюда делать выводы, что без борьбы мнений, без свободной критики наука не может развиваться. Нужно кончать монополию отдельных учёных. Академик Орбели 15 лет развивал павловское учение не так, как нужно было, не по столбовой дороге шёл, а подчас извращал его и тем самым наносил большой вред».** Подобные репрессалии в стиле сталинского времени не могли не отозваться на близких людях наказуемого. В том же 1950 г. власти организовали сопряжённую атаку на родного брата Леона Абгаровича, тоже действительного члена АН СССР И. А. Орбели, директора Эрмитажа. Его обвинили в «плохом руководстве» музеем, а также в допущении в двух его залах выставки картин французских художников- импрессионистов;*** творчество их тогда предписывалось идеологическими органами рассматривать как пример формалистических изысков, несовместимых с требованиями русской реалистической школы. В 1951 г. И. А. Орбели был вынужден уйти с должности директора Эрмитажа.
Газета «Правда».
* Цитируется по стенограмме собрания; ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 24, л. 84.
** РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 696, л. 15-21.
Л. Г. Лейбсон. Академик Л.А. Орбели. Неопубликованные главы биографии. Ленинград, изд-во «Наука», 1990, с. 155. Обращаясь с письмом к Сталину, Орбели даже предположить не мог, что его адресат был одним из непосредственных вдохновителей организованной травли и автором бредовых домыслов, будто тот «сделал всё ... для того, чтобы своими оговорами и двусмысленностями, безчестным* замалчиванием Павлова и трусливо замаскированными вылазками против него развенчать Павлова и оклеветать его» (см. док. 7.39).
* Так в тексте документа.
«Правда», 16.1.1953, с. 3. Как констатировал впоследствии один из учеников Орбели А. В. Войно-Ясенецкий, «неблагоприятная для Леона Абгаровича ситуация достигла в январе-феврале 1953 года критического уровня».* За три месяца до появления статьи Ю.А. Жданова в «Правде» А. В. Войно-Ясенецкий и З.И. Барбашова, «сотрудники академика Л.А. Орбели», как отрекомендовались они в письме, обратились в октябре 1952 г. к Сталину с просьбой «вмешаться в судьбу академика Орбели, вокруг которого создана тяжёлая обстановка». До вождя письмо не дошло, а было переадресовано из его секретариата в ЦК КПСС, на имя Юрия Жданова.**
Л.А. Орбели в воспоминаниях современников. Ленинград, изд-во «Наука», 1983, с. 60.
* РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 882, л. 59.
Эти негласные распоряжения властей встречали немалое скрытое сопротивление у многих руководителей учебных и научных заведений, выражавшееся в попытках обойти запреты. По свидетельству А. И. Ваксберга, в 1953 г. в очную аспирантуру престижного Всесоюзного института юридических наук не было принято ни одного еврея, но в число заочных аспирантов попали все желающие, включая его самого.* В 1955 г. заочным аспирантом Геологического института АН СССР стал автор этих строк, окончивший курс Московского геологоразведочного института в 1951 г. Попытки заведующего кафедрой угольной геологии проф. А. А. Гапеева оставить в том году меня в очной аспирантуре института, как и следовало ожидать, завершились ничем.
* Арк. Ваксберг. Сталин против евреев. Liberty Publishing House, New York, 1995, c. 354^355.
Обращает внимание, что просьба Силлена, объективно связанная с недостатком достоверной информации о научной деятельности советских учёных-химиков, перекликается с более ранней констатацией секретаря Нобелевского комитета по физиологии и медицине проф. Лильестранда (см. главу 4), который за пять- шесть лет до инициативы Силлена также жаловался на отсутствие в Швеции научной литературы, издававшейся за последние 10^20 лет. Всё это явилось закономерным итогом политики советских властей, заведомо направлявшейся с середины 30-х годов на тотальное свёртывание научных и культурных связей с зарубежными странами.
Карьерный дипломат Н.М. Луньков, занимавший в 1954—1957 гг. ключевые должности в посольстве СССР в Стокгольме, считает, что автором статьи в журнале «Новое время» был сотрудник посольства А.М. Александров (см. док. 7.37). В 1952 г. тот был отозван в центральный аппарат МИД СССР на должность первого секретаря 5-го европейского отдела, то есть перешёл в непосредственное подчинение заведующего отделом А.Н. Абрамова. Естественно, что поступившее из посольства в 1952 г. письмо Силлена не могло пройти мимо него; отсюда и вовремя подоспевшие четыре вырванные страницы из журнала
«Новое время», которые были использованы в качестве приложения к письму Абрамова своему начальству.
Из воспоминаний литературоведа Э.Г. Герштейн: «Самые ужасные для меня времена это было начало пятидесятых — конец сороковых: борьба с космополитизмом. Меня отовсюду выгнали, всё зависло в воздухе, ...а мне объяснял Фейнберг, мой соученик, блестящий пушкинист, что ничего уже не важно, он знает, что строятся лагеря для евреев».*
* Эмма Герштейн. Мемуары. — М.: Захаров, 2002. С. 747.
«Правда», 4.4.1953, с. 2. Вопрос о прекращении «дела врачей» был решён практически сразу после похорон Сталина. Заместитель министра госбезопасности СССР и начальник Следственной части МГБ генерал-майор М. Д. Рюмин, объявленный затем главным фигурантом фабрикации этого дела,* был взят под стражу уже 17.3.1953,** менее чем через две недели после смерти Сталина и почти за три недели до оповещения в печати об освобождении арестованных медиков. Самим узникам объявили об их освобождении в ночь с 3 на 4 апреля, и радиосообщение об этом событии они утром слушали будучи возвращёнными домой.
Фамилия генерала МГБ в качестве такового была обнародована в передовой статье газеты «Правда» 6.4.1953. Головокружительный взлёт по чекистской иерархической лестнице вчерашний подполковник в должности старшего следователя Следственной части по особо важным делам совершил в середине 1951 г., когда на Старой площади, в кабинете заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских кадров ЦК ВКП(б) С.Д. Игнатьева, написал донос на министра МГБ СССР В.С. Абакумова; 13.7.1951 последний был арестован и впоследствии казнён, а на его место в августе того же года был назначен Игнатьев. В период пребывания в кресле замминистра Рюмин и сфабриковал дело о «разветвлённом сионистским заговоре».
* «Исторический архив», № 3, 2002, с. 3. Столь скоропалительный арест Рюмина состоялся по личному приказу Л.П. Берия, который после смерти Сталина был назначен руководителем объединённого Министерства внутренних дел СССР, включившего в себя прежние МВД и МГБ, и пребывал в этой должности до 26.6.1953, когда сам был арестован и впоследствии казнён. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Рюмина к расстрелу 7.7.1954, более чем полгода спустя после казни Берии.
Вот один из примеров оперативного восстановления контактов с шведскими контрагентами. Швеция со второй половины XIX века стала главным партнёром в развитии в России телефонной сети и в создании современной почтамтской службы. Уже в июне 1953 г. министр связи СССР Н.Д. Псурцев, один из наиболее прогрессивных советских руководителей, запросил у МИД СССР информацию, характеризующую «структуру и деятельность почтовой службы Швеции в послевоенный период,... качественные показатели, механизацию эксплуатационных процессов, условия труда почтовых служащих,... взаимоотношения почтового ведомства с контрагентами, привлекаемыми для обслуживания населения...»*
* АВП РФ, фонд 0140, опись 44, папка 177, ед. хр. 35, л. 50.
Кандидатура академика Н.Н. Семёнова рассматривалась в Нобелевском комитете по химии в 1946-1948 и 1950 гг. (табл. 4.1 и 6.1).
М.М. Дубинин, академик-секретарь АН СССР, через два года после конгресса, в 1955 г., был вновь приглашён в Швецию для чтения цикла лекций по твёрдым адсорбентам. В своём отчёте для АН СССР о пребывании в Стокгольме он писал, что «большое внимание к нам проявляла чета Силленов. Мы были приглашены в день приезда на обед в их загородный дом,... они пригласили также на балет в оперный театр, организовали экскурсию по городу; в их компании мы неоднократно обедали или ужинали в ресторанах и т. д. Из поведения и бесед ещё более стало ясно о симпатиях, которые проявляет проф. Силлен к Советской стране. Трудно представить себе, что внимание и заботы... являлись следствием только проявления вежливости».*
* РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 31, л. 43.
С главным учёным секретарём президиума АН СССР А. В. Топчиевым Силлен, а также президент Международного Союза по общей и прикладной химии А. Тизелиус находились в деловой переписке во время подготовки XIII конгресса в Стокгольме. Лауреат Нобелевской премии Тизелиус в 1954 году был вицепредседателем Нобелевского комитета по химии (см. также док. 7.5).
В архивных документах из российских хранилищ обнаружить официальный отклик на это предложение не удалось; вероятно, согласие на него было дано устно. Такой метод рассылки приглашений сохранялся длительное время. По словам исполнительного директора Нобелевского фонда М. Сульмана при беседе с автором в феврале 1998 г., в этот период безымянные приглашения «пачками» ежегодно направлялись в АН СССР и там рассылались по усмотрению руководства Академии. Автору известно также, что такие же «пачки» от Нобелевского комитета по физиологии и медицине регулярно пересылались в Министерство здравоохранения СССР, а оттуда передавались в Академию медицинских наук.
После состоявшегося в октябре 1952 г. XIX съезда ВКП(б) Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков) стала именоваться Коммунистической партией Советского Союза (КПСС).
Для нежелания руководства АН СССР включать этот вопрос в официальную повестку дня заседания президиума имелись веские резоны. Никаких прямых письменных распоряжений директивных структур о запрете членам АН СССР сотрудничать с нобелевскими комитетами не существовало; всё решалось в форме устных рекомендаций. Потому не было и оснований для гласной отмены того, что гласно не запрещалось.
Принятие решений путём устной договорённости, без фиксации в протоколе, прежде всего когда дело касалось «деликатных», неудобных для президиума АН СССР вопросов, являлось обычной практикой во все годы его деятельности. Приведём в качестве ещё одного примера эпизод из 1980 г., когда лауреат Нобелевской премии мира академик А.Д. Сахаров был отправлен в административную ссылку в Горький (см. главу 11). Директор ФИАН, сославшись на решение президиума АН СССР, предложил главному бухгалтеру института прекратить начисление ему зарплаты. Бухгалтер затребовал письменное указание или выписку из протокола заседания президиума. Ни того, ни другого он не получил, поскольку никаких зафиксированных на бумаге постановлений не имелось, и в течение всех семи лет ссылки Сахаров исправно получал полную зарплату. Как резюмировал чешский физик Ф. Яноух, рассказавший об этом эпизоде, «в джунглях брежневского бесправия право вдруг сработало в самой нижней инстанции; бухгалтер спас честь академии...»*
* Сб. «Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове». — М.: Практика, 1996. С. 828.
На сопроводительной записке к письму Силлена, направленной 29.6.1954 Иностранным отделом АН СССР в адрес академика-секретаря Отделения химических наук М.М. Дубинина,* проставлен входящий номер и дата получения этого письма 9.6.1954;** тем самым, письмо, датированное Силленом 10.5.1954, было передано из МИД СССР*** в президиум АН СССР через месяц после его получения в посольстве СССР в Стокгольме.
Удивительная бестактность и грубейшее нарушение требования конфиденциальности со стороны подписавшего записку начальника Иностранного отдела, направившего письмо Силлена на исполнение Дубинину, который упоминается в письме как один из возможных номинантов на Нобелевскую премию 1955 г.
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 17.
** Из МИД СССР письмо отправлено 8.6.1954.
Письмо Виноградова направлено исполняющим обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР К. А. Власовым в адрес заместителя заведующего 3-м европейским отделом МИД СССР С. А. Афанасьева 6.8.1954; на сопроводительной записке за № 1-46-398* имеется ссылка на исходящий номер 1410/Зео от 8.6.1954, принадлежавший сопроводительной записке МИД СССР к письму Силлена.
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 24.
Надзорные органы традиционно испытывали страх, когда речь заходила о направлении за рубеж печатной продукции. Достаточно напомнить о полуанекдотической переписке в 1947 г. по поводу полученной просьбы известного шведского физика нобелевского лауреата М. Сигбана о высылке ему научнопопулярного журнала «Наука и жизнь» со статьёй П.Л. Капицы о жидком гелии (см. док. 6.7-6.8).
Можно предположить, что окончательное решение (устное; см. примечание 19) об отправке подготовленного для Силлена комплекта научных трудов Семёнова было принято на заседании президиума АН СССР 25.12.1954, ближайшем после телефонного разговора главного учёного секретаря президиума АН СССР А.В. Топчиева с отделом науки ЦК ВКП(б) 2.12.1954 (см. док. 7.5).
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 458, л. 180-183. Решение секретариата ЦК КПСС отказать перечисленным пяти физикам в приглашении приехать в Советский Союз и, одновременно, согласиться на приезд четырёх других (американцы Фейнман и Дейсон, Абдус Салам из Пакистана и Кэллен из Швеции) логическим объяснениям не поддаётся. Если итальянца Чини и японца Томо- нагу в ЦК могли продолжать рассматривать как граждан стран, находившихся во время Второй мировой войны по другую сторону фронта, то причём тут Паули, антифашистские взгляды которого никогда не составляли секрета. Если для советского руководства главным противником в холодной войне являлись Соединённые Штаты, то отчего было одобрено приглашение американцев Фейнмана и Дейсона, но отказано в приезде англичанину Эдвардсу и французу Леви. Ответ подобрать затруднительно, и не случайно Румянцев сообщил о своём решении без какого-либо обоснования.
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 47-56. В данной архивной папке хранятся все протоколы заседаний бюро Отделения физико-математических наук АН СССР за 1955 год; выписка из протокола заседания от 1.11.1955, с текстом пункта 19 (док. 7.19), хранится в архиве РАН также среди документов Иностранного отдела АН СССР (фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 32).
На заседании бюро Отделения физико-математических наук АН СССР 1.11.1955, в соответствии с записью в протоколе №13, присутствовали, кроме академика-секретаря Отделения М.А. Лаврентьева и секретаря бюро А.Н. Лобачева, члены бюро академики Л.А. Арцимович, Г.В. Курдюмов, П.Л. Капица, члены-корреспонденты И.М. Векуа, М.Г. Мещеряков, Э.Р. Му- стель, доктор физико-математической наук И. И. Новиков, приглашённые академик П.С. Александров, член-корреспондент М.С. Молоденский, доктор физико-математических наук С. В. Фомин, а также, от ЦК КПСС, кандидат физико-математических наук А. С. Монин.*
* Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 178.
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 188. Скорее всего, пункт 18, по оперативным обстоятельствам, также был включён в текст протокола задним числом. Подобная практика была широко распространена в советских учреждениях.
Топчиев по образованию был химиком-органиком, и это, несомненно, благоприятствовало личным контактам с ним Силлена. Кроме того, в процессе подготовки в 1953 г. XIII Международного конгресса по общей и прикладной химии Силлен, как секретарь физико-химической секции конгресса, находился в переписке с Топчиевым. Во время личных контактов в декабре 1955 г. Силлен, надо думать, доходчиво сумел объяснить собеседнику, почему проволочки с советской стороны помешали ему своевременно подготовить на этот год номинацию на Н.П. Семёнова.
После вынужденного ухода со Старой площади Румянцев был переведён на редакторскую работу и на тех постах мастодонта «холодной войны» уже не напоминал. Предварительно побывав в кресле главного редактора органа ЦК КПСС «Коммунист» и шеф-редактора издававшегося в Праге теоретического журнала коммунистических и рабочих партий разных стран «Проблемы мира и социализма», он в ноябре 1964 г., через три с небольшим недели после падения Хрущёва, был назначен на ключевую номенклатурную должность главного редактора газеты «Правда». На предыдущих редакторских должностях Румянцев успел зарекомендовать себя человеком либерального образа мыслей и в журналистской среде его появление в «Правде» было воспринято с энтузиазмом. Вот что записал 9.11.1964 в своём дневнике член редколлегии «Нового мира» В. Я. Лакшин: «Некоторые либеральные веяния. Пришёл в „Правду“ главным редактором Румянцев, взамен Сатюкова. Карякин,* работавший с ним в Праге, отзывается о нём хорошо. „Октябристы (сторонники фундаменталистско-коммунистического литературного журнала «Октябрь» — авт.) вряд ли за шампанским посылают“, — прокомментировал Твардовский это назначение».** Подобная амбивалентность в позиционировании одного и того же лица — родовая мета тоталитарного режима, когда должность полностью подминает под себя человека, вынуждая его на такие недостойные поступки и действия, какие не отвечают присущим ему внутренним нравственным побуждениям.
Ю.Ф. Карякин, публицист и литературовед, один из видных «шестидесятников» — непримиримых противников ползучей реставрации сталинизма, которую, после прихода к власти Брежнева, исподволь готовили идеологические подручные секретаря ЦК М.А. Суслова.
* В.Я. Лакшин. «Новый мир» во времена Хрущёва: Дневник и попутное. — М.: Книжная палата, 1991. С. 255.
Информация Лунькова, для рассматриваемой темы весьма ценная сама по себе, одновременно требует дополнительных комментариев. Во-первых, в ней явно
просматриваются следы настойчивых контактов с советским посольством неутомимого Л. Г. Силлена; в ином случае откуда бы знать Лунькову о присутствии в номинационных списках 1956 г. кандидатуры Н.Н. Семёнова. С другой же стороны, в приводимой триаде «Хрущёв-Эрландер-Семёнов» в очередной раз засвечивается застарелая, со времён А.М. Коллонтай, болезнь советской дипломатии — генетическое невосприятие ею самой возможности независимости нобелевских учреждений от власть предержащих и полного отсутствия у короля или премьер-министра каких-либо рычагов для вмешательства в процесс выбора очередных лауреатов Нобелевской премии.
См.: В.О. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. — М.: Либерея, Раритет, 1995. С. 321.
П.Л. Капица. Письма о науке. Изд-во «Московский рабочий», 1989, с. 314-319.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 34-36; см. также газету «Куранты», 29.7.1994, с. 9.
C.N. Hinshelwood. The Kinetics of Chemical Change in Gaseous Sistems, 1926.
Архив РАН, фонд 2, опись 6a, ед. хр. 136, л. 7.
Официально перенос банкета из Золотого зала Ратуши в зал приёмов Шведской Академии был обнародован следующим образом: «В свете международного положения и трудностей, испытываемых в настоящий момент многими государствами, заставило провести банкет, по случаю присуждения премий, с ограниченным числом лиц, получившим специальные приглашения. Он состоится в Большом зале приёмов Шведской Академии, называемом „залом Биржи"».* Решение об изменении места проведения банкета правление Нобелевского фонда приняло в оперативном порядке, без созыва специального заседания членов правления.**
Les prix Nobel, 1956, р. 46. Stockholm, 1957.
* Последнее, перед церемониалом 10 декабря 1956 г., заседание правления Нобелевского фонда происходило в сентябре.
По словам Л. Н. Семёновой, родители летели в Стокгольм вместе с послом Швеции в Москве и его супругой. Последняя и рассказала Наталье Николаевне, что на церемонии следует быть не в тёмном вечернем платье, которое имелось у неё, а в сером. Такое платье было приобретено в Стокгольме.*
* Чета Сульманов официально сопровождала чету Семёновых на Нобелевский фестиваль. По правилам, принятым в МИД Швеции, только один из послов, аккредитованных в странах, чьи граждане в данном году удостоились нобелевских наград, может прибыть на церемонию их вручения. Для Советского Союза премия 1956 г. была первой, и потому выбор посла Швеции в СССР для участия в церемониале был очевиден.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 49, л. 34-37, 41.
В док. 7.31 упомянуты только трое из четырёх номинантов; фамилия академика Арбузова отсутствует. В записи на оригинале представления на Арбузова даётся следующее разъяснение: «ЦК КПСС 26.1.56 было дано согласие Академии наук СССР на представление акад. Арбузова А.Е. на соискание Нобелевской премии по химии. Об этом было т. Топчиеву сообщено.* 24.1.57. Инструктор Отдела науки, вузов и школ ЦК КПСС В. Смирнов. 25.1.57. Н. Глаголев».**
См. док. 7.26.
* РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 51, л. 24.
0 К числу таких попыток, которые инициировались органами госбезопасности, можно отнести появление осенью 1958 г. постановления ЦК КПСС «О мероприятиях по сохранению государственной тайны». Это непубликовавшееся в открытой печати постановление было зачитано и обсуждено на собраниях во всех парторганизациях страны. На партийном собрании в президиуме АН СССР, состоявшемся 30 октября 1958 г., секретарь парткома заострил внимание на том, что «за границу направляются без согласования с отделениями книги, на которых ранее стоял гриф „секретно" или „для служебного пользования"». Докладчик при этом имел в виду проходившее в конце 40-х гг. огульное засекречивание огромного массива печатной продукции, в том числе и той, что публиковалась в 20-30-х гг., и потому имелась за рубежом в фундаментальных книжных хранилищах (см. примечание 22 к главе 6). Приведённый оратором пример такого рода только лишний раз проиллюстрировал абсурдность последних лет сталинского правления: члену-корреспонденту АН СССР радиохимику И.Е. Старику было поставлено в вину, что тот переслал за рубеж брошюру из серии «Вопросы советской науки» «Геохронологическая шкала СССР».* Это издание действительно засекречивалось в конце 40-х гг., хотя касалось оно сугубо научных проблем датирования геологических формаций. Заодно с геохронологией оратор предъявил тому же учёному ещё один счёт — отправку им коллеге за рубеж недавно изданного юбилейного сборника «35 лет Радиевого института»,** свободно распространявшегося через книготорговую сеть.
Полмесяца спустя, 13 ноября, на таком же собрании в Объединённом институте ядерных исследований в Дубне один из выступавших разглядел криминал в опубликовании в городской газете «За коммунизм» рапорта сотрудников Лаборатории высоких энергий о выполнении принятых ими обязательств, по прочтении которых «можно представить полные данные о состоянии синхрофазотрона», а также информацию «о переводе синхрофазотрона на дейтронный вариант»***
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 69, л. 123.
* 35 лет Радиевого института им. В. Г. Хлопина АН СССР (под редакцией И.Е. Старика). Ленинград, изд-во АН СССР, 1957.
** ЦАОДМ, фонд 7913, опись 1, ед. хр. 2, л. 60.
Документ 7.1
Из протокола открытого партийного собрания парторганизации Института физических проблем АН СССР1 26.2.1953.
I
Из ответов на вопросы участников собрания по докладу заместителя директора института М. И. Малкова о работе с кадрами.
Вопрос. Какие меры приняты для обсуждения лекций Ландау в тех лабораториях, в которых они нс обсуждаются?2
Ответ. По вопросу организации обсуждения лекций Ландау в лабораториях дирекция беседовала с заведующими лабораториями. Считаю, что эти лекции обязательно надо обсуждать.
Вопрос. Почему нет ни одного аспиранта в Теоретическом отделе.3
Ответ. Аспирантов-теоретиков очень трудно набирать. Это очень большая работа. Есть один кандидат, которого мы ждём полтора года. Мы при™
лагаем все меры, чтобы он был направлен к нам, но пока полной уверенности в положительном исходе нет.
ЦАОДМ, фонд 995, опись 1, ед. хр. 10, л. 12.
II
Выступление академика Л.Д. Ландау.
Меня обвиняют в недостаточной подготовке кадров. Этот вопрос имеет две стороны. С одной стороны, следует иметь в виду, что среди физиков-теоретиков из руководящих кадров свыше половины моих учеников.5 С другой стороны, в последнее время подготовка кадров по теоретической физике ведётся недостаточно. Имеются большие трудности в наборе аспирантов, мы стараемся их преодолеть; так как все кандидаты, зачисленные в Институт, найдены нами, но поскольку я нс веду преподавания в высших учебных заведениях,6 мне трудно их подобрать в достаточном количестве. Хороших студентов преподаватели стараются взять себе. Сейчас Лифшиц7 преподаёт; может быть, с этим будет легче. Но преодолеть все трудности мы нс имеем возможности, так как не всё зависит от нас. Например, мы нашли двух кандидатов в теоретическую аспирантуру. Один нам направлен, а второй — неизвестно, будет ли направлен нам.
Там же.
III
Из выступления члена-корреспондента АН СССР
А. И. Шальникова.
...О работе семинара.8 Доклады на семинарах делались плохо. Прочтут статью и кое-как её расскажут. Правда, бывали и хорошие примеры, но в результате общей плохой подготовки к семинарам их пришлось прекратить и организовать вместо них лекции Ландау. О том, что общий уровень младших научных сотрудников очень низок, говорит тот факт, что их заставляют индивидуально прорабатывать лекции Ландау.
Там же, л. 13.
IV
Из выступления недавнего аспиранта Ландау В. Т. Хозяинова9
Метод воспитания молодых научных работников Льва Давидовича отличается от обычного и характеризуется тем, что представляется возможность для самостоятельной работы. Это приводит к тому, что кончающие аспирантуру у Ландау могут работать вполне самостоятельно, чего нельзя сказать о других учёных. Естественно, что нс каждый может справиться с теми трудностями, которые возникают в процессе учёбы, и нс каждый может удовлетворить высоким требованиям Л.Д.10
Там же, л. 20.
На открытых партийных собраниях могли присутствовать все желающие, а не только члены ВКП(б)-КПСС.
Цикл лекций Л.Д. Ландау об основах теоретической физики был организован дирекцией института для аспирантов и младших научных сотрудников. Предполагалось, что после каждой из лекций слушатели должны были творчески обсудить доложенный материал в своих подразделениях.
То есть в отделе, который возглавлял Ландау.
Речь идёт об И.Е. Дзялошинском, в тот момент дипломнике физического факультета Московского университета. Его талант теоретика привлёк внимание Ландау, читавшего курс теоретической физики на факультете, когда тот учился ещё на 3-м курсе. Препятствием для поступления в аспирантуру ИФН АН СССР являлся его «пятый пункт». В 1953 г., после смерти Сталина, Дзялошинский сдал теоретический минимум* и в следующем году был зачислен в Теоретический отдел, а в 1957 г. успешно защитил кандидатскую диссертацию.
* Экзамен, который Ландау принимал у любого из желающих по специально разработанной им программе, включавшей полный курс теоретической физики. За период с 1933 по 1961 гг. успешно смогли сдать такой экзамен только 43 человека (А.М. Ливанова. Ландау. — М.: Знание, 1983. С. 78).
То есть сдавших ему теоретический минимум.
Ландау был уволен из Московского университета на волне прогрессировавшего государственного антисемитизма с 1 сентября 1952 г.
Е.М. Лифшиц, впоследствии академик. Соавтор Ландау по «Курсу теоретической физики». Был уволен из Московского университета одновременно с Ландау. После этого в течение четырёх лет преподавал физику в 1-м Московском педагогическом институте имени В. И. Ленина.* В рассматриваемый промежуток времени в ИФП АН СССР работали в качестве младших научных сотрудников несколько выпускников педагогического института.
* Сведения, излагаемые в примечаниях 6 и 7, сообщены автору вдовой Е.М. Лифшица З.И. Горобец.
Упомянутый семинар был организован в ИФП АН СССР для аспирантов и младших научных сотрудников с целью ознакомления с новейшими достижениями мировой физики.
В.Т. Хозяинов защитил кандидатскую диссертацию 10.1.1953.
Выступление Хозяинова в протоколе собрания зафиксировано как справка по поводу высказывания одного из участников собрания, что Ландау уделяет мало внимания своим аспирантам.
Документ 7.2
Заведующий 5-м европейским отделом МИД СССР А. И. Абрамов члену коллегии МИД СССР Г.М. Пушкину, от 9.2.1953, № 238/5ео.
По сведениям, полученным посольством СССР в Швеции от члена правления союза обществ «Швеция-СССР» Пальмер, профессор неорганической химии Стокгольмской высшей технической школы Силлен намерен предложить комитету по нобелевским премиям1 кандидатуру советского учёного на присуждение нобелевской премии в 1953 году.
Силлен выразил желание получить предложения на этот счёт из Советского Союза с указанием перечня научных работ выдвигаемого кандидата, а также с указанием времени и места опубликования.
Как известно, шведский нобелевский комитет в выборе кандидатов на нобелевскую премию проявляет свою реакционность и враждебность Советскому Союзу. Комитет за всё время своего существования нс присудил премии ни одному из советских учёных. Реакционный характер Нобелевского комитета разоблачался в нашей прессе.2 В послевоенный период шведы неоднократно (1947, 48, 49) предлагали советским учёным принять участие в выдвижении кандидатов на получение нобелевской премии.3 Однако участие советских учёных в этом деле было признано нецелесообразным.4
В связи с вышеизложенным считал бы целесообразным на предложение Силлсна нс реагировать, о чём сообщить посольству.
В случае непосредственного обращения Силлена в посольство считал бы целесообразным обсудить этот вопрос дополнительно, в зависимости от формы обращения Силлена.
Прошу Ваших указаний.5
АВП РФ, фонд 0140, опись 44, папка 177, ед. хр. 35, л. 1.
Как и в предыдущих случаях, приводившихся в других главах, здесь также под понятием «Нобелевский комитет» имеются в виду учреждения-наделители нобелевских премий, в данном случае Королевская академия наук и Каролинский институт.
Подчёркивания карандашом здесь и ниже сделаны адресатом и указывают на то, что показалось ему наиболее важным в письме.
См. главу 4.
В этой фразе фактически признаётся, что двухлетняя бюрократическая круговерть вокруг просьб секретаря Нобелевского комитета по физиологии и медицине Г. Лильестранда сообщить комитету фамилии потенциальных номинаторов из числа московских профессоров медицины для отправки в их адрес приглашений, была осознанной акцией идеологических служб Старой площади (см. главу 4 и док. 4.20-4.25 и 4.28-4.35).
В правом верхнем углу документа — штамп секретариата Пушкина с той же датой получения 9.2.1953 и входящим номером 887-ГП. Записей адресата на письме нет, не считая подчёркиваний. Лишь внизу имеется распорядительная запись: «Информируйте Посольство. 24/IV.53» с неразборчивой подписью, заведомо не принадлежавшей ни автору письма, ни адресату. Скорее всего, она появилась через два с половиной месяца после составления документа, по устному распоряжению одного из них.
Документ 7.3
Профессор неорганической химии Стокгольмской высшей тех™ нической школы Л. Г. Силлен 2-му секретарю посольства СССР в Швеции С. С. Никольскому; даты нет.1
В течение последних лет я в разных местах встречал рефераты исследовательских работ, выполненных А. К. Бабко (Академия наук Украинской
ССР).2 Так как они касаются той области исследований, в которой работаю я сам (равновесие между ионами в растворах), то я охотно желал бы установить текущий обмен оттисками научных работ с проф. Бабко, а, возможно, также переписку. В связи с этим я был бы Вам благодарен, если бы Вы через ВОКС ответили мне на следующие вопросы: а) по какому адресу следует направлять оттиски и письма проф. Бабко, чтобы они наверняка были им получены; б) на каком языке лучше всего писать проф. Бабко? Проф. Бабко может отвечать по-русски, на котором я могу сносно читать.3 Я мог бы также писать на ломаном русском языке, но у меня нет машинки с русским шрифтом. Мой почерк, к сожалению, весьма неразборчив как на русском, так и на шведском языке; в) в будущем наверняка может случиться, что я захотел бы установить контакт с каким- нибудь русским исследователем, приблизительный адрес и имя которого я знаю. Могу ли я в таких случаях затруднить Вас или Вы посоветуете мне вместо этого обратиться к каким-либо другим властям?
Перевод с английского языка С. С. Никольского.
АВП РФ, фонд 0140, опись 37, папка 64, ед. хр. 37, л. 2.
Оригинал письма на английском языке не обнаружен. На тексте перевода, сделанного секретарём посольства СССР в Швеции, дата не проставлена. Однако имеется дата отправления сопроводительной записки к данному письму, подписанной Никольским, на имя заведующего отделом скандинавских стран ВОКС Г.П. Шумилова — 9.1.1951, №830/6 шв.* Тем самым, письмо Силлена можно датировать или второй половиной декабря 1950 г. или первыми числами января 1951 г.
* Там же, л. 1.
Специалист в области химии координационных соединений и аналитической химии, зав. отделом аналитической химии Института общей и неорганической химии АН УССР.
В мемориальном кабинете при кафедре неорганической химии Стокгольмского технологического института нынешний заведующий кафедрой проф. И. Гренте продемонстрировал в 1998 г. автору полку книг по химии на русском языке, принадлежавших покойному Силлену.
Документ 7.4
Профессор Л. Г. Силлен атташе Посольства СССР в Швеции Г. А. Зарайскому, от. 10.5.1954.
Я пишу к Вам с тем, чтобы получить от Вас помощь и совет в очень важном деле. Как вы знаете, я один из тех, кто имеет честь выдвигать кандидатов на Нобелевскую премию. Давно уже считается недостатком тот факт, что, несмотря на огромное количество ценных работ, осуществлённых в Советском Союзе, нет ни одного лауреата Нобелевской премии, после Павлова, из числа советских учёных. Тем нс менее, ответственность за такое положение лежит нс только на шведской стороне, ведающей нобелевскими премиями.
Во-первых, как Вы знаете, между шведскими и советскими научными работниками существуют лишь весьма ограниченные связи. Поэтому, с шведской точки зрения, очень трудно судить, является тот или иной советский учёный сам творческим работником такого типа, для которых предназначены нобелевские премии, или же он -- только способный администратор, умеющий выбирать талантливых помощников. Кроме того, как Вы знаете, в последние годы большинство советских работ были изданы на русском языке и, таким образом, нс были легко доступны большинству членов нобелевских комитетов.
Нобелевский комитет неоднократно обращался через советскую Академию наук ко многим советским учёным с целью получения помощи в выборе достойных кандидатов на нобелевские премии. Такие письма по окончании Второй мировой войны посылались каждый год, один год через ВОКС, другой через посольство — обычно по почте. Похоже, однако, что эти запросы остались без ответа.1
Теперь я подхожу к тому пункту, по которому прошу Вашей помощи и совета. Можете ли Вы достать, во-первых, сборник оттисков научных работ Н.Н. Семёнова и М.М. Дубинина; во-вторых, жизнеописание этих учёных. Я имею в виду, что один из них может быть предложен в качестве кандидата на получение Нобелевской премии по химии в 1955 году — Семёнов за его работу в области кинетических цепных реакций, Дубинин за работу по твёрдым адсорбентам; если я выдвину одного из них, то знаю, что Комитет захочет получить эту информацию.
Дубинин и Семёнов, подобно мне, являются физико-химиками, так что для меня будет естественно выдвинуть одного из них; и вряд ли я смогу выдвинуть кого-то другого, далёкого от моей сферы деятельности, как например, органика или физика, хотя я знаю, что и среди них в Советском Союзе имеются достойные лица. Было бы хорошо, если бы получение необходимых справок было осуществлено так, чтобы эти учёные нс знали, для чего это делается, ибо только один из них, самое большее, может получить Нобелевскую премию в каком-либо году. И если они нс будут знать об этом, то никто не будет разочарован.2
Хотя я действую по собственной инициативе, я имею основания полагать, что хорошо обоснованное предложение будет весьма серьёзно и благожелательно рассмотрено Нобелевским комитетом.3
Приготовления по присуждению Нобелевской премии всегда занимают значительное время, поскольку проводится обсуждение научных заслуг каждого кандидата и сопоставление их качеств.
Хотя основное обсуждение кандидатур на премии за 1955 год начнётся только в январе 1955 года,4 я должен заранее приготовить обзоры, переводы и т.п. и распространить их среди различных членов Комитета. Возможно, я уже говорил Вам,5 что я довольно сильно загружен преподавательской и исследовательской работой. Было бы очень хорошо, если Вы смогли бы ответить мне на первый вопрос в течение месяца или двух; тогда я имел бы достаточно времени для этой работы, которая лишь увеличит шансы на скорый успех.
Мой второй вопрос следующий: какой совет я должен дать Нобелевскому комитету на последующие годы; каким учёным Советского Союза должны они (члены Комитета -- примечание переводчика) писать с целью получения предложений по выдвижению кандидатур на соискание Нобелевской премии. Возможно, мне следует подчеркнуть, что Нобелевский комитет никогда нс посылает запросы в академии или другие организации, а только индивидуально учёным.
Однако Комитет, конечно, может написать всем физикам и химикам советской Академии наук и их руководителям, подобным академику Топчиеву;6 советские учёные, разумеется, свободны отвечать индивидуально или же письмами, подписанными более чем одним учёным.
Желательно, чтобы Ваш ответ на второй вопрос прибыл сюда самое позднее в середине августа 1954 г., поскольку в сентябре должны быть сделаны уже первоначальные представления.7
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 65-68.8
См. док. 4.1, 4.2, 4.10, 4.20, 4.32, 7.2.
См. сноску * в примечании 20 к данной главе.
К этой фразе эксперта Нобелевского комитета Силлена следует отнестись с полным доверием. Предложение им в 1953 г. кандидатур Семёнова и Хиншелвуда было бы встречено членами комитета по химии более чем благожелательно. Об этом явно свидетельствуют как содержание табл. 6.2, так и сведения, обобщённые в сопровождающем её тексте. Если бы не искусственные идеологические нагромождения, злонамеренно создававшиеся в Москве на излёте позднесталинской эпохи...
Имеется в виду предварительная селекция поступающих в Нобелевский комитет номинаций, поскольку приём последних на соответствующий год прекращается только с 1 февраля.
Перед тем, как написать данное письмо, Силлен имел предварительную беседу с адресатом письма.
А. В. Топчиев в 1954 г. являлся главным учёным секретарём президиума АН СССР.
См. примечание 17 к данной главе.
Перевод с английского языка; подлинник на английском языке хранится в архиве РАН, фонд 5 79, опись 1, ед. хр. 639, л. 23 (с оборотом).
Документ 7.5
Академик-секретарь Отделения биологических наук АН СССР А. И. Опарин в ЦК КПСС, от 30.11.1954, № 252с.
Во время своего пребывания в Швеции (на сессии Всемирного Совета Мира, 18-25 ноября 1954 г.) я был приглашён проф. А. Тизелиусом посетить его институт биохимии в гор. Уппсала. А. Тизелиус является вицепрезидентом комитета по нобелевским премиям.1 После осмотра института он познакомил меня с другим членом этого комитета -- химиком™
органиком проф. Фредга и завёл речь о нобелевских премиях. Он указал, что члены Нобелевского комитета, с которыми он предварительно говорил, считают ненормальным то положение, что Советский Союз нс принимает участия в этих премиях, хотя, как известно, академик Павлов был нобелевским лауреатом. По статуту нобелевские премии являются международными и поэтому комитет заинтересован в том, чтобы отдельные учёные или научные учреждения СССР выдвигали советских исследователей или исследователей других стран (если это они найдут нужным) на соискание премий по физике, химии, биологии и медицине.2 Кроме того есть премия по литературе и премия мира, но последняя присуждается нс комитетом, а парламентом.3 Нобелевский комитет4 неоднократно посылал соответствующие предложения и отдельным учёным, и научным учреждениям, и непосредственно, и через посольство, но ответа не получал. Сейчас он вновь официально ставит этот вопрос и просит сделать соответствующие представления.
Я ответил, что передам сообщённое мне предложение Академии наук СССР, но считаю, что Комитет должен прислать на имя Академии наук СССР письменное предложение и статут премии, так как для представления требуется точное соблюдение определённых правил. С этим проф. Тизелиус и проф. Фредга вполне согласились и сообщили, что срок представления -- 31 декабря.5
Доводя до Вашего сведения этот разговор, прошу Ваших указаний. Подробный отчёт о посещении мною исследовательских институтов и шведской Академии наук я представил Президиуму АН СССР. Должен отмстить, что всюду, где я был, я встречал со стороны шведских учёных подчёркнутое внимание и желание установить возможно более тесную связь с советскими учёными.
29 ноября я доложил всё изложенное в этой записке президенту АН СССР акад. А.Н. Несмеянову. От него я узнал, что предложение о предоставлении нобелевской премии недавно было получено акад. Ю.Б. Харитон (физик), который просил совета у А.Н. Несмеянова, как ему в этом отношении поступить.6
В нижней части первого листа письма запись от 2.12.1954 заведующего сектором отдела науки ЦК КПСС А.Н. Черкашина: «Главный учёный секретарь президиума АН СССР тов. Топчиев сообщил, что президиум АН СССР рассмотрит письмо акад. Опарина и свои предложения доложит ЦК КПСС».
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 463, л. 209-210.
Неточность: вице-председателем Нобелевского комитета по химии.
Третья премия называется премией по физиологии и медицине.
По премии мира также существует Нобелевский комитет.
Здесь, как и в других документах, исходивших из советских организаций, под «Нобелевским комитетом» подразумевались учреждения-наделители, состоявшие в системе Нобелевского фонда.
Ошибка: последним сроком представления номинаций является 31 января.
Академик Ю.Б. Харитон, физик-атомщик, был одним из 29 членов АН СССР, включённых руководством АН СССР в список номинаторов нобелевских комитетов по физике и химии при Королевской академии наук (см. док. 7.15).
Документ 7.6
Исполняющий обязанности академика-секретаря Отделения химических наук АН СССР А.П. Виноградов атташе посольства СССР в Швеции Г.А. Зарайскому, июль 1954 г., № 141-64)
Я ознакомился с любезным письмом профессора Л. Г. Силлена от 10 мая с.г., адресованном на Ваше имя. Прошу Вас заверить профессора Силлена в том, что участие в конкурсе на соискание Нобелевской премии мы считаем большой честью для учёного. По статуту о нобелевских премиях право выдвижения кандидатов предоставляется известным учёным-шведам.2 Мы охотно поможем шведским учёным при выборе ими достойных кандидатов. Отвечаю конкретно на два вопроса, поставленные в письме профессора Силлена.
Академик Н.Н. Семёнов в настоящее время в Москве, и мы, по просьбе профессора Силлена, подбираем его труды и биографические данные. Вскоре, вслед за письмом, мы их вышлем Вам для передачи профессору Силлену.3
Что касается второго вопроса о том, каким советским учёным нужно писать, чтобы получить предложения о кандидатах на Нобелевскую премию, то предварительно я считал бы правильным более широкое оповещение учёных Советского Союза от лица Нобелевского комитета и доверенных лиц о правилах выдвижения кандидатур. Тогда, несомненно, среди научной общественности Советского Союза возникло бы известное мнение по этому вопросу, что облегчило бы задачу выдвижения кандидатов уполномоченным от шведских учёных.4 Это, конечно, ни в коей мере нс исключает возможности обращения со стороны Нобелевского комитета к отдельным учёным Советского Союза за советом.
Прошу передать мою благодарность профессору Силлену за проявленное им внимание и интерес к этому делу.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 69.
Письмо направлено в МИД СССР 6.8.1954 (см. примечание 21 к данной главе). 2 Судя по тексту, автор ошибочно полагал, что право номинирования претендентов на Нобелевскую премию принадлежит исключительно шведским учёным, а их иностранные коллеги могут выступать лишь в роли консультантов номинаторов-шведов.
Отсылка материалов, обещанных Силлену, задержалась до конца 1954 г. из-за отсутствия санкции ЦК КПСС; ускорило получение санкции обращение в ЦК акад. Опарина (док. 7.5).
См. примечание 2 к данному документу.
Документ 7.7
Профессор Л. Г. Силлен профессору А.Ф. Вестгрену, председателю Нобелевского комитета по химии (без даты).1
Первый секретарь Советского посольства в Стокгольме Истомин на днях сообщил мне по телефону, что советская сторона выдвигает на получение Нобелевской премии 1955 года Семёнова и Дубинина. Официальное сообщение поступит позднее. Поскольку прохождение всех официальных документов требует там2 много времени, я хочу уже сейчас информировать об этом. Если в этом вопросе я мог бы быть в чём-то полезным, например, помочь как переводчик,3 то я в твоём распоряжении.
Я сам думаю внести предложение о присуждении премии Хиншслвуду и Семёнову.4 Дубинин проделал, разумеется, по-настоящему новаторскую работу в области сорбирующих веществ и продемонстрировал наилучший и более многосторонний подход в работе с пористыми сорбентами (активированный уголь, силикагель и др.), чем западные учёные, которых я знаю. Однако, исследования Дубинина настолько свежи, что ещё мало известны всем тем, кто работает в этой области на Западе. Играет роль и языковой барьер. По-видимому, требуется определённое время, чтобы этот вопрос окончательно созрел.
Архив Л. Г. Силлена в Стокгольмском технологическим институте (перевод с шведского языка).5
Наиболее вероятная дата настоящего письма — август или не позднее первой половины сентября 1954 г., поскольку упоминаемый здесь телефонный разговор с первым секретарём посольства СССР в Швеции мог произойти только в упомянутый промежуток времени (см. также док. 7.8).
То есть в Советском Союзе.
Силлен читал и немного говорил по-русски.
Решение вполне закономерное, если вспомнить о благожелательном отношении Нобелевского комитета по химии к обоим номинантам ещё при первых обсуждениях их кандидатур в 1946 и 1947 гг. (см. главу 4).
Ксерокопии док. 7.7 и 7.8 получены автором в феврале 1998 г. от проф. Ингмара Гренте, заведующего кафедрой физической химии, которой, до безвременной кончины в 1970 г., руководил проф. Силлен.
Документ 7.8
Профессор Л. Г. Силлен первому секретарю посольства СССР в Швеции С.Н. Истомину, от 19.9.1954.
При этом возвращаю два экземпляра фотокопий списков работ академиков Дубинина и Семёнова. Проверка того, какие работы имеются в шведских библиотеках, заняла больше времени, чем предполагалось. Работы, которые можно найти в Швеции, помечены в списках прямой чертой сбоку. Работы, помеченные скобкой, для данного вопроса нс требуются или уже доступны, будучи переведёнными на другие языки. Наконец, работы, против которых стоит знак стрелки, весьма желательно получить
в нескольких экземплярах и в оригинале. Можно сделать фотокопии или микрофильмы. Что касается небольших печатных материалов, наверно микрофильмы были бы наиболее удобной формой для советских библиотечных работников. Очень хорошо было бы получить работы Дубинина,1 опубликованные после 1949 года, и Семёнова — после 1946 года (этими годами заканчиваются списки).2
Благодарю Вас за помощь в этом деле.3
Архив Л. Г. Силлена в Стокгольмском технологическом институте (перевод с шведского языка).
Силлен посчитал некорректным не упомянуть здесь Дубинина в качестве потенциального номинанта на премию 1955 года, хотя ко времени написания этого письма уже остановился на кандидатуре Семёнова.*
* См. док. 7.7.
Тем самым в список работ Семёнова оказалась невключённой только что изданная капитальная его монография: «О некоторых проблемах химической кинетики и реакционной способности». — М.: Изд-во АН СССР, 1954.
В дальнейшем у Силлена установились с Истоминым добрые деловые отношения. В письме от 23.11.1954, текст которого также хранится в его архиве, написанном после состоявшегося посещения Истоминым Технологического института, Силлен сообщил об отправке в адрес посольства некоторых обзорностатистических материалов об этом учебном заведении, в том числе, как писал он Истомину, «экземпляр альбома Гюллерса „Технологический институт в фотографиях". У меня было два экземпляра, но я с удовольствием отдаю один Вам. К сожалению, я замарал его своим именем на титульном листе. Если альбом представляет интерес, то можете оставить его себе или направить в Москву, решайте сами».
Документ 7.9
Исполняющий обязанности академика-секретаря Отделения химических наук АН СССР А.П. Виноградов атташе посольства СССР в Швеции Г. А. Зарайскому, август 1954.х
В дополнение к моему предыдущему письму я направляю Вам материалы на академика Н.Н. Семёнова: 1) биографию Н.Н. Семёнова; 2) избранные труды Н.Н. Семёнова (книга и 31 оттиск).2 Обращаюсь к Вам с просьбой передать всё это профессору Л. Г. Силлену, упомянув, что книгу (имеющуюся у нас в весьма малом количестве экземпляров)3 и оттиски (в особенности некоторые статьи) мы заинтересованы, по миновании в них надобности, получить обратно.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 70.
Письмо отправлено не было.
Список приложений к письму не публикуется.
Инструктор отдела науки и вузов ЦК КПСС В. Смирнов сделал 27.1.1956 на док. 7.9 следующую запись: «Книга Н.Н. Семёнова „О некоторых проблемах химической кинетики и реакционной способности" возвращена в АН СССР по почте».*
* РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 33.
Документ 7.10
Вице-президент АН СССР К. В. Островитянов и главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев в ЦК КПСС, от 3.9.1954, № ИО-2/0253.
В Академию наук СССР через Министерство иностранных дел СССР обратился профессор Королевского технологического института Швеции, член комитета по присуждению Нобелевской премии в области химии Силлен1 с предложением о выдвижении кандидатов из числа советских учёных-химиков на соискание Нобелевской премии за 1955 год. В своём письме Силлен сообщил, что в качестве кандидатов на Нобелевскую премию из числа советских учёных-химиков могут быть представлены академики Семёнов Н.Н. и Дубинин М.М. Академией наук СССР подготовлены материалы, касающиеся научной деятельности известного советского учёного-химика академика Семёнова Н.Н.2
В связи с предложением проф. Силлена Президиум АН СССР просит разрешить передать через МИД СССР профессору Силлену, в соответствии с его просьбой, упомянутые выше материалы.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 64.
Проф. Силлен не был членом Нобелевского комитета по химии.
Краткая справка о научных трудах Н.Н. Семёнова в области химической кинетики, составленная его коллегами по Институту химической физики АН СССР В.Н. Кондратьевым, Н.М. Эмануэлем и В. В. Воеводиным, направлена в Иностранный отдел АН СССР 10.9.1954.*
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 27.
Документ 7.11
Главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев в ЦК КПСС, от 21.9Л954, № ИО-2/02506. В дополнение № ИО-2/02353 от 3.9.1954.
Академия наук СССР при этом направляет Вам справку о научных работах академика Н.Н. Семёнова в области химической кинетики, а также ряд его работ, которые Академия наук СССР могла бы направить в Нобелевский комитет в связи с его предложением выдвинуть кандидатуру из числа советских учёных-химиков на соискание Нобелевской премии за 1955 год.1(
Приложение, по миновании надобности, прошу возвратить.2
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 73.
Неточность. Это предложение делалось не Нобелевским комитетом по химии, а одним из экспертов комитета, профессором Силленом.
Просьба исполнена, о чём имеется запись на док. 7.13.
Документ 7.12
Заведующий отделом науки и культуры ЦК КПСС А.М. Румянцев в ЦК КПСС, от 30.9.1954.
Президиум Академии наук СССР (т.т. Островитянов, Топчиев)1 сообщает, что профессор Королевского технологического института Швеции Л.Г. Силлен, член комитета по присуждению Нобелевской премии в области химии,2 просит предоставить ему сборник оттисков научных трудов и биографии академиков Семёнова Н.Н. и Дубинина М.М.
Свою просьбу проф. Силлен мотивирует желанием выдвинуть одного из указанных советских учёных на соискание Нобелевской премии по химии за 1955 год. Как сообщает проф. Силлен, он имеет основание полагать, что хорошо обоснованное предложение будет весьма серьёзно и благожелательно рассмотрено Нобелевским комитетом. Проф. Силлен намерен составить и распространить среди членов комитета обзор трудов выдвигаемого им учёного.3 Президиум АН СССР просит разрешения передать через МИД СССР проф. Силлену справку о научных работах акад. Семёнова в области химической кинетики, а также ряд его работ.
В виду того, что проф. Силлен просил предоставить ему материалы о научной деятельности академиков Семёнова и Дубинина, считали бы целесообразным разрешить президиуму АН СССР удовлетворить указанную просьбу. Посылка материалов только об акад. Семёнове может быть расценена как официальная поддержка именно этой кандидатуры, и это, если Нобелевская премия нс будет присуждена, нанесёт ущерб престижу советской науки.4
Просим разрешения сообщить об этом тов. Несмеянову.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 80.
См. док. 7.10.
Неточность; проф. Силлен не был членом Нобелевского комитета по химии.
См. док. 7.4.
Эту констатацию следует рассматривать как предтечу к тем событиям, которые имели место в АН СССР вслед за обнародованием решения Королевской академии наук о присуждении Нобелевской премии по химии за 1955 год иностранным претендентам и привели к появлению док. 7.18 и 7.19.
Документ 7.13
Заведующий отделом науки и культуры ЦК КПСС А.М. Румянцев в ЦК КПСС; без даты.1
Президиум Академии наук СССР (т.т. Островитянов, Топчиев) сообщает. . .2
Тов. Топчиев сообщил дополнительно, что направлять работы Дубинина нецелесообразно, так как большинство из них имеет секретный характер. Необходимо отмстить, что акад. Семёнов также имеет секретные работы, однако это нс помешало составлению справки о его научной
деятельности и подбору оттисков статей для передачи проф. Силлену.3 Академик Дубинин является автором около ста опубликованных в открытой печати работ по изучению адсорбционных процессов поглощения газов пористыми веществами. Адсорбция используется в ряде отраслей промышленности и играет видную роль в противохимической защите. Анализу теоретических и экспериментальных исследований адсорбции посвящена книга акад. Дубинина «Физико-химические основы сорбционной техники», которая вышла двумя изданиями.4 В 1950 г. акад. Дубинину присуждена Сталинская премия за научные исследования явлений адсорбции и изучение структур сорбентов, опубликованные в журналах «Доклады Академии наук СССР» и «Журнал физической химии».5
В виду того, что проф. Силлен просил предоставить ему материалы о научной деятельности двух советских учёных — академиков Семёнова и Дубинина, считали бы целесообразным разрешить Президиуму АН СССР удовлетворить указанную просьбу. Посылка материалов только об акад. Семёнове может быть расценена проф. Силленом как попытка оказать на него давление при выборе кандидата на Нобелевскую премию. Просим разрешить сообщить об этом т. Топчиеву.
В верхней части первого листа письма запись: «Согласиться», с неразборчивой подписью. В нижней его части запись: «В архив (хранить 1 год).6 Тов. Топчиеву А. В. сообщено. Одна книга и 35 брошюр7 возвращены А. Черкашиным в президиум АН СССР»; подпись неразборчива.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 460, л. 81—82.
На письме имеется отметка о его прочтении 12.10.1954 (подпись неразборчива), то есть документ подготовлен не позднее этой даты.
Далее следует текст, повторяющий текст первого абзаца док. 7.12.
Совершенно резонное замечание, делающее честь его автору. Но уже полгода спустя, 18.3.1957, руководство того же отдела ЦК КПСС рекомендовало секретариату ЦК не пускать Семёнова на международный симпозиум по свободным радикалам в газовой фазе, назначенный в Великобритании на 9—12 апреля, под тем же предлогом, что «академик широко информирован о работе ряда совершенно секретных научно-исследовательских и промышленных объектов».* Будто, будучи в декабре 1956 г. на вручении Нобелевской премии в Стокгольме, он не владел упомянутой информацией. Ссылка на доступ к секретным документам попросту являлась дежурным предлогом для власть предержащих, пожелавших кого-то куда-то не пускать или кому-то что-то запретить. Кстати, в сентябре 1957 г. Семёнову с женой спокойно дают разрешение на поездку в Чехословакию на международный симпозиум по макромолекулярной химии.**
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 51, л. 38.
* Там же, л. 118.
Первое издание — Госхимтехиздат, 1932, 381 стр.; второе, переработанное и дополненное. — Госхимиздат, 1935, 536 стр.
Полная формула присуждения Сталинской премии второй степени за 1949 год: «за научные исследования явлений адсорбции и изучение структур сорбентов, опубликованные в журналах „Доклады Академии наук СССР“ и „Журнал физической химии“ в 1947—1949 годах».*
* «Правда», 4.3.1950, с. 1.
Как видим, о сроке хранения документа не более одного года канцеляристы аппарата ЦК позабыли, что сохранило его для истории.
Под брошюрами имеются в виду оттиски отдельных статей, публиковавшихся в научных журналах.
Документ 7.14
Начальник Иностранного отдела АН СССР В.Д. Бобков заме™ стителю заведующего 3™м европейским отделом МИД СССР С.А. Афанасьеву, от 19.10.1954, №46-1862; в дополнение к № 1-46-398 от 6.8.1954}
Академия наук СССР просит сообщить члену Международного комитета по присуждению нобелевских премий профессору Гуннару Силлену,2 что из числа советских учёных-химиков выдвигаются две кандидатуры на соискание Нобелевской премии за 1955 год: академик Семёнов Н.Н. и академик Дубинин М.М. Все необходимые материалы на указанных учёных Вам будут высланы в ближайшее время.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 25.
Видимо, речь идёт о проекте августовского письма, за подписью А.П. Виноградова, в котором шла речь только о кандидатуре Семёнова (док. 7.9).
См. примечание 1 к док. 7.10.
Документ 7.15
Список членов АН СССР, которым президиумом АН СССР в октябре 1954 года разосланы приглашения нобелевских ко™ митетов по физике и химии на номинацию своих кандидатов на Нобелевскую премию 1955 года.
Фрумкин А.Н.
Иоффе А.Ф.
Сахаров А.Д.
Арцимович Л.А.
Фок В. А.
Лаврентьев М.А.
Скобельцын Д.В
Петровский И.Г.
Леонтович М.А.
Андреев Н.Н.
Лукирский П.И.
Теренин А.Н.
Шулейкин В. В.
Крылов А.П.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 28.
1 В 2006 г., когда в Стокгольме рассекретят архивы нобелевских комитетов по премиям 1955 г., мы сможем узнать, насколько активно советские номинаторы
воспользовались предоставленными им правами. Но уже сегодня, благодаря публикации сотрудником Института физики при С.-Петербургском университете проф. Л.В. Прохоровым архивного документа, стало известно, что, по крайней мере, один из перечисленных в списке учёных, а именно акад. В. А. Фок, действительно использовал предоставившуюся ему возможность и направил в Нобелевский комитет по физике своё представление. Его избранником стал П.Л. Капица — «за открытие им явления сверхтекучести гелия».*
* «Поиск», №4, 2004, с. 12; см. также примечание 38 к главе 1.
Документ 7.16
Президент АН СССР А.Н. Несмеянов и главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев в ЦК КПСС «О приглашении в СССР делегации шведских учёных», от 25.11.1954, № ИО-2/02989.
В течение 1954 года в Академию наук СССР поступили предложения от Советского посольства в Швеции, БОКС и Генерального секретаря общества «Швеция-СССР» Евы Пальмер о приглашении в Советский Союз по линии Академии наук СССР шведских учёных с целью ознакомления их с деятельностью Академии наук и сё научно-исследовательских учреждений. Посольство СССР в Швеции, однако, считает нецелесообразным приглашать видных шведских учёных в составе делегации и рекомендует направить им персональные приглашения приехать в СССР в индивидуальном порядке, ссылаясь на то, что невозможно подыскать такое время, когда все приглашённые учёные были бы одновременно свободны. Кроме того, по сообщению нашего посольства, видные шведские учёные, имеющие научную известность и авторитет в других странах, вряд ли в принципе согласятся ехать в СССР в составе делегации, поскольку они привыкли к тому, что заграничные научные учреждения всегда присылают им персональные приглашения посетить ту или иную страну в индивидуальном порядке.
Президиум Академии наук СССР считает целесообразным приглашение в СССР группы видных шведских учёных с указанными выше целями. Президиум АН СССР считает также целесообразным сохранить общепринятый порядок приглашения иностранных учёных в СССР в составе делегации, так как индивидуальное приглашение даже небольшого количества иностранных учёных приводит к повторению определённого комплекса работы с каждым учёным в отдельности и нецелесообразному отрыву научных сотрудников институтов от выполнения своих повседневных обязанностей.1
В связи с изложенным президиум Академии наук СССР просит разрешить пригласить в Советский Союз в 1954—55 гг. сроком на 2 недели в качестве своих гостей группу шведских учёных в следующем составе:
Профессор Высшей технической школы в Стокгольме Ларс Гуннар Силлен.
Лауреат Нобелевской премии, профессор университета в Уппсале Тизелиус.
Доцент Свен Брахуальт — химик.
Доцент Свен Ульрих Пальме — историк.
Профессор Высшей лесной школы Тамм — специалист по лесному хозяйству.
Указанные выше кандидатуры рекомендованы генеральным секретарём общества «Швеция-СССР» Евой Пальмер. Посольство СССР в Швеции со своей стороны считает целесообразным приглашение названных учёных через общество «Швеция-СССР» с тем, чтобы поднять его авторитет. Со своей стороны, по полученным Академией наук сведениям, шведские учёные могли бы выступить перед советской научной общественностью с рядом научных докладов и лекций на различные темы. В случае положительного решения просим Ваших указаний Министерству финансов СССР об утверждении сметы расходов, связанных с приглашением, предусмотрев в ней оплату проезда шведских учёных от Стокгольма до Москвы и обратно.
Приложение: справки на шведских учёных на 8 л., несекретно, только в адрес.2
Справка на Ларс Гуннар Силлена.
Ларс Гуннар Силлен — профессор Стокгольмского университета,3 родился в 1916 году в г. Стокгольме, в семье профессора. В 1936 году получил степень магистра философии, в 1937 году — звание лицензиата 4 философии и в 1941 году — доктора наук в области неорганической химии. Имеет более 100 работ по структуре кристаллов в растворе.5
Лояльно настроен к Советскому Союзу, оказал активное содействие советской делегации при решении их вопросов и предложений.6 Кроме того, Силлен поддерживает активную переписку с АН СССР и с отдельными учёными Советского Союза (академик Дубинин, профессор Порошин и др.)
В 1954 году профессор Силлен обратился в АН СССР с предложением о выдвижении кандидатов на соискание Нобелевской премии по химии за 1955 год из числа наиболее выдающихся советских учёных в области химии.7
Справка на шведского учёного Арне Тизелиуса.
Арне Вильгельм Каурин Тизелиус — президент Международного союза теоретической и прикладной химии, родился в 1902 году в Стокгольме, окончил Уппсальский университет. В 1924 году получил степень магистра философии, в 1928 году — звание лицензиата 4 философии, в 1930 году — степень доктора философии, в 1938 году — звание профессора биохимии и занял первую кафедру по биохимии в Швеции. В 1934-35 гг. Тизелиус был в США, где работал в Принстонском университете в лаборатории Г. С. Тейлора. По возвращении из США продолжал работать над электрофорезом. Его работы по этому вопросу были опубликованы в учёных заметках Фарадеевского общества за 1937 год. Большая часть научной работы Тизелиуса в этот период относится к химии протеинов. С 1944 по 1946 год Тизелиус является членом Шведского научно-исследовательского комитета по естествознанию, с 1946 по 1947 — председатель комитета. Кроме того, в это же время являлся членом Административного совета
научно-исследовательского комитета национальной обороны и Комитета по атомной энергии.
С 1.1.1949 года Тизелиус — член Нобелевского комитета по химии Шведской академии наук, а с октября 1949 года — вице-президент Административного совета Нобелевского фонда.8 В 1948 году Тизелиусу была присуждена Нобелевская премия за его работы по электрофорезу и по адсорбционному анализу, и особенно за открытия, относящиеся к гетеро™ иQ
генной природе протеинов сыворотки/
Научные труды, начиная с 1926 года, охватывают 75 работ,10 большая часть которых считается выдающимися по своему значению в области исследования по электрофорезу и явлениям адсорбции и о приложениях этих явлений к биохимическим проблемам. Более поздние исследования относятся к приложению бумажной хроматографии к разделению аминокислот и к определению молекулярного веса протеинов.
Тизелиус характеризуется как человек, лояльно настроенный к Советскому Союзу и имеющий высокое мнение об уровне советской науки.
Справки составлены по материалам Академии наук СССР.
Верно: Агаянц. 13.11.1954.11
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 457, л. 226-230.
Совершенно неосновательное объяснение, связанное, скорее всего, с требованиями надзирающих служб, которым проще контролировать передвижение и контакты группы, чем отдельных лиц.
Справки на Брахуальта, Пальме и Тамма не публикуются.
Ошибка; Силлен — профессор Технологического института в Стокгольме.
Так в тексте; имеется в виду лиценциат, то есть учёная степень, средняя между магистром и доктором наук.
Силлен — специалист по структурной химии растворов.
См. также примечание 15 к данной главе.
Первое такое предложение Силлен сделал в 1952 г. (см. док. 7.2).
Вице-президент Нобелевского фонда.
Формула присуждения Тизелиусу Нобелевской премии по химии 1948 г.: «за исследование электрофореза и адсорбционного анализа, особенно за открытие, связанное с комплексной природой белков сыворотки».
Так в тексте.
По всей вероятности, — генерал КГБ И. И. Агаянц; видимо, являлся куратором президиума АН СССР, без визы которого подобные прошения в ЦК КПСС о приглашении в Советский Союз иностранных учёных руководство Академии наук направлять не имело права. В 1959 г. И.И. Агаянц назначается начальником отдела Д (дезинформации) КГБ СССР, в должности которого запомнился рядом успешно проведённых провокаций за рубежом.* В штате президиума АН СССР сотрудника с такой фамилией не было.**
Дж. Баррон. КГБ. Работа советских секретных агентов (перевод с английского яз.). Tel Aviv, «Effect Publications», 1988, с. 225-227, 407; журнал «Звезда», №4, 2003, с. 134.
* Об этом уведомил автора С. Г. Корнеев, направленный в 1955 г. на работу в Иностранный отдел при президиуме АН СССР.
Документ 7.17
Заведующий отделом науки и культуры ЦК КПСС А.М. Румянцев и инструктор И. Виноградов в ЦК КПСС, от 3.12.1954, № 25-С-2625.
Президиум Академии наук СССР (т.т. Несмеянов и Топчиев) вносят предложение о приглашении в Советский Союз в 1954—1955 гг. делегации шведских учёных, сроком на две недели, для ознакомления с деятельностью Академии наук СССР и сё научно-исследовательских учреждений... Инициатива приглашения шведских учёных в Советский Союз исходит от советского посольства в Швеции и от руководства общества «Швеция™ СССР». Посольство СССР в Швеции считает нецелесообразным приглашать шведских учёных единой делегацией, а рекомендует направить им персональные приглашения приехать в СССР в индивидуальном порядке, так как невозможно подыскать такое время, когда все приглашаемые учёные были бы одновременно свободны. Кроме того, по сообщению советского посольства, шведские учёные вряд ли в принципе согласятся ехать в СССР в составе делегации, поскольку они привыкли к тому, что зарубежные научные учреждения присылают им персональные приглашения посетить ту или иную страну в индивидуальном порядке...
Академия наук СССР считает нецелесообразным приглашение шведских учёных в индивидуальном порядке, так как индивидуальное приглашение даже небольшого количество иностранных учёных с одной и той же страны приводит к повторению работы с каждым учёным в отдельности и к нецелесообразному отрыву научных сотрудников институтов от выполнения своих повседневных обязанностей. В связи с тем, что шведские учёные нс обращались в советское посольство в Стокгольме, в БОКС и Академию наук СССР с просьбой о приезде в Советский Союз для ознакомления с деятельностью Академии наук и сё научно-исследовательских учреждений, считали бы возможным воздержаться от приглашения в СССР шведских учёных.1
Президиум Академии наук СССР (т. Топчиев) не настаивает на своём предложении.
На полях левой части л. 236 — три неразборчивые подписи, скорее всего, секретарей ЦК КПСС, как свидетельство согласия с предложением авторов письма. Там же, ниже текста письма, запись чернилами: «Тов. Топчиеву об этом сообщено. М. Яковлев, В. Горбунов. 7/ХП».
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 457, л. 236™237.
Обоснование отказа группе шведских учёных посетить Советский Союз смехотворно. Учитывая разношёрстный состав группы, от химиков до историка и специалиста по лесному хозяйству, их согласие на поездку в СССР уже имелось, и получено оно было представителями посольства в Стокгольме; в ином случае не было бы и ходатайства посольства.
Документ 7.18
Возвращение англоязычных резюме на страницы советской научной периодики.
I
Президент АН СССР А.Н. Несмеянов и главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев в отдел науки и культуры ЦК КПСС, от 24.12.1954.
Президиум АН СССР, учитывая значительное расширение международных связей АН СССР и важность их дальнейшего укрепления, просит рассмотреть следующие вопросы.
В Президиум АН СССР неоднократно поступали просьбы зарубежных учёных о предоставлении им возможности более широкого ознакомления с научными трудами АН СССР. Высказываются пожелания о помещении в отдельных изданиях АН СССР резюме на иностранных языках. Только в 1954 г. через Библиотеку АН СССР поступило 15 предложений от различных зарубежных организаций печатать такие резюме... По сообщению академика В. А. Амбарцумяна на состоявшейся в Льеже (Бельгия) в июле 1954 г. сессии исполкома Международного астрономического союза учёные ряда иностранных академических журналов заявили о своём согласии печатать резюме научных работ на русском языке при условии печатания резюме на иностранных языках в советских журналах. В пользу этого мероприятия говорит также то соображение, что большинство учёных в Китайской Народной Республике владеют английским языком; следовательно, печатание на английском языке резюме в некоторых изданиях АН СССР значительно облегчило бы их работу по ознакомлению с достижениями советской науки...
Ввиду того, что за последнее время особенно увеличилось количество посылок нашими учёными научной литературы за границу в адреса отдельных иностранных учёных и научных учреждений и в целях сокращения времени пересылки указанной литературы, Президиум АН СССР считал бы целесообразным, чтобы учёные направляли сё непосредственно адресатам, минуя Иностранный отдел АН СССР, так как... вся научная литература, выпускаемая в свет, просматривается одновременно и на предмет возможности вывоза сё за границу...
РГАНИ, фонд 5, опись 17, сд. хр. 507, л. 86-87.
II
Заведующий отделом науки и культуры ЦК КПСС А.М. Румянцев и заведующий сектором А.Н. Черкашин в ЦК КПСС, от 21.1.1955.
...В соответствии с распоряжением Президиума АН СССР «№015 от 8.2.1954 вся научная литература, выпускаемая в свет Академией наук
СССР, просматривается как для определения возможности сё издания открытым образом, так и на предмет возможности сё вывоза за границу. Существующая в настоящее время практика пересылки научной литературы в адреса зарубежных учреждений и учёных лишь после дополнительного рецензирования и только через Иностранный отдел АН СССР приводит к излишним задержкам и мешает развитию научных связей советских учёных с зарубежными учёными. Учитывая желательность облегчить ознакомление с трудами АН СССР для китайских и индийских учёных, представляется правильным рассмотреть в первую очередь вопрос о публикации в изданиях АН СССР резюме статей на английском языке.1 Считали бы целесообразным рекомендовать Президиуму АН СССР доложить ЦК КПСС, в каких изданиях желательно публиковать резюме на английском языке2 и как будет при этом обеспечена основа взаимности с иностранными научными журналами.
С предложением Президиума АН СССР об упрощении порядка переписки советских учёных с зарубежными учёными и организациями считаем возможным согласиться.
Просим разрешения сообщить об этом т. Несмеянову.
Там же, л. 84-85.
Как явствует из процитированной фразы, партчиновники из ЦК КПСС словно эстафетную палочку подхватили лукавую логику, содержавшуюся в письме из Президиума АН СССР, с тем чтобы в свою очередь «политкорректно» подчеркнуть первостепенность удовлетворения нужд учёных союзного Китая и дружественной Индии, а интересы представителей западной науки заведомо отнести ко второму плану.
Англоязычные резюме вновь появились на страницах советской научной периодики во второй половине 1955 г., первоначально в согласованных с отделом науки и культуры ЦК КПСС 20-ти академических журналах (см. главу 4 и примечание 21 к ней).
Документ 7.19
Выписка из протокола № 13 заседания бюро Отделения фи™ зико-математических наук АН СССР от 1 ноября 1955 г., направленная в Иностранный отдел АН СССР 21.11.1955,1 № 101-11/1145.
XIX. О выдвижении советских учёных на Нобелевскую премию.
Бюро Отделения нс считает целесообразным выдвижение советских учёных на Нобелевскую премию, так как, по мнению членов Бюро Отделения, эту премию нельзя считать международной ввиду того, что Нобелевский комитет в своё время нс считал нужным присудить эту премию выдающимся деятелям науки и культуры нашей страны (Д.И. Менделеев, Л.Н. Толстой, А.П. Чехов,2 М. Горький). Председатель ак. М.А. Лаврентьев, секретарь к.х.н.3 А.Н. Лобачев.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 32.4
В записях выполнения рассылки копий протокола № 13 и выписок из него указана более ранняя дата направления выписки в адрес Иностранного отдела — 19.11.1955.* Однако, следует доверять дате на настоящем документе, на котором имеется также отметка канцеляриста отдела о его получении и регистрации 22.11.1955.
* Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 188.
Аналогичный укор в адрес «гуманитарных учёных» Шведской Академии был высказан «Литературной газетой» почти сорок лет спустя.* Однако, в обоих случаях подобные высказывания были абсолютно неуместными. Чехова на Нобелевскую премию никто не выдвигал. Популярность на Западе писатель приобрёл уже после кончины 15.7.1904 и потому не мог привлечь должного внимания у иностранных номинаторов. Но и на родине не нашлось ценителя его творчества, из тех, кто бы владел одновременно правом выдвигать своих кандидатов на эту награду.** Те же, кто такие права имел, часто не видели в Чехове достойного кандидата на премию. Вот дневниковые записи от 18.6(1.7). 1905 великого князя Константина Константиновича, президента Академии наук и почётного члена академического Разряда изящной словесности, члены которого имели возможность ежегодного номинирования: «Прочёл... глупую статью Куприна „Памяти Чехова", в которой скончавшийся в прошлом году литератор выставляется „великим писателем", чуть не гением, обладавшим необыкновенно прекрасным слогом, и приводятся... разные его далеко не остроумные словечки».*** Пассаж великого князя перекликался, по внутреннему своему содержанию, с отношением консервативной прессы к творчеству Чехова. Газета «Новое время», подводя итоги ушедшего XIX столетия и коснувшись нарождавшихся на грани веков декадентских течений, к представителям упаднической словесности отнесла и Чехова, а также Горького, «вытолкнувших на арену литературы своих неврастеников и идеализированных босяков».**** А.М. Скабичевский, видный историк литературы второй половины XIX- начала XX века, при жизни писателя тоже относился к его творчеству весьма снисходительно («поверхностность и бесцельность», «талант, который наиболее пригоден именно к такого рода эфемерным работам» и т.п.). Лишь в 6-м издании своей «Истории новейшей русской литературы», вышедшей после кончины Чехова, отдал он ему должное как «любимцу публики», занявшему «одно из первых мест в современной беллетристике».***** Амбивалентное отношение к Чехову как писателю сохранялось в среде русской творческой интеллигенции и в 20-е годы. В дневниковых записях, касавшихся тех лет, князь Владимир Голицын вспоминал, как выдающийся живописец П. Д. Корин говорил ему: «Я Чехова не люблю — от него клопами пахнет».******
«Литературная газета», №23, 1993, с. 6.
* Таким правом пользовались действительные и почётные члены Отделения русского языка и словесности и входившего в его состав Разряда изящной словесности Императорской академии наук.
** «Красный архив», т. 1 (44), 1931, с. 133. Критикуемый некролог публиковался в сборнике Товарищества «Знание» за 1904 г., № 3. С.-Петербург, 1905, с. 5-14.
*** «Новое время», 1.1.1901, с. 2.
**** А.М. Скабичевский. Историк новейшей русской литературы. 1-е издание: С.-Петербург, 1891, с. 416; 6-е издание: там же, 1906, с. 380.
****** «Юность», № 3, 2003, с. 90.
кандидат химических наук.
Аналогичный текст хранится также в документации бюро Отделения химических наук АН СССР.*
* Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 187.
Документ 7.20
Академик-секретарь Отделения химических наук АН СССР М.М. Дубинин начальнику Иностранного отдела АН СССР С.Г. Корнееву, от 22.12.1955, № 141-640.
Доводим до Вашего сведения, что Отделение химических наук АН СССР нс будет выдвигать кандидата на Нобелевскую премию 1956 года.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 31.
Документ 7.21
Список протоколов заседаний бюро Отделения физико-математических наук АН СССР за 1955 год, с датами отправки копий протоколов в президиум АН СССР и выписок из протоколов в обусловленные адреса.
Номера протоколов и даты заседаний
Даты отправления
копий протоколов
выписок из протоколов
Протокол № 1, 27 января
Сведений нет
Сведений нет
Протокол № 2, 10 февраля
Сведений нет
Сведений нет
Протокол №3, 15 февраля
18 февраля
18 февраля
Протокол №4,1 марта
4 марта
4-5 марта
Протокол № 5, 29 марта
2 апреля
1-5 апреля
Протокол № 6, 3 мая
9 мая
11 мая
Протокол №7, 17 мая
25 мая
25-26 мая
Протокол № 8, 7 июня
14 июня
11-16 июня
Протокол № 9, 28 июня
9 июля
11 июля
Протокол № 10, 27 июля
30 июля
1-2 августа
Протокол № 11, 6 сентября
27 сентября
24-26 сентября
Протокол № 12, 11 октября
19 октября
12-20 октября
Протокол № 13, 1 ноября
12 ноября
12-19 ноября1
Протокол №14, 15 ноября
19 ноября
16-20 ноября
Протокол № 15, 29 ноября
3 декабря
6 декабря
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 144а, л. 47-56.
На оригинале выписки по пункту 19 протокола № 13 (см. док. 7.19) указана дата её отправки адресату 21 ноября.
Документ 7.22
Академик-секретарь Отделения химических наук АН СССР М.М. Дубинин президенту АН СССР А.Н. Несмеянову, от 4.1.1956.
В качестве кандидатов на Нобелевскую премию для неофициального1 обсуждения на президиуме Академии я рекомендую академиков А.Е. и Б. А. Арбузовых, исследования которых в развитии химии фосфорорганических соединений несомненно представляют выдающееся событие в мировой науке. Случаи выдвижения двух кандидатов на одну премию известны в истории работы Нобелевского комитета (например, Пьер и Мария Кюри).2
В прилагаемом материале дано краткое обоснование основных научных заслуг А.Е. Арбузова и В.А. Арбузова.3
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 40.
Автор, предлагая неофициальный характер рассмотрения вопроса, без занесения в протокол, учитывает, что коллективное обсуждение кандидатур, выдвигаемых на Нобелевскую премию, противоречит требованиям устава Нобелевского фонда о полной конфиденциальности при номинировании претендентов.
Нобелевскую премию по физике 1903 г. получили трое: помимо супругов Кюри также А. Беккерель.
Рукописный текст обоснования научных заслуг претендентов в переводе на английский язык был передан в Иностранный отдел АН СССР 3.1.1956.
Документ 7.23
Интервью, полученное автором от члена-корреспондента РАН А. С. Монина1 18 февраля 1999 года2
Вопрос: Андрей Сергеевич, Вы присутствовали в качестве инструктора ЦК КПСС на заседании бюро Отделения физико-математических наук, состоявшемся 1 ноября 1955 год. На нём, как явствует из протокола этого заседания, было принято решение об отказе сотрудничать с нобелевскими комитетами, поскольку «по мнению членов Бюро» Нобелевскую премию «нельзя считать международной».3 Нс могли бы Вы вспомнить, обсуждался ли в действительности такой вопрос на заседании?
Ответ*. Резолюция эта меня удивляет. Она представляется мне настолько необычной, что, если я действительно присутствовал бы при сё обсуждении, то вряд ли мог об этом забыть. Необычность вопроса в том, что, во-первых, коллективное обсуждение кандидатов на Нобелевскую премию никогда не было практикой отделений Академии наук и вообще Академии в целом. То есть такие вопросы на моей памяти не обсуждались ни на каких официальных заседаниях.4 Ведь вроде это противоречит уставу нобелевских комитетов, по которому все выдвижения делаются только персонально, а мнения организаций не запрашиваются и не учитываются. Во-вторых, как представитель отдела науки ЦК, я по своим функциям не
имел никакого отношения к вопросам, связанным с деятельностью нобелевских комитетов, поскольку эти вопросы в аппарате ЦК курировались международным отделом по линии МИДа. Ну а в-третьих хочу сказать, что резолюция, о которой идёт речь, мне представляется совершенно противоестественной. Я убеждён, и это общее мнение членов Академии наук, что нобелевские премии по естественным наукам всегда рассматривались как высшие международные награды. Поэтому каждый честный учёный отказался бы от поддержки такой резолюции. Насколько могу судить, резолюция, зафиксированная в протоколе от 1 ноября 1955 года, нс доводилась до сведения членов Отделения физико-математических наук и вообще, так сказать, нс пошла в дело, а осталась храниться у тех лиц, которые её организовали.
Вопрос: Академик-секретарь Отделения химических наук М.М. Дубинин в существенно смягчённой форме, но тоже заявил 22 декабря 1955 года, что Отделение не собирается выдвигать своих кандидатов на Нобелевскую премию. Однако уже 3 января 1956 года им был передан в машинописное бюро текст представления на Нобелевскую премию по химии 1956 года академиков А.Е. и Б. А. Арбузовых в английском переводе. Что могло произойти в последнюю неделю 1955 года? Что заставило Дубинина, дезавуировав самого себя, оперативно изменить свою позицию?
Ответ*. Мне представляется, что всё происшедшее 22 декабря и сразу после этой даты делалось руками начальника Иностранного отдела Академии наук В.Д. Бобкова. Но поскольку сам он вряд ли мог решать такие вопросы, то, несомненно, получил конкретное поручение от своего прямого начальства. Прямым начальником у него был главный учёный секретарь президиума Академии А. В. Топчиев. Но и Топчиев едва ли взялся бы формулировать по своей инициативе такие поручения. Значит, получил он задание непосредственно из ЦК КПСС. Получил, минуя аппарат ЦК, потому что аппарат такими вопросами нс занимался.5 Дать ему упоминавшееся поручение мог только кто-то из президиума ЦК или из секретариата ЦК. Топчиев же его выполнил, поскольку нс выполнить его было невозможно.
На общем собрании РАН 26.5.2000 А. С. Монин избран действительным членом РАН.
ответы на два поставленных вопроса связаны с содержанием док. 7.19-7.21.
См. док. 7.19.
Видимо, проф. Монин имел в виду включение такого вопроса в официальную повестку дня заседаний, чего, конечно, не делалось. По этим причинам Дубинин рекомендовал кандидатуры академиков Арбузовых для «неофициального обсуждения в президиуме Академии» (см. док. 7.22).
Неточное утверждение. Отдел науки не имел права выхода на Академию наук с самостоятельными инициативами, не прошедшими предварительного рассмотрения и утверждения в секретариате ЦК КПСС. Но промежуточные контакты ЦК со структурами Академии осуществлялись всё-таки через отдел науки, в том числе и по вопросам, связанным со взаимоотношениями с нобелевскими учреждениями. Один из примеров — телефонный звонок главного учёного секретаря АН СССР Топчиева от 2.12.1954 заведующему сектором отдела науки А.Н. Черкашину по поводу информации акад. Опарина (док. 7.5).
Документ 7.24
Президент АН СССР А.Н. Несмеянов и исполняющий обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР член-корреспондент АН СССР Н.М. Сисакян в ЦК КПСС, от 16.1.1956, № ИО-3/075.
Советские учёные получили от Комитета по присуждению Нобелевских премий по химии предложение выдвинуть своих кандидатов на соискание Нобелевской премии по химии на 1956 г. Президиум Академии наук СССР, рассмотрев указанное предложение, считает целесообразным учёным, получившим запрос Комитета по нобелевским премиям, рекомендовать выдвинуть с этой целью кандидатуру академика Н.Н. Семёнова, представив его последнюю работу «О некоторых проблемах химической кинетики и реакционной способности»,1 и кандидатуры академиков А.Е. Арбузова и Б. А. Арбузова, представив их работы в области фосфорорганических соединений. В связи с вышеизложенным направляем Вам в приложении материалы, касающиеся научной деятельности указанных учёных.
Просим разрешения учёным, получившим запрос, сообщить Комитету по Нобелевским премиям о выдвижении академиков Н.Н. Семёнова, А.Е. Арбузова и Б.А. Арбузова на соискание упомянутой премии и направить все необходимые для этого материалы в адрес членов Комитета в Швецию.2 Ответы в Швецию должны быть сообщены до 1 февраля с.г.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 5.
Монография вышла в 1954 г. в издательстве АН СССР тиражом 3 тыс. экземпляров.
Просьбу АН СССР в ЦК КПСС одобрили, и после этого в адрес нобелевских комитетов по физике и химии пошёл поток номинаций-близнецов. Именно об этих повторявших друг друга предложениях, поступавших ежегодно из Советского Союза, с осуждением вспоминал в 1998 г. профессор Гётеборгского университета Бу Мальмстрём, в 1977—1986 гг. председатель Нобелевского комитета по химии, а до того — его член (см. док. 8.53).
Документ 7.25
Президент АН СССР А.Н. Несмеянов и исполняющий обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР член-корреспондент АН СССР Н.М. Сисакян в ЦК КПСС, от 20.1.1956, № ИО-3/0104.
В дополнение к № ИО-3/075 от 16 января 1956 года.1
В 1954 году Академией наук СССР было получено предложение о выдвижении кандидатов из числа советских учёных-химиков на соискание Нобелевской премии за 1955 год.2 3 сентября 1954 г. Президиум АН СССР представил в ЦК КПСС предложение о выдвижении академиков Н.Н. Семёнова и М.М. Дубинина на соискание упомянутой премии.3
С согласия инстанций все материалы, запрошенные Нобелевским комитетом, были направлены в Швецию в конце 1954 г. на имя члена Нобелевского комитета профессора Силлена.4 Однако, никаких решений о присуждении премий указанным советским учёным Комитетом принято нс было.5
В конце декабря 1955 г. во время пребывания в Швеции академика А. В. Топчиева к нему вновь обратился профессор Силлсн с повторным предложением о выдвижении советских учёных на соискание Нобелевской премии в области химии за 1956 год.
Президиум АН СССР, рассмотрев данное предложение, считает целесообразным рекомендовать на соискание упомянутой премии за 1956 г. академика Н.Н. Семёнова... и академиков А.Е. Арбузова и Б.А. Арбузова... и просит разрешения сообщить Комитету по Нобелевским премиям о выдвижении указанных учёных на соискание Нобелевской премии за 1956 г. и направить в Швецию все необходимые для этого материалы.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 6, 7.
Видимо, по устному запросу из ЦК КПСС, сделанному после получения док. 7.24.
Имеется в виду письмо Силлена от 10.5.1954 (док. 7.4).
См. док. 7.10.
См. док. 7.14.
Вследствие нарушения советской стороной срока предоставления требовавшихся документов.
Документ 7.26
Заместитель заведующего отделом науки и вузов ЦК КПСС Н. И. Глаголев и инструктор В. Смирнов в ЦК КПСС, от 24.1.1956. Срочно.
Президиум Академии наук СССР (т.т. Несмеянов, Сисакян) сообщает, что Нобелевский комитет по химии обратился к ряду советских учёных с приглашением выдвинуть кандидатов на Нобелевскую премию за 1956 год. Нобелевская премия присуждается ежегодно Шведской академией наук за наиболее важное открытие или лучшее усовершенствование в этой области науки. Президиум Академии наук СССР считает возможным выдвинуть кандидатами на Нобелевскую премию академиков А.Е. Арбузова и Б.А. Арбузова за работы в области фосфорорганических соединений и академика Н.Н. Семёнова за монографию «О некоторых проблемах химической кинетики и реакционной способности»...
Президент Академии наук СССР т. Несмеянов сообщил, что, по имеющимся в АН СССР сведениям, кандидатуры академиков А.Е. Арбузова, Б.А. Арбузова и Н.Н. Семёнова на Нобелевскую премию по химии за 1956 год шведскими учёными-химиками будут встречены доброжелательно.1 В соответствии с положениями о нобелевских премиях т.т. Арбузов А.Е., Арбузов Б.А. и Семёнов Н.Н. были представлены на Нобелевскую премию видными советскими учёными.
Считали бы возможным принять предложение Президиума Академии наук СССР. Просим разрешения сообщить об этом т. Несмеянову А.Н.2
Под письмом запись инструктора отдела В. Смирнова от 27.1.1956: «Тов. Несмеянову А.Н. сообщено. Книга Н.Н. Семёнова. „О некоторых проблемах химической кинетики и реакционной способности" возвращена в АН СССР по почте».
Под подписью Смирнова виза Глаголева от 30.1.1956; левее — отметка о сдаче материала в архив с датой 30.1.1956.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 16, л. 32, 33.
Здесь явный перебор со стороны авторов письма из отдела ЦК. В обоих письмах из президиума АН СССР (док. 7.24 и 7.25) не утверждалось, что все три предложенные кандидатуры советских учёных «шведскими учёными-химиками будут встречены доброжелательно».
В левой части док. 7.26 (л. 32) под записью от руки «Согласен» — пять подписей секретарей ЦК КПСС и дата 26.1.56.
Документ 7.27
Академик-секретарь Отделения химических наук АН СССР М.М. Дубинин проф. Л. Г. Силлену, от 28.1.1956.
В качестве кандидатов на Нобелевскую премию представляю советских учёных академиков Александра Арбузова и Бориса Арбузова, работающих в одной и той же области химии фосфорорганических соединений.
В приложениях содержатся характеристика научных заслуг Арбузовых, список их научных трудов и отдельные оттиски опубликованных работ. Характеристика научных трудов будет прислана дополнительно в ближайшее время в переводе на английский язык.1
Ниже текста карандашная запись: «Отправлено по указанию Ораевского».2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 34.3
Данное письмо направлено в Нобелевский комитет по химии на имя Силлена как члена комитета, который таковым не являлся. Кроме того за оставшиеся трое суток, с момента отправки письма до прекращения приёма номинаций на премии 1956 г., оно едва ли могло дойти до комитета. Тем самым, скорее всего предлагавшиеся кандидатуры в число номинантов 1956 г. не попали.*
* Архивные сведения нобелевских комитетов по номинантам 1956 г. пока ещё закрыты; рассекречены они будут 2 января 2007 г.
Заместитель начальника Иностранного отдела АН СССР.
Вслед за л. 34 подшиты л. 35-39 с рукописным текстом английского перевода обоснования номинации. В левом углу л. 35 запись чернилами: «МБ-ИНО 4 экз.* Е. Лебедева. 3.1.56».
* То есть «Машинописное бюро Иностранного отдела, печатать в 4 экземплярах».
Документ 7.28
Академик В. И. Кондратьев профессору Л. Г. Силлену; телеграмма от 28.01.1956, №346.
В ответ на Ваше предложение рекомендую академика Николая Николаевича Семёнова на соискание Нобелевской премии в области химии.1 Все необходимые материалы по этому вопросу направлены Вам в конце 1954 года через посольство СССР в Швеции. Новые материалы и подробности направляю одновременно авиапочтой.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 7.
Рекомендация автора в данном случае значения не имела. Основной задачей сообщения являлось информирование Силлена об отправке в его адрес дополнительных материалов, связанных с научной деятельностью Семёнова.
Документ 7.29
Исполняющий обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР Н.М. Сисакян заведующему отделом скандинавских стран МИД СССР М.Г. Грибанову, от 28.1.1956, № 1-46-398.
Ставлю Вас в известность, что академики Арбузовы А.Е. и Б.А., а также академик Семёнов Н.Н. выдвинуты кандидатами на Нобелевскую премию 1956 года. Материалы на Арбузовых АН СССР пересылает в Швецию авиапочтой. Материалы на Семёнова были направлены через МИД СССР в конце 1954 года.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 41.
Документ 7.30
Программа пребывания академика Н.Н. Семёнова в Стокгольме}
9.12.1956
Коктейль у президента Нобелевского комитета2 Эке™ берга (Стурегатан 14). Вечером — опера.
10.12.195611.30
— Репетиция лауреатов в Концертном зале.3
4.30
— Вручение дипломов лауреатам в Концертном зале.
7.00
— Обед в Нобелевском комитете (Банкетный зал Биржи — старый город)4
11.12.195611.00
— Лекция профессора Семёнова в Технологическом ин™ ституте Высшей технической школы.
7.30
— Обед у короля.
12.12.1956,10.00
™ Посещение Нобелевского комитета и получение че-
ка5 (Стурегатан 14).
11.00— Посещение Нобелевского института химии.
8.00-
- Встреча с правлением общества «Швеция — Советский Союз».
13.12.1956,8.00-
утра 7.30-
вечера
14.12.1956,7.30-
Отъезд в Уппсалу — осмотр университета.
Чествование Лючии6 в Высшей технической школе.
Доклад профессора Семёнова в химическом обществе Швеции.
15.12.1956-
- Осмотр города. Посещение музеев.
16.12.1956-
- Свободный день.
17.12.1956-
- Свободный день.
18.12.1956-
- Отлёт в СССР.
АВП РФ, фонд 200, опись 42, папка 8 8, ед. хр. 30, л. 32.
Время мероприятий указывается в соответствии с сохраняющейся в Швеции традицией деления суток на время от полуночи до полудня и после него.
Имеется в виду президент Нобелевского фонда.
Репетиция процедуры появления лауреатов на сцене Концертного зала, рассаживания по предназначенным каждому из них местам, встречи каждого из награждаемых с королём в центре белого круга с инициалом N на голубом ковре, покрывающем сцену зала, и церемонии очерёдности поклонов после получения диплома и золотой медали лауреата Нобелевской премии в сторону короля, членов нобелевских учреждений и публики в зале. Роль короля во время репетиции обычно осуществляет исполнительный директор Нобелевского фонда.
Традиционный банкет, происходящий после церемонии вручения нобелевских премий в городской Ратуше, в 1956 году, в связи с венгерскими событиями и присутствием среди лауреатов этого года советского гражданина, был заменён обедом для ограниченного числа лиц в зале заседаний Шведской Академии в здании бывшей Биржи (см. примечание 36 к данной главе). Упоминание об обеде в «Нобелевском Комитете» ошибочно.
В этот день лауреаты Нобелевской премии получают в Нобелевском фонде чеки на денежную составляющую премий.
День 13 декабря в Швеции с 1927 г. стал общенациональным предрождественским праздником в память казнённой в 304 г., во время массовых гонений на христиан, девушки из Сиракуз по имени Люсия. В XV веке она была причислена к лику святых, а годовщина казни 13 декабря объявлена днём св. Люсии. Празднество в Швеции сопровождается шествиями девушек в белых платьях и короной на голове с пятью горящими свечами, играющих роль св. Люсии и её свиты, одариванием подарками, конкурсами красоты, весёлыми студенческими шоу и т. д. Одними из участников праздника св. Люсии уже несколько десятилетий являются нобелевские лауреаты. Рано утром 13 декабря св. Люсия со свитой неизменно посещает комнаты, в которых они живут в Гранд-отеле, — традиционном месте их остановки во время Нобелевского фестиваля.
Документ 7.31
Заведующий отделом науки, вузов и школ1 ЦК КПСС Д.М. Кукин и заместитель заведующего отделом Н.П. Глаголев в ЦК КПСС, от 24.1.1957. Срочно.
Президиум Академии наук СССР (т.т. Бардин, Топчиев) просит разрешения представить к Нобелевской премии за 1957 год по физике доктора физико-математических наук Черенкова П.А. и академика Капицу П.Л., по физиологии и медицине — академика Павловского Е.Н.
Черенков П.А., 1904 года рождения, русский, член КПСС, доктор физико-математических наук, заведующий сектором Физического института АН СССР, профессор Московского инженерно-физического института, специалист по экспериментальной атомной физике, автор около 30 научных работ. В 1934 году им сделано выдающееся открытие — обнаружено, что заряженные частицы, движущиеся со скоростью, превышающей фазовую скорость света в данной среде, излучают жёсткие электромагнитные волны. Это явление, называемое во всём мире «эффектом Черенкова», используется в большом числе исследований по атомной физике. В частности, оно использовалось при обнаружении антипротона. Открытие П.А. Черенкова послужило основой развития нового раздела физики — оптики сверхсветовых скоростей.
Капица П.Л., 1894 года рождения, русский, беспартийный, академик, доктор физико-математических наук, директор Института физических проблем АН СССР, редактор журнала «Экспериментальная и теоретическая физика», специалист по физике низких температур и магнетизму, Герой Социалистического Труда. В 1938 году он открыл явление сверхтекучести жидкого гелия так называемого гелия II, представляющего собой квантовое состояние жидкости. В 1940 году П.Л. Капица опубликовал результаты измерения термодинамических констант гелия II. Под руководством П.Л. Капицы создан оригинальный аппарат для получения больших количеств жидкого воздуха — турбодетандер.
Павловский Е.М., 1884 года рождения, русский, член КПСС, академик, действительный член Академии медицинских наук СССР, доктор биологических и медицинских наук, директор Зоологического института АН СССР, начальник кафедры Военно-медицинской академии имени С.М. Кирова, специалист по зоологии и паразитологии, автор свыше 1000 научных работ. Им раскрыто происхождение ряда опасных заболеваний человека — клещевого энцефалита, клещевого возвратного тифа, туляремии, пустынной формы кожного лейшманиоза — и создана теория природных очагов этих заболеваний, лежащая в основе современной практики эпидемиологических исследований генезиса экзогенных болезней и борьбы с ними.
Выезжавший в конце 1956 года в Швецию для получения Нобелевской премии академик Н.Н. Семёнов сообщил, что в беседе с ним представители Нобелевского комитета положительно отзывались о кандидатурах т.т. Черенкова2 и Капицы на Нобелевскую премию по физике. Не исключена
возможность, что П.Л. Капица может быть представлен к Нобелевской премии иностранными учёными.3
Считали бы целесообразным принять предложение президиума Академии наук СССР. Просим вашего согласия.
На первой странице вверху: «Согласиться» и далее подпись секретаря ЦК КПСС П.Н. Поспелова от 25.1.1957 и ещё пять подписей членов секретариата.
На второй странице внизу: «ЦК КПСС. Тов. Топчиеву А. В. сообщено. Н. Глаголев. 29.1.1957».
РГАНИ, фонд 5, опись 35. ед. хр. 49, л. 11 — 12.
С 1.1.1957 отдел науки и вузов ЦК КПСС был преобразован в отдел науки, вузов и школ.
Как явствует из рассекреченной (по 1953 г. включительно) документации Нобелевского комитета по физике, впервые Черенков стал номинантом комитета в 1952 г. (табл. 6.1). Номинировал его английский физик из Манчестерского университета Л. Розенфельд.
П.Л. Капица впервые номинировался на Нобелевскую премию по физике в 1946 г. (см. главу 4), и его номинаторами до второй половины 50-х годов бывали исключительно иностранные учёные. Несмотря на конфиденциальный характер выдвижения, факты неоднократного номинирования Капицы были достаточно широко известны, а, например, П. Дирак, выдвигавший его в 1946 и 1950 гг., громогласно возмущался, что его предложения присудить Нобелевскую премию Капице Нобелевский комитет не принял во внимание. Об этом, со слов Капицы, которому рассказал сам Дирак во время их встречи в Москве в 1956 г., поведал автору референт Капицы П.Е. Рубинин.
Документ 7.32
Главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев заведующему отделом скандинавских стран МИД СССР К. К. Родионову; копия — временному поверенному в делах СССР в Швеции НМ. Лунькову, январь 1957)
Ставим Вас в известность, что на получение нобелевских премий за 1957 год выдвинуты следующие советские учёные:
по физике,
П.Л. Капица, (выдвигают академики А.В. Топчиев и Н.Н. Семёнов), П.А. Черенков, (выдвигает академик В.Н. Кондратьев), по химии,
А.Е. Арбузов, (выдвигает академик А. В. Топчиев),
по медицине,
Е.Н. Павловский, (выдвигают А.Н. Бакулев и П.А. Саркисов).
Все материалы на этих учёных (представление, перечень их научных работ и наиболее оригинальные работы) Академия наук СССР направила непосредственно в Шведскую Королевскую академию наук на имя комитетов по нобелевским премиям по физике, химии и медицине.
Просим Вас через имеющиеся возможности установить связь с указанными комитетами по нобелевским премиям и информировать Академию наук СССР о рассмотрении наших предложений.2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 90-91.
Дата подписания документа не указана; дата отправления — 2.2.1957, № 1-6-643.
Автор письма игнорирует требования полной конфиденциальности во всём, что касается деятельности нобелевских комитетов. Как одновременно не подозревает, что Нобелевский комитет по физиологии и медицине функционирует не при Академии наук, а при Каролинском институте.
Документ 7.33
Учёный секретарь советской части Советско-Финляндской комиссии по научно-техническому сотрудничеству П. Коша- рин начальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 15.11.1957.
При этом направляю Вам запись беседы советника посольства СССР в Швеции т. Мурзина И. И. от 28.10.1957 с профессором Вестгреном, учёным секретарём шведской Академии наук.1
Отметки чернилами: «Т. Щетинину. Надо повторить представления.2 Корнеев. 19.11»;
«Ответ телеграммой дан 26.11. Щетинин»;
«Телеграмма возвращена. 2.12. Щетинин»;
«Повторная телеграмма направлена».
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 92.
Постоянный секретарь Королевской академии наук, председатель Нобелевского комитета по химии.
В связи с тем, что среди лауреатов Нобелевской премии 1957 г. советских учёных не оказалось.
Документ 7.34
Выписки из дневника советника Посольства СССР в Швеции И. И. Мурзина. Направлены адресатам в Москву 28.10.1957 за № 1293/шв., экз. № 3.1 Запись беседы с Арне Вестгреном, учёным секретарём Шведской академии наук.
25 октября 1957 г. посетил учёного секретаря Шведской академии наук проф. Вестгрена в его рабочем кабинете и имел с ним беседу по вопросу о порядке присуждения нобелевских премий.
В связи с сообщениями шведских газет, — сказал я, — о начале работы Комитета по нобелевским премиям Советское посольство по просьбе АН СССР хотело бы выяснить:
Поступили ли в комитет представленные АН СССР на соискание Нобелевской премии научные труды академиков Капицы П.Л., Арбузова А.Е., Павловского Е.А. и профессора Черенкова П.А.
Являются ли достаточными представленные материалы и нет ли дополнительных вопросов.
Когда предполагает комитет рассматривать представленные работы.
Проф. Вестгрен ответил, что все четыре работы комитетом2 получены, материалы, представленные АН СССР, вполне достаточны и никаких дополнительных вопросов по ним нобелевский комитет не имеет. В четверг на следующей неделе (31 октября 1957 г.), заявил Вестгрен, нобелевский комитет примет решение о присуждении Нобелевской премии3 лучшим из всех представленных в этом году работам. В тот же день, согласно установленному порядку, комитет сообщит в пресс-бюро шведского МИД название научных работ и фамилии учёных, которым присуждены нобелевские премии за 1957 год. Советское посольство, — добавил Вестгрен, — вероятно, сможет уже в четверг узнать о решениях комитета по нобелевским премиям, если обратится в пресс-бюро МИД.
В ходе беседы проф. Вестгрен рассказал о работе нобелевского комитета. По его словам, комитет, состоящий из видных учёных и специалистов, работает на протяжении семи месяцев каждого года. Окончательное решение о присуждении премий комитетом приурочивается к сентябрю месяцу, но подготовка к этим итоговым заседаниям комитета ведётся, начиная с января месяца. Поэтому очень важно, чтобы направляемые в комитет научные труды поступали, по крайней мере, в январе месяце.
Вестгрен обратился с просьбой сообщить об этом президенту АН СССР независимо от того, что сам комитет по нобелевским премиям уже обратился по данному вопросу к президенту АН СССР.4
Вестгрен показал список наиболее известных советских академиков (33 физика и 22 химика), опубликованные труды которых могли бы быть представлены для рассмотрения в Нобелевский комитет.5 Я обещал проф. Вестгрену передать его просьбу по назначению.
Беседа продолжалась 20 минут. В беседе принимал участие секретарь посольства СССР в Швеции В. В. Веселко.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 93-94.
Направлены в Государственный комитет по внешним экономическим связям СССР; первые два экземпляра направлялись, соответственно, в Государственный технический комитет СССР и в МИД СССР.
Вестгрен не мог употреблять в данном контексте понятие Нобелевского комитета в единственном числе, поскольку номинации советских учёных проходили по трём комитетам (см. док. 7.32); здесь явная ошибка в переводе устной речи собеседника.
Ещё одна ошибка — в восприятии слов Вестгрена. Называя дату, он мог иметь в виду только день обнародования имён очередных нобелевских лауреатов со стороны Королевской академии наук.
Обращение проф. Вестгрена, как председателя Нобелевского комитета по химии к президенту АН СССР было, видимо, связано с запоздавшим поступлением представлений из Москвы на премию 1956 г. (см. примечание 1 к док. 7.27).
По просьбе автора секретарь Нобелевского комитета по физике проф. Андерс Барани разыскал в ноябре 2000 г. этот архивный документ. Информация дипломата из советского посольства в Стокгольме оказалась неточной. В списке, который ему продемонстрировал постоянный секретарь Королевской академии наук и одновременно председатель Нобелевского комитета по химии Арне Вестгрен, были перечислены не потенциальные претенденты на нобелевскую награду из числа членов АН СССР, а те из них, кто, по совокупности научных достижений, могли бы использоваться комитетами по физике и химии в качестве номинаторов. Всего в документе оказалось 33 фамилии физиков и 20 — химиков плюс академик Н.Н. Семёнов, который, будучи нобелевским лауреатом, наделялся правами номинатора пожизненно.* Фамилии остальных 53 учёных, упоминавшихся в списке, до истечения 50-летнего срока хранения оглашению не подлежат.
* «Поиск», №50, 2000, с. 14.
Документ 7.35
Интервью с С. Г. Корнеевым, заместителем начальника Иностранного отдела АН СССР; получено автором 7 апреля 1999 года.
Вопрос: Степан Гаврилович, с чем были связаны затяжки в контактах с нобелевскими комитетами, имевшими место в середине 50™х годов в президиуме АН СССР. Были они результатом небрежности, неорганизованности или создавались намеренно?
Ответ; Я пришёл в Иностранный отдел Академии 5 мая 1955 года. Так случилось, что в тот же день состоялось партийное собрание Академии наук. Можно сказать, половина выступавших критиковала работу Иностранного отдела, которая сдерживала развитие международных связей.1 Всё это, вероятно, относилось и к контактам с нобелевскими учреждениями. Руководство Академии наук сделало свои выводы, и политика внутри Академии в отношении поездок советских учёных за рубеж и приёма их иностранных коллег в Советском Союзе претерпела коренные изменения. Немалую помощь в этом стал оказывать отдел науки ЦК КПСС. К его руководству пришёл в то время В. А. Кириллин, член- корреспондент нашей Академии.2 Его предшественника А.М. Румянцева лично я не знал, но знаю, что Кириллин и Румянцев придерживались разных взглядов на международные связи наших учёных. Если Кириллин их воспринимал масштабно, то Румянцев рассматривал более узко;3 он только потом уже понял всю их значимость. Что касается отношений с нобелевскими комитетами, то в руководстве Академии действительно существовало впечатление, что в Стокгольме недооценивали достижения советской науки. Когда оттуда прозвучал благоприятный сигнал, я помню, мы наметили целый ряд кандидатур советских физиков и химиков,
которых Академия могла бы рекомендовать на присуждение нобелевских премий.
Вопрос. Имелись ли в президиуме АН СССР и в Иностранном отделе какие-то предпочтения одних учёных другим. С чем, в частности, было связано нежелание исполнить просьбу профессора Силлена, просившего переслать ему информацию как об академике Н.Н. Семёнове, так и о М.М. Дубинине?4
Ответ*. Имелись. Когда надо было решать, кого представлять — Семёнова или Дубинина, руководство Академии, главный учёный секретарь А. В. Топчиев прежде всего, видимо, опасались, что при представлении обоих в Нобелевском комитете могут предпочесть Дубинина Семёнову, тогда как руководство больше склонялось к Семёнову. В президиуме главенствовало также мнение, что из двух кандидатур, И. Л. Капицы и Л.Д. Ландау, более достойной премии была кандидатура Капицы. Если же представить двоих сразу, то Нобелевский комитет мог бы выбрать Ландау, а не Капицу. Опасения имелись и относительно П.А. Черенкова, который тогда не был даже членом-корреспондентом.
Для тех, кому разрешались зарубежные командировки, пребывание за границей продолжало ограничиваться многочисленными унизительными запретами. В частности, запрещались контакты с коллегами, встречи с которыми не были предусмотрены командировочным заданием. Академик П.С. Александров, математик с мировым именем, по возвращении из Швеции, где им читался курс лекций по топологии, информировал начальство в отчёте о поездке: «После лекции 27.9.1955 ко мне подошёл доктор математических наук Мюнтц, проживающий в настоящее время в Стокгольме, а ранее бывший в течение нескольких лет профессором Ленинградского университета (в конце 20-х и начале 30-х годов); проф. Мюнтц настоятельно приглашал меня к себе, что я отклонил, ссылаясь на занятость и плохое самочувствие. Дальнейших встреч с Мюнтцем не было».*
* Архив РАН, фонд 417, опись 1, ед. хр. 277, л. 2-3.
В. А. Кириллин, специалист в области энергетики и теплофизики, профессор Московского энергетического института, был избран членом-корреспондентом АН СССР в 1953 г., ещё до перехода на государственную и партийную службу. Заведующим отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС был назначен в ноябре 1955 г.
А.М. Румянцев почти сразу после окончания Харьковского института народного хозяйства перешёл на комсомольскую и партийную работу. Заведующим отделом науки ЦК КПСС был назначен в 1952 г.
См. док. 7.13.
Документ 7.36
Интервью с Людмилой Семёновой, дочерью лауреата Нобелевской премии академика Н.Н. Семёнова; получено автором 6 ноября 1999 г.
Вопрос: Как было отказано Николаю Николаевичу в желании взять Вас в Стокгольм на Нобелевский церемониал?
Ответ. После присуждения Нобелевской премии зашёл, конечно, разговор, кто будет сопровождать папу. Папа сказал, что, кроме мамы, он может взять с собою одного из детей. Кроме меня был ещё старший брат, старше на три года. Я тогда училась в Гнесинском музыкальном институте. Понимая, что о двух речи быть не может, папа выбрал меня. Я окрылилась, была безумно счастлива. Надо сказать, что раньше я как-то стеснялась говорить, что папа академик, лауреат Сталинской премии и т.п. Терялась, когда после присуждения папе Сталинской премии меня поздравляли. А тут всё наоборот. Поздравления было слышать очень приятно. Даже сама подчас сообщала, особенно за границей, что папа — нобелевский лауреат.
Конечно, за брата переживала, но всё равно, ничуть не скрывая, радовалась за себя. Начали готовиться. Мама сшила в ателье платье. Правда, потом оно всё равно не пригодилось, было тёмное и не совсем длинное; пришлось покупать в Швеции светлое, открытое, нужной длины.1 Папе думали здесь шить фрак, но в конце концов взяли в Стокгольме напрокат. Я уже думала, что взять с собой, но шить мне пока не начинали. В Швецию было направлено сообщение, что с папой приедут жена и дочь.
И вдруг вечером приходит папа и сообщает, что ему не посоветовали брать меня с собой. Опустошённость почувствовала страшную. Подумала про себя, как же папа не сумел уговорить кого надо. Объяснять ничего не стал. Может, ему что и сказали, но мне ничего не говорил.2
Вопрос: Как в Стокгольме отнеслись к тому, что Семёновы приехали вдвоём, а не втроём, как отец объяснял устроителям Ваше отсутствие?
Ответ. Во-первых, мама с папой приехали не одни. Их сопровождал старый друг папы, один из первых его учеников по Ленинградскому физико-техническому институту, академик Кондратьев и Павел Семёнович Костиков, считавшийся секретарём папы, а на самом деле был его охранником; тогда такие «секретари» были у всех академиков, занимавшихся секретными работами.3 Что касается меня, то на любые мероприятия родители получали три приглашения, то есть включая меня. В нашем нобелевском альбоме есть фотография, снятая в Концерт-холле во время церемонии вручения премий. На ней мама сидит в одном ряду с семьями других нобелевских лауреатов, а слева от неё видно пустующее кресло. Место это предназначалось для меня. Версию же, которую родители излагали при вопросах, заключалась в том, что дочь учится в музыкальном институте, а там как раз в декабре идут экзамены.
Вопрос: Что-нибудь рассказывали родители о причинах переноса Нобелевского банкета из стокгольмской Ратуши в здание Шведской Академии? Чувствовалась ли какая-то настороженность в связи с событиями в Венгрии?
Ответ*. Мама как-то сказала, что банкет проходил не там, где обычно, и что это как-то связано с венгерскими событиями. То есть разговор там об этом был. Но никакой настороженности по отношению к себе папа с мамой не почувствовали, не было и неудобных вопросов.4 Мама — человек очень общительный, знала три языка, со всеми разговаривала по-английски и по- немецки. Общалась с королевской семьёй, рассказывала о детском саде,
в котором обучала начаткам музыкальной грамоты. Доброжелательно отзывалась о приехавших советских учёных и шведская пресса. Были в ней такие забавные заметки. Вроде сообщения о приезде советского академика в длинном пальто и калошах — в Швеции так уже давно не ходили. Говорили ли им что-нибудь о венгерских событиях? Во всяком случае, мне они об этом ничего не рассказывали. Наоборот, вернулись домой очень довольные поездкой. И я в конце концов осталась довольна. Родители часть нобелевских денег потратили на меня — сделали царский подарок, рояль «Стейнвей», который морем прибыл через три месяца. Играю на нём до сих пор...
Об истинных причинах покупки в Стокгольме светлого платья см. примечание 37 к данной главе.
Н.Н. Семёнов попытался сделать всё возможное, чтобы поездка дочери в Стокгольм состоялась, и обратился за помощью к главному учёному секретарю президиума АН СССР А. В. Топчиеву. Одним из участников предпринятых затем попыток в итоге стал Н.М. Луньков, в тот период временный поверенный в делах СССР в Швеции. Как он поведал автору, ему позвонили из Москвы и сообщили, что с ним будет говорить Топчиев. Тот попросил его выяснить через МИД СССР, нельзя ли отменить запрет. Луньков просьбу выполнил, но московское руководство порекомендовало ему не заниматься вопросами, которые его не касаются. «Дело в том, — завершил свой рассказ дипломат, — что запрет исходил от „органов“, то есть от служб госбезопасности».
По постановлению Совета министров СССР от 26.3.1949 Н.Н. Семёнову, в числе других ведущих научных руководителей сверхсекретного проекта создания советской атомной бомбы, была установлена постоянная охрана из трёх штатных сотрудников МГБ СССР.* После смерти Сталина, по инициативе самих учёных, их охрана была ликвидирована. Однако многие из охранников, привыкших к своим шефам и подчас ставших для них едва не членами семьи, продолжали сотрудничать с ними на ролях референтов или секретарей. Именно таким оставался для Николая Николаевича П.С. Костиков, упомянутый Л. Н. Семёновой.
* «Атомный проект СССР. Документы и материалы» (под общей редакцией Л.Д. Рябева). Том 2: «Атомная бомба 1945™1954», книга 1. — М.; Саров: Наука, 1999. С. 512.
4 Эпизод, завязанный на венгерских событиях, тем не менее, всё же имел место в период пребывания Н.Н. Семёнова на нобелевском фестивале. О нём удалось узнать год спустя после получения публикуемого интервью. В бывшем архиве Московского горкома КПСС обнаружился протокол собрания парторганизации президиума АН СССР, состоявшегося через три с половиной недели после торжества вручения премий, 4.1.1957. Стенограмма собрания содержит запись выступления академика И. И. Минца, который, со слов Семёнова, рассказал, что на предусмотренной программой пребывания лауреата в Стокгольме встрече с правлением общества «Швеция-Советский Союз» (см. док. 7.30) тема «о наших отношениях с другими странами» всё-таки прозвучала. Гость, однако, развернуться ей не дал (док. 7.38). То есть поступил в данном случае так же, как более полувека назад реагировал на щекотливые темы польско-русских отношений польский писатель и российский подданный, лауреат премии 1905 г. Генрик Сенкевич (см. док. 1.20).
Документ 7.37
Интервью с Н.М. Луньковым, в 1956 г. временным поверенным в делах СССР в Швеции;1 получено автором 3 февраля 2002 г.
Вопрос. Николай Митрофанович, в конце 1956 года Вы стали первым лицом советского посольства в Стокгольме. Именно на Вашу долю пришлись венгерские события 23 октября-4 ноября. Как отзвуки этой печальной истории отозвались на посольской жизни и на церемонии получения первой нобелевской награды советским учёным?
Ответ. В работе советского посольства события эти отозвались достаточно масштабно. Недели две, вплоть до середины ноября, на улице перед посольством денно и нощно толпились тысячи протестующих людей — до 10-20 тыс., главным образом из числа эмигрантов из Прибалтики. В один из этих дней меня пригласил на аудиенцию в МИД министр иностранных дел Б. Унден. Когда машина выехала из ворот посольства, толпа кинулась к ней с угрожающими выкриками. Я уж думал, что инцидента не избежать, что машину вот-вот опрокинут. Но дежурившая здесь же конная полиция сумела эффективно усмирить толпу и восстановить порядок.
Прибывшего перед 10 декабря в Стокгольм Николая Николаевича возникшая ситуация действительно весьма беспокоила. Особенно нервничал он первую половину дня 10 декабря, ожидая бурных демонстраций перед Концерт-холлом, где проходит вручение нобелевских наград. Но всё обошлось, и церемониал протекал на достойном уровне. Собравшихся на площади перед зданием здешних венгров полиция блокировала на безопасном расстоянии от места, куда подъезжали участники торжества.2 На церемонии же Николая Николаевича зал приветствовал не менее тепло, чем остальных лауреатов.
Вопрос. Но Нобелевский фонд, откликаясь на реакцию шведской общественности по поводу участия в подавлении венгерского восстания Советской Армии, изменил формат проведения традиционного банкета (см. примечание 36 к данной главе). Были ли с советской стороны негативные комментарии по поводу этого решения?
Ответ. Нет, не было. Наоборот, в нашем МИДе ожидали худшего. Предполагали, что в связи с широкими протестами даже саму церемонию тихо проведут где-то в другом месте, без приглашения гостей.3
Вопрос. Знал ли Семёнов о причине переноса банкета из здания Ратуши в небольшой парадный зал Шведской Академии?
Ответ. Когда он спросил меня, что означают эти перемены, я высказал предположение о возможной связи такого решения с венгерскими событиями.
Вопрос. Над «Гранд-отелем», где традиционно останавливаются нобелевские лауреаты и почётные гости Нобелевского фонда, был ли в 1956 году поднят флаг Советского Союза?
Ответ. Да, — вместе с флагами США, Великобритании, ФРГ и Испании, граждане которых в 1956 году также получили нобелевские премии.
Вопрос. И в заключение... Не можете ли Вы предположить, кто мог скрываться за псевдонимом «С. Максимов». То есть кто был автором статьи 1951 года в журнале «Новое время» (см. приложение 4)?
Ответ. Судя по стилю текста статьи и характеру использовавшихся в ней эпитетов по адресу уважаемых лиц, сё автором мог быть тогдашний советник посольства СССР в Стокгольме, владевший шведским языком Александр Михайлович Александров, в дальнейшем один из помощников Л. И. Брежнева. Почитайте статью в «Большевике» за 1951 год, где клеймятся шведские социал-демократы. Тот же набор слов, та же бесшабашность в выборе эпитетов. А то, что автором той статьи был именно Александров, — уж это знаю я наверняка.. ,
Вообще же публикации под псевдонимом были для сотрудников внешнеполитического ведомства обычной практикой. Я, например, при этом трансформировал в фамилию своё отчество и подписывался как «Н. Митрофанов».
Впоследствии Н.М. Луньков был послом СССР в Норвегии, Великобритании и Италии.
Здание Концерт-холла торцом выходит на центральную улицу столицы Свеава- ген, а перед его фасадом раскинулась широкая площадь; в обычные дни на ней функционирует хорошо посещаемый небольшой рынок, где торгуют цветами, ягодами, фруктами, молочными продуктами и пр. 10 декабря каждого года полиция оцепляет площадь по её периметру, а пожелавшие поприсутствовать при съезде участников торжества скопляются на тротуарах позади спин полицейских. Потому упомянутое мероприятие в 1956 г. нс могло вызвать протест даже у оппозиции. Инос дело с советским посольством. Оно расположено на обычной улице, и недопущение там выражения протеста было бы расценено общественностью как покушение властей на свободу слова и демонстраций.
Огромный зал Концерт-холла, вместе со сценой, на которой сидят во время церемониала, помимо королевской семьи и лауреатов, до двухсот членов нобелевских учреждений, вмещает почти две тысячи человек.
Документ 7.38
Из выступления академика И. И. Минца на собрании парторганизации президиума АН СССР 4.1.1957}
... Вот, например, факт, о котором рассказал академик Семёнов. После всех приёмов в Стокгольме его приглашают на заседание общества связи.2 Казалось бы, тут он мог спокойно слушать, как будут хвалить советскую власть. А получилось так, что председатель, открыв собрание, обратился3 к академику Семёнову и, чтобы сбавить в лице Семёнова ценность советских открытий,4 стал говорить о наших отношениях с другими странами.5 Конечно, академик Семёнов дал соответствующий отпор этому выпаду...
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 58, л. 10.
Приводимый отрывок из речи Минца — не собственный текст оратора, а стенографическая запись его слов. Отсюда и отрывочность изложения и ряд очевидных несуразностей.
Речь идёт об обществе «Швеция-Советский Союз».
Председателем правления общества являлась Ева Пальмер; оратор об этом мог нс знать и потому упоминал о ней в мужском роде.
Явная абракадабра, которая, скорее всего, на совести стенографистки. Можно предположить, что оратор в этом месте выступления пожелал представить прозвучавшее упоминание о событиях в Венгрии как злонамеренную попытку принизить значимость научных достижений Семёнова.
То есть о событиях в Венгрии 23 октября - 4 ноября 1956 г.
Документ 7.39
И. В. Сталин заведующему сектором науки отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Ю.А. Жданову, от 6.10.1949.
Получил Ваше письмо об академике Павлове и о его научном наследстве.
Я рад, что Вы взялись за дело ак. Павлова. У меня нет разногласий с Вами ни по одному из вопросов, возбуждённых в Вашем письме. Ваша оценка теории великого русского учёного, как и оценка его противников, — совершенно правильны.
По-моему, наибольший вред нанёс учению ак. Павлова ак. Орбели. Фарисейски именуя себя главным учеником Павлова, Орбели сделал всё возможное и невозможное для того, чтобы своими оговорами и двусмысленностями, безчестным1 замалчиванием Павлова и трусливо замаскированными вылазками против него развенчать Павлова и оклеветать его. Чем скорее будет разоблачён Орбели и чем основательнее будет ликвидирована 9 его монополия, — тем лучшее
Беритов3 и Штерн4 нс так опасны, так как они выступают против Павлова открыто и тем облегчают расправу науки с этими кустарями от науки.
Наиболее верным и толковым последователем Павлова следует считать ак. Быкова.5 Правда, он, кажется, несколько робок и нс любит «лезть в драку». Но его надо всемерно поддержать и, если у него хватит мужества, нужно устроить дело так, чтобы он полез в драку, объяснив ему, что без генеральной драки нельзя отстоять великое дело Павлова.
Я согласен с Вашими выводами и даже готов возвести их в куб.6
Теперь кое-что о тактике борьбы с противниками теории ак. Павлова. Нужно сначала собрать втихомолку сторонников ак. Павлова, организовать их, распределить роли и только после этого собрать то самое совещание физиологов, о котором Вы говорите,7 и где нужно будет дать противникам генеральный бой. Без этого можно провалить дело. Помните: противника нужно бить8 наверняка, с расчётом на полный успех.
Хорошо было бы заручиться поддержкой Вавилова9 и других академиков. Также хорошо было бы иметь на своей стороне министра здравоохранения Смирнова. Недели две тому назад я имел беседу со Смирновым, и мне кажется, что он поддержит это дело.
РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 762, л. 24-25.
Так в тексте.
Обращает внимание совпадение стилистики и строя рассуждений в этом абзаце с высказываниями, прозвучавшими из уст главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева более девяти месяцев спустя, на собрании парторганизации президиума академии (см. примечание 5 к данной главе). Конечно, Юрий Жданов письма Сталина Топчиеву не зачитывал, но указания свои, как руководитель сектора ЦК, впоследствии излагал, по всей видимости, в створе конфронтационной риторики своего тестя.
Академик И. С. Бериташвили (Беритов), основатель школы грузинской физиологии. В конце 40-х гг. ему предъявлялись обвинения, что его взгляды «совершенно необоснованно противопоставляются материалистическому учению академика И.П. Павлова об условных рефлексах» и т. д.*
* БСЭ, 2-е издание, т. 5, 1950, с. 21.
Академик Л. С. Штерн, первая женщина, избранная в 1939 г. действительным членом АН СССР. Упоминание сё фамилии в контексте данного документа как кандидата на «расправу науки» в будущем времени лишний раз иллюстрируют свойственные характеру Сталина черты параноидального коварства. За год до его публикуемого письма Штерн была снята с должностей директора Института физиологии АН СССР и профессора 2-го Московского медицинского института, в январе 1949 г. арестована и подключена к сфабрикованному на Лубянке «делу Еврейского антифашистского комитета».* В обвинительном заключении, утверждённом 28.3.1952, ей, в частности, инкриминировалось, что «лакейски угодничая перед буржуазным Западом, она проповедовала в науке космополитизм и утверждала, что советская наука должна стоять вне политики».**
* См.: А.М. Борщаговский. Обвиняется кровь. — М.: Прогресс-Культура, 1994.
** Там же, с. 116.
Академик К.М. Быков сменил в 1950 г. Л. А. Орбели на посту директора Физиологического института им. И.П. Павлова АН СССР.
После правки Сталиным первого машинописного варианта письма имевшееся в конце фразы слово «квадрат» было им заменено, для усиления звучания фразы, на «куб».*
* РГАСПИ, фонд 558, опись И, ед. хр. 762, л. 26.
Имеется в виду подготовка научной сессии, посвящённой проблемам физиологического учения И.П. Павлова. Сессия состоялась в Москве 28.6-4.7.1950 и носила откровенно пропагандистско-политический характер. Стенограммы выступлений сё участников публиковались газетой «Правда», а полный стенографический отчёт был оперативно издан отдельной книгой в том же 1950 г.*
* Научная сессия, посвящённая проблемам физиологического учения академика И.П. Павлова. Стенографический отчёт. — М.: Изд-во АН СССР, 1950. - 736 с.
См. также главу 6 и примечание 14 к ней.
В упомянутом в примечании 6 варианте письма вслед за Вавиловым указывалась фамилия главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева, которую Сталин при повторном прочтении вычеркнул.*
* РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 762, л. 27.
Глава 8
1958-1965
АКАДЕМИЯ НАУК НА ПУТИ
К ЦИВИЛИЗОВАННОМУ НОМИНИРОВАНИЮ
Присуждение в 1956 году Нобелевской премии Н.Н. Семёнову существенно изменило зримую сторону взаимоотношений президиума АН СССР с отделом науки ЦК КПСС. Начиная с кампании выдвижений на премии 1958 года, из оборота практически исчезли задокументированные свидетельства вмешательства отдела в вопросы номинирования советских учёных на нобелевские награды. Академия наук перестала письменно запрашивать у Старой площади разрешения на конкретные номинации, а ЦК прекратил тем же образом их выдавать.
Это, конечно, нс означало для Академии наук полной свободы действий в кампании номинирования; прекратился только обмен письмами с ЦК КПСС по поводу каждой из выдвигаемых кандидатур. Однако непременные устные договорённости по вопросам, связанным с контактами с нобелевскими комитетами, оставались ещё в силе нс мснсс десяти лет (см., например, запись руководителя Иностранного отдела президиума АН СССР С. Г. Корнеева ниже текста док. 8.14). Правда, на рубеже 1959 и 1960 годов наметилось одно исключение, связанное с вопросом о номинировании академика Н.Н. Боголюбова, но инициаторами той переписки, как увидим ниже, были нс президиум АН СССР и нс отдел науки (док. 8.16-8.20).
Отказ ЦК КПСС от мелочной опеки стал одним из звеньев общей либерализации режима в стране, особенно после гласного осуждения в 1956 году культа личности Сталина.1 Новые политические веяния вынудили партчиновников искать более мягкие формы принуждения. Грубые окрики и угрозы, незакамуфлированное выкручивание рук, характерные для сталинских времён, теряли свою действенность. Советская интеллигенция, вдохнув глоток свободы, отказывалась от слепого повиновения непросвещённой власти. В Академии наук, в частности, такой подспудный бунт наметился в 1957 году и был связан с келейно подготовленным в президиуме списком номинаций советских учёных на нобелевские премии этого года (см. док. 7.31). О подробностях происшедшего рассказал один из главных участников этих событий акад. В. Л. Гинзбург (док. 8.1).
Несмотря на секретный характер док. 7.31 за подписью главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева, произошла утечка информации. В академии распространились слухи, что на премию по физике
президиум утвердил лишь две кандидатуры: П.А. Черенкова за открытие принципиально нового физического явления, получившего название эффекта Вавилова-Черенкова, и П.Л. Капицы за открытие сверхтекучести жидкого гелия. В то же время кандидатуры И.Е. Тамма и И.М. Франка, представлявшиеся номинаторами Академии вместе с кандидатурой Черенкова,2 и Л.Д. Ландау, выдвинутого вместе с Капицей, из окончательного списка исчезли. Причины такого выборочного подхода сегодня вполне очевидны. Как явствует из док. 8.3 и 8.5, академики Л.Д. Ландау и И.Е. Тамм3 составляли в 1955-1956 годах активную оппозицию политике президиума АН СССР и, соответственно, его кураторам из ЦК КПСС. Заведомую предвзятость, проявлявшуюся руководством АН СССР при утверждении этого списка номинантов на премию 1957 года по физике, автору подтвердил также такой хорошо информированный человек, как один из тогдашних руководителей Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнеев (см. док. 7.34).
С. Г. Корнеев, будучи членом парторганизации при президиуме АН СССР, несомненно, присутствовал на отчётно-выборном собрании, состоявшемся 6 декабря 1957 года, и слышал, а возможно, и сам принимал участие в подготовке тезисов доклада секретаря партийного комитета. Отчитываясь за работу парткома в 1956-57 гг., докладчик, в частности, высказал следующие претензии в адрес ряда ведущих ученых академии: «Были предложения ликвидировать отдел кадров, должности заместителей директоров по кадрам и т. д. (академики Арцимович, Тамм). Эти неправильные настроения получили распространение среди учёных отделений физико-математических наук, биологических наук... Эти выступления и настроения были восприняты как попытки выйти из-под партийного влияния, освободиться от руководства и контроля со стороны партийных и советских органов».4 Надо ли удивляться, что предложения по выдвижению кандидатуры И.Е. Тамма в 1957 году на Нобелевскую премию встретили столь активное противодействие со стороны аппаратчиков из Главного учёного секретариата АН СССР?
Предпринимались ли в данном случае какие-то воздействия со стороны Старой площади? Никаких документированных указаний отдела науки, повторюсь, в 1957 году нс имелось, поскольку письменного разрешения на отправку документации в Стокгольм уже нс требовалось. Но в деятельном участии руководства отдела в появлении док. 7.31 сомневаться нс приходится. Тем более что грубое вмешательство в процесс распределения научных наград со стороны партбюрократов из ЦК ВКП(б)-КПСС происходило неоднократно и ранее, прежде всего на ниве присуждений сталинских премий по науке (док. 8.2). Руководящая роль КПСС нс подвергалась сомнению и после разоблачения культа Сталина, а для доведения своих рекомендаций до исполнителей нс мснсс эффективно действовали телефонный звонок или личная беседа.. .5
Как явствует из док. 8.1, акад. И. В. Курчатов, владевший правом номинатора, поручил в 1956 году В. Л. Гинзбургу и Е.К. Завойскому, знатокам природы черенковского излучения, составить для него обоснованное
представление П.А. Черенкова, И.Е. Тамма и И.М. Франка на премию за открытие и теоретическое объяснение эффекта Вавилова-Черенкова.
Новый, нс известный науке, тип излучения был обнаружен Черенковым, аспирантом С.И. Вавилова, в 1934 году при наблюдениях за лю- минесцирующими растворами солей урана под воздействием гамма-лучей. То, что это свечение нс является обычной люминесценцией, ясно стало сразу. Вавилов высказал мысль, что оно возбуждается за счёт движения электронов, образующихся при гамма-облучении раствора, а механизм свечения связан с так называемым тормозным излучением, проявляющимся при взаимодействии движущегося электрона со средой. Последовавшие расчёты, однако, показали, что вклад тормозного излучения в наблюдавшееся явление пренебрежимо мал, то есть дело нс в нём.
Правильное решение проблемы обнаружилось два года спустя. Нашли его коллеги по ФИАНу И.Е. Тамм и И.М. Франк. Они теоретически доказали, что непонятное свечение связано с быстрыми электронами, которые перемещаются в среде со скоростью, большей скорости света в той же среде. Рукопись учёных с проведёнными расчётами была получена редакцией журнала «Доклады АН СССР» 2 января 1937 года и уже 21 января увидела свет, как в русском, так и в английском изданиях журнала. Только после этого научный мир в полной мере смог удостовериться в эпохальном значении открытия, а само голубое свечение, с лёгкой руки американских физиков Г. Коллинза и В. Рейлинга, стали называть черенковским излучением.6
Итак, В.Л. Гинзбург и Е.К. Завойский подготовили текст номинации на троих советских физиков и передали его Курчатову. Последний, за своей подписью, направил представление в Главный учёный секретариат Академии; права самостоятельного контакта с нобелевскими комитетами, без посредничества надзирающих структур, в тс годы никто нс имел.
Сегодня из раскрытых для исследователей архивных документов (док. 7.31) мы знаем, что представление Курчатова на всех трёх учёных, имевших отношение к этому открытию, в сообщении Топчиева, направленном в Министерство иностранных дел, отсутствовало. Номинация же одного Черенкова значилась за подписью акад. В.Н. Кондратьева.7 Именно этот документ породил тс слухи, которые сподвигли к активным действиям В.Л. Гинзбурга и Е.Л. Фейнберга и привели в итоге к появлению представления на Черенкова, Тамма и Франка за подписями академиков Н.Н. Андреева, А. И. Алиханова и Л.Д. Ландау. По всей видимости, как раз эта номинация и стала основой для награждения Нобелевской премией троих советских учёных. Во всяком случае, в архивах Иностранного отдела АН СССР нс удалось обнаружить указаний на прохождение через него в 1958 году вообще каких-либо номинаций на премии этого года.8
Так это было или нет, рассудит время. В 2009 году документы нобелевских учреждений, по прошествии пятидесяти лет хранения, будут раскрыты для исследователей, и мир узнает, чьи номинации привели в 1958 году к ещё одному триумфу советской науки. Если присуждение премии состоялось по представлению троих упоминавшихся номинато™
ров, потомкам останется только поклониться им, а также инициаторам «бунта», обеспечившим своим мужеством и принципиальностью этот три- умф.9
Завершая обсуждение обстоятельств, предшествовавших присуждению Нобелевской премии по физике 1958 года, следует подчеркнуть, что устроенное руководством Академии наук в 1957 году выдвижение П. А. Черенкова в единственном числе, да еще с привлечением малокомпетентного в этих вопросах номинатора из смежной области знаний, стало отражением политических игр и, если иметь в виду экспертизу в Нобелевском комитете, заведомо обрекалось на провал. В ситуации с выдающимся открытием черенковского излучения научная судьба, как сиамских близнецов, объединила в единое целое две группы учёных -- первооткрывателей С. И. Вавилова и П.А. Черенкова, с одной стороны, и И.Е. Тамма10 и И.М. Франка, сумевших теоретически объяснить обнаруженный физический эффект, с другой. Удостоиться высшей международной награды они могли только вместе, их изолированное выдвижение нс имело никаких шансов на успех.11 Несложно предугадать, сколь трудным оказался бы для Нобелевского комитета и Королевской академии наук выбор из четверых участников этого знакового научного события троих наиболее достойных награды, если бы на момент присуждения был жив С.И. Вавилов.12
Известие о присуждении советским учёным Нобелевской премии 1958 года, как два года назад, вновь оказалось в центре сопутствовавших политических коллизий.
Если в 1956 году получение Нобелевской премии Н.Н. Семёновым совпало с венгерскими событиями, наложившими, в частности, негативный отпечаток на церемониал в Стокгольме (см. главу 7 и примечание 36 к ней), то сообщение о присуждении премии 1958 года троим физикам сопровождалось скандальными событиями, связанными с Нобелевской премией по литературе, которую присудили Борису Пастернаку 23 октября 1958 года. Нс исключено, что утечка информации (док. 8.5) за четыре дня до даты обнародования вердикта Королевской Академии наук в немалой степени могла быть связана с пожеланиями учреждения-наделителя как- то помочь сбить волну инспирированной истерики в Советском Союзе, поднявшейся уже 24 октября (см. главу 9).
Как явствует из даты регистрации док. 8.5 в общем отделе ЦК КПСС, главный идеолог страны М.А. Суслов уже 27 октября, за день до официального оповещения имён лауреатов премии по физике, получил возможность обсудить с заведующим отделом науки В. А. Кириллиным наметившиеся коллизии и подготовить упреждающие шаги. В итоге на следующий день после объявления о награждении советских учёных в центральной прессе появились нс только краткие информационные сообщения о событии, но и развёрнутая статья в газете «Правда» за подписью авторитетных членов АН СССР (док. 8.6).
Особое внимание в упомянутой статье привлекает абзац, в котором, со ссылкой на В.И. Ленина, «буржуазные учёные» в области естественных наук противопоставлены тем, кто «в оценке общественных явлений... всецело находится под влиянием идеологии господствующего класса».
Весьма маловероятно, чтобы этот словесный экзерсис мог принадлежать перу подписавших статью учёных. Скорее всего, он был подготовлен и подвёрстан к тексту по указанию идеологических отделов ЦК КПСС редакционными работниками.13 Такая практика являлась обычной для советской прессы и неоднократно использовалась, когда для того возникала необходимость.14
Тем нс менее, вопрос о том, будет ли позволено лауреатам принять награду и получить сё в Стокгольме или же отказаться от неё «в знак протеста» и т.п., ещё долго находился в подвешенном состоянии. Первый документ, связанный с возникшим столкновением противоположных интересов, датируется 17 ноября 1958 года (док. 8.7) и предназначен для информирования посольства в Швеции о происходящем вокруг премии по физике в Москве. Как из него явствует, только 4 ноября, неделю спустя после обнародования столь значимого для советской науки события, Академия наук организует первую пресс-конференцию с участием новоизбранных лауреатов; видимо, именно к этому мероприятию относится в док. 8.5 запись от 5 ноября об исполнении. Ещё два дня спустя лауреаты направляют в Стокгольм благодарственную телеграмму, объявляя, тем самым, о согласии принять награду, и только на следующей неделе, 13 ноября, телеграфируют, что приедут на сё вручение.
Однако почти через две недели после этой телеграммы послу Швеции в Москве вновь приходится обратиться в МИД СССР с просьбой подтвердить приезд в Стокгольм советских учёных (док. 8.9). Видимо, у организаторов нет пока уверенности в действенности высказанных пол™ месяца назад намерений. Лишь 26 ноября из Академии наук последовала внятная информация о дате вылета нобелевских лауреатов в Стокгольм и о направлении запроса «в инстанцию», то есть в ЦК КПСС, о разрешении на зарубежную поездку советских учёных (док. 8.11). В тот же день управляющий делами АН СССР забеспокоился о фрачных костюмах для отъезжающих, обязательных как для участников, так и для гостей нобелевского фестиваля (док.8.12).
Причина перечисленных задержек и недоговорённостей очевидна. Идеологические органы Старой площади нс представляли для себя возможным согласиться с участием в одном и том же мероприятии «клеветника» Пастернака и учёных из Академии наук. Поездка последних в Стокгольм стала серьёзно рассматриваться в «инстанции» лишь после вынужденного отказа Бориса Леонидовича от Нобелевской премии, сообщение о котором появилось в прессе лишь 2 ноября. Только после этого Академии наук было разрешено провести первую пресс- конференцию. Но и она нс предопределяла личное участие нобелевских лауреатов в предстоявшей церемонии.
К сожалению, архивные материалы секретариата ЦК КПСС за этот период в основной своей части пока остаются недоступными для исследователей, и о логике создававшихся вплоть до 26 ноября препятствий можно только догадываться. Видимо, наиболее жёстким цековским идеологам одного отказа Пастернака от премии показалось мало. Они опасались, что приезд лауреатов-физиков могут воспринять в Стокгольме
как акт «прощения» нобелевских учреждений за нанесённое Советскому Союзу «оскорбление»...15 Однако всё это нс более чем гипотезы. Истина прорежется лишь после очередного этапа рассекречивания архивов ЦК КПСС.
На фоне известных нам сегодня перипетий особенно рельефно воспринимается лозунг, прозвучавший в аудитории Политехнического музея на встрече трёх нобелевских лауреатов с московской общественностью после возвращения из Стокгольма. Главным рассказчиком о впечатлениях от поездки был И.Е. Тамм. Как зафиксировала бесстрастная стенограмма, после его выступления из зала раздался заранее отрепетированный, хотя стилистически нс очень грамотный, возглас: «Да здравствует советская наука, ведущаяся под руководством Коммунистической партии Советского Союза, которая ведёт всё человечество к миру во всём мире! (Аплодисменты)».16
Этот невнятный словесный набор, слухом воспринимавшийся в ту пору как привычный шум за окном, сегодня ощущается как злейшая сатира на тогдашнюю повседневность...
В 1959 году, судя по документам Иностранного отдела АН СССР, в Стокгольм ушла только одна номинация, но зато подписанная двумя ведущими членами президиума Академии — сё президентом А.Н. Несмеяновым и главным учёным секретарём А. В. Топчиевым. На премию по физике «за их выдающиеся открытия в области физики» они выдвинули академика В.И. Векслера и члена-корреспондента Е.К. Завойского (док. 8.13).17 Текст номинации несёт на себе неистребимый колорит традиций советской бюрократии. В ней перечисляются сведения о национальности представляемого лица, месте рождения, занимаемых должностях и прочие биографические детали, нс представляющие для Нобелевского комитета на стадии рассмотрения номинации никакого интереса. Набитая рука чиновника, готовившего «объективку» на подпись начальству, проглядывает едва нс в каждой строке документа.
Для Векслера, неоднократно, начиная с 1947 года, выдвигавшегося на премию иностранными номинаторами (см. главы 4 и 6), эта номинация стала первой, представленной соотечественниками. Свою роль, надо думать, тут сыграло снятие к тому времени грифа секретности с информации о советских ускорителях заряженных частиц, произошедшее после сенсационного доклада И.В. Курчатова 25 апреля 1956 года в английском атомном центре Харуэлл, в рамках визита в Великобританию правительственной делегации во главе с Н.С. Хрущёвым.
Ещё одна номинация на Векслера была направлена через Иностранный отдел АН СССР в 1965 году. Её автором стал лауреат Нобелевской премии П.А. Черенков (док. 8.14). Хотя текста номинации среди архивных документов отдела нс обнаружилось, сё более серьёзный характер, по сравнению с начальственной номинацией 1959 года, несомненен. Достаточно того, что вместе с Векслером Черенков выдвинул американских физиков Э. Макмиллана, который в парс с советским учёным фигурировал в представлениях иностранных номинаторов в 1947, 1948 и 1951 гг., и Н. Кристофилоса, предложившего в 1950 году для ускорителей принцип
знакопеременной фокусировки, что обеспечило существенное увеличение предела достижимых для них энергий. То есть номинатор продемонстрировал доскональное знакомство с предметом открытия и заслугами его авторов, достойных награждения.
Как свидетельствует док. 8.13, 1959 год стал первым годом номинирования кандидатуры Е.К. Завойского,18 «чародея эксперимента», как называли его коллеги. В истории выдвижения на нобелевские премии советских учёных эта фигура занимает особое положение. Практически все отечественные физики едины в убеждении, что Завойский безусловно был достоин Нобелевской премии, и отсутствие его имени в списке отмеченных этой престижной международной наградой рассматривают как очевидное упущение Нобелевского комитета.
Речь идёт об открытом в 1944 году явлении электронного парамагнитного резонанса (ЭПР), которое быстро приобрело в экспериментальной физике фундаментальное значение. С помощью этого метода учёные получили надёжный инструмент для познания интимнейших сторон структуры вещества на атомно-молекулярном уровне. В представлении кандидатуры Завойского на Ленинскую премию 1957 года президиум Казанского филиала АН СССР справедливо отмечал, что открытие ЭПР «повлекло за собой обнаружение целого ряда аналогичных эффектов — ядерного парамагнитного резонанса (Перселл и Блох с сотрудниками, США, 1947 г.), ферромагнитного резонанса (Гриффитс, Англия, 1946 г.; Завойский, 1947 г.), антиферромагнитного резонанса (Гортер, Голландия, 1951 г.) и диамагнитного (циклотронного) резонанса (Дорфман, СССР, 1952 г.; Дингль, Англия, 1952 г.). Детальное изучение всех этих явлений привело к созданию новой большой области физики, носящей название магнитной радиоспектроскопии». И далее столь же справедливо авторы представления констатировали, что открытие ядерного магнитного резонанса (ЯМР), за которое Феликс Блох и Эдуард Перселл в 1952 году удостоились Нобелевской премии,19 по сути явилось «в принципиальном отношении лишь распространением основного открытия Завойского на ядерные парамагнетики».
После 1959 г. кандидатура Завойского на Нобелевскую премию неоднократно вновь предлагалась его соотечественниками. Из известных номинаций можно назвать представления академиков А.П. Александрова21 и С.В. Вонсовского (док. 8.15). После избрания в 1966 году в академики одним из номинаторов Завойского стал В. Л. Гинзбург и выдвигал его дважды — в 1974 и 1976 годах.22 Среди несомневавшихся, что открытие ЭПР «с лихвой тянет на Нобелевскую премию», был академик П.Л. Капица.23 Даже академик Л. А. Арцимович, у которого не сложились личные отношения с Завойским, в конце 60™х годов говорил, что «среди наших физиков наиболее достойный кандидат на Нобелевскую премию — Евгений Константинович» ,24
Нет сомнений, что советского учёного выдвигали на Нобелевскую премию и иностранные номинаторы. Академик М. А. Марков, будучи в начале 60-х годов в Триесте по приглашению директора Международного инсти-
тута теоретической физики нобелевского лауреата Абдус Салама, встретился с членом Нобелевского комитета по физике профессором Иваром Баллером. В одной из бесед по инициативе шведского профессора зашла речь о Завойском. «Вначале мне было непонятно то волнение, которое слышалось в его речи, — продолжал Марков. — Но затем я понял, что речь идёт о большой неудовлетворённости Валлера тем, что работы Е.К. Завой- ского не были удостоены Нобелевской премии».25 Описанный эпизод достаточно определённо может свидетельствовать, что проф. Валлер, вполне компетентный учёный в области резонансных явлений (см. док. 8.15), был одним из номинаторов советского физика, а на заседаниях Нобелевского комитета, несомненно, отстаивал его кандидатуру.
Но время Завойского после Нобелевской премии 1952 года, полученной американцами Феликсом Блохом и Эдуардом Перселлом за открытие ЯМР, безвозвратно ушло. Нобелевские учреждения избегают повторных награждений за открытия, внутренне близкие ранее отмеченным работам. Открытие ЯМР было именно такой работой, поскольку в основе его лежали те же резонансные явления. Если бы кандидатура Завойского была представлена своевременно, в середине 40™х годов — сразу после публикаций о ЭПР, он, несомненно, стал бы реальным претендентом на Нобелевскую премию и получил бы её единолично или, произойди это после 1947 года, то есть после открытия ЯМР, вместе с двумя американцами.
Однако рассчитывать на подобный ход событий в середине 40™х годов было немыслимо. В условиях, сложившихся в Советском Союзе после завершения Второй мировой войны, такое не могло произойти ни при каких обстоятельствах. Прежде всего по причинам сугубо политическим, сделавшим одним из своих заложников автора выдающегося научного открытия. С начала 1946 года все контакты с нобелевскими учреждениями волею непросвещённой власти прервались. Бойкот продолжался вплоть до смерти Сталина в марте 1953 года.26
Но и без этих рогаток номинация Завойского, будь она подготовлена кем-то из соотечественников, не имела бы в сталинские времена никаких шансов дойти до Нобелевского комитета. Вакханалия арестов 30™х годов не обошла и семью Завойских. Как поведала автору дочь учёного Н.Е. Завой™ ская, в июле 1937 года был арестован муж родной сестры. В ноябре того же года взяли родного брата Бориса, который 26 декабря был расстрелян. Все эти события происходили по их местожительству, в Киеве. Сам же Евгений Константинович жил тогда и работал в Казани.
В архивных документах НКВД СССР, к которым была допущена Наталья Евгеньевна, упоминаний об отце не нашлось. Однако в хранящейся в Государственном архиве экономики сводке сотрудников университетов страны, составленной на начало 1938 года, она его фамилию нашла. Отец был упомянут в сводке как «имеющий брата, арестованного органами НКВД». Тем самым, спецчасть Казанского университета оказалась осведомлённой о «пятне» на биографии своего профессора, которое заведомо переводило учёного в категорию «лиц, не вызывающих политического доверия». А отсюда может следовать лишь один непререкаемый вывод: представление Завойского, кто бы из советских номинаторов его ни вы™
двигал, не прошло бы в сталинское время ни президиум АН СССР, ни, тем более, цековские структуры. Номинацию, правда, можно было бы переправить в Стокгольм нелегальным путём, без предварявшего одобрения со стороны надзорных служб. Но опасность подобной фронды была в те годы настолько очевидной, что едва ли тогда нашёлся бы такой смелый, а лучше сказать, рисковый поклонник учёного, кто бы решился на этот шаг.
Реальность намеченной выше стопроцентно «невыездной» для Завой- ского ситуации находит своё документированное подтверждение на конкретном примере, касающемся иного лица. Относится этот пример как раз к тому времени, когда соотечественникам-физикам следовало бы предлагать кандидатуру Евгения Константиновича на нобелевскую награду.
В начале 1948 года академик Д.В. Скобельцын был освобождён от должности советника при представительстве СССР в Комиссии по контролю над атомной энергией при Совете безопасности ООН.27 Управление кадров ЦК ВКП(б) 3 февраля 1948 года предложило назначить на это место научного сотрудника Физического института АН СССР П.А. Черенкова, будущего нобелевского лауреата. Секретарь ЦК А. А. Кузнецов, курировавший на Старой площади кадровые вопросы, по существовавшему регламенту переправил предложение кадровиков в МИД СССР. Заместитель председателя Совета министров СССР и министр иностранных дел В.М. Молотов ставит 3 марта на письме свою визу: «Согласен. Но надо спросить т. Берия». Л. И. Берия, также заместитель председателя правительства, ответственный за всё, что было связано в СССР с атомным проектом, сообщает 15 марта Молотову: «По сообщению МГБ — отец Черенкова в 1938 г. приговорён к ВМН (высшей мере наказания, то есть к расстрелу — А.Б.), и приговор приведён в исполнение. Поэтому от посылки Черенкова надо воздержаться». История эта завершается итоговой резолюцией: «Придётся отказаться от посылки Черенкова. В. Молотов. 15/Ш.»28
Приводимый документ исчерпывающим образом показывает всю тщетность даже эфемерных надежд на вероятность получения Завойским в ту пору, за его впечатляющий прорыв в познании глубин материи, нобелевской награды. Даже если пофантазировать на тему о том, что близорукая власть не пошла бы тогда на тотальный разрыв всех контактов советских учёных с нобелевскими учреждениями.
Тяжкий груз безвинной виноватости десятилетиями тащили на своих плечах многие миллионы законопослушных советских граждан, оказываясь по сути заложниками жестокого режима. И среди них сотни и тысячи блестящих представителей научной элиты — настоящего «золотого запаса» нации. Чтобы пояснить масштабы этого воистину глобального для страны бедствия, пополним список названных здесь учёных, чьи близкие попали под секиру сталинского террора, ещё несколькими именами.
Помимо Е.К. Завойского и П.А. Черенкова, к категории заклеймённых принадлежал и упомянутый Д.В. Скобельцын с его репрессированным родным братом (см. примечание 4 к док. 8.1). В этот же круг лиц
попадали и два президента АН СССР: С. И. Вавилов, чей брат, великий генетик Н.И. Вавилов, погиб от голода в саратовской тюремной камере, и М.В. Келдыш с расстрелянным в конце 30-х годов братом Михаилом, молодым аспирантом-историком. И мартирологу этому несть числа...
В конце 1959 года, в связи с пожеланиями ряда учёных выдвинуть на Нобелевскую премию по физике 1960 года академика Н.Н. Боголюбова, вновь оказался задействованным отдел науки ЦК КПСС. Причём не на уровне устных указаний, которые, пожалуй, никогда не прекращались, — до конца 60-х- начала 70™х годов во всяком случае,76 — а в форме зарегистрированного канцелярией обращения в секретариат ЦК. Инициатива такого вмешательства в, казалось бы, уже отрегулированный процесс номинирования советских учёных на Нобелевскую премию принадлежала в данном случае не Старой площади, а ЦК КП Армении (док. 8.19) Однако появлению этого документа предшествовала переписка иного рода. Инициатором её стал секретарь горкома КПСС г. Дубна (док. 8.16); в расположенном там Объединённом институте ядерных исследований академик Боголюбов занимал пост руководителя лаборатории теоретической физики.
В возникшей ситуации отдел науки, как и в прежние времена, все координирующие усилия взял на себя. Итогом его энергичных стараний стало письмо секретаря партбюро Математического института АН СССР, подписанное 26 ноября 1958 года (док. 8.17), то есть пять с половиной недель спустя после послания из Дубны. Письмо же руководства отдела оказалось в секретариате ЦК уже на следующий день, 27 ноября (док. 8.18); его текст учитывал не только дубнинскую информацию, но и предложения, поступившие из Математического института. Можно ли сомневаться, что док. 8.17 появился на свет божий не без соответствующих указаний со Старой площади?..
Побудительной причиной для создавшейся интриги стало создание в 1957 году американскими физиками Дж. Бардиным, Л. Купером и Дж. Шриффером микроскопической теории сверхпроводимости. В основе этой теории лежала фундаментальная идея Леона Купера, высказанная в ноябре 1956 года, что электроны проводимости, в противоположность существовавшему убеждению об отсутствии между ними какого- либо притяжения, при определённых условиях могут объединяться в пары благодаря слабому притяжению, вызываемому влиянием кристаллической решетки; до этой краткой заметки решетке при анализе сверхпроводимости отводилась второстепенная роль. Плодотворная идея не только поспособствовала созданию могучего интеллектуального альянса её автора с маститым Бардиным, только что удостоенным Нобелевской премии 1956 года за создание первого транзистора, и ровесником Шриффером, но и захватила своей простотой и убедительностью многих других учёных из разных стран. Среди них оказался блестящий советский математик и физик Н.Н. Боголюбов.
Когда свежая научная концепция подвигает на штурм пока не понятого физического явления независимых друг от друга исследователей,
положительного результата можно ожидать в любой момент и на любом континенте. Идея куперовских пар была поистине такой концепцией, а немалое число заинтересовавшихся ею предрекало жёсткую гонку за приоритет в создании новой теории, когда счёт начинает идти на месяцы и недели.
Победителями вышли американцы. Уже в апреле 1957 года в печати появилась их краткая заметка о построении законченной теории сверхпроводимости. В июне они завершили капитальную статью с подробным разбором полученных результатов и, чтобы застолбить приоритет, одновременно со сдачей в редакцию журнала рукописи распространили последнюю в форме препринта.
Параллельно успешно работал над созданием теории сверхпроводимости Боголюбов. Как часто бывает в науке, он, независимо от американцев, вышел на решения, совпавшие в главных чертах с установками трёх авторов. Это произошло осенью 1957 года,30 когда по рукам учёных из разных стран уже ходил упомянутый препринт, о котором Боголюбов ничего не знал.
Обо всех этих перипетиях рассказали в 1958 году в статьях, посвящённых созданию современной теории сверхпроводимости, советские физики А. А. Абрикосов и И.М. Халатников. Пальму первенства они, естественно, отдали американцам. О Боголюбове же с полным пиететом отметили, что тот «предложил несколько оригинальных методов, позволяющих получить результаты Бардина, Купера и Шриффера», а они сами, «пользуясь этой методикой Н.Н. Боголюбова, провели вычисления, аналогичные работе Бардина, Купера, Шриффера».31
Выступление молодых учёных вызвало гнев в партийных кругах, оценивших объективный анализ очерёдности появления в печати научных публикаций как проявление «узкогрупповых интересов» и т.п. И здесь впору ещё раз проанализировать события, предшествовавшие появлению на Старой площади письма из Математического института.
На состоявшемся 21 ноября 1957 года отчётно-выборном партийном собрании при подведении годовых итогов работы института первое место среди научных достижений коллектива безоговорочно было отдано только что завершённому созданию микроскопической теории сверхпроводимости.30 Год спустя, 13 ноября 1958 года, уже после появления в научных журналах статей Абрикосова и Халатникова, состоялось очередное годичное собрание, на котором снова имя академика Боголюбова было у всех на слуху. Теперь уже в связи с полученной им Ленинской премией — высшей научной наградой страны.
Казалось бы, именно здесь секретарю партбюро следовало бы высказать своё принципиально негативное отношение к содержанию статей упомянутых авторов. Высказать всё, что он думает об их «научной недобросовестности», о принижении ими «ведущей роли советской науки в международном масштабе» и т. д. То есть всё то, что он изложил тринадцать дней спустя в своём письме на Старую площадь (док. 8.17). Но ничего подобного с трибуны собрания не прозвучало. Объяснять его молчание
банальным упущением, а последовавшее обращение в цековский отдел — результатом запоздалого прозрения было бы верхом наивности.
Дело тут не в спонтанно возникшей потребности поделиться своими мыслями со «старшими товарищами» из отдела науки ЦК, а в исполнении поступившего оттуда сигнала. Причём сигнала, видимо, срочного — хотя бы потому, что в протоколах заседаний партбюро института не нашлось ни единого следа обсуждения с его членами келейно подготовленного партийного документа.
Из записей на первом листе док. 8.18 явствовало, что предложения отдела науки нашли полную поддержку у секретарей ЦК. Но подготовленное дело нежданно застопорилось и вскоре было отправлено в архив. Напрашивается только одно разумное объяснение подобного афронта: что нашлись всё же в ЦК КПСС трезвые головы, которые сумели разъяснить организаторам очередной «охоты на ведьм», сколь не ко времени была бы их инициатива на фоне только что прошедшего в Стокгольме триумфального чествования советских нобелевских лауреатов-физиков (см. примечание 3 к док. 8.18).
В 1959 году появилась идея выдвинуть работу Н.Н. Боголюбова, опубликованную в январе 1958 г.,33 на Нобелевскую премию. Видимо, представление академика В. А. Амбарцумяна в Нобелевский комитет ушло (док. 8.19). Иной судьбы удостоилась номинация академика И.И. Артоболевского. Как свидетельствуют ремарки на док. 8.20, 6 января 1960 года главный учёный секретарь А. В. Топчиев дал команду Иностранному отделу АН СССР подготовить необходимое письмо в ЦК КПСС, но через полтора месяца, в связи с возражениями Отделения физико-математических наук, вопрос с повестки дня был снят. Хотя документ с аргументацией Отделения обнаружить не удалось, суть возражений представляется очевидной. Артоболевский в своей номинации не только полностью проигнорировал общеизвестный приоритет публикации трёх американцев. Ещё более неприличным было бы санкционировать выдвижение кандидатуры Боголюбова в одиночестве, даже без Купера. Ведь теоретически обоснованное Купером явление спаривания электронов проводимости вообще стало основополагающим аргументом при создании современной модели сверхпроводимости, в том числе и для самого Боголюбова.34
В связи с возникшей в 1958 году полемикой обращает внимание ещё один важнейший момент. Опубликованные Н.Н. Боголюбовым оригинальные представления о теории сверхпроводимости, как и следовало ожидать, вызвали в научном мире заслуженный интерес. Из различных научных центров Европы и Соединённых Штатов учёному посыпались приглашения на конференции, в летние школы, университеты и пр. Ему предлагалось выступить с докладами, циклами лекций. Его слушателями оказались бы виднейшие физики-теоретики мира, включая создателей теории БКШ (Бардина-Купера-Шриффера), в личном общении с которыми он смог бы развить свои оригинальные взгляды и способствовать модернизации некоторых неточных положений теории троих американцев, то есть принять прямое участие в традиционном для научного процесса поиске конечной истины.
Исполнявший тогда обязанности академика-секретаря Отделения физико-математических наук академик Л. В. Арцимович настоятельно просил президиум АН СССР обеспечить выезд Боголюбова за рубеж, поскольку, как подчёркивал он, речь идёт «о приоритете советской науки в одном из важнейших вопросов современной физики» (док. 8.21, 8.22).35 Но тщетно: поездки были сочтены «нецелесообразными».36 А ведь живое общение с коллегами, прежде всего с авторами теории БКШ, действительно могло бы ввести, в глазах научного сообщества, советского учёного в число непосредственных соавторов современной теории сверхпроводимости и в последующем поставить Нобелевский комитет перед нелёгкой дилеммой, кого из четверых наиболее заслуженных претендентов на премию 1972 года включить в заветную тройку её лауреатов.
Непосредственной причиной отказов Н.Н. Боголюбову в поездках за рубеж в конце 50™х годов была опять же проблема секретности. С 1950 по 1953 годы учёный был занят расчётами, связанными с созданием водородной бомбы. Правда, в сентябре 1956 года его всё-таки выпустили на международный съезд физиков-теоретиков в американский Сиэтл. В том же 1958 году, в котором ему воспрепятствовали принять приглашения из стран Бенилюкса, Франции и Соединённых Штатов, он побывал ещё на трёх международных научных съездах: дважды в Женеве, на конференциях по высоким энергиям в июне-июле и по мирному использованию атомной энергии в сентябре, и в Эдинбурге на Международном математическом конгрессе в августе.37 Однако для этой, на первый взгляд, малопонятной непоследовательности несложно подобрать вполне рациональное объяснение.
В перечисленных примерах речь шла о коллективном выезде большого числа участников предстоящего международного форума. Например, в Эдинбурге советская делегация насчитывала 32 человека.38 Контролировать ситуацию в условиях таких компактных групп, состоящих из хорошо знающих друг друга людей, для негласных агентов надзирающих служб труда не представляло. Как не являлось сложным делом и внедрение в подобные научные делегации подготовленных контролёров (док. 8.23 и примечание 2 к нему).
Иное дело, когда речь заходит о самостоятельном выезде учёного в заграничное турне. А Боголюбов, напомним, приглашался только индивидуально. И это не могло устраивать надзиравшие «органы»...39
История с номинацией Н.Н. Боголюбова стала последним всплеском эпистолярного обмена между академическими структурами и их идеологическими кураторами. Процесс номинирования советскими учёными своих или иностранных коллег всё в большей степени приобретал интимный характер, как и предполагали уставные требования Нобелевского фонда по части конфиденциальности в отношениях между номинаторами и комитетами. Если академики В. А. Амбарцумян и И. И. Артоболевский ещё придерживались прежних правил игры с испрашиванием разрешения на отправку в Стокгольм номинаций (док. 8.19, 8.20), то их коллеги уже предпочитали действовать самостоятельно.
Завершая повествование о несостоявшейся нобелиане Н.Н. Боголюбова, нелишне задаться вопросом — а имелась ли у него вообще какая-то вероятность оказаться в числе удостоенных нобелевской награды за создание теории сверхпроводимости. Для ответа придётся вернуться вспять и попытаться оценить, что было бы, если его прошения о зарубежных поездках не натолкнулись на непреодолимые преграды со стороны лубянских надзиравших органов.
Не будь этих препятствий, в январе-феврале 1958 года, на заре сенсационных достижений группы американских физиков, с одной стороны, и советского академика, с другой, Николай Николаевич получил бы возможность встретиться и поучаствовать в дискуссиях с коллегами из Бельгии и Голландии. Спустя полгода он — во Франции, где вступает в очный диалог с Джоном Робертом Шриффером и в аудитории, заполненной физиками-теоретиками со всего мира, успешно убеждает её в своей правоте — в том, что его метод построения модели сверхпроводимости в ряде деталей точнее построений группы Бардина. А затем — знаменитый Принстон и ожидающий его там легендарный руководитель американского атомного проекта Роберт Оппенгеймер.
Разве эти поездки и дискуссии не сыграли бы благотворной роли в формировании имиджа советского учёного как одной из ключевых фигур в открытии природы сверхпроводимости, и сверхтекучести тоже? Разве состоявшиеся обсуждения и последовавшие за ними публикации в научной прессе мира могли бы остаться незамеченными Нобелевским комитетом и Королевской академией наук, когда в 1972 году там шли обсуждения кандидатур, наиболее достойных быть отмеченными за создание теории сверхпроводимости?..
С постепенным истечением 50-летнего срока хранения документации нобелевских учреждений мы всё больше будем узнавать, как негласный бунт советских номинаторов в конце 50™х - начале 60™х годов против унизительных процедур «прошений о разрешении» отразился на динамике поступления в Стокгольм их представлений. Но в том, что такой бунт действительно имел место и привёл в итоге к середине 60™х годов к полной свободе учёных в контактах с комитетами, сомневаться не приходится. Эта маленькая победа над бюрократией стала одним из явных достижений романтической поры хрущёвской оттепели, которую не смогли побороть и холодные поветрия наступившей в октябре 1964 года брежневской эпохи.
Несмотря на отдельные рецидивы свирепости, вмешательство идеологических властей в повседневную жизнь академических кругов, если речь не шла об откровенной оппозиционности режиму, как, например, в случае с академиком А.Д. Сахаровым, постепенно слабело. Один из примеров такого рода — описанная выше история со спором о приоритете на теорию сверхпроводимости и порождённое ею распоряжение из отдела науки ЦК КПСС «принять меры для укрепления редколлегии журнала „Успехи физических наук“» (док. 8.18). Понятие «укрепить» на партийном сленге означало «разогнать», и в сталинские времена оно действовало безотказно. В 1958 году это требование зависло в воздухе. Э.В. Шпольский,
видный физик-экспериментатор, один из основателей журнала, оставался его редактором до кончины в 1975 году, несмотря на грозное предписание партчиновников.
Если в течение первых лет восстановления контактов членов Академии наук с нобелевскими учреждениями предполагалось номинирование только советских учёных (о таком подходе к номинациям бесхитростно оповестил один из чиновников Иностранного отдела АН СССР; см. док. 8.29), то уже в 1962 г. через Иностранный отдел оперативно прошла первая кандидатура иностранного учёного (док. 8.24). Академик А.Н. Несмеянов выдвинул на Нобелевскую премию по химии коллегу по изучению металлоорганических соединений английского учёного Петера Паусона, первооткрывателя ферроцена из группы металлоценов с так называемой «сэндвичевой» структурой; в настоящее время это соединение широко используется в каталитических процессах и как лекарственный препарат.w
Через два года, выдвигая на Нобелевскую премию по физике Н.Г. Басова и А.М. Прохорова, Д.В. Скобельцын не забыл об американском коллеге Ч. Таунсе (док. 8.39). В том же 1964 году на Нобелевскую премию по химии выдвигались от Академии наук академик А.Н. Фрумкин с коллегой из ГДР М. Фольмером и А.П. Виноградов вместе с американцем А. Холмсом.41 В 1965 году кандидатуры Фрумкина и Фольмера повторил нобелевский лауреат Н.Н. Семёнов.42 Даже если кто-то из номинаторов, испрашивая у академического начальства согласия на представление своих кандидатов на премию, одновременно готовил осторожности ради проект соответствующего письма в ЦК КПСС, письмо туда не направлялось, а согласие запрашивалось в устной форме (см., например, примечание 1 к док. 8.38). Сами номинации, поступавшие в Иностранный отдел, не всегда регистрировались. Получив ритуальное согласие в отделе науки ЦК, чиновники Иностранного отдела направляли их по назначению, не оставляя подчас даже копий представлений.
Вот один из примеров такого рода. В архивном деле Иностранного отдела АН СССР подшиты два письма секретаря Нобелевского комитета по химии от 26.1.1962. Письма адресованы академикам А. В. Топчиеву и А.Е. Арбузову. В них сообщалось, что комитет получил и должным образом зарегистрировал предложенную ими кандидатуру геохимика А.П. Виноградова на премию 1962 года.43 Копий же этих номинаций в папках отдела не обнаружилось.
Не оказалось также копии представления П.А. Черенковым В. И. Векслера и двух его американских коллег на премию 1965 года. Но на сопроводительной записке начальнику ИНО СССР С. Г. Корнееву об отправке «в возможно короткий срок» номинации в Стокгольм осталась аккуратная запись последнего об устном согласии на это секретаря ЦК КПСС Л.Ф. Ильичева (см. док. 8.14).
Достаточно информативной оказалась переписка между МИД и АН СССР по запросу румынского посольства в Москве о том, кто из советских учёных и за какие работы был выдвинут своими соотечественниками на Нобелевскую премию 1963 года (док. 8.25).
Руководителю Иностранного отдела почти месяц спустя пришлось уведомить МИД СССР, что такая информация в отделе отсутствует (док. 8.26-8.27). Сообщено это было после тщательного просмотра отдельского бумагооборота, при котором нежданно для чиновников обнаружился позабытый пакет с приглашениями советским номинаторам выдвинуть на награды 1963 года своих претендетов. Приглашения из Стокгольма, несомненно, прибыли своевременно, не позднее сентября- октября 1962 года, но до адресатов так и не дошли. Злонамеренность подобного разгильдяйства в данном случае сомнительна; скорее всего дело лишь в банальной халатности...
За год до этого казуса Нобелевскую премию получил академик Л.Д. Ландау. Как отметил академик В. Л. Гинзбург (док. 8.1), скандаль™ ное утверждение президиумом АН СССР П.А. Черенкова единственным кандидатом на Нобелевскую премию по физике 1957 года за эффект черен™ ковского излучения сопровождалось аналогичной историей с П. Л. Капицей и Л.Д. Ландау; последний, при подготовке кандидатур на премию того же года за открытие и объяснение сверхтекучести жидкого гелия, из списка также был исключён (док. 8.1). Первопричины обеих акций едины. Л.Д. Ландау (как в случае со свечением Вавилова-Черенкова И.Е. Тамм) для идеологических структур ЦК КПСС являлся фигурой политически неприемлемой. Неприязнь к Ландау особенно рельефно проявилась в то время в эпистоле руководства отделом науки ЦК от 16 января 1956 года (док. 8.3).
Напомню историю с открытием сверхтекучести. П.Л. Капица экспериментально впервые обнаружил её в конце 1937 года (см. док. 8.36). Жидкий гелий при температуре ниже 2 К приобретал фантастическую способность мгновенно перетекать сквозь такие щели, через которые даже вода просачивалась бы неделями. Тем самым, вязкость жидкого гелия при 2,17 К скачком снижалась на 10-11 порядков, оказываясь за пределами возможности её измерить. Классическому объяснению феномен сверхтекучести не поддавался.
Решение появилось в 1941 году, и автором его стал Л.Д. Ландау. С помощью квантовой механики, которую он практически первым привлёк для объяснения событий в макромире, ему удалось выйти на создание стройной теории квантовых жидкостей, состоящих из двух взаимопроникающих компонент: нормальной и сверхтекучей. Нормальная компонента, представляющая в интервале от абсолютного нуля до 1,7-1,8 К совокупность элементарных возбуждений в форме квазичастиц, обуславливает взаимодействие жидкого гелия со стенками сосуда, а сверхтекучая, ныне именуемая гелием II, вязкости не имеет и в состоянии перетекать через узкие щели и капилляры.
Выдвигать на Нобелевскую премию выдающееся открытие сверхтекучести и одновременно не замечать тесно связанного с ним и не менее выдающегося прорыва человеческого гения в глубины строения материи — акт заведомо противоестественный. Любой номинатор, владеющий предметом номинации, видя в П.Л. Капице достойного претендента на Нобелевскую
премию, не смог бы пройти мимо кандидатуры его спарринг-партнёра в научном достижении — Л.Д. Ландау.
Поскольку ещё не истёк 50-летний срок хранения документации нобелевских комитетов, мы пока мало что знаем о номинировании открытия сверхтекучести гелия в 50™х годах. Знаем лишь по документам из личного архива Нильса Бора в Копенгагене, что тот дважды выдвигал обоих претендентов, Капицу и Ландау, в 1956 и 1960 годах.44 Скорее всего, эти номинации были не единственными. Есть ли в архиве Нобелевского комитета по физике подобные представления от соотечественников выдающихся учёных, покажет время. Если же имеются, то попасть в Стокгольм они могли только обычной почтой или с оказией, то есть минуя официальные структуры президиума АН СССР. Злая необходимость постоянно учитывать настроения и предвзятости кураторов со Старой площади дамокловым мечом продолжала висеть над руководством Академии наук вплоть до краха коммунизма в стране.
Упомянутые две номинации Н. Бора были для него предпоследними из общего числа 29 представлений, сделанных им за более чем сорокалетний период, с 1920 по 1962 годы. Последняя номинация ушла в Стокгольм в 1962 году — роковом для Ландау и для самого номинатора.
7 января 1962 года по дороге из Москвы в Дубну произошла автомобильная катастрофа. Легковая машина, в которой ехал Ландау, столкнулась с встречным грузовиком. Как с горечью отметил шестнадцать лет спустя на вечере памяти в Политехническом музее академик В. Л. Гинзбург, близкий друг и соратник Ландау, его «физическая хрупкость, которая в обычных условиях не имела особого значения, сыграла трагическую роль в той катастрофе... При столкновении автомашин яйца в кошёлке, лежавшей в машине, где ехал Ландау, остались совершенно целыми, а он оказался буквально разбит».45
Мастерство врачей и героическая отвага его многочисленных коллег со всего мира, включая Нильса Бора, спасли ему жизнь, протянув жизнедеятельность тела более чем на шесть лет. Но спасти уникальный интеллект великого физика не под силу было никому. Бор, как и другие друзья учёного, хорошо понимал невозвратность вчерашнего дня, и в номинации, срочно направленной в Нобелевский комитет в том же январе, он резко сменил приоритеты.
В этой номинации Бор вместе с рядом других учёных предложил присудить Нобелевскую премию по физике 1962 года единолично Ландау, «отмечая при этом поистине решающее влияние, которое его оригинальные идеи и выдающиеся работы оказали на атомную физику нашего времени».46
Королевская академия наук прислушалась к голосу авторитетного номинатора, мнение которого много раз совпадало с предпочтениями членов учреждения-наделителя,47 и присудила премию 1962 года его кандидату. Это явилось для академии экстраординарным решением. Теоретические работы сами по себе, а не вкупе с конкретным экспериментальным достижением, нобелевские учреждения, как правило, пропускают с трудом, с многочисленными проволочками.
Нильс Бор, скончавшийся 18 ноября того же 1962 года, успел узнать об успехе своего представления. Формула присуждения премии Ландау звучала так: «за фундаментальные теории конденсированной материи, в особенности жидкого гелия».
Неожиданное для Академии наук СССР присуждение одному из её членов Нобелевской премии и физическое состояние лауреата, исключавшее возможность его участия в стокгольмском церемониале, уже в первые дни после оглашения вердикта Королевской академии наук вызвало интенсивную переписку между посольством СССР в Швеции, отделом скандинавских стран МИД СССР и Академией. Одним из итогов её стал «Примерный текст речи посла в Швеции на банкете в честь присуждения нобелевских премий за 1962 год» (док. 8.31), подготовленный в Академии наук к 1 декабря. Судя по ремарке, сопровождающей документ, составляли «примерный текст» силами сотрудников Иностранного отдела. Поручить это сделать кому-то из компетентных членов Отделения физико-математических наук в секретариате АН СССР, видимо, не догадались. В результате получилось то, что получилось.. .
Такой текст и озвучил вечером 10 декабря посол Н.Д. Белохвостиков на ступенях циклопического по своим размерам Голубого зала стокгольмской Ратуши, в котором традиционно назначаются нобелевские банкеты. Правда, он несколько подправил полученную из Москвы заготовку, кое- что добавил от себя (см. примечание 4 к док. 8.31). Однако безликая бюрократическая официозность московского варианта его речи осталась неприкосновенной.
Сама церемония вручения премии состоялась утром 10 декабря в Москве, в конференц-зале Центральной больницы АН СССР (док. 8.32). Приглашения на церемонию получил, по настоянию врачей, ограниченный круг лиц. Пришлось исключить из ранее заготовленного списка нобелевских лауреатов П.А. Черенкова и И.М. Франка. Короля Густава VI Адольфа представлял посол Швеции в СССР Рольф Сульман. После краткого приветственного слова, произнесённого на хорошем русском языке, он вручил сидевшему за столом Ландау золотую медаль и диплом лауреата Нобелевской премии.
Хотя подготовленным протоколом церемониала ответное слово не предусматривалось, лауреат нашёл в себе силы высказать на английском языке свою признательность.
Вечером того же дня, синхронно с происходившим в Стокгольме церемониалом вручения Нобелевской премии 1962 года остальным её обладателям, в посольстве Швеции состоялся торжественный приём. Виновника торжества представляла его жена К.Т. Дробанцева-Ландау. Среди гостей находились отставленные от утренней церемонии в больнице Черенков и Франк. Прочувствованную речь произнёс посол Р. Сульман, ему ответствовал от советской стороны заместитель председателя Совета министров СССР К.Н. Руднев.49
На обеих церемониях, утром в больнице и вечером в посольстве, присутствовал академик П. Л. Капица, директор академического Института физических проблем, сотрудником которого был Ландау. Лев Давидо™
вич многим был обязан ему и никогда не забывал об этом. Одним из гражданских подвигов Петра Леонидовича стала эпопея с вызволением Ландау из застенков НКВД, потребовавшая от него немалого личного мужества и находчивости (док. 8.34). Когда же Капица сам попал в опалу и 17 августа 1946 года был снят со всех занимавшихся им должностей,50 Ландау, в свою очередь, не изменил ему и в числе немногих регулярно посещал его на Николиной Горе, несмотря на возможные неприятности со стороны властей.
Коллизии 1957 года, связанные с исключением Ландау руководством АН СССР из числа кандидатов на Нобелевскую премию, о чём упоминал академик В. Л. Гинзбург (см. док. 8.1), никакого отношения к личным взаимоотношениям двух выдающихся представителей советской физики не имели. Все эти игры, как отмечалось выше, являлись следствием недостойных политических козней отдела науки ЦК КПСС и, конечно же, его креатуры в руководстве Академии наук.
С 1946 года П.Л. Капица неоднократно выдвигался на Нобелевскую премию иностранными номинаторами (см. табл. 4.1 и 6.1), выдвигался тоже в единственном числе. Но номинировали его в те годы П. Дирак,51 В. Паули, Т. Сведберг и др. не конкретно за открытие сверхтекучести, а за совокупность его экспериментальных исследований состояния материи в сильных магнитных полях и при сверхнизких температурах. В качестве примера подобных номинаций можно привести представление на премию 1947 года за подписью Н. Бора (док. 8.35). Но когда впоследствии, в 1956 и 1960 гг., Бор счёл более целесообразным ограничить содержание номинации только блистательным открытием сверхтекучести гелия, он закономерно представил в Нобелевский комитет две кандидатуры на одну премию — П.Л. Капицы, первооткрывателя явления, и Л.Д. Ландау, создателя теории сверхтекучести.
Лауреатом Нобелевской премии П.Л. Капица стал поздно, в 1978 году. Королевская академия наук присудила её в половинном размере «за изобретения и открытия в области низких температур»; вторую её половину разделили с ним американские физики Р. Вильсон и А. Пензиас за открытие реликтового космического излучения, также сделанного с использованием сверхнизких температур.
Причину столь длительного и осторожного подхода Нобелевского комитета к очевидной, казалось бы, кандидатуре учёного можно будет полностью прояснить лет 25 спустя, когда архивы за соответствующие годы станут доступными для исследователя. Сейчас об этом позволительно говорить лишь в сугубо предположительной форме, хотя некоторые сведения всё-таки можно почерпнуть из других архивных документов, не имеющих отношения к бумагам нобелевских учреждений. Но сначала немного из личных воспоминаний начала 70™х годов.
В возникшем тогда у автора разговоре с одним из ближайших научных сподвижников Капицы академиком И.М. Лифшицем о причинах столь слабого представительства советских учёных среди корпуса нобелевских лауреатов последний заметил, что он ежегодно выдвигает на премию Петра Леонидовича и не понимает, почему тот её до сих пор не получил.
Затем, после некоторого раздумья, добавил, что, видимо, дело в появлении в одном и том же номере журнала «Nature»52 двух близких по содержанию статей о необычных явлениях в жидком гелии. Речь идёт о статьях самого Капицы и двух физиков из Мондовской лаборатории в Кембридже, директором которой до 1934 года был Капица, — Джона Аллена и канадского стипендиата Остина Майзнера. «Приходилось слышать, — продолжил Илья Михайлович, -- что Нобелевский комитет оказался перед тяжкой дилеммой. Давать премию также Аллену и Майзнеру не хотят, считая их не заслужившими столь высокой награды, а присудить одному Капице опасаются -- обе статьи всё же появились в печати одновременно».53
Детальное расследование этой коллизии провёл П.Е. Рубинин, многолетний референт Петра Леонидовича. Опубликованная им переписка между Капицей и его английскими корреспондентами позволяет нащупать концы в странной истории с одновременным появлением обеих публика™ ции.
На первое место следует поставить хорошо известную в науке ситуацию, когда разные группы исследователей примерно в одно и то же время независимо подходят к эпохальному открытию. Из упомянутой переписки не ясно, знал или не знал Капица об исследованиях, проводившихся в Мондовской лаборатории, но то, что о работах в Москве не ведал Аллен, определённо свидетельствует его письмо 1997 года (примечание 2 к док. 8.36). Немаловажно, что Капица сразу правильно понял природу обнаруженных аномалий и уже в первой публикации квалифицировал их как явление сверхтекучести; впоследствии Аллен назовёт эту догадку «пророческой».55
Все последовавшие события вполне подходят под мерку фатального стечения случайных обстоятельств. Не появись у Вебстера, которому из редакции «Nature» переслали для просмотра гранки заметки Капицы, потребности съездить во Францию (док. 8.36-1, III), он бы сам исполнил просьбу московского приятеля, и статья появилась бы в журнале, как минимум, на неделю раньше. С другой стороны, не окажись Кокрофт неожиданно для Капицы заинтересованным лицом, Аллен прочёл бы это сообщение не в гранках, а в опубликованном виде, и уж во всяком случае статья, написанная им и Майзнером, не пришла бы в редакцию «Nature» в одном конверте с гранками московской статьи,56 а, наоборот, содержала бы ссылку на публикацию советского физика, как десять лет назад сделали это Г.С. Ландсберг и Л.И. Мандельштам, прочтя в том же «Narute» сообщения Ч. Рамана (см. главу 2)...
Имела ли описанная история в действительности какое-то влияние на многолетнее отрицательное отношение Нобелевского комитета к кандидатуре П.Л. Капицы, станет ясным лишь после рассекречивания документации комитета за соответствующие годы.57 Если же создавшаяся в 1938 году коллизия на самом деле повлияла на умонастроения членов Нобелевского комитета, то, не будь её, шансы на их положительное решение в отношении кандидатур, выдвинутых в 1947 и 1948 годах таким
авторитетным номинатором, как нобелевский лауреат и член Королевской академии наук Теодор Сведберг, существенно бы возросли; напомним, что, помимо П.Л. Капицы, Сведберг также предложил нидерландского физика Виллема Кеезома. Сподвижник знаменитого Хайке Камерлинг-Оннеса, профессор Лейденского университета, он ещё в 1932 году обнаружил для жидкого гелия фазовый переход при температуре 2,19 К, ниже которой, как впоследствии было установлено, гелий переходит в квантовую жидкость Не II. Именно для Не II Капица в 1938 году установил способность течения практически без вязкости, то есть сверхтекучесть.
Впервые Кеезом стал номинантом Нобелевского комитета по физике в 1940 году. Выдвинут он был вместе с коллегой по университету Вандером Йоханнесом де Хаазом, первооткрывателем скачков магнитной восприимчивости металлов при сверхнизких температурах. Впоследствии Кеезом выдвигался де Хаазом и другими номинаторами ещё трижды, вплоть до 1945 года. Все четыре представления принадлежали соотечественникам претендента. И только в 1948 г. Сведберг предложил его кандидатуру вместе с кандидатурой Капицы. Но, столкнувшись со сложностями в отношении Капицы, он в 1949 году отказался от поддержки и его спарринг- партнёра, продемонстрировав тем самым нравственную недопустимость для себя рекомендовать наградить за конкретное открытие только одного из первооткрывателей, достойных Нобелевской премии.
Выступая в 1978 году с традиционной нобелевской лекцией, Пётр Леонидович не преминул прозрачно намекнуть на явную запоздалость награды (док. 8.37). Собравшиеся в переполненном зале Королевской академии наук встретили намёк одобрительным оживлением, присоединившись тем самым к его высказыванию. А учёный после этого демонстративно прочёл лекцию по совершенно иному предмету -- на тему «Плазма и управляемые термоядерные реакции», наверно, впервые за историю нобелевских церемониалов намеренно нарушив ритуал лауреатских докладов.
Последнее присуждение Нобелевской премии советским учёным по номинации, прошедшей президиум и Иностранный отдел АН СССР, состоялось в 1964 году. В тот год лауреатами премии по физике стали члены-корреспонденты Н.Г. Басов и А.М. Прохоров, а также американский физик Ч. Таунс. Номинировал всех троих директор Физического института АН СССР академик Д.В. Скобельцын (док. 8.38-8.39).
Уже на ранних стадиях исследований работа по созданию оптических квантовых генераторов привлекла повышенное внимание Скобельцына. Он прозорливо разглядел в них начатки революционных сдвигов в физике электромагнитных излучений и стал активно поддерживать лазерное направление в планах Физического института, сотрудниками которого являлись Басов и Прохоров. При этом ему пришлось преодолеть немалое противодействие своим предпочтениям со стороны консервативно настроенных коллег как в учёном совете института, так и в президиуме Академии. Создание лазерных генераторов стало настолько ярким событием в физике середины века, что положительный вердикт Нобелевского комитета и Королевской академии наук не заставил себя долго ждать.58
Небезынтересно обратить внимание на один сопутствующий сюжет, который по времени косвенно соприкасался с начинавшейся в сентябре™ октябре 1964 года кампании рассмотрения учреждениями-наделителями кандидатур претендентов на очередные нобелевские премии. Речь идёт о двухнедельной поездке в конце августа-начале сентября того же года президента Королевской академии наук Рольфа Гранита с супругой в Со™ ветский Союз. Визит состоялся по инициативе самого Гранита, высказан™ ной им весной при встрече с послом СССР в Швеции Н.Д. Белохвостико- вым, и полученное вслед за тем приглашение прибыть в страну в качестве гостя Академии наук СССР он воспринял как оказание ему «большой чести» (док. 8.45).
Нет никаких документальных свидетельств о том, задавали ли ему в Москве вопросы о предстоящем присуждении премий 1964 года. Даже если они и были, президент искренне мог отвести их, поскольку дей™ ствительно мог не знать о дискуссиях в нобелевских комитетах, пока материалы не поступили в учреждение-наделитель. Но в том, что его голос при присуждении 29 октября 1964 года Нобелевской премии трём физикам, включая двух советских учёных, был подан за их кандидатуры, сомневаться не приходится.
Нобелевская премия 1964 года, если иметь в виду политические при™ страстия власти, оказалась для её лауреатов наиболее комфортной по сравнению с их предшественниками по награде. Напомним, что на цере™ мониал вручения Нобелевской премии в 1956 году Н.Н. Семёнову мрач™ ную тень наложили кровавые венгерские события с участием советских войск. Премия 1958 года, полученная П.А. Черенковым, И.Е. Таммом и И.М. Франком, помимо скандальных попыток в Москве отлучить от неё двух последних учёных, совпала по времени с литературной премией, при™ суждённой Борису Пастернаку; это решение Шведской Академии вызвало у руководства страны неприкрытую ярость и желание сорвать поездку в Стокгольм лауреатов-физиков. Л. Д. Ландау стал нобелевским лауреатом также без каких™ л ибо телодвижений со стороны академической верхушки. Как будет показано ниже, нелёгкая ситуация возникла в 1975 году вокруг Л. В. Канторовича, удостоенного одной из первых нобелевских наград по экономике.
В 1964 же году все сопутствовавшие события прошли на вполне цивилизованном уровне. Выдвинул обоих советских исследователей на Нобелевскую премию их административный руководитель по Физическому институту АН СССР академик Д.В. Скобельцын, без каких-либо противодействий со стороны отдела науки ЦК (док. 8.40). Своевременно, в июле 1964 года, видимо, по просьбе Нобелевского комитета, в Стокгольм был направлен научный доклад обоих претендентов (док. 8.41). Даже вызывающие сегодня грустную улыбку «директивные указания» с предписанием «пропагандировать политику Партии и Советского правительства» (док. 8.44) являлись не более чем данью привычной формальности; к тому же, как правило, подобные бумаги готовились теми, кому они предназначались, и передавались затем на подпись начальству.
Единственный сбой произошёл с пожеланием А.М. Прохорова захватить с собою в Стокгольм сына-студента (примечание 3 к док. 8.43). Но полученный отказ был вполне предсказуем и, как в предыдущих случаях с детьми Н.Н. Семёнова, И.Е. Тамма и И.М. Франка,59 не имел эксклюзивной подоплёки (см. примечание 2 к док. 8.12). По существовавшему в Советском Союзе негласному предписанию даже дипломатам и зарубежным корреспондентам запрещалось иметь при себе детей старше 12 лет. По достижении такого возраста подростки возвращались в Советский Союз и жили в семьях родственников или в специальных интернатах, что, бывало, приводило к семейным драмам и трагедиям.60
Эти дикие требования, лишавшие на долгий срок детей родителей, на словах объяснялись заботой об их должном образовании на русском языке, которое действительно труднее было обеспечить за рубежом. Но главное, конечно, заключалось не в образовании. Держа детей отдельно от родителей, власть превращала их в своеобразных заложников. Она таким образом создавала дополнительные гарантии от вероятности появления у советских граждан за рубежом пожеланий стать невозвращенцами. Та же логика распространялась и на отъезжавших в Стокгольм нобелевских лауреатов. Не пустить с ними жён было невозможно, это нарушило бы установившийся ритуал стокгольмских церемоний. Приезд же детей и других близких людей распорядком церемониала особо не регламентировался, и выездные комиссии ЦК КПСС действовали в таких случаях по своим предписаниям.61
В заключение следует заметить, что во временном плане советским создателям молекулярного генератора крепко повезло. Произойди это событие в ФИАНе и в Колумбийском университете года на два раньше или, наоборот, проживи вождь на пару лет дольше, не видать бы им Нобелевской премии так же, как не смог её увидеть В.И. Векслер.
Все работы по квантовой электронике в Советском Союзе до второй половины 1953 года были строго засекречены. Достаточно упомянуть, что докторская диссертация А.М. Прохорова по проведённым им в 1948—1950 годах исследованиям когерентного излучения в синхротроне в области сантиметровых волн была защищена в 1951 году, а опубликована лишь в 1956-м.62 Поскольку же первый мазер практически одновременно появился как в лаборатории колебаний ФИАНа, так и в лаборатории излучений Колумбийского университета в конце 1954 — начале 1955 годов, легко предугадать, что произошло бы, прийдись момент открытия на обоих континентах на пик идеологического клинча и волну тотального засекречивания в СССР всего, что только можно было секретить. То есть на период 1952 — начало 1953 годов. Разгадка предлагаемой для анализа ситуации однозначна: лауреатом Нобелевской премии стал бы один Ч. Таунс или вместе с ближайшими коллегами по созданию мазера Дж. Гордоном и X. Цайгером. А отечественная наука в очередной раз осталась бы без заслуженной престижной награды...
Хронологически последними документами, подшитыми в архивных папках Иностранного отдела АН СССР, стали номинации на премии 1965 го™
да, подготовленные Н.Н. Семёновым на А.Н. Фрумкина63 и немецкого химика М. Фольмера, А. Л. Минца — на П. Л. Капицу и П. А. Черенкова — на В. И. Векслера и его американских коллег Э. Макмиллана и Н. Кристо- филоса.64 Процесс номинирования окончательно и бесповоротно приобрёл цивилизованную форму непосредственного общения нобелевских комитетов с получателями их приглашений.
Однако свобода в общении с зарубежными коллегами демонстрировала не столько силу тоталитарного режима, сколько его прогрессирующее дряхление. Неизбежно возникавший в таких условиях вакуум всекон- тролирующей власти был чреват вероятностью проявления нежданных форс-мажорных обстоятельств. Подобная ситуация, всполошившая идеологических надсмотрщиков как на Старой площади, так и в президиуме АН СССР, сложилась в октябре 1975 года.
Норвежский Нобелевский комитет присудил академику А. Д. Сахарову за правозащитную деятельность Нобелевскую премию мира 1975 года. Это награждение не стало неожиданностью. Информация о возможности такого решения проникла на страницы мировой прессы задолго до его официального обнародования. Поэтому к известию из Осло цековский пропагандистский аппарат был подготовлен и встретил его во всеоружии.65 Но вскоре появившееся сообщение о присуждении Королевской академией наук Нобелевской премии по экономике советскому академику Л. В. Канторовичу вместе с американским профессором Т. Купмансом обрушилось как снег на голову; конфиденциальность номинирования и обсуждений в нобелевских учреждениях, присуждающих премии по науке, традиционно стояла на существенно более высоком уровне, чем в Осло.
Неприязнь власти, в лице официальной экономической науки, проявлялась к Л. В. Канторовичу ещё в предвоенные годы. В 1939 году, являясь профессором Ленинградского университета, он впервые использовал на практике разработанный им метод линейного программирования. Метод позволял успешно решать вопросы оптимального планирования по всей цепочке фабричного производственного процесса, от использования сырья до выхода готовой продукции. Будучи по натуре человеком с независимым мышлением, он в отстаивании своих научных позиций нередко задевал догматические постулаты политэкономии социализма и тем самым неоднократно подставлял себя демагогическим нападкам (док. 8.47).
Одним из главных предметов критики стали обвинения в увлечении математическими формулами, за которыми терялась суть экономической материи. Особенно эти обвинения усилились во второй половине 40™х годов. Принципы линейного программирования, ведущие к существенной экономии ресурсов, абсолютно не вписывались в повседневность социалистического хозяйствования. Плановая отчётность базировалась прежде всего на учёте «по валу». Достигаемая же при линейном планировании экономия понижала общие величины выхода валовой продукции, что влекло за собою неизбежное снижение потребности в подсобной рабочей силе, падение числа планируемых показателей и т. п. Например, резко уменьшался объём производственных отходов, в частности металлолома, на обязательную сдачу которого Госплан спускал соответствующие директивные
цифры.66 В итоге у трудящихся снижались выплаты за выполнение плановых показателей и прочие надуманные доплаты к скудному основному окладу. Экономика оказывалась фундаментально затратной, экстенсивной и трансформированию объективно нс поддавалась. В итоге учёный был вынужден до лучших времён прекратить занятия прикладными проблемами и уединиться в башне «чистой математики». А забюрократизированное тоталитарное государство, по горло погрязшее в океане замшелых идеологических догм, органично не способное к разумному востребованию свежих мыслей и наработок наиболее образованных и талантливых своих подданных, продолжало держаться на плаву лишь за счёт неисчислимых богатств принадлежавших ему недр и безмерной терпеливости народа...
В период оттепели второй половины 50™х - начала 60™х годов отношение властных структур к Канторовичу несколько смягчилось. Первенствующую роль в этой трансформации принадлежала коллегам по науке, отдававшим себе отчёт, какие потери несёт экономика страны, игнорируя фундаментальные разработки учёного. Член-корреспондент АН СССР А. А. Марков, один из создателей теории алгоритмов, отлично понимал это.
Выступая 22 апреля 1957 года на партийном собрании Математического института, он обратил внимание присутствовавших на широчайшие возможности методов математики для целей научного планирования народного хозяйства. «Предпосылки для развития этой области математики есть — работы Канторовича, — заявил он, — но, к сожалению, применение результатов работы Канторовича наталкивается на косность экономистов. Вместе с тем, в США такая работа ведётся...» На эти слова, прервав выступавшего, мгновенно отреагировал академик М.А. Лаврентьев: «Может быть, тов. Марков напишет докладную записку по этому вопросу в президиум Академии наук...»67
Андрей Андреевич не преминул воспользоваться предложением академика-секретаря Отделения физико-математических наук, и подспудно выстроенная вокруг Канторовича китайская стена недоброжелательства и непонимания дала первую ощутимую трещину.68 В 1958 году Леонид Витальевич избирается членом-корреспондентом и переезжает во вновь созданное под Новосибирском Сибирское отделение АН СССР, где ему предоставляются все возможности для плодотворной творческой работы. В 1960 году наконец-то выходит в свет капитальная монография «Эко™ номическии расчет наилучшего использования ресурсов», завершенная в основной своей части ещё в 1942 году, а в 1964 году он становится академиком. Его новаторские идеи, уже давно использовавшиеся в промышленно развитых странах, начинают постепенно проникать и в отечественную экономику.
Однако сформировавшийся в сталинские времена круг его постоянных оппонентов, возглавлявшихся академиком-секретарём Отделения экономики и затем вице-президентом АН СССР К. В. Островитяновым, продолжал травить учёного. Островитянов, ортодоксальный проповедник «светлого будущего» советской экономики в той её форме, которую она приобрела
при Сталине, абсолютно не воспринимал непонятные для него новации Канторовича. Этот сплочённый коллектив, даже после снятия в 1962 году их шефа с занимавшихся им постов, немало сделал для того, чтобы воспрепятствовать присуждению Ленинской премии выдающемуся советскому экономисту (док. 8.47).
Если к получению А.Д. Сахаровым Нобелевской премии мира пропагандистский аппарат страны, повторимся, был заранее готов, то неожиданное награждение Л. В. Канторовича создало ситуацию, которая застала идеологов врасплох. Не придумав ничего лучшего, руководство АН СССР, несомненно, в контакте с отделом науки ЦК КПСС, попыталось, в обмен на поездку в Стокгольм, принудить нобелевского лауреата поставить свою подпись под письмом с осуждением Сахарова и решения Нобелевского комитета мира (док. 8.46).
Учёный выстоял и письмо не подписал (см. также примечание 7 к док. 8.46). Правда, не обошлось без некоторых нравственных потерь. Имеется в виду вынужденная риторика, содержавшаяся в пункте 2 его письма в адрес президента АН СССР (док. 8.48); эти сентенции, конечно, ни в коей мере не отвечали его внутреннему миру и не соответствовали истинному содержанию вышедших из-под его пера научных трудов.
В Стокгольм Л. В. Канторович поехал с супругой. О пожелании взять с собой сына он в сложившейся обстановке не посмел даже заикнуться. Хотя с 1964 года, когда в такой просьбе отказали нобелевскому лауреату А.М. Прохорову, уже имелся обратный прецедент, о котором в других условиях можно было бы напомнить; в 1965 году на торжество вручения Нобелевской премии по литературе М.А. Шолохов отправился в окружении многочисленных домочадцев (см. главу 10). Но это сюжет уже из иной жизни, из жизни члена ЦК КПСС — одного из немногих представителей высшего эшелона власти...
Вручению нобелевских наград в 1975 году устроители решили придать особую торжественность. В связи с исполнившимся 29 июня 75-летием подписания королём Швеции устава Нобелевского фонда и учреждения нобелевских комитетов в Стокгольм были приглашены все здравствовавшие лауреаты Нобелевской премии по разделам физики, химии, физиологии и медицины, литературы и экономики. Из Советского Союза, помимо Л. В. Канторовича, прибыли лауреаты прежних лет Н.Н. Семёнов, П. А. Черенков, И.М. Франк, Н.Г. Басов и А.М. Прохоров.
После возвращения в Москву побывавших на церемониале пригласили 22.12.1975 на беседу в отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС. Помимо хозяев, заведующего отделом С.П. Трапезникова и инструктора отдела В. Л. Барсукова, в беседе участвовал новоизбранный президент АН СССР А.П. Александров (док. 8.50). В. Л. Канторович на встрече отсутствовал,70 но имя его в процессе разговора поминалось дважды: Н.Н. Семёновым, в связи с газетной шумихой по поводу присуждения ему премии и не всегда точной информацией в прессе о его ответах на вопросы корреспондентов, и Н.Г. Басовым, в отношении рассуждений, переполнявших страницы шведских газет перед приездом советских учёных, выпустят ли Канторовича из СССР или нет (док. 8.51).
В стенограмме беседы обращает внимание реплика, сделанная А.П. Александровым. В противовес существовавшим в советском обществе предрассудкам о необъективном отношении нобелевских комитетов к отечественным учёным, президент Академии наук недвусмысленно подчеркнул, что, «хотя нашим учёным меньше присуждают, чем американцам,... главным образом присуждают правильно».
Месяц спустя после упомянутой встречи руководство АН СССР направило в ЦК КПСС письмо с перечислением ряда конкретных мероприятий, которые оно сочло целесообразным для укрепления связей Академии и её членов с нобелевскими учреждениями в Стокгольме (док. 8.50). Правда, некоторые из предложений, особенно содержавшиеся в пунктах 5 и 6 документа, свидетельствовали о недостаточном знании авторами письма одного из основополагающих уставных требований Нобелевского фонда по части конфиденциальности процесса номинирования.71 Тем не менее, этот документ знаменовал окончательное примирение советской Академии наук с наделителями нобелевских премий по научным разделам.
В пользу такого вывода можно привести ещё одно, правда, косвенное свидетельство. В 1978 году завершился выпуск тридцатитомного третьего издания БСЭ, начавшего выходить в 1969 году. Его главным редактором являлся лауреат Нобелевской премии академик А.М. Прохоров, один из участников упоминавшейся встречи в ЦК КПСС. В последнем томе издания дополнительно приведены почти полтысячи биографий лиц, не попавших по разным причинам в заранее подготовленный и утверждённый словник издания. Среди них — биографии 43 нобелевских лауреатов, из коих 20 человек уже носили это высокое звание на момент подготовки соответствующих томов энциклопедии, но, тем не менее, в словник, готовившийся в середине 60-х годов, не попали. Среди них — первый лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине, создатель противодифтерийной и противостолбнячной сыворотки Эмиль Беринг, лауреаты той же премии 1914 г. Роберт Барани, 1927-го — Юлиус Вагнер-Яурегг, 1952-го — Зелман Ваксман и т. д. Некоторые из них могли не попасть в словник по сугубо идеологическим причинам, например, Ваксман, эмигрант из Российской империи, по поводу визита которого в Москву в 1946 году, по приглашению АН СССР, были впоследствии разбирательства в Агитпропе (см. примечание 24 к главам 4 и 12). Но основная часть лауреатов, оказавшихся в дополнительном списке, не были отмечены ранее главным образом из-за демонстративно пренебрежительного отношения к решениям нобелевских учреждений. После встречи в ЦК в декабре 1975 года редакция БСЭ эти упущения постаралась исправить...
Правда, сами предрассудки, десятилетиями усердно культивировавшиеся недобросовестной властью, вместе с их носителями никуда не подевались. Но предвзятости эти окончательно стали не более чем частным делом тех, кто им веровал. Свобода общения советских учёных с нобелевскими комитетами, которую они явочным порядком начали отстаивать с конца 50-х годов, к середине 70-х годов предстала совершившимся фактом. Сами же отечественные учёные заняли достойное место в среде интернационального корпуса номинаторов нобелевских учреждений и ежегодно участвуют
в кампаниях номинирования кандидатов на самую престижную награду цивилизованного мира.
В заключение остановимся на ещё одном эпизоде с номинированием советского учёного на нобелевскую награду. Документальных подтверждений по этому сюжету из нобелевских архивов Каролинского института пока нет, но зато имеются авторитетные личные свидетельства. Речь пойдёт об И. А. Рапопорте, выдающемся биофизике — личности, по многим статьям, поистине легендарной.
После окончания в 1935 году Ленинградского университета он заинтересовался процессами радиоактивного воздействия на живую клетку, получившего в дальнейшем наименование химического мутагенеза. Незадолго до начала Великой Отечественной войны молодой учёный вышел на фундаментальные обобщения, заложившие основы радиационной генетики, и начал работать над докторской диссертацией. 23 июня 1941 г., на следующий день после нападения нацистской Германии на Советский Союз, Рапопорт явился в военкомат и заявил о желании уйти добровольцем на фронт. Несмотря на тяжёлые ранения, прошёл всю войну. Когда в 1943 г. его направили в Москву на краткосрочные курсы при Военной академии имени Фрунзе, он сумел параллельно защитить подготовленную перед войной диссертацию и получить учёную степень доктора биологических наук.
В некрологе президиум и Отделение общей биологии РАН особо подчёркивали проявленную Рапопортом в войну «беспримерную храбрость и геройство». Ещё большей отваги потребовалось от учёного в послевоенные годы, когда в период лысенковской вакханалии он «мужественно, бесстрашно и бескомпромиссно выступил в защиту биологической науки».72 На приснопамятной сессии ВАСХНИЛ 1948 года именно он, единственный из присутствовавших в зале, в отчаянном выкрике с места «Обскуранты!»73 высказал напрямую, без аллюзий, то, что думал о звучавших с трибуны невежественных рассуждениях лысенковцев.
После сессии Рапопорт был изгнан из академического института74 и исключён из ВКП(б), членом которой стал в 1943 году на фронте. Лишь в 1957 году академик Н.Н. Семёнов, с подсказки коллеги по Нобелевской премии С. Хиншелвуда (см. док. 8.55), сумел на волне хрущёвской оттепели приютить его в возглавлявшемся им Институте химической физики АН СССР, а в 1964 году, после окончательного крушения лысенковщины, сделать руководителем вновь организованного отдела химической генетики.
В 1962 году, со слов сына учёного Р. И. Рапопорта, генетик из Лунда профессор Оке Густафссон выдвинул на Нобелевскую премию по физиологии и медицине Иосифа Абрамовича и биофизика из Великобритании Шарлотту Ауэрбах, независимо получившую в 1942 году аналогичные результаты. Возможно, как и в случае с Н.Н. Семёновым (см. главу 7), Нобелевскому комитету понадобились дополнительные сведения о претенденте и его исследованиях, и в Москву поступил конфиденциальный запрос.
Что вышло из этого запроса, поведал автору Р.И. Рапопорт (док. 8.55). Чтобы направить в Стокгольм требуемые материалы, от Иосифа Абрамовича пожелали получить заявление о восстановлении его членства в КПСС. И услышали в ответ непреклонное «нет». Учёный и воин, он и тут не изменил своим нравственным императивам...
И ещё — как бы в завершение...
Как ни парадоксально, свободу действий в общении с зарубежными партнёрами, включая и нобелевские учреждения, отвоевали советские учёные у цековских идеологов отнюдь не в наиболее подходящих для этих целей политических условиях. Всё это состоялось в обстановке почти не камуфлированных попыток группы Брежнева-Суслова, пришедшей к власти после смещения в октябре 1964 года Хрущёва, организовать ползучую сталинистскую реставрацию. Поползновения эти высвечивались прежде всего в постепенном исчезновении со страниц газет и журналов упоминаний о «культе личности» и связанных с ним репрессиях в отношении миллионов безвинных людей. Сворачивалась работа комиссий по реабилитации жертв сталинского произвола, сформированных в годы хрущёвской оттепели.
В ответ противники усопшего вождя приноровились использовать в печатном слове эзопов язык, маскируя тем самым в подцензурных изданиях свою потаённую мысль. Пик такого негласного противостояния пришёлся на конец 60-х - середину 70™х годов. Об одном из ярчайших примеров подобной мимикрии поведал писатель В.Н. Войнович.
Речь шла о математике Ю.А. Гастеве, который в предисловии к изданному в 1975 году сугубо научному труду по математической логике «выражал особую благодарность за помощь в работе над книгой докторам Чейну и Стоксу.» Джон Чейн и Уильям Стокс не были ни математиками, ни логиками... Но они были врачами, и их именем было названо Чейнсток- сово дыхание, которое появляется у людей в предсмертной агонии. Этот термин упоминался в официальном медицинском заключении по случаю кончины Сталина, на что и намекал Юрий Гастев... В сталинские времена Гастев был арестован, и только смерть вождя позволила ему продолжить и завершить своё образование».75
Примечания к главе 8
Уместно упомянуть о малоизвестном эпизоде, напрямую не связанном с рассматриваемой темой, но ярко характеризующем обстановку и ожидания первых лет хрущёвской оттепели. В январе 1958 г., когда взяла старт очередная кампания по выдвижению кандидатов в депутаты Верховного Совета СССР, учитель общеобразовательной школы из г. Буй Костромской обл. Ю.Г. Буртин решил проявить необычную инициативу и выдвинуть от своего имени в местном избирательном округе кандидатуру известного поэта и главного редактора журнала «Новый мир» А.Т. Твардовского. Инициативу активно поддержали бывшие его ученики — рабочие-железнодорожники. Власти восприняли почин как демонстративный вызов существовавшей практике безальтернативных выборов в представительные органы страны. Попытка Буртина была пресечена в зародыше, а сам он лишился партийного билета.* Безумное для тех времён начинание
17 А.М. Блох
провинциального учителя, однако, объективно отразило пробуждение в среде советской интеллигенции после смерти диктатора надежд на демократизацию общественной жизни и постепенное преодоление в ней патологического страха перед жестокостью режима.
* «Знамя», № 10, 2002, с. 179.
С. И. Вавилов, инициатор и руководитель эксперимента по изучению гамма- люминесцентных растворов, во время которого его аспирант П.А. Черенков обнаружил в 1934 г. необычное свечение, названное впоследствии черенковским излучением, скончался в 1951 г., и потому вопрос о выдвижении его кандидатуры на Нобелевскую премию 1957 г. не стоял.
И.М. Франка изъяли из списка номинантов на премию по физике 1957 г. «за компанию» с И.Е. Таммом. Включение его кандидатуры в список без кандидатуры Тамма было бы очевидным абсурдом, поскольку теорию черенковского излучения они разрабатывали совместно. Кандидатура же одного П.А. Черенкова логично подкреплялась инициаторами интриги подогнанной для этой цели формулой номинирования — за открытие эффекта Черенкова.
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 58, л. 191.
Общение по телефону и посещение отдела науки ЦК КПСС являлись повседневной практикой как для главного учёного секретаря, так и для подчинённого ему Иностранного отдела АН СССР.
G.В. Collins, V.G. Reiling. Phys. Rev., 54, 1938, p. 499. У заграничного происхождения термина черенковского излучения имелась своя занимательная фабула. Изложим её содержание словами И.М. Франка: «Результаты Черенкова и их теоретическая интерпретация первоначально были замечены лишь советскими физиками. Видимо, иностранные учёные мало читали в то время наши журналы, хотя „Доклады АН СССР" печатались на двух языках... Уже после того как в исследование явления была внесена полная ясность,* С.И. Вавилов в 1937 г. направил небольшую статью П.А. Черенкова, суммировавшую полученные результаты и их сравнение с теорией, в „Nature". Однако под каким-то благовидным предлогом статья была отклонена.** Истинная же причина не вызывала сомнений — столь солидный журнал, как „Nature", не считал возможным публиковать результаты, представлявшиеся, по крайней мере, сомнительными. В этом смысле более либеральным оказался „Physical Review", куда и была направлена та же статья после неудачи с „Nature".*** Вскоре появилось новое экспериментальное подтверждение теории Коллинзом и Рейлингом.»****
Имеется в виду появление в печати статьи И.Е. Тамма и И.М. Франка «Когерентное излучение быстрого электрона в среде» в журнале «Доклады АН СССР», 14, №3, 1937, с. 107.
* Сопроводительное письмо редактора «Nature» с возвращённой статьёй Черенкова датировано 26.6.1937.
** Статья Черенкова опубликована в «Phys. Rev.», 52, 1937, р. 378.
**** И.М. Франк. Излучение Вавилова-Черенкова. Вопросы теории. — М.: Наука, 1988. С. 34.
‘ Кондратьев, по специальности физико-химик, являлся членом Отделения химических наук, тогда как предмет представления относился к экспериментальной физике. Его основные работы были посвящены вопросам химической кинетики, включая теорию цепных реакций, молекулярной спектроскопии, фотохимии и т. д. Всё это — достаточно далеко от областей физических знаний, в которых используется эффект Вавилова-Черенкова. Такие обстоятельства наталкивают
на подозрение, что номинация Кондратьева появилась в противовес инициативе Курчатова, не устраивавший руководство Академии и отдела науки ЦК КПСС. Выбор в качестве номинатора академика из параллельного академического подразделения должен был обеспечить конфиденциальность проведённой рокировки, дабы она не дошла до ушей физиков. Утечка информации, тем не менее, произошла и вызвала среди членов Отделения физико-математических наук то, что должна была вызвать.
О том же может свидетельствовать весьма двусмысленная фраза в газете «Правда», относящаяся к участию Академии наук в этом событии (см. примечание 6 к док. 8.1).
Добавим, что номинация, если она дошла до Стокгольма, могла дойти только по обычной почте, что грозило подписантам крупными неприятностями, если бы письмо попало под перлюстрацию.
К слову, сам Тамм сожалел, что получил Нобелевскую премию за менее значимую для него работу. Наилучшим из сделанного он считал проведённый в 1934 г. анализ природы ядерных сил, позволивший выдвинуть гипотезу об ответственности за их проявление так называемых бета-сил, то есть обменных электрон-позитронных пар.* На исследования Тамма, как основополагающие, ссылался будущий нобелевский лауреат Хидеки Юкава, обосновавший в 1935 г. генезис ядерных сил как результат обмена гипотетическими частицами; эти частицы, массу которых теоретически рассчитал японский учёный, были обнаружены в 1937 г. Карлом Дейвидом Андерсоном в космических лучах и названы мезонами.
* «Капица, Тамм, Семёнов в очерках и письмах.» — М.: Вагриус: Природа, 1998. С. 319.
В 1952 г. П.А. Черенков был выдвинут в одиночестве на Нобелевскую премию английским номинатором Л. Розенфельдом (см. главу 6), но должного интереса его кандидатура в Стокгольме не вызвала.
Именно в таком составе все четверо учёных в январе 1946 г. были удостоены Сталинской премии первой степени со следующей формулировкой их научного достижения: «за открытие и исследование излучения электронов при движении их в веществе со сверхсветовой скоростью».* Но и тогда не всё проходило гладко. И тогда были попытки ограничиться награждением только первооткрывателей эффекта. В постановлении Комитета по сталинским премиям в области науки от 28.3.1944 в числе рекомендуемых претендентов на награду предлагались все четверо исследователей, причастных к этому выдающемуся научному достижению (док. 8.54-1). Однако в последовавшем сопроводительном письме в адрес СНК СССР за подписью заместителя председателя Комитета С. В. Кафтанова содержалось возражение против присуждении премии И.Е. Тамму и И.М. Франку по причине того, что они «принимали участие лишь в теоретическом исследовании явления» (док. 8.54-П). Маловероятно, чтобы подобная инициатива базировалась на самостоятельных суждениях автора письма. Будучи по образованию химиком- технологом, Кафтанов профессионально не мог должным образом оценить степень научного прорыва обоих теоретиков в глубины познания природы черенковского свечения. Истинных авторов такой инициативы следовало искать совсем в других сферах, для которых кандидатура И.Е. Тамма была неприемлема по причинам «политической неблагонадёжности»; достаточно напомнить, что, когда Кафтанов писал это письмо, Тамма ещё не допускали к начавшимся в 1943 году сверхсекретным работам по созданию советской атомной бомбы.**
«Правда», 27.1.1946, с. 1.
* «Капица, Тамм, Семёнов...» с. 240.
Это предположение нашло своё подтверждение в воспоминаниях сына Бориса Пастернака. После публикации в «Правде» упомянутой статьи к нему обратился академик-физик М.А. Леонтович. Он просил съездить вместе в Переделкино, где жил Борис Леонидович, поскольку «счёл своим долгом уверить Пастернака в том, что физики так (как опубликовано в „Правде" — А.Б.) не считают и тенденциозные фразы были вставлены в текст помимо их воли».*
О нечто подобном, но уже по части радиоэфира, полвека спустя вспоминал доктор физ.-мат. наук Б.М. Болтовский, в то время молодой сотрудник ФИАНа, тоже оказавшийся на роли потерпевшего. К тексту беседы с ним о сути черенковского свечения редактор без его согласия подключил зачитанный по радио пассаж с рассуждениями, сколь справедлива присуждённая советским учёным премия по физике и сколь недостойна и провокационна награда Пастернака.**
Такие подлоги для советской прессы были обычным делом. Система вписывания новых текстов в рукописи статей, без ведома и согласия авторов, ещё в сталинские времена приобрела широчайшие размеры, превратившись в повседневную практику при подготовке очередных номеров газет и журналов. Одним из наиболее скандальных примеров такого рода стала история с рукописью, направленной в 1948 г. в журнал «Большевик», «в которую редакция внесла больше половины нового текста».***
Пастернак Е.Б.. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 706.
* «Природа», № 7, 2004. С. 33-34.
** Сб. «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953». — М.: РОССПЭН, 2002. С. 290.
Поскольку подобное внедрение в чужой текст, несогласованное с автором, являлось заведомо противозаконным, а соответствующее распоряжение сверху отдавалось исключительно в устной форме, нередко такие действия впоследствии использовались во вред исполнителям, когда для того возникала необходимость. Вот одна из подобных историй. В постановлении политбюро ЦК ВКП(б) от 13.7.1949, после ареста члена политбюро Н.А. Вознесенского, редколлегии органа ЦК журнала «Большевик» было предъявлено обвинение в том, что, «предоставив страницы журнала для угоднического восхваления книжки Н. Вознесенского „Военная экономика СССР в период Отечественной войны",... работники журнала „Большевик" дошли до того, что, вопреки желанию авторов, вписывали в их статьи цитаты из книжки Н. Вознесенского».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 449, л. 4-5.
На специфические обстоятельства, связанные с возможностью их выезда в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии, осторожно намекнул в своих воспоминаниях И.М. Франк: «...настороженное к нам отношение (разумеется, не со стороны коллег-учёных) подогревалось историей присуждения в том же 1958 году премии по литературе Б. Л. Пастернаку».*
* «Вестник АН СССР», № 7, 1978, с. 108.
В сб. «Капица, Тамм, Семёнов в очерках и письмах». — М.: Вагриус: Природа, 1998. С. 322.
Обращает внимание некоторая несуразность этой номинации. Претендентов на премию за открытия в области физики предлагают специалисты в области
химии, несмотря на существование в Академии Отделения физико-математических наук. Вероятно, эта интрига явилась продолжением событий, связанных с номинациями за эффект Вавилова-Черенкова 1957-1958 гг., вследствие чего, как отмечалось выше, номинация за подписями академиков Н.Н. Андреева, А. И. Алиханова и Л.Д. Ландау, скорее всего, ушла в 1958 г. в Стокгольм обычной почтой (см. данную главу и примечание 9). Возможно, и в 1959 г. физики использовали для направления своих предложений те же пути, минуя бюрократический аппарат Иностранного отдела.
Возможно, в промежуток времени между 1954 и 1959 гг. Завойский выдвигался кем-то из иностранных номинаторов, но документация Нобелевского комитета за этот период, на момент издания монографии, ещё была закрыта для исследователей.
Ф. Блох впервые был выдвинут на Нобелевскую премию по физике в 1948 г. Его номинатором стал проф. Г. Вентцель из Цюриха. В последовавшие 1949-1952 гг. Нобелевский комитет зафиксировал в качестве претендентов на награду уже обоих учёных. Среди их номинаторов в 1951 г. — нобелевский лауреат М. фон Лауэ из Гёттингена, а в год присуждения премии, помимо Кая Сигбана (см. табл. 6.2 и объяснительный текст к ней в главе 6), Дж. Ван Флек из Гарварда, в будущем лауреат Нобелевской премии 1977 г., и проф. Д. Виллиаме из университета в Колумбусе, шт. Огайо. В том же 1952 г. у Ф. Блоха был ещё один номинатор — голландский профессор К. Гортер из Лейдена,* но его номинация пришла в Нобелевский комитет после 31.1.1952 и потому формально была учтена в номинационном списке за 1953 г.
* К. Гортера, вместе с Е.К. Завойским и шведом И. Веллером с 1967 г. неоднократно номинировал на Нобелевскую премию академик С. В. Вон- совский, отмечая их заслуги как учёных, оказавшихся у истоков использования в экспериментальной физике резонансных методов исследования (см. док. 8.15).
«Чародей эксперимента». Сборник воспоминаний об академике Е.К. Завой- ском. — М.: Наука, 1993. С. 141.
Там же, с. 59; в 1964 г. представление на Завойского, вместе с Александровым, подписали лауреаты Нобелевской премии Н.Н. Семёнов и И.Е. Тамм.*
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 129-132.
В. Л. Гинзбург. О науке, о себе и о других. — М.: Изд-во физ.-матем. лит-ры, 2001. С. 393.
«Чародей эксперимента»..., с. 161.
Там же, с. 99.
Там же, с. 166.
Выдающееся экспериментальное достижение середины XX века всё же удостоилось международной премии. Она была присуждена Завойскому 21 мая 1977 года, через год после кончины, Международным обществом магнитного резонанса, президентом которого являлся один из виднейших исследователей магнитного резонанса, лауреат Нобелевской премии 1966 года, французский учёный Альфред Кастлер.
Причины отзыва Скобельцына из Нью-Йорка, где он пребывал с 1946 года, в имеющихся документах не указаны. Возможно, свою роль сыграл компромат, связанный с осуждением в 1937 г. родного брата (см. примечание 4 к док. 8.1). Кроме того, существовал слух, что его двоюродная сестра была замужем за шведским дипломатом Рольфом Сульманом. Скобельцын был в при-
ятельских отношениях с П.Л. Капицей, и Анна Алексеевна, жена последнего, рассказывала автору, что Пётр Леонидович любил шутливо пугать приятеля этим родством.* В данном случае обращает внимание, что отзыв Скобельцына совпал по времени с назначением Сульмана в 1948 г. послом Швеции в СССР.**
Упоминание об этом родстве имеется в дневнике А. А. Капица, который в настоящее время хранится в музее П.Л. Капицы (устное сообщение хранителя музея П.Л. Капицы в Москве П.Е. Рубинина).
* Впрочем, исполнительный директор Нобелевского фонда Микаэль Суль- ман, сын дипломата, ничего о таком родстве матери не знает.
28 РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 29, л. 161. Чиновник управления кадров ЦК ВКП(б), который при подготовке данного документа «доверился справке МГБ и положительной характеристике секретаря парткома Физического института АН СССР, где не имелось указаний на компромат, и не стал изучать его личное дело»,* был уволен из аппарата ЦК ВКП(б) с выговором «за халатное отношение к своим обязанностям»** Нелишне упомянуть, что не менее «запачканной» в глазах власти оказывалась и супруга Черенкова, дочь воронежского профессора-филолога А.М. Путинцева, который в 1930 г. по сфабрикованному «делу краеведов» был обвинён в «контрреволюционной деятельности» и осуждён к заключению в исправительно-трудовом лагере. В 1937 г. арестовали и расстреляли родного брата Путинцева.***
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед.хр. 291, л. 148.
* Там же, ед. хр. 29, л. 160.
** Сб. «П. А. Черенков. Человек и открытие». — М.: Наука, 1999. С. 132—134.
L. Cooper. Bound electron pairs in a degenerate Fermi gas. «Phys. Rev.», 104, № 6, 1956, p. 1189.
Успех Боголюбова по свежим следам был особо отмечен 21.11.1957 на партсобрании Математического института АН СССР как достижение, позволившее решить «одну из задач, которые в течение десятилетий не поддавались усилиям крупнейших учёных».*
* ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 9, л. 67.
А.А. Абрикосов, И.М. Халатников. Современная теория сверхпроводимости. «Успехи физических наук», 65, вып. 4, 1958, с. 552.
ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 9, л. 167, 182.
«Журнал экспериментальной и теоретической физики», 34, вып. 1, 1958, с. 73-79; поступила в редакцию 17.10.1957.
Нобелевская премия Бардину, Куперу и Шрифферу была присуждена в 1972 г.; формула присуждения: «за создание теории сверхпроводимости, обычно называемой BCS-теорией».*
* По первым буквам фамилий лауреатов.
В ноябре 1958 г. на имя главного учёного секретаря президиума АН СССР А. В. Топчиева из Кембриджа (Великобритания) от профессора Д. Шёнберга пришло приглашение ряду советских физиков, включая Н.Н. Боголюбова, принять участие в Международной конференции по сверхпроводимости. При этом подчёркивалось, что их приезд сделает «нашу конференцию по-настоящему международной».* По настоянию академика Л. А. Арцимовича вопрос о поездке учёных в Кембридж рассматривался дважды, «но ответ дан не был».**
* Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 345, л. 228.
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
** Там же, л. 227.
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 311, л. 200.
Там же, фонд 383, опись 1, ед. хр. 407, л. 1.
Там же, ед. хр. 405, л. 33.
Практика запретов на индивидуальный выезд за рубеж учёных, так или иначе привлекавшихся к участию в атомном проекте, продолжалась в Советском Союзе вплоть до 70-х годов. Столкнулся с аналогичным запретом, в частности, выдающийся математик академик И.М. Гельфанд, который, как и Боголюбов, был задействован в расчётах, связанных с созданием советского ядерного оружия. По словам проф. А.Д. Гвишиани, заместителя директора Института физики Земли РАН, внука А.Н. Косыгина — председателя Совета министров СССР в послехрущёвские времена, он в домашней обстановке поведал деду, что по этим причинам Гельфанда не выпускают в Великобританию на церемонию вручения ему мантии и берета почётного доктора Оксфордского университета. Дед, сообщает далее интервьюировавший Гвишиани корреспондент газеты «Известия», «задумался и сказал: это неправильно. Поставил этот вопрос на Политбюро — и Гельфанд получил паспорт и поехал в Англию».* Так вмешательство Косыгина в 1973 г. обеспечило создание юридического прецедента при рассмотрении вопросов об индивидуальных выездах советских учёных по приглашению иностранных научных учреждений.
* «Известия», 8.7.2002, с. 4.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 147.
Там же, ед. хр. 640, л. 69-96 и 98-122.
Там же, л. 141.
Там же ед. хр. 639, л. 142, 145.
U. Rosenberg. Niels Bohr. Leben und Werk eines Atomphysikers. Stuttgart, 1985, S. 327.
В.Л. Гинзбург. О физике и астрофизике. — М.: Бюро-Квантум, 1995. С. 365.
См. «Воспоминания о Л. Д. Ландау». М.: Наука, 1988. С. 111.
За период с 1920 до кончины в 1962 г. Н. Бор номинировал по разделам физики и химии на Нобелевскую премию 23 учёных, из которых 16 в итоге стали её лауреатами: А. Эйнштейн, Дж. Франк, О. Ричардсон. Ч. Раман, И. Ленгмюр, В. Гейзенберг, Э. Шрёдингер, Ф. и И. Жолио-Кюри, Э. Лоуренс, О. Штерн, Г. Хевеши, М. Борн, Л. Ландау, Г. Бете, П. Капица.* Для девяти из них год присуждения премии совпал с годом номинирования их кандидатур Нильсом Бором.** Беспрецедентная точность попадания номинаций в цель...
* Последовательность перечисления нобелевских лауреатов соответствует годам присуждения им премий.
** U. Rosenberg, S. 326-327.
Например, упоминавшееся в данной главе создание микроскопической теории сверхпроводимости, обнародованной в 1957 г., было удостоено Нобелевской премии лишь 15 лет спустя, в 1972 г. Ещё более рельефна картина с открытием М. Планком кванта действия, фундаментальной физической постоянной. Оно было сделано в 1900 г., впервые выдвинуто на Нобелевскую премию в 1907 г., а удостоено её только в 1919 г.*
* В 1919 г. Королевская академия наук присудила две премии по физике: М. Планку за 1918 г. и Й. Штарку за 1919 г.
Les prix Nobel, 1962. Stockholm, 1963, p. 58-59. На церемонии в Стокгольме вечером того же дня с церемониальной речью выступил Ивар Валлер, член Королевской академии наук и многолетний член Нобелевского комитета по физике.
Опала Капицы, длившаяся семь лет, по настоянию Берии была санкционирована лично Сталиным. После смерти вождя и ареста Берии президиум АН СССР 28.8.1953 обсудил и принял решение о мерах помощи учёному, выселенному из Москвы и проживавшему в дачном посёлке Николина Гора. «В целях создания наиболее благоприятных условий для работ, выполняемых академиком П. Л. Капицей, — говорилось в постановлении, — и улучшения его бытовых условий отремонтировать дачу академика П.Л. Капицы на Николиной Горе, построить на ней в текущем году котельную, провести центральное отопление, водопровод, телефон и пр. в соответствии с имеющимся проектом».*** 28.1.1953 Капица вновь назначается директором созданного им в 1935 г. Института физических проблем АН СССР.
Сб. «Капица, Тамм, Семёнов в очерках и письмах». — М.: Вагриус, Природа, 1998. С. 130-134.
* По рассказам П.Е. Рубинина, многолетнего референта академика, когда летом 1953 г. председатель СМ СССР Г.М. Маленков пожелал связаться с ним по телефону, то вынужден был предварительно позвонить в соседний посёлок и просить разыскать академика и дать ему возможность переговорить с ним.
** РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед.хр. 412, л. НО.
О номинировании Полем Дираком П.Л. Капицы см. примечание 2 к док. 7.31.
«Nature», 141, №3558, 1938, р. 74 (P.L. Kapitza); р. 75 (J.F. Allen, A.D. Mis- ener).
Как явствует из ставшего в 1997 г. доступным для исследователей текста экспертного заключения Нобелевского комитета за 1946 г. (см. главу 4 и примечание 38 к ней), И.М. Лившиц был недалёк от правильного восприятия трудностей с присуждением премии Капице.
П.Е. Рубинин. История одного открытия в письмах и документах (к 60-летию открытия сверхтекучести). «Успехи физических наук», 167, № 12, 1997, с. 1349-1360. В личной беседе с автором Рубинин рассказал, что ему не раз приходилось слышать от Капицы во время частных разговоров, когда речь заходила о коллизии с публикацией Аллена и Майзнера, фразу: «Ну и пусть дадут троим вместе...»
J.F. Allen. Early superfluidity in Cambridge, 1936 to 1939. «Advances in criogenic Engineering», V. 35, 1990, p. 35; см. также П.Е. Рубинин, с. 1357, примечание 36.
Надо отметить, что в своём представлении Капицы на премию 1946 г. П.А. Дирак подчёркивал, что Аллен и Майзнер «с гораздо меньшей точностью показали, что вязкость жидкого гелия II исключительно мала», в то время как «только Капица проделал точные измерения в фиксированных условиях, а его данные о нулевой энтропии... позволили сформулировать главные принципы, лежащие в основе всех упомянутых аномалий».*
Автору не раз приходилось слышать досужие разговоры, что в длительной истории с присуждением П.Л. Капице Нобелевской премии недобрая роль принадлежала Н.С. Хрущёву. Будто во время визита в Москву весной 1956 г. премьер-министра Швеции Таге Эрландера в возникшей беседе Хрущёв порекомендовал присудить премию не Капице, а И.В. Курчатову. Подобная версия фантастична от начала до конца. Для исполнения подобных поручений, даже при наличии желания выполнить их, ни у Эрландера, ни у любого другого шведского государственного деятеля никогда не имелось абсолютно никаких рычагов. В подтверждение сказанному можно привести энергичное заявление исполнительного директора Нобелевского фонда Микаеля Сульмана, произнесённое в связи с иной ситуацией, что ни одна организация фонда «никогда не получала инструкций от кого-либо и менее всего могла получать их от правительства Швеции» (см. док. 10.16-П).
Создание мазеров и лазеров — первых приборов, заложивших основу развития нового направления в физике и технике, называемого квантовой электроникой, датируется, соответственно, 1955 и 1960 гг.
См. статью автора «Заложники» в газете «Известия» от 3.2.2000, с. 9, а также док. 7.35.
Вот одна из таких историй. Старший сын корреспондента газеты «Известия» в Италии, несколько лет проживший в московском интернате, будучи призванным после окончания средней школы на срочную службу в армию, дезертировал с похищенным пистолетом из части, по дороге убил человека и присвоил его документы. Поскольку младшего сына, которому исполнилось 12 лет, больше нельзя было брать за границу, жена отказывается уезжать из Москвы. Отец, «боясь упустить и его», просит в этой связи освободить от обязанностей корреспондента.* И ещё один пример из практики заложничества при выезде за рубеж. При подготовке документов на утверждение в должности помощника военно-морского атташе в Великобритании в справке о претенденте особо подчёркнуто, что в СССР остаются сын в интернате Министерства Вооружённых Сил, отец, мать и сестра, проживающие в Одессе.** Правда, спервоначала родителям разрешалось вызывать к себе детей на время летних каникул, но решением политбюро от 8.6.1950 и это послабление отменили.***
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 384, л. 4.
* Там же, ед. хр. 595, л. 134.
** Там же, ед. хр. 907, л. 146.
61 В служебной секретной переписке партийные власти без эвфемизмов констатировали факт существования в стране системы заложничества и жёстко наказывали чиновников, забывавших об этом. Вот один из документированных примеров этого. В ноябре 1949 г. из советской зоны оккупации Германии сбежала в английский сектор Берлина сотрудница научно-технического отдела министерства кинематографии СССР. Снятому после этого с должности заместителя министра И. И. Саконтикову ставилось в вину, что свою просьбу о поездке в Германию будущая беглянка «объяснила тем, что она одинокая, не имеет в Советском Союзе родственников», не имеет постоянной жилой площади и т. д., однако такая просьба «не насторожила т. Саконтикова, в особенности тот факт, что у неё, как она писала, в СССР нет родственников».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 948, л. 3-4.
62 «Вестник РАН», № 1, 2003, с. 69.
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
Из воспоминаний сотрудников Фрумкина известно, что в следующем 1966 году его выдвинул на Нобелевскую премию американский номинатор Дж. О’Мак Бо- крис,* а в 1977-м — группа учёных из ГДР.**
В сб. «А.Н. Фрумкин. Очерки. Воспоминания. Материалы». — М.: Наука, 1989. С. 287.
** Там же, с. 251.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 141-145.
Это проявилось прежде всего в оперативно развёрнутой массированной кампании в средствах массовой информации, организации коллективных писем протеста и т. д.
Работая в геолого-разведочной партии в Рязанской обл., я молодым специалистом в первые же месяцы столкнулся с непостижимой для нормального мышления ситуацией. По многочисленным плановым показателям за первый квартал 1952 г. коллектив партии должен был получить крупную доплату в виде премии. До полного выполнения плана не дотягивала лишь спущенная сверху директивная цифра сдачи цветного металлолома. Чтобы уложиться в этот показатель, на металлолом была сдана часть только что полученного с завода медного кабеля для полевых электростанций. И подобный экономический абсурд процветал по всей огромной стране...*
В унисон с приведённым фактом трудно удержаться от желания процитировать высказывание лауреата Нобелевской премии по литературе Семюэла Беккета, создателя драматургии для театра абсурда: «В России не может быть театра абсурда, потому что там сама жизнь — абсурд».
ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 9, л. 22.
Вскоре после апрельского собрания 1957 г. на философско-методическом семинаре в Математическом институте был поставлен доклад Л. В. Канторовича, послушать которого пригласили видного экономиста академика В. С. Немчинова, будущего коллегу докладчика по Ленинской премии 1965 г. Выступив в прениях, Немчинов отметил, что «поставленные вопросы представляют интерес для экономистов». В заключение обсуждения прослушанного доклада участники семинара приняли решение о том, что «Канторович направит Немчинову свою работу для детального ознакомления».*
Там же, л. 63.
Л. В. Канторович. Экономический расчёт наилучшего использования ресурсов. — М.: Изд-во АН СССР, 1960 (с предисловием акад. В.С. Немчинова).
Канторович вернулся в Москву в начале января 1976 г., после поездки по университетским центрам Швеции с чтением лекций.
Прежде всего имеется в виду пункт 6 в док. 8.52, в котором содержится предложение о ежегодных совещаниях советских номинаторов при президиуме АН СССР с целью «выработки единых предложений по выдвижению кандидатур советских учёных». О том, что это «ноу-хау» не осталось секретом для шведской стороны и как оно воспринималось ею, см. док. 8.53.
«Известия», 2.1.1991, с. 8.
7474О положении в биологической науке. Стенографический отчёт сессии ВАСХНИЛ. - М.: Сельхозгиз, 1948. С. 410.
74
74
После завершения сессии ВАСХНИЛ 1948 г. были уволены из научно-исследовательских учреждений и вынуждены заняться побочными работами, подчас
весьма далёкими от науки, практически все, кто выступал против антинаучных рассуждений «народного академика». Однако аресты среди противников Лысенко тогда не отмечались. Но зато в отношении тех, кто оказывался в конце 40-х гг. в лубянских казематах по другим политическим делам, следователи МГБ активно использовали их критическое отношение к погрому в биологической науке для обвинений во вражеских побуждениях. Так, в сфабрикованном в 1949 г. «деле геологов» на очной ставке между арестованными красноярскими геологами В. В. Богацким и В.Н. Верещагиным следователь по особо важным делам предложил Богацкому привести «конкретные факты своей враждебной деятельности». И в ответ, как записано в протоколе, последний заявил, что «по поводу доклада Лысенко в биологической науке (так в тексте — А.Б.) я утверждал в одной из встреч с Верещагиным, что право на высказывание различных точек зрения должно быть сохранено за учёным, равно как и право на свободный выбор научного направления его работы». А на вопрос Верещагину, подтверждает ли он эти показания, тот ответил утвердительно и добавил: «Я не скрываю свои антисоветские взгляды».
Центральный архив ФСБ РФ, следственное дело Р-3, л. 230-231. Воспринимая высказывания подследственных, зафиксированные в протоколе, необходимо помнить, что изложенные на бумаге фразы принадлежат следователю. Потому их нельзя рассматривать как адекватные тому, что говорилось на самом деле. В данном случае это касается прежде всего последней фразы Верещагина, из которой следует, что он и сам рассматривает своё негативное отношение к лысенковщине как проявление его «антисоветских взглядов».
В.Н. Войнович. Антисоветский Советский Союз. — М.: Материк, 2002. С. 166. Добавим к пассажу писателя, что в упомянутом предисловии Ю.А. Гастев перечислил семь фамилий тех, кто оказал «наибольшее влияние на автора, насколько он может судить»,* из коих трое заведомо не могли иметь прямого отношения к теме научного труда. Это отец учёного А. К. Гастев, специалист по научной организации труда, и упоминавшиеся Войновичем Чейн и Стокс, жившие и скончавшиеся в XIX веке. Хотя в тексте монографии имеется ссылка на двух последних, в списке использованной литературы помещено, однако, вымышленное название их якобы совместной статьи, будто бы напечатанной в журнале «Mind», на самом деле тоже никогда не существовавшего. В реквизитах журнала, вместо положенных порядковых номеров издания, указывается март 1953 г., то есть месяц и год смерти Сталина. Остаётся присовокупить, что рукопись книги Гастева была рассмотрена и утверждена к печати Научным советом по комплексной проблеме «Кибернетика» АН СССР. Участвовал ли в описанной мистификации кто-то из рецензентов научного труда или из членов Научного совета, покрыто мраком неизвестности...
Смягчить жёсткие меры давления на подопечных в упомянутом временном интервале идеологическим структурам Старой площади пришлось не только в науке, но и в гуманитарных областях. Например, запрет на публикацию в журнале «Новый мир» в 1967 г. романа А. И. Солженицына «Раковый корпус» (см. главу 11 и примечание 19 к ней) целиком был на совести коллег-писателей, прежде всего К. А. Федина, который в 1958 г. уже проявил себя в гонениях на Б.Л. Пастернака (см. главу 9). Главный редактор журнала А.Т. Твардовский в дневниковой записи от 6.1.1968 констатировал в этой связи, что теперь «не те времена, когда руководители Партии и Правительства вмешивались в столь специфические и деликатные дела», что там «будут рады, что не им решать,... как, впрочем, ещё более рады будут отрицательному решению („вы — сами“)».*
* «Знамя», №8, 2003, с. 137.
Документ 8.1
Интервью с академиком В. Л. Гинзбургом; получено автором И мая 1999 г.
Вопрос. Виталий Лазаревич, Вы уже писали о спорах в АН СССР по поводу персоналий, выдвигавшихся на Нобелевскую премию по физике за 1957 год.1 О том, что нельзя выдвигать одного П.А. Черенкова без И.Е. Тамма и И.М. Франка и одного П.Л. Капицу без Л.Д. Ландау. Не можете ли Вы рассказать об этих перипетиях подробнее.
Ответ. В середине 50-х годов наши верхи решили вступить в нобелевский клуб, то есть включиться в выдвижение кандидатов на получение очередных нобелевских премий.2 Академик И. В. Курчатов, будучи членом президиума АН СССР, в 1956 году поручил мне и Е.К. Завойскому подготовить требуемые материалы для номинирования наших физиков на Нобелевскую премию по физике 1957 года за эффект Вавилова-Черенкова. Выбор его вполне объясним. Я — ученик Игоря Евгеньевича Тамма, заместитель его по руководству теоретическим отделом Физического института АН СССР, член группы Тамма, задействованной на работах по водородной бомбе; Завойский — прекрасный экспериментатор. Поскольку речь шла о представлении за открытие физического эффекта и его теоретическое объяснение, подготовка грамотного обоснования, естественно, требовала участия как экспериментатора, так и теоретика.
В дальнейшем, в 1957 году, до нас дошли слухи, что некоторые из власть придержавших порешили выдвигать на премию только одного П.Л. Капицу за открытие сверхтекучести и только одного П.А. Черенкова за открытие упоминавшегося физического эффекта. Происходившее в связи с номинацией Капицы мне мало известно. Знаю лишь, что в кругах, близких к Петру Леонидовичу, возникло волнение, и несколько лиц стали готовить какой-то документ. Возможно, этот документ подписал М. А. Леонтович, он уже был академиком и имел право на номинирование. В общем, там нашлись люди, которые высказали своё отношение к действиям верхов академии.
Что касается эффекта Вавилова-Черенкова, то тут инициативу проявили Е.Л. Фейнберг и я; Фейнберг тоже был учеником Тамма. Мы оба решили, что допустить такую несправедливость нельзя и подготовили проект письма в Нобелевский комитет. Встал вопрос о подписях под ним, поскольку мы приглашений на номинирование не получали. Я был тогда только членом-корреспондентом, а Фейнберг — доктором физикоматематических наук. Работу по сбору подписей мы поделили. Я пошёл к Ландау, хотя знал, что он не относил черенковское излучение к числу выдающихся открытий, он его не очень ценил. Я, например, чрезвычайно его ценю.3 Так вот, прочтя то, что я принёс, Ландау сказал, что подпись свою даст, но при условии, если мы изменим результирующую часть. То есть, если вместо констатации, что нужно присудить, будет написано, что коль присуждать за это Нобелевскую премию, то всем троим, а не одному.
Мы подредактировали текст, и Ландау его подписал. Фейнберг ещё получил подписи у академиков Н.Н. Андреева и А. И. Алиханова, и бумага пошла в Стокгольм.
Подумывали мы также получить подпись у академика Д.В. Скобельцына, человека весьма влиятельного. Я пошёл к нему, рассказал о сути дела. Он ответил, что всё понимает, что выдвигать одного Черенкова действительно неправильно. Однако, от подписи уклонился. Очевидно, из- за страха, из-за боязни чего-то.4 Я его не осуждаю. Он был порядочным человеком. Но факт остаётся фактом. Тогда многие не могли ещё избавиться от владевшего ими страха перед властью...5
Сыграло ли какую-то роль подготовленное нами письмо в том, что в следующем 1958 году Нобелевская премия была присуждена Черенкову, Тамму и Франку за открытие и объяснение этого эффекта, я не знаю.6 Однажды попытался расспросить Франка, но он от внятного ответа ушёл. Видимо, мой вопрос был для него неприятен, и больше на эту тему я не заговаривал.
Вопрос. Как видно из рассекреченных архивных документов, в 1956-1957 гг. фигуры Тамма и Ландау, после их выступлений на Отделении физико-математических наук в связи с 50-летием теории относительности в декабре 1955 года и на общем собрании АН СССР в декабре 1956 года, вызвали в отделе науки и вузов ЦК КПСС активное неприятие.7 Не в политической ли подоплёке высказываний состояла истинная причина исключения их из списка кандидатов на премию 1957 года, подписанного А. В. Топчиевым в январе 1957 года?8
Ответ. Что-то конкретное мне по этому вопросу неизвестно. Знаю лишь, что оба они никогда не были в чести у власти. Вот пример с Таммом. Игорь Евгеньевич считался первым кандидатом на вакансию академика ещё в 1946 году, но в ЦК ВКП(б) на него пришёл донос, и Жданов лично вычеркнул его фамилию из списка рекомендуемых на избрание. Академиком он стал только в 1953 году. На избрании настоял тогда Курчатов, сославшись на его фундаментальные достижения в создании водородной бомбы. Да и вообще, то, что Тамм избежал сталинских репрессий, остался
в живых, — большое чудо. Ведь до революции он был меньшевиком-интернационалистом, то есть вероятность ареста являлась более чем реальной. Лично мне он рассказывал, что в годы Большого террора на этот случай у него всегда лежал наготове мешок с вещами.
В.Л. Гинзбург, О физике и астрофизике. — М.: Бюро-Квантум, 1995. С.372373.
См. док. 7.6.
В дальнейшем, после создания И.Е. Таммом и И.М. Франком теоретической модели черенковского излучения, которое состоялось в 1937 г., Гинзбург подтвердил их результаты с позиций квантовой теории, придя в 1940 г. к адекватным выводам.*
* В. А. Кириллин. Встречи с интересными людьми. — М.: Наука, 1994. С. 45. В. Л. Гинзбург. О науке, о себе и о других. — М.: Изд-во физ.-мат. лит-ры, 2001. С. 76-77.
Оснований для страха перед властью у Скобельцына имелось достаточно. Его брат, профессор Ю.В. Скобельцын, был выслан в 1935 г. из Ленинграда в Саратов «как социально опасный элемент», а в 1937 г. осуждён на 8 лет лагерей «за участие в контрреволюционной группе и проведение антисоветской пропаганды». После отбытия назначенного срока Особое совещание при МГБ СССР дважды отказывало ему в снятии судимости, и этого удалось добиться лишь в результате личного обращения в 1952 г. Дмитрия Владимировича к секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову.* Поэтому можно понять причины, заставлявшие его осторожничать в ситуациях, которые могли привести к конфликту с власть предержащими.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 119, ед. хр. 634, л. 89, 95.
К числу таковых сам Виталий Лазаревич заведомо не относился. Достаточно привести один пример, а именно подчёркнуто демонстративный отказ поставить свою подпись под письмом, заготовленным в президиуме АН СССР и подписанным 72-мя академиками, в которых высказывался протест «против присуждения Нобелевской премии мира А.Д. Сахарову». В качестве причины отказа он без экивоков указал на «личные соображения» (док. 8.49).
Газета «Правда» так откликнулась на решение Королевской академии наук: «Свечение Вавилова-Черенкова давно вошло в физику. Академия наук СССР выдвинула это исследование на соискание Нобелевской премии».* Фраза звучит достаточно двусмысленно, поскольку на соискание премий выдвигаются прежде всего персоналии, а не «исследования». Вполне вероятно, что в данном случае подразумевается номинация 1957 г., с фамилией только Черенкова. Появление же среди удостоенных премии также Тамма и Франка — это результат инициативы Гинзбурга и Фейнберга, итогом которой стала номинация за подписями академиков Алиханова, Андреева и Ландау.
* «Правда», 29.10.1958, с. 5.
См. док. 8.3 и 8.4.
См. док. 7.31.
В тот же промежуток времени, о котором рассказал В. Л. Гинзбург, донос с Лубянки пришёл в ЦК КПСС и на Ландау. 20.12.1957 председатель КГБ И. А. Серов направил заведующему отделом науки ЦК В. А. Кириллину «справку
по материалам на академика Л.Д. Ландау, полученным агентурным и оперативным путём, об антисоветских взглядах и настроениях Ландау».*
* «Архивы Кремля и Старой площади», №3, 1993, с. 15.
Документ 8.2
Материалы по присуждению Сталинской премии 1948 г. члену-корреспонденту АН СССР А.И. Шальникову.
I
Аннотация содержания статей А.И. Шалъникова, представленных на соискание Сталинской премии по разделу физико-математических наук; из документа, подготовленного Комитетом по сталинским премиям для ЦК ВКП(б) и Совета министров СССР.
А.И. Шальниковым разработан микрометод измерения магнитного поля, позволяющий производить измерения в весьма узких зазорах. С помощью этого метода была экспериментально обнаружена слоистая структура сверхпроводников в промежуточном состоянии, её зарождение и исчезновение при переводе образца в сверхпроводящее состояние при изменении температуры и изменении магнитного поля... Положительные отзывы академика А.Ф. Иоффе и профессора Б. Г. Лазарева.
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 586, л. 148.
II
Из письма секретаря ЦК ВКП(б) А. А. Жданова, заместителя начальника управления пропаганды и агитации ЦК Д. Т. Шепилова и заведующего отделом науки Ю.А. Жданова И. В. Сталину, от 27.5.1948.
В заключении о работах в области науки, представляемых на Сталинскую премию 1947 г., отмечено, что член-корреспондент АН СССР заведующий лаборатории Института физических проблем А. И. Шальников «представляется за экспериментальное исследование сверхпроводимости, результаты которого изложены в статьях „Структура сверхпроводников в промежуточном состоянии" и „Поверхностные явления у сверхпроводников в промежуточном состоянии", опубликованных в 1946—1947 гг. Представлен Институтом физических проблем, Физическим институтом и Физико-техническим институтом АН СССР.
Считаем необходимым отклонить предложение Комитета по Сталинским премиям. Работа Шальникова А. И. является продолжением исследований в области низких температур, за которые были присуждены Сталинские премии Капице (в 1943 г.), Ландау (в 1946 г.) и Пешкову (в 1947 г.). Шальнинов не внёс ничего принципиально нового в физику низких темпе™
ратур, а лишь осуществил экспериментальную проверку расчётов Ландау.1 Работа Шальникова А. И. не имеет существенного теоретического или практического значения2 и поэтому присуждать за эту работу премию нецелесообразно.»
Там же, л. 48.
III
Из статьи председателя Комитета по сталинским премиям в области науки и изобретательства при СМ СССР академика А.И. Несмеянова.
...Премию по физике получает также профессор А.И. Шальников, тончайшими экспериментами при температурах, недалёких от абсолютного нуля, полностью решивший проблему состояния металла, промежуточного между обычной электропроводностью и наступающей при очень низких температурах сверхпроводимостью.3
«Правда», 30.5.1948, с. 2.
Приводимая фраза смехотворна по своей сути. Экспериментальное подтверждение теоретического предвидения важного физического явления во все времена оценивалось как выдающийся научный прорыв в познании материи.
Подобное заключение оказывается в полном противоречии с тем, на чём делал акцент академик А.И. Несмеянов (док. 8.2-Ш).
Отказ Совета министров СССР — наделителя сталинских премий — прислушаться к рекомендации руководителей секретариата ЦК ВКП(б) и управления пропаганды и агитации ЦК в ином случае мог бы представиться беспрецедентным, если бы не сопутствовавшие обстоятельства. Один из подписантов док. 8.2-П зав. отделом науки ЦК Ю.А. Жданов, химик по образованию, выступая 10.4.1948 с докладом на Всесоюзном семинаре лекторов обкомов партии, подверг резкой критике антинаучные представления Т.Д. Лысенко. Это вызвало гнев Сталина, потребовавшего 12.4.1948 на заседании политбюро создания комиссии, во главе с Маленковым, для разбора дела.* В итоге кресло руководителя секретариата ЦК, вместо старшего Жданова, вскоре занял Маленков, а через несколько месяцев вынужден был покинуть Старую площадь и Шепилов. Возможно, именно опальное положение в мае 1948 г. всех троих авторов публикуемого документа и помогло положительно решить вопрос о кандидатуре Шальникова перед подписанием 29.5.1948 постановления правительства о присуждении сталинских премий за 1947 год. Кстати, рекомендация об отказе в присуждении награды противнику Лысенко академику И. И. Шмальгаузену, содержавшаяся в том же документе,** осталась в силе: Шмальгаузен лауреатом Сталинской премии не стал. Иного исхода в данном случае и быть не могло, с учётом готовившегося в тот момент, при поддержке Сталина, разгрома советской генетики. Т.Д. Лысенко, будучи заместителем председателя Комитета по сталинским премиям, приложил к постановлению Комитета своё «Особое мнение». В нём он заявил, что выдвинутый на премию труд «Факторы эволюции» «не соответствует присуждению его автору премии имени товарища Сталина», поскольку «акад. Шмальгаузен, вместо того чтобы развернуть критику буржуазных мировоззрений в биологический науке, построил всю свою работу на основе теорий Менделя, Моргана, Добржанского и им подобных».***
Как вспоминал Д.Т. Шепилов, Сталин в том заседании заявил: «Надо примерно наказать виновных. Не Юрия Жданова, он ещё молодой и неопытный. Наказать надо „отцов“: Жданова (он показал мундштуком трубки на Андрея Александровича) и Шепилова»; «Вопросы истории», №8, 1998, с. 10.
* РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 586, л. 57.
** Там же, л. 137-138.
Документ 8.3
Заведующий отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС В. А. Ки™ риллин, заместитель заведующего Н.П. Глаголев, инструктор А. С. Монин в ЦК КПСС, от 16.1.1956.
30 ноября-1 декабря 1955 г. Отделение физико-математических наук Академии наук СССР проводило научную сессию, посвящённую 50-летию теории относительности. В подготовке и проведении сессии имелись серьёзные недостатки.
Программа сессии, подготовленная оргкомитетом, в который входили академики Тамм и Ландау, член-корреспондент АН СССР Гинзбург и проф. Лифшиц, была неудовлетворительной, так как в неё были включены доклады академика Ландау, члена-корреспондента АН СССР Гинзбурга и профессора Лифшица,1 не работающих в области теории относительности и известных своим нигилистическим отношением к выработке методологических вопросов этой теории, и предусматривалось лишь одно сообщение специалиста, непосредственно занимающегося исследованиями по теории относительности (члена-корреспондента АН СССР Михайлова). Не были предусмотрены доклад крупнейшего специалиста по теории относительности академика Фока, доклады по методологическим вопросам и доклады специалистов Московского государственного университета, много занимавшихся вопросами теории относительности.
Отдел науки и вузов ЦК КПСС указал на эти недостатки президенту АН СССР т. Несмеянову. Программа сессии была расширена: на первое заседание были намечены доклады академика Ландау и членов-корреспондентов АН СССР Гинзбурга, Михайлова и Александрова, на второе заседание — доклады академика Фока, члена-корреспондента АН СССР Субботина и профессоров Лифшица и Широкова. Однако намеченный порядок сессии не был соблюдён, так как т. Александров, предполагавший выступить на сессии с методологическим докладом, был извещён о сроке и теме доклада по своему ленинградскому адресу лишь вечером накануне доклада и не смог своевременно прибыть на сессию. В результате этого по предложению председательствовавшего на сессии академика Тамма на первом заседании вместо доклада т. Александрова был заслушан доклад т. Лифшица, так что первое заседание состоялось по программе, предварительно намечавшейся оргкомитетом для всей сессии. На второе заседание значительная часть учёных, в том числе академик Ландау и многие его ученики, уже не явилась.
Запросив у некоторых участников сессии тезисы их докладов, оргкомитет не запросил тезисов у т. Лифшица. Стенограммы на заседании сессии не велись. Эти упущения оказались серьёзными, так как в докладе т. Лифшица имелись серьёзные идеологические ошибки. Указанный доклад, посвящённый обзору исследований по релятивистской космологии, явился существенной пропагандой идеалистической «теории расширяющейся вселенной».2 Эта «теория», являющаяся незаконным распространением на вселенную в целом нестационарных решений уравнений тяготения Эйнштейна, была построена аббатом Лемэтром по прямому заказу римского папы. Согласно этой «теории» вселенная имеет конечный возраст; в момент своего образования она занимала ничтожно малый объём, а затем стала расширяться; такое расширение имеет место и в настоящее время.
Не упомянув ни слова о многочисленных исследованиях советских учёных, посвящённых критике «теории расширяющейся вселенной» и правильному толкованию проблем космологии (работы т.т. Фесенкова, Богородского, Зельманова, Огородникова, Фока и других авторов), т. Лифшиц преподнёс указанную теорию как разумное научное построение, якобы подтверждающееся всеми экспериментальными данными. Игнорируя работы по иерархической структуре распределения материи во вселенной, в частности, по структуре метагалактики, т. Лифшиц утверждал, что материя распределена во вселенной с постоянной в среднем плотностью, как это допускается в «теории расширяющейся вселенной», и заявил, что по значению этой плотности можно определить, имеет ли «расширяющаяся вселенная» конечный или бесконечный объём. Приведённая т. Лифшицом оценка оказалась как раз на грани между этими возможностями.
Далее т. Лифшиц подсчитал возраст вселенной (называя его «характерным временем»). Совпадение полученного «возраста» (несколько миллиардов лет) с определённым радиоактивным методом возрастом геологических пород Земли, указывающее на бессмысленность такой оценки не только для метагалактики, но и для отдельных галактик, т. Лифшиц объявил неслучайным и утверждал, что это совпадение якобы подтверждает «теорию расширяющейся вселенной». Это заявление было поддержано выступившим членом-корреспондентом АН СССР Зельдовичем, по данным которого тот же возраст имеют не только геологические породы Земли, но и химические элементы вообще. При этом было использовано выражение «время с момента, когда был спущен курок». При изложении перечисленных вопросов т. Лифшиц не делал никаких оговорок об ограниченной применимости рассматриваемых «моделей» и об их идеологическом смысле.
Хотя прений на сессии не предусматривалось, академик Фок счёл необходимым выступить с замечанием по докладу т. Лифшица, указав, что изложенные в докладе «модели» не следует понимать буквально, и что они могут быть использованы лишь для попыток описания «фона» поля тяготения в отдельных конечных частях вселенной. Оценку доклада т. Лифшица
как идеалистической вылазки подтвердили присутствовавшие на сессии специалисты — астроном член-корреспондент АН СССР Паренаго и философ проф. Кузнецов.
Недостатки имелись также в докладах т.т. Ландау и Гинзбурга. Характеризуя научное творчество А. Эйнштейна, т. Ландау преподнёс своё личное отрицательное мнение о критике Эйнштейном логических основ квантовой механики и об исследованиях Эйнштейна по единой теории поля как бесспорное положение. Доклад т. Гинзбурга по экспериментальной проверке теории относительности был сделан поверхностно, на невысоком научном уровне,3 что стало очевидным после конкретных докладов на ту же тему тт. Михайлова и Субботина. Следует также отметить, что после доклада т. Фока т. Гинзбург вступил с ним в дискуссию, критикуя положения т. Фока, позволяющие сделать вывод о преимуществах системы Коперника перед системой Птоломея.
Президиум АН СССР уже не впервые проявляет недостаточное внимание к подготовке и проведению совещаний при Отделении физико-математических наук АН СССР. Так, серьёзные недостатки имелись при проведении весной 1955 года всесоюзного совещания по квантовой электродинамике и теории элементарных частиц. Эти недостатки были обсуждены бюро Отделения физико-математических наук, но президиум АН СССР не сделал никаких выводов из указанного обсуждения и не принял мер против повторения подобных недостатков в будущем.
Считали бы необходимым указать президиуму АН СССР на недостаточное внимание к подготовке и проведению совещаний при Отделении физико-математических наук, а также предложить президиуму АН СССР организовать в месячный срок обсуждение идеологических ошибок, допущенных в докладе т. Лифшица, в бюро Отделения физико-математических наук.
Просим Вашего согласия.
В левой части первого листа запись: «Согласиться. Поручить т. Кириллину сделать это в какой-либо форме... (далее неразборчиво).
Д. Шепилов. 26.1.56». Ниже — подписи П. Поспелова, М. Суслова, А. Аристова, Н. Мухитдинова.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 19, л. 70-73.
Речь идёт о будущем академике Е.М. Лифшице, брате упоминавшегося И.М. Лифшица.
Так в тексте: Вселенная — со строчной буквы.
Здесь более чем уместно обратиться к воспоминаниям об этом дне самого В.Л. Гинзбурга, записанными четверть века спустя: «...помню заседание Отделения физико-математических наук АН СССР (происходившее 30 ноября 1955 г. в зале, в котором обычно заседает Президиум АН СССР), посвящённое 50-летию создания частной теории относительности и памяти Эйнштейна, скончавшегося 18 апреля 1955 г. Вступительное слово произнёс И. Е. Тамм, затем было сделано несколько докладов, в том числе мой (об экспериментальной проверке общей теории относительности), а заключительный доклад
Ландау был посвящён, кажется, общей теме — об Эйнштейне, его жизни и работе. Доклад Ландау был впечатляющим, но кроме такого общего воспоминания запомнилось только одно: Ландау говорил о „трагедии Эйнштейна“ в применении к последнему периоду его жизни... Во-первых, он нс „принял“ квантовую механику, как считается, нс понял сё. Во-вторых, он посвятил долголетние усилия созданию единой теории поля, причём в этом не преуспел».*
* В. Л. Гинзбург. О физике и астрофизике. — М.: Бюро-Квантум, 1995. С.377-378.
Документ 8.4
Заведующий отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС В. А. Кириллин в ЦК КПСС, от 10.1.1957.
28 декабря 1956 г. состоялось общее собрание Академии наук СССР. По решению президиума АН СССР состав участников собрания был ограничен академиками и членами-корреспондентами АН СССР и президентами академий наук союзных республик.1
На собрании был заслушан и обсуждён доклад президента АН СССР т. Несмеянова об итогах и перспективах работы АН СССР...
По докладу т. Несмеянова развернулись активные прения, в которых выступило 28 человек... Перед собранием коммунисты академики и члены- корреспонденты были ознакомлены с письмом ЦК КПСС об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов...2 В большинстве выступлений поднимались интересные и важные вопросы развития советской науки. Многие учёные с тревогой говорили об отставании нашей биологической науки. Так, в выступлениях академиков Энгельгардта и Тамма отмечалось, что ведущую роль в развитии науки приобретает биология, в которой назрели фундаментальные открытия в области фотосинтеза, генетики, биохимии белка, биофизики. Если в первой половине XX века, говорили эти учёные, ведущей отраслью науки явилась атомная физика, то во второй половине важнейшей может стать биология. В то же время развитие ряда разделов биологии, биофизики, биохимии у нас пока совершенно недостаточно.3
...Следует отметить, что в выступлениях академиков Арцимовича и Тамма и члена-корреспондента АН СССР Рыжкова был высказан ряд неправильных положений. Неточно цитируя Энгельса, академик Арцимович сказал: «Кем-то были сказаны такие слова, что материализм должен принимать новый вид в связи с каждым новым открытием в естествознании. Может, это была метафора, но по существу это правильная общая точка зрения». По его мнению, теория относительности и квантовая механика «коренным образом изменили самые основы научного мировоззрения» и теперь «нужно создавать и новые понятия и новые философские концепции — скажем, применительно к физике — и совершенно по-новому подойти к проблеме причинности, к проблеме предельных возможностей
физических экспериментов, к вопросу о связи между законами природы и логической конструкцией теорий и т. д.» Тов. Арцимович заявил также, что контакту физиков и философов мешала якобы «безотрывная обтекаемость» последних: «они слишком часто, слишком точно следовали настроениям момента».
Академик Тамм заявил, что в области физики «руководящие идеи, фундаментальные открытия до сих пор идут из-за границы».4 Он присоединился к т. Арцимовичу в охаивании советских философов, сказав: «у наших философов есть только компас и нет средств передвижения». Полемизируя с академиком Лысенко,... т. Тамм заявил: «То, что академик Лысенко называет мичуринской, материалистической биологией, с моей точки зрения является злейшей карикатурой на диалектический материализм». Это заявление было встречено частью собравшихся аплодисментами. Наконец, т. Тамм потребовал, чтобы Академия наук заявила о неправильности решения сессии ВАСХНИЛ: «Нужно прямо и честно сказать, что то, что было сказано сессией ВАСХНИЛ в 1948 году, не соответствует действительности».5 К этому требованию присоединился член- корреспондент АН СССР Рыжков, по мнению которого решения сессии ВАСХНИЛ «отменили всё реальное биологическое знание, приобретённое тысячами исследователей»...
Следует отметить, что т. Арцимович в беседе в отделе науки, вузов и школ ЦК КПСС, касающейся работы Отделения физико-математических наук АН СССР, заявил, что его выступление на собрании АН СССР нуждается в уточнении и что он считает диалектический материализм основой научного мировоззрения...
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 48, л. 2-5.
Венгерские события (23 октября-4 ноября 1956 г.), сопровождавшиеся вводом в Венгрию советских войск, вызвали подспудный протест также среди представителей советской интеллигенции. Ожидая возможную критику действий правительства СССР со стороны членов Академии наук, по рекомендации ЦК КПСС собрание проходило практически «при закрытых дверях»; отсутствовала какая-либо информация о собрании и в центральной прессе.
Упомянутое «закрытое письмо» ЦК КПСС, с которым негласно знакомили только членов КПСС, было посвящено реакции в советском обществе на участие советских войск в венгерских событиях.
Как следствие разгрома в 1948 г. генетики и разгула лысенковщины в Советском Союзе.
Из стенограммы выступления И.Е. Тамма: «Совершенно верно сказано, что нс была открыта ни одна элементарная частица, ни один трансурановый элемент (в Советском Союзе — А.Б.). Мы действительно находимся на уровне мировой науки, но если брать основные, крупные открытия и если брать основные физические идеи, которые дают направление работы, — я нс говорю о таких кардинальных идеях, которые определяют направление на столетие, ... а даже такие, которые появляются раз в два-три года и дают направление на относительно небольшой отрезок времени, — то, к сожалению, нужно признать, что такого рода руководящие идеи до сих пор идут из-за границы, фундаментальные
открытия до сих пор идут из-за границы... Мы очень быстро их осваиваем, ... но всё-таки творческая инициатива до сих пор идёт оттуда».*
* РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 48, л. 134.
Своей независимости в суждениях Тамм нс изменял и в дальнейшем. Нс упустил он возможности выразить свои гражданские чувства и по поводу постыдного подавления армиями стран Варшавского договора в августе 1968 г. демократических побуждений в Чехословакии. Узнав о составленном кинорежиссёром М.И. Роммом коллективном протестном письме, «эмоциональном и глубоком по содержанию», он поздним вечером 23 августа, на третий день после вторжения, приехал к Михаилу Ильичу, чтобы подписать его.*
* «Свободная мысль», №8, 2001, с. 62.
Документ 8.5
Сообщение ТАСС «Шведская газета о намечаемом присуждении Нобелевской премии» от 25.10.1958, подготовленное для сведения секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова; машинопись, лист 17-0)
Нью-Йорк, 25 октября. Корреспондент агентства Ассошиэйтед Пресс передаёт из Стокгольма:
Как сообщают, Нобелевскую премию по физике за 1958 год собираются присудить трём видным советским учёным-атомникам за открытия, использованные в советском третьем спутнике.2 По сообщению стокгольмской газеты «Афтонбладет», первая Нобелевская премия по физике, присуждённая советским учёным, будет разделена между профессорами Черенковым, Таммом и Франком. Все они относятся к числу выдающихся представителей советской атомной науки. Они получат Нобелевскую премию за то, что первыми определили подлинную природу блуждающего огонька, появляющегося над атомными реакторами, погружёнными в воду.3 Если это сообщение будет подтверждено после заседания Шведской академии наук 28 октября, то это, может быть, несколько утишит гнев советских властей по поводу присуждения Нобелевской премии по литературе писателю Борису Пастернаку на этой неделе.
Открытия трёх русских ядерных физиков в отношении голубоватого свечения, названного эффектом Черенкова, имели огромное значение для учёных-атомников всех стран. Русские использовали эффект Черенкова для нового типа счётчика космических лучей, помещённого на третьем спутнике, который всё ещё обращается вокруг Земли.
Документ зарегистрирован в общем отделе ЦК КПСС 27.10.1958. Запись выше текста: «т. Кириллину. Прошу переговорить. М. Суслов»; без даты.4
Запись внизу: «Исполнено 5.XI.58». Подпись неразборчива.5
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 70, л. 205.
Такие корреспондентские сообщения, называвшиеся в обиходе «тассовками», готовились для служебного пользования в директивных органах и публикации в открытой печати нс подлежали.
Третий советский искусственный спутник Земли был запущен 15.5.1958.
Имеется в виду черенковское свечение, открытое и объяснённое задолго до создания атомных реакторов.
Разговор состоялся, видимо, 27 октября, за день до официального оглашения решения Королевской академии наук.
По всей видимости, отметка об исполнении связана с проведением 4 ноября пресс-конференции в Академии наук СССР для советских и иностранных корреспондентов, с участием лауреатов Нобелевской премии (см. док. 8.7).
Документ 8.6
Из статьи в газете «Правда» от 29.10.1958, за подписью академиков И. В. Курчатова, И. И. Семёнова, А. В. Топчиева, А. И. Александрова, А. Ф. Иоффе, В. А. Фока и члена-корреспондента Б.М. Вула; с. 5.
Свечение Вавилова-Черенкова давно вошло в физику. Академия наук СССР выдвинула это исследование на соискание Нобелевской премии...1 Шведская академия наук, присуждая Нобелевскую премию по физике за 1958 год советским учёным, отразила мнение научной общественности, признавшей огромное значение открытия советских физиков... В свете этих фактов... кажется особенно тенденциозным присуждение премии по литературе Пастернаку за его произведение, клеветнически изображающее советскую действительность... Это присуждение премии по литературе целиком продиктовано политическими мотивами. В этой связи нельзя не вспомнить высказывание В. И. Ленина о том, что если в области фактических2 специальных исследований буржуазные учёные способны быть объективными, то в оценке общественных явлений, в том числе и литературных произведений, они всецело находятся под влиянием идеологии господствующего класса... Если в первом случае решающее значение при выборе работ имела их действительная научная ценность, то во втором случае исключительное значение имели определённые реакционные политические цели...
Безличная форма фразы («это исследование», а нс конкретных учёных) связано с тем, что на премию по физике 1958 г. никаких номинаций через Иностранный отдел АН СССР нс проходило; выдвигалось «это исследование», в лице одного П. А. Черенкова, только в 1957 г. (см. док. 7.31 и 8.1).
Видимо, имелось в виду слово «фактологических». Если это не банальная опечатка, а описка, то её едва ли могли допустить подписавшие статью маститые учёные, что порождает дополнительные подозрения о чужеродности этого экзерсиса для остального содержания статьи (см. также примечание 13 к данной главе).
Документ 8.7
«Справка» за подписью сотрудника отдела скандинавских стран МИД СССР А. Ф. Соколова от 17.11.1958
В связи с награждением советских учёных Черенкова, Тамма и Франка Нобелевской премией зав. Иностранным отделом АН СССР тов. Виноградов 17 ноября с.г. сообщил мне по телефону следующее:
4 ноября в президиуме АН СССР состоялась пресс-конференция советских и иностранных журналистов, на которой выступили советские учёные в связи с награждением их Нобелевской премией;
6 ноября советские учёные направили в адрес Шведской академии1 телеграмму с выражением благодарности за награждение их Нобелевской премией;
13 ноября советские учёные сообщили телеграммой Шведской академии, что они приедут в Стокгольм за получением премии.
Внизу запись Соколова карандашом, от 17.11.1958: «Сообщено посольству».
АВП РФ, фонд 0140, опись 47, папка 70, ед. хр. 37, л. 88.
Имеется в виду Королевская академия наук.
Документ 8.8
Чрезвычайный и Полномочный посол Швеции в СССР Рольф Сулъман лауреатам Нобелевской премии по физике 1958 года, от 18.11.1958.
Многоуважаемый господин Академик.
Узнав, что Вы приняли присуждённую Вам Нобелевскую премию по физике за 1958 год и что Вы намерены лично получить её в Стокгольме, имею честь, поздравляя Вас с присуждением Вам высокой награды, сообщить, что Шведское Посольство, естественно, готово оказать Вам практическую помощь, которая могла бы понадобиться Вам в связи с Вашей предстоящей поездкой и пребыванием в Стокгольме.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 98.
Документ 8.9
Чрезвычайный и Полномочный посол Швеции в СССР Рольф Сулъман заведующему отделом скандинавских стран МИД СССР К. К. Родионову, от 25.11.1958.
Я был бы Вам весьма благодарен, если Вы не отказали бы в любезности передать г-ну Послу Гусеву1 приложенное при сём письмо с копией для Вас.2
В связи с этим хотел бы сообщить Вам, что директор Комитета по нобелевским премиям,3 во время моего разговора с ним по телефону, подчеркнул, что весьма желательно получить как можно скорее подтверждение, намерены ли все лауреаты Нобелевской премии по физике прибыть в Стокгольм для того, чтобы лично получить свои премии, и приедут ли с ними их супруги или кто-то из их ассистентов.
АВП РФ, фонд 0140, опись 47, папка 70, ед. хр. 37, л. 83.
Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР в Швеции Ф.Т. Гусев.
См. док. 8.10.
См. примечание 2 к док. 8.10.
Документ 8.10
Заведующий отделом скандинавских стран МИД СССР К. К. Родионов заместителю начальника Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 28.11.1958.
Направляю Вам для сведения поступившее в отдел скандинавских стран письмо посла Швеции в СССР Р. Сульмана от 25.11.1958 на имя посла СССР в Швеции Гусева Ф.Т. относительно церемонии вручения нобелевских премий советским учёным Черенкову, Франку и Тамму. Приложение: упомянутое на двух листах.
Копия.
Королевское посольство Швеции.
Москва, 25.11.58.
Многоуважаемый г-н Гусев,
В связи с моим вчерашним письмом Вам1 имею честь сообщить, что при разговоре с Комитетом по нобелевским премиям получил дополнительно следующие сведения о программе торжеств вручения нобелевских премий.
Вторник 9 декабря
15.30^17.00
Приём у председателя Комитета по нобелевским премиям рикс-маршала Экеберга.2
Вечером
Вероятно, обед у проф. Ивара Баллера для лауреатов по физике с супругами.
Среда 10 декабря в 11.30
Подготовка к церемонии торжественного вручения премий.3
в 16.00
Четверг 11 декабря в 16.00
Вечером
Вручение нобелевских премий в Концертном зале.
«Нобелевская лекция» лауреатов по физике.
Обед для лауреатов у Его Величества Короля Швеции.
Пятница 12 декабря
Вечером Профессор Манне Сигбан приглашает к себе лауреатов по физике с супругами.
Насколько известно, главы соответствующих посольств обыкновенно устраивают в удобное для лауреатов своей страны время завтрак или приём, более редко обед.
Нижеследующие сотрудники МИД Швеции будут находиться в распоряжении советских лауреатов: для проф. Черенкова — атташе Челлен; для проф. Франка — атташе Корнелл; для проф. Тамма — атташе Виллен.
В заключение я хотел бы добавить, что Чальмерская высшая техническая школа Гётеборга и Гётеборгский университет, согласно тому, что сообщил проф. Рютбек, желали бы после торжественного вручения нобелевских премий в Стокгольме пригласить лауреатов по физике прочитать у них лекции, например, 14-15 или 17-18 декабря. Наконец, хотел бы заметить, что обед во вторник 9 декабря должен был бы состояться у председателя Шведской академии наук проф. Вестгрена, но ввиду болезни мадам Вестгрен обед, вероятно, будет устроен у проф. Вал- лера.
С искренним уважением.
Рольф Сульман, посол Швеции в СССР.
Примечание. 14 декабря в 20.00 собрание общества Швеция-СССР, на котором предполагают выступить советские учёные. Посольство СССР в Швеции считает целесообразным выступление советских учёных.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 102-104.
См. док. 8.9, который тоже датирован 25.11.1958; видимо, эта дата — день отправки обоих писем утренней почтой, а написано первое из них вечером 24.11.1958.
Председатель правления Нобелевского фонда.
Репетиция церемонии; см. примечание 3 к док. 7.29.
Документ 8.11
Памятная записка сотрудника отдела скандинавских стран МИД СССР А. Рыльникова, от 26.11.1958
Заместитель начальника Иностранного отдела АН СССР Корнеев С. Г. в связи с письмом Сульмана на имя тов. Родионова К. К. сообщил мне по телефону следующее. Лауреаты Нобелевской премии профессора Черенков, Франк и Тамм намерены отбыть в Стокгольм самолётом для участия в церемонии получения нобелевских премий 7 декабря. Черенков поедет с супругой, а Франк и Тамм — одни, так как у них жёны больны. Тов. Корнеев просит сообщить об этом Сульману. Он сказал также, что
Академия наук СССР по вопросу поездки профессоров вошла в инстанцию.1
Внизу запись: «13 ноября с.г. советские учёные сообщили телеграммой Шведской академии2 о том, что они приедут в Стокгольм за получением премии. Родионов.»
АВП РФ, фонд 0140, опись 47, папка 70, ед. хр. 37, л. 86.
То есть в ЦК КПСС. Санкция на поездку была получена в период между 26 ноября и 3 декабря 1958 г. (см. примечание 2 к док. 8.12).
Имеется в виду Королевская академия наук.
Документ 8.12
Управляющий делами АН СССР М.В. Никитин заведующему отделом скандинавских стран МИД СССР К. К. Родионову, от 26.11.1958.
7 декабря с.г. из Москвы в Стокгольм вылетают учёные АН СССР академик Тамм И.Е. с сыном, член-корреспондент АН СССР Франк И.М. с сыном1 и доктор наук П. А. Черенков с женой в связи с вручением Нобелевской премии. Управление делами АН СССР просит Вашего содействия в оказании помощи Посольством СССР в Швеции в получении напрокат пяти фраков: два фрака размер 50 и размеры 46, 52 и 54 по одному. В Москве в данный момент не представляется возможным приобрести фраки. Желательно просьбу АН СССР сообщить Посольству до выезда учёных.
В левом верхнем углу запись от 3.12.1958 (подпись неразборчива): «т. Мурзина, АН СССР сообщила, что нужны фраки следующих размеров: т. Черенкову р. 54, т. Тамм р. 52, т. Франк р. 50».2
Внизу запись от 4.12.1958 (подпись неразборчива): «По договорённости с т. Несмеяновым М.В. телеграмму посылать не следует».3
АВП РФ, фонд 0140, опись 4 7, папка 70, ед. хр. 3 7, л. 8 7.
В поездке на церемонию вручения нобелевских наград в сопровождении сыновей И.Е. Тамму и И.М. Франку в «инстанции» было отказано (см. примечание 2).
Предварительная договорённость в ЦК КПСС о поездке в Стокгольм сыновей И.Е. Тамма и И.М. Франка (видимо, на уровне отдела науки ЦК), скорее всего, имелась; иначе нс было бы упоминаний о сыновьях в данном документе. Но в дальнейшем, на заседании секретариата ЦК, проходившем в период между 26 ноября и 3 декабря, в таком разрешении было отказано. Тем более, что уже имелся соответствующий прецедент: в 1956 г., при поездке на вручение нобелевской награды Н.Н. Семёнова с супругой, ЦК КПСС отказал в этом их дочери.*
* См. док. 7.35.
Елена Павловна Черенкова, дочь нобелевского лауреата, рассказала автору, что жена прежнего посла СССР в Швеции, с которой сё мать была знакома, сообщила, что получить в Стокгольме фраки напрокат сложностей нс составит и потому дополнительных телеграмм в посольство не потребуется.
Документ 8.13
Представление президента АН СССР А.Н. Несмеянова и главного учёного секретаря А. В. Топчиева в Нобелевский комитет по физике, от 27.1.1959.
Академия наук СССР выдвигает выдающихся советских учёных-физиков академика Владимира Иосифовича Векслера и члена-корреспондента Евгения Константиновича Завойского кандидатами на соискание Нобелевской премии на 1959 год за их выдающиеся открытия в области физики.1
Академик В. И. Векслер родился в 1907 г. в г. Житомир, УССР, еврей, окончил Московский энергетический институт, доктор физико-математических наук, профессор, директор лаборатории высоких энергий Международного института ядерных исследований.2 В.И. Векслер является видным советским учёным в области ядерной физики, им разработан принцип автофазировки, сыгравший выдающееся значение в развитии ускорителей протонов и электронов.
Все работающие и строящиеся ускорители на сверхбольшие энергии во всех странах мира основаны на принципе автофазировки, открытом В.И. Векслером. Ему принадлежит приоритет в этом открытии, который признан учёными США и Англии, работающими в области высоких энергий. Международный характер выдающегося открытия академика Векслера даёт основание для представления его к Нобелевской премии по физике за 1959 год.
Член-корреспондент Евгений Константинович Завойский, 1907 года рождения, уроженец г. Могилёва, русский, окончил Казанский государственный университет, доктор физико-математических наук, профессор, начальник сектора лаборатории измерительных приборов Института атомной энергии АН СССР, лауреат Ленинской премии в 1957 г. за открытие и изучение парамагнитного резонанса. Профессор Е.К. Завойский является высококвалифицированным физиком-экспериментатором, занимающимся научно-исследовательской работой более двадцати лет.3 Он сделал крупное открытие в атомной физике — явление парамагнитного резонанса, которое необычайно расширяет возможности исследования структуры атома, молекулы, жидких и твёрдых тел. В последние годы явление парамагнитного резонанса получило важное практическое применение для усиления и генерации радиоволн. Открытое профессором Завойским явление парамагнитного резонанса имеет международное значение, и это даёт нам
право рекомендовать его кандидатом на Нобелевскую премию по физике за 1959 год.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 108—109.
Каждая премия присуждается за одно исследование или за два, если они объединены содержанием или применявшимися методиками; например, Нобелевскую премию по физике 1978 г., разделённую между советским учёным П.Л. Капицей и американцами А. Пензиасом и Р. Вильсоном, объединяет проблема воздействия температур, близких к абсолютному нулю, на поведение материальных частиц. В данном случае объединены открытия, не имеющие таких внутренних связей.
Объединённый институт ядерных исследований в г. Дубна Московской обл.
Приводимый канцелярит в контексте номинации на Нобелевскую премию мог вызвать в комитете лишь недоумение, поскольку премия присуждается за конкретные научные достижения, а не за стаж работы в науке.
Документ 8.14
Лауреат Нобелевской премии по физике, член-корреспондент АН СССР П.А. Черенков начальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, январь 1965 г.
Прошу Вас дать указание об отсылке через Ваш отдел материалов в Нобелевский комитет по физике с представлением В. И. Векслера, Э. Макмиллана и Н. Кристофилоса на Нобелевскую премию по физике за 1965 год. Представление указанных учёных на Нобелевскую премию одобрено президентом АН СССР академиком М.В. Келдышем. В связи с тем, что по положению о Нобелевских премиях материалы, поступившие в комитет после 31 января, не рассматриваются, крайне необходимо, чтобы прилагаемые материалы были отправлены в возможно короткий срок. Одновременно прошу Вас разрешить отправить в Нобелевский комитет телеграмму, текст которой прилагается.1
Ниже текста запись: «Тов. Почиталину. Пр[ошу] срочно отправить авиапочтой. Президенту доложено и согласовано им с т. Ильичевым Л.Ф.2 22.1. Корнеев».
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 144.
Текст телеграммы не публикуется.
В то время — секретарь ЦК КПСС.
Документ 8.15
Из воспоминаний академика С. В. Вонсовского в 1993 г. об академике Е. К. Завойском.
...В 1967 г., после того как в 1966 г. я был избран действительным членом Академии наук, мне стали систематически присылать ежегодно из
Стокгольма из Нобелевского комитета по физике письма с предложением прислать в этот Комитет свои предложения о кандидатах в нобелевские лауреаты по физике на следующий очередной год. И вот я, начиная с 1967 г. и по 1976 г.,1 настойчиво посылал свои предложения о присуждении Нобелевской премии Евгению Константиновичу за открытие ЭПР. Я представлял всегда троих претендентов, стоявших у истоков этого открытия: Е.К. Завойского, шведа И. Баллера и голландца К. Гортера. Вот как я написал в Комитет представление именно на Евгения Константиновича в первый раз в 1967 г.: «В ответ на Ваше любезное предложение представить кандидатуру на Нобелевскую премию по физике на 1968 г. я хочу рекомендовать хорошо известного в мире учёного — советского физика, академика Е.К. Завойского, который является главным автором экспериментального открытия в 1944 г. весьма важного физического явления — электронного парамагнитного резонанса (ЭПР). Основные работы по этой проблеме были опубликованы в Журнале физики СССР... в 1944 и 1945 гг.2 и реферируются в монографиях, в которых обсуждаются все возможные применения ЭПР. В настоящее время методы ЭПР нашли широчайшее применение во всех естественных науках, а именно в чистой и прикладной физике, химии, молекулярной биологии. Во многих случаях информация, полученная с помощью ЭПР, даёт единственную возможность сделать заключение об электронной структуре, силах связи и физическом механизме различных процессов в терминах атомно-молекулярной структуры. В чистой и прикладной науке метод ЭПР становится таким обычным и привычным, что мы, к сожалению, забываем о пионерах- учёных, которые открыли этот секрет природы и тем самым дали возможность использовать его для нужд и процветания людей. Потому мне представляется, что присуждение Нобелевской премии академику Е.К. За™ войскому будет справедливой и объективной оценкой его огромного вклада в развитие современной науки».
...К сожалению, моя настойчивость не смогла привести к положительному решению. Позже, когда я узнавал о причине, почему же мои представления не сыграли роли, то приводились доводы, что по резонансу были уже даны премии И. Раби в 1944 г. и Ф. Блоху и Э. Перселлу в 1952 г. Но мне кажется это неубедительным, так как эти премии касаются ядер™ ной физики и ядерного резонанса, а ЭПР — великолепный и оригинальный метод в физике, химии и биофизике электронных систем конденсированной фазы и имеет совершенно иную область применения, отличную от работ указанных учёных.
«Чародей эксперимента». Сборник воспоминаний об академике Е.К. Завойском. — М.: Наука, 1993. С. 22-23.
Год кончины Е.К. Завойского.
Journal of Physics USSR: 8, №6, 1944, p. 377-380; 9, № 3, 1945, p. 211-216.
Документ 8.16
Секретарь Дубненского горкома КПСС1 АТ. Скворцов в ЦК КПСС, от 17Л0Л958.
В апреле 1958 года директору Лаборатории теоретической физики Объединённого института ядерных исследований академику Н.Н. Боголюбову была присуждена Ленинская премия за разработку методов в квантовой теории поля и статистической физике, приведших, в частности, к обоснованию явлений сверхтекучести и сверхпроводимости. В статье президента АН СССР академика Несмеянова от 22 апреля 1958 года, посвящённой лауреатам Ленинских премий, отмечалось, что Н.Н. Боголюбовым создана теория сверхпроводимости. Учёный совет Объединённого института ядерных исследований дал высокую оценку работам Н.Н. Боголюбова по теории сверхпроводимости, а в МГУ Н.Н. Боголюбову за эти работы была присуждена премия им. Ломоносова в 1958 г.
Эти факты свидетельствуют о том, что Н.Н. Боголюбовым был внесён существенный вклад в решение проблемы сверхпроводимости. Несомненно, что эта сложная проблема была решена совместными усилиями учёных многих стран, причём отдельные вопросы решались параллельно и независимо. В связи с этим непонятна позиция редакции журнала «Успехи физических наук», поместившей статью А. Абрикосова и И. Халатникова «Современная теория сверхпроводимости»,2 в которой вся заслуга создания теории сверхпроводимости приписывается американским учёным.3 По глубокому убеждению научных работников Объединённого института ядерных исследований, близко знакомых с существом дела, создание и опубликование в журнале статьи А. Абрикосова и И. Халатникова является проявлением узкогрупповых интересов и наносит серьёзный ущерб престижу советской науки.
Дубненский ГК КПСС просит Центральный Комитет партии принять соответствующие меры.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 70, л. 194—195.
В г. Дубна Московской обл. расположен Объединённый институт ядерных исследований.
«Успехи физических наук», 65, вып. 4, 1958, с. 551—591.
Здесь явно передёргиваются факты; в упоминаемой статье из «УФН» её авторы лишь подчёркивали, что Дж. Бардин, Л. Купер и Дж.Р. Шриффер самостоятельно разработали законченную теорию сверхпроводимости и опубликовали её существенно раньше сообщения советского учёного. Подобных примеров в истории науки немало. Достаточно напомнить о драматичной коллизии с открытием молекулярной структуры нуклеиновых кислот (знаменитой «двойной спирали»). Оно состоялось в процессе захватывающей гонки англо-американской группы, состоявшей из Ф.Х.К. Крика, Дж. Д. Уотсона и М.Х.Ф. Уилкинса, с одной стороны, и маститого Л. Полинга, с другой. Победили первые, причём разрыв в достижении окончательного результата между ними был существенно
короче,* чем в публикациях группы Бардина и Боголюбова. В итоге Нобелевская премия 1962 г. осталась за первыми.
* J.D. Watson. The double helix. A personal account of the discovery of the structure of DNA. New-York, «Atheneum», 1968; русский перевод: Дж.Д. Уотсон. Двойная спираль. Воспоминания об открытии структуры ДНК. - М.: Мир, 1969.
Документ 8.17
Секретарь парторганизации Математического института им. В. А. Стеклова АН СССР Е. Ф. Мищенко заведующему от™ делом науки, вузов и школ ЦК КПСС В.А. Кириллину, от 26.11.1958.
...Как известно, в 1957 году академиком Н.Н. Боголюбовым была решена одна из наиболее актуальных и сложных задач в области физики — построена последовательная микроскопическая теория сверхпроводимости. .. В этой связи вызывает возмущение появившаяся в августовском номере журнала «Успехи физических наук»... статья А. Абрикосова и И. Халатникова... В этой статье в частности говорится (стр. 552): «Полная и последовательная теория сверхпроводимости была построена Бардиным, Купером и Шриффером... Н.Н. Боголюбов предложил несколько оригинальных методов, позволяющих получить результаты Бардина, Купера и Шриффера». Таким образом... заслугу в создании теории сверхпроводимости приписывают американцам Бардину, Куперу и Шрифферу. Советскому же учёному Боголюбову отводится только роль автора метода, позволяющего получать лишь известные результаты. Конечно, такой тезис, высказанный в противовес научному общественному мнению нашей страны (да и не только нашей страны), свидетельствует в первую очередь о научной недобросовестности Абрикосова и Халатникова. Но, что более важно, он извращает и принижает ведущую роль советской науки в международном масштабе.1 Появление указанной статьи... не является случайным. В ранее опубликованной статье... Абрикосова в журнале «Вестник Академии наук» №4 за 1958 год2 по существу приводится тот же тезис. Следует отметить, что упомянутая статья Абрикосова была напечатана в журнале рядом со статьёй Боголюбова,3 содержащей изложение новой теории сверхпроводимости.
Ответственность за обе статьи несут журналы «Вестник Академии наук» и «Успехи физических наук», а в особенности главный редактор «Успехов» Э.В. Шпольский, так как статья в «Успехах» Абрикосова и Халатникова появилась уже после присуждения академику Н.Н. Боголюбову Ленинской премии.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 70, л. 201-202.
Сформулированные в публикуемом документе претензии отчётливо корреспондируются, вплоть до словесных оборотов, с обвинениями, предъявлявшимися в период «дела Клюевой и Роскина», сфабрикованного Сталиным и Ждано-
вым, В. Л. Гинзбургу — будущему коллеге по Нобелевской премии 2003 г., упоминаемому здесь А. А. Абрикосову. «Литературная газета» писала тогда, что «совершенно нелепым пресмыканием перед американской наукой является последняя статья доктора Гинзбурга, опубликованная в журнале № 2 „Известия АН СССР, физическая серия/ Доктор Гинзбург, говоря об интересующем нас излучении (физический эффект, наблюдавшийся Д.Д. Иваненко и И.Я. По™ меранчуком — А.Б.), замалчивает авторство Иваненко. Будучи вынужденным ссылаться на предыдущих авторов, Гинзбург цитирует американский обзор Шиффа...» И ещё: «...в недавней обзорной статье доктора Гинзбурга „Теория мезотрона и ядерные силы/.. беззастенчиво замалчивается и это достижение советской науки».*
* «Литературная газета», 4.10.1947, с. 4.
«Вестник АН СССР», 4, 1958, с. 30-36.
Там же, с. 25-29.
Документ 8.18
Заведующий отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС В. А. Кириллин и инструктор А. С. Монин в ЦК КПСС, от 27.11.1958.
Дубненский горком КПСС (т. Скворцов) сообщает о неправильном освещении в журналах Академии наук СССР работ академика Н.Н. Боголюбова, удостоенных Ленинской премии в 1958 г., и просит ЦК КПСС принять соответствующие меры... А. Абрикосов и И. Халатников — ученики академика Л. Д. Ландау, которые имеют ряд работ по теории сверхпроводимости, не содержащих, однако, каких-либо фундаментальных результатов. В упомянутых двух статьях авторы широко и беззастенчиво рекламируют свои работы. Дубненский горком КПСС считает, что опубликование статей А. Абрикосова и И. Халатникова является проявлением узкогрупповых интересов и наносит серьёзный ущерб престижу советской науки.
Считаем, что редактор «Вестника АН СССР» академик К. В. Островитянов1 и редактор журнала «Успехи физических наук» проф. Э.В. Шпольский допустили ошибку... Следует отметить, что проф. Шпольский уже неоднократно допускал аналогичные ошибки, приводящие к необъективному освещению работы ряда учёных. Президиуму АН СССР неоднократно указывалось на это, с согласия секретарей ЦК КПСС, однако президиум АН СССР до сих пор не принял никаких мер для исправления положения в журнале «Успехи физических наук». Считали бы целесообразным указать президиуму АН СССР на неправильное освещение в журналах АН СССР работы, удостоенной Ленинской премии, и предложить принять меры для укрепления редколлегии журнала «Успехи физических наук»/
Просим Вашего согласия.
В левом верхнем углу л. 203: «Согласиться. П. Поспелов...»; вторая подпись неразборчива.
В нижней части л. 203: «ЦК КПСС. Президиуму АН СССР (т. Топчиеву) указание сообщено. А. Монин».
18 А.М. Блох
Ниже: «С т. Мухитдиновым Н.А. — согласовано. В. Кириллин. Н. Глаголев».
Левее этих двух записей: «Хранить в архиве. В. Горбунов. 19.12.1958».3
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 70, л. 203-204.
Особо нелепой сегодня представляется претензия партчиновников к редакции журнала «Вестник АН СССР», опубликовавшей статью Абрикосова «Проблемы сверхпроводимости». Статья эта объективно оказалась предвозвестником знакового открытия им ранее неизвестного класса сверхпроводников. Именно в ней он впервые отметил, что имеющиеся наблюдения требуют «изучения поведения сверхпроводников в сильном магнитном поле».* Вскоре учёный успешно решил наметившуюся проблему и ввёл в научный оборот понятия сверхпроводимости II рода и «вихревой решётки Абрикосова». Это позволило расширить общепризнанную теорию Гинзбурга-Ландау, касавшуюся поведения сверхпроводников I рода, которые способны при соответствующей низкой температуре полностью вытеснять магнитные потоки, на случай со сверхпроводимостью, возникающей в условиях сильного магнитного поля. Выдающееся достижение позволило Абрикосову разделить с российским академиком В. Л. Гинзбургом и работающим в США английским профессором Энтони Леггетом Нобелевскую премию 2003 года, присужденную им «за новаторский вклад в теорию сверхпроводимости и сверхтекучести».
* «Вестник АН СССР», №4, 1958, с. 35.
Упоминание о мерах «для укрепления редколлегии журнала», подразумевавшее прежде всего снятие с должности редактора проф. Шпольского, не имело своего продолжения. Э.В. Шпольский оставался редактором «Успехов физических наук» вплоть до скоропостижной кончины 21.8.1975 и успел ещё подписать к печати сентябрьский номер журнала.* Столь счастливый исход подготовлявшегося дела с очередным сакральным избиением учёных можно объяснить только событиями начала 1958 г., когда, благодаря «бунту академиков», была сорвана срежиссированная попытка некорректного номинирования кандидатур на Нобелевскую премию по физике (см. док. 8.1). 28 октября того же года советская наука в лице П.А. Черенкова, И.Е. Тамма и И.М. Франка удостоилась первой нобелевской награды по физике. Предпринимать в момент такого триумфа очередные насильственные действия против физиков было бы более чем неуместно.
* «Успехи физических наук», 118, вып. 1, 1976, с. 189-190.
Дата отправки док. 8.18 в архив, что означало прекращение дела без последствий, представляет самостоятельный интерес. Она пришлась как раз на момент возвращения в Москву из Стокгольма трёх первых нобелевских лауреатов по физике.
Документ 8.19
Заведующий отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС В. А. Кириллин и инструктор А. С. Монин в ЦК КПСС, от 21.12.1959, №32-А-749. Срочно.
Секретарь ЦК КП Армении т. Товмасян сообщает, что президент Академии наук Армянской ССР академик Амбарцумян получил из Швеции от
Комитета по Нобелевским премиям1 предложение выдвинуть кандидатуру на Нобелевскую премию по физике на 1960 год. Выдвижение кандидатур заканчивается в декабре с.г.2 Академик Амбарцумян вносит предложение выдвинуть на Нобелевскую премию кандидатуру академика Н.Н. Боголюбова за выдающиеся работы по теоретической физике.
Академику Н.Н. Боголюбову принадлежат фундаментальные результаты в теории нелинейных колебаний, статистической механике, квантовой теории поля, теории сверхтекучести и в других разделах теоретической физики. Одно из последних выдающихся достижений т. Боголюбова — полное объяснение явления сверхпроводимости, достигнутое в результате глубокого обобщения и строгого обоснования гипотез, развивавшихся одновременно Купером в США. Это достижение т. Боголюбова широко известно за рубежом. Можно надеяться, что Комитет по Нобелевским премиям присудит за эту выдающуюся работу Нобелевскую премию т. Боголюбову или, возможно, т. Боголюбову совместно с Купером.
Считаем целесообразным разрешить т. Амбарцумяну выдвинуть кандидатуру т. Боголюбова на Нобелевскую премию.3 Президент АН СССР т. Несмеянов это предложение поддерживает.
Просим согласия.
В левом верхнем углу запись: «Согласиться. Н. Мухитдинов. 21.XII.59».
Правее — визирующие подписи секретарей ЦК КПСС П. Поспелова, О. Куусинена, М. Суслова...
В правой нижней части листа, ниже текста документа: «ЦК КПСС. Ответ сообщён сегодня ЦК КП Армении тов. Туманяну С. Д. Н. Глаголев, 28.XII.59 г.»
Ниже этой записи: «К шифротелеграмме от т. Товмасяна за 971/ш от 17.XIL 59 г.» (без подписи). Тут же отметка о сдаче в архив 28.12.1959.
РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 114, л. 71.
Имеется в виду Нобелевский комитет по физике.
Ошибка; приём номинаций прекращается 31 января соответствующего года.
Позднее академик В. А. Амбарцумян признался, что был «малокомпетентным во многих областях науки, в которых блистал разносторонний талант Ник. Ник. Боголюбова (механика, квантовая теория поля и т. д.)».
Документ 8.20
Академик И. И. Артоболевский вице-президенту АН СССР академику А. В. Топчиеву, от 28.12.1959.
Мною получено от Шведской Академии наук — Комитета по присуждению Нобелевской премии предложение о выдвижении кандидата на присуждение премии Нобеля на 1960 г. по физике. Я считаю наиболее достойным кандидатом на эту премию академика Николая Николаевича Боголюбова, создавшего стройную теорию сверхтекучести и сверхпроводимости... Для решения этой проблемы Н.Н. Боголюбовым был разработан особый математический метод, основанный на специальных канонических преобразованиях... Исследования... по построению микроскопической теории сверхпроводимости в методическом и идейном отношении тесно связаны с его работами по теории сверхтекучести и являются их дальнейшим развитием. Обобщение метода канонических преобразований позволило Н.Н. Боголюбову решить задачу о построении последовательной микроскопической теории сверхпроводимости...
Почти одновременно с работами Н.Н. Боголюбова появилась подробная статья Бардина, Купера, Шриффера,1 в которой также решалась задача о сверхпроводимости, однако в более ограниченной постановке.2 Именно, взаимодействие электронов с фотонами было заменено некоторым эквивалентным взаимодействием между электронами.
В первом приближении результаты Н.Н. Боголюбова и Бардина, Купера, Шриффера совпадают. Однако метод Н.Н. Боголюбова значительно более полно даёт описание явления, например, в отношении ветви спектра элементарных возбуждений, соответствующих коллективным колебаниям системы...
Прошу Вас рассмотреть этот вопрос и, в случае Вашего одобрения, разрешить мне направить в Комитет по Нобелевским премиям соответствующее письмо, проект которого при сём прилагается.3
Записи на полях л. 134: «т. Ораевскому П.С. Академик А. В. Топчиев дал указание подготовить письмо в ЦК. В. Виноградов, 6.1.1960.»;
«Тов. Беляеву. Для подготовки в соответствии с указаниями. П. Ораевский, 9.1.1960»;
«В связи с возражением ОФМН4 вопрос временно снят. В. Виноградов, 23.2. I960».5
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 134—137.
Неточность; препринт трёх американских физиков был распространён значительно раньше публикации Боголюбова (см. данную главу).
Видимо, здесь подразумевается факт объединённого рассмотрения Н.Н. Боголюбовым как сверхпроводимости, так и сверхтекучести, тогда как в теории БКШ акцент делался только на сверхпроводимости. По предположению
В. Л. Гинзбурга, лауреата Нобелевской премии 2003 г. «за новаторский вклад в теорию сверхпроводимости и сверхтекучести», «аналогию между сверхпроводимостью и сверхтекучестью Бардин, конечно, понимал давно...* Поэтому неупоминание о сверхтекучести в статье БКШ, видимо, является случайным».**
«Handbuch der Physik». Heidelberg, 1956, В. 15, S. 274.
* В. Л. Гинзбург. О физике и астрофизике. — М.: Бюро-Квантум, 1995. С. 439.
Не публикуется.
Возражения Отделения физико-математических наук АН СССР (ОФМН), надо думать, были связаны с несоответствиями, содержавшимися в номинации акад. Артоболевского.
Ближайшее перед указанной датой заседание бюро ОФМН состоялось 17.2.1960,* но в протоколе заседания упоминания о рассмотрении этого вопроса нет. Возможно, его обсуждение прошло в устной форме и в протоколе не фиксировалось.
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 419.
Документ 8.21
Исполняющий обязанности академика-секретаря отделения физико-математических наук АН СССР академик Л.А. Арцимович главному учёному секретарю президиума АН СССР академику А. В. Топчиеву, от 13.12.1957.
Бюро Отделения физико-математических наук АН СССР ходатайствует о командировке академика Н.Н. Боголюбова заграницу в Бельгию и Голландию1 для прочтения докладов о разработанной им теории сверхпроводимости. Дело в том, что, как недавно выяснилось, американские учёные Бардин, Купер и Шриффер также разработали теорию, в некоторой мере объясняющую явление сверхпроводимости. Их теория, как это признают и её авторы, методически непоследовательна и основана на ряде произвольных допущений... Теория Н.Н. Боголюбова исходит из совершенно других идей и основана на обобщении его теории сверхтекучести. Возникает поэтому необходимость ознакомления зарубежных физиков с идеями и результатами теории Н.Н. Боголюбова. Так как здесь идёт дело о приоритете советской науки в одном из важнейших вопросов современной физики, желательны его личные доклады, чтобы он мог сам отвечать на могущие возникнуть дискуссионные вопросы.
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 307, л. 119.
1 «Приглашение Н.Н. Боголюбова в Брюссельский университет (письмо от проф. Пригожина), в университет Утрехта (Голландия, письмо от проф. Ван Гова). Чтение лекций и докладов по теории сверхпроводимости в центрах изучения низких температур и статистической физики. Время не фиксировано. Желательно как можно скорее — не позже января-февраля. Срок 2 недели».*
Из рукописной недатированной записки Боголюбова; там же, л. 121.
Документ 8.22
Исполняющий обязанности академика-секретаря Отделения физико-математических наук АН СССР академик Л.А. Арцимович начальнику иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 22.1.1958.
Отделение физико-математических наук возбуждает ходатайство о командировке академика Н.Н. Боголюбова во Францию сроком на 1 мес. в июле-августе текущего года для чтения лекций по теории сверхтекучести и сверхпроводимости в летней школе теоретической физики.1 Одновременно с ним приглашены крупнейшие американские физики-теоретики для чтения лекций по их последним достижениям в области близких вопросов статистической физики...2
Одновременно отделение возбуждает ходатайство о командировке Н.Н. Боголюбова в Принстон, в Институт высших исследований,3 куда он приглашён в качестве члена Института на 1958—59 учебный год...
Архив РАН, фонд 471, опись 1, ед. хр. 307, л. 124.
Приглашение Боголюбова принять участие в работе Летней школы теоретической физики при Гренобльском университете пришло в Москву в начале осени 1957 г. Уже 7.11.1957 руководитель школы профессор Филипп Незьер посылает письмо Боголюбову, в котором высказывает радость по случаю его согласия на прочтение цикла из 10 лекций и оговаривает финансовые условия приезда и пребывания во Франции.* Согласие на участие в мероприятии за рубежом советский учёный в те времена заведомо не мог дать без предварительного одобрения президиумом АН СССР, поскольку само его письмо могло быть направлено за границу исключительно через Иностранный отдел при президиуме, а президиум не дал бы его без позволения отдела науки ЦК. Тем самым, все ранее имевшиеся согласия были дезавуированы впоследствии — на уровне секретариата ЦК КПСС, по рекомендации, надо думать, органов госбезопасности.
* Там же, л. 115—116.
«Приглашение прочесть лекции по моей теории сверхтекучести (мало известной за рубежом) в летней теоретической школе в „Les Honches“, июль-август 1958 года.* Пребывание там оплачивается. Будут в это время читать лекции крупнейшие специалисты (главным образом американские)** по статистической физике. Приглашение от проф. Оппенгеймера в Принстон (США) на время от сентября 1958 по апрель 1959. Согласны на любое количество времени в этом промежутке. Всё оплачивается. Читать доклады по темам моих исследований (желательно с женой)».***
В официальной программе работы летней школы цикл лекций Боголюбова назывался «Сверхтекучесть систем Бозе и Ферми»; там же, л. 10.
* Помимо шести циклов лекций разных учёных, в том числе будущего нобелевского лауреата датчанина Б.Р. Моттельсона, программа школы предусматривала проведение семинаров по наиболее насущным проблемам теоретической физики. Среди руководителей семи предусматривавшихся семинаров был один из создателей законченной теории сверхпроводимости БКШ Р. Шриффер.
** Из рукописной недатированной записки Боголюбова; там же, л. 120—121.
3 Письмо Р. Оппенгеймера от 14.11.1957; там же, л. 116а. Год спустя Оппенгеймер вновь приглашает Боголюбова в Принстон, теперь уже на 1959/60 учебный год. Но учёный в письме от 23.3.1959 принуждён вновь вежливо отклонить завидное предложение: «Дорогой профессор Оппенгеймер. К моему великому сожалению я только что выяснил, что и в этом году мы (с женой — А.Б.) не имеем возможности посетить Ваш университет. Хотелось бы ещё раз поблагодарить за любезное Ваше приглашение. Ваш Боголюбов».*
* Архив РАН, фонд 383, опись 1, ед. хр. 444, л. 21; перевод с английского языка.
Документ 8.23
Руководитель советской делегации на Международном конгрессе математиков в Эдинбурге академик И.М. Виноградов в отдел науки, школ и вузов ЦК КПСС, от 5.9.1958.
...Национальным комитетом советских математиков был утверждён состав советской делегации на Международный математический конгресс в Эдинбурге и состав туристической группы — членов конгресса.1 Впоследствии, без ведома Национального комитета, из состава туристов были удалены 8 человек и вместо них к списку туристов были присоединены (нам неизвестно кем) ещё 6 человек... Добавленные вышеупомянутые шесть лиц с докладами или научными сообщениями нс выступали.2
Все сделанные доклады прошли с большим успехом, вызвали всеобщий интерес как в секциях, так и в кулуарах конгресса и продемонстрировали большие успехи советской математической науки. Иностранные участники конгресса проявили большой интерес к математическим работам М.М. Постникова, А.В. Погорелова, В.С. Владимирского и др., которые были включены Национальным комитетом в состав участников конгресса, но впоследствии по неизвестным нам причинам были вычеркнуты из списка. С другой стороны, отсутствие на съезде Н.И. Ахиезера, М.Г. Крейна и И.М. Гельфанда оказалось мало замеченным, хотя они и получили персональные приглашения Оргкомитета конгресса.3
Архив РАН, фонд 383, опись 1, ед. хр. 420, л. 11 — 13.
То есть тех членов конгресса, которые выезжали за рубеж не по служебным командировкам, а по туристическим путёвкам, приобретавшимся ими за собственный счёт.
Советская делегация состояла из 32 человек, из коих с докладами и сообщениями выступили 26.* Таким образом, из числа прибывших советских участников конгресса не поднимались на трибуну 6 человек — как раз те, которые «были присоединены (нам неизвестно кем)», и у которых, надо думать, были заботы, никак не стыковавшиеся с проблемами высшей математики. Впрочем, внедрение в состав делегаций учёных и представителей культуры, для негласного наблюдения за ними, сотрудников силовых органов являлось в Советском Союзе обычной практикой. Например, в 1956 г. в ответ на ходатайство министра культуры Н.А. Михайлова о направлении в ГДР, для участия в торжествах
по случаю 100-летия кончины композитора Роберта Шумана, выдающегося советского пианиста С.Т. Рихтера секретариат ЦК КПСС 6.7.1956 дал согласие «с тем, однако, условием, чтобы в качестве сопровождающего был направлен в ГДР один из ответственных работников Управления внешних сношений Министерства культуры СССР».**
* Архив РАН, фонд 383, опись 1, ед. хр. 405, л. 39.
** Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953^1957. Документы. - М.: РОССПЭН, 2001. С. 505, 512.
Антитеза, простодушно высказанная автором в заключение письма, в очередной раз обнажила свойственный ему пласт сугубо психопатических несоответствий и предубеждений. В том числе сопровождавший всю его жизнь болезненный антисемитизм, с очевидностью просматривающийся в перечисленных фамилиях блестящих советских математиков, широко известных в научном мире, которых власть по его произволу не выпустила в Эдинбург. Человеческие черты Виноградова образно охарактеризовал в биографическом очерке его ученик и ближайший коллега по Математическому институту АН СССР академик И.Р. Шафаревич: «...личность эта была необычайная, что ощущалось при первых же контактах. Например, любая просьба натыкалась на его спонтанное сопротивление, даже когда было совершенно ясно, что он должен бы ей сочувствовать... Этот „негативизм" — хорошо известная болезненная черта, и вообще в психике Виноградова, на мой взгляд, много болезненного».* И ещё: «Негативизм... дополнялся у него какой-то мизантропической иронией, желчными капризами... В результате возникали (в институте — А.Б.) постоянные скандалы, которые Виноградов наблюдал с явным интересом».**
Российская наука в лицах. Кн. 2. — М.: Academia, 2003. С. 104.
* Там же, с. 106.
Документ 8.24
Референт академика А.Н. Несмеянова Р.Н. Николаева на™ пальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 23ЛЛ962.
Степан Гаврилович, Александр Николаевич Несмеянов просит Вас направить прилагаемое письмо в Стокгольм (Академия наук) так, чтобы оно было в Стокгольме до 1 февраля 1962 года.1
Записи внизу: «т. Громовой. Направить. 23.1. Корнеев». «Направлено в Швецию, №55, 23.1.62».
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 146.
К записке приложен текст номинации на проф. П.Л. Паусона, первооткрывателя ферроцена из группы металлорганических соединений, напечатанный на французском языке.* В номинации подчёркивается, что «хотя этому открытию всего 10 лет,** оно уже дало начало широкому полю научных исследований химиков разных стран».
* Там же, л. 147.
** Ферроцен был синтезирован в 1951 г.
Документ 8.25
Заведующий 5-м европейским отделом МИД СССР С. Т. Аста™ вин исполняющему обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР М.Н. Агошкову, от 27.12.1962, за № 1434/5ео/нс.
Румынское посольство обратилось в 5-й европейский отдел МИД СССР с просьбой сообщить, какие труды советских учёных будут выдвинуты в 1962 г. на соискание Нобелевской премии. Если в настоящий момент этот вопрос ещё не решён, то посольство просит информировать его в неофициальном порядке о характере работ, выдвигаемых в СССР. Просим сообщить, какой ответ можно было бы дать Румынскому посольству.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 25.
Причина интереса посольства Румынии в Москве к номинированию советских учёных на премии 1963 г. не поясняется. Попытка обнаружить письмо посольства Румынии в АВП РФ успехом не увенчалась. Возможно, запрос связан с существованием уже в начале 60-х годов практики неофициальных контактов АН СССР с академиями социалистических стран по поводу совместного выдвижения кандидатур на Нобелевскую премию, которую в 1976 г. предлагалось «расширить» (см. пункт 5 в док. 8.52).
Документ 8.26
«Справка», за подписью сотрудника Иностранного отдела АН СССР Ю.Г. Беляева, от 17.1.1963Л
Документ 8.27
Начальник Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнеев заве™ дующему 5-м европейским отделом МИД СССР С. Т. Аставину, от 21.1.1963.
На Ваш № 1434/5ео/нс от 27 декабря 1962 г. сообщаем, что в 1963 г. непосредственно из СССР на соискание нобелевских премий никто нс выдвигается.1 Однако следует иметь в виду, что выдвижение советских (или иностранных) учёных может быть сделано любым из лауреатов нобелевских премий и других учёных с мировым именем за границей, о чём никто, кроме членов нобелевских комитетов, нс информируется.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 23.
См. примечание 2 к док. 8.28.
Документ 8.28
Главный учёный секретарь президиума АН СССР академик Н.М. Сисакян начальнику Иностранного отдела АН СССР СТ. Корнееву, от 30.1.1963.
Направляю Вам материалы, присланные на моё имя Нобелевским комитетом. Прошу Вас выяснить и сообщить мне, что нужно делать.1
Ниже текста — записи: «т. Жигалину Н.М. Прошу подготовить ответ. П. Ораевский. 31.1.63»; «т. Беляеву Ю.Г. на исполнение. 2.2.63. Жигалин»; «Надо было это сделать (выдвинуть кандидатов на соискание) до 1 февраля. Ю. Беляев» (без даты).2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 19.
Академик Сисакян назначен главным учёным секретарём президиума АН СССР с 1 января 1963 г. До назначения был академиком-секретарём Отделения биологических наук АН СССР.
Данный документ — неопровержимое свидетельство, что приглашения советским номинаторам из нобелевских комитетов прислать свои предложения по кандидатурам на премии по физике и химии 1963 г., полученные в президиуме АН СССР не позднее осени 1962 г., так и не дошли до тех, кому они адресовались, — скорее всего по причине банального небрежения чиновников из ИНО АН СССР.
Документ 8.29
«Справка», за подписью сотрудника Иностранного отдела АН СССР Ю.Г. Беляева; дата не отмечена.1
Это — предложение Нобелевского комитета по химии выдвинуть кого- либо из советских учёных2 на соискание Нобелевской премии за 1963 год.
По положению, выдвижение кандидатов заканчивается 31 января каждого года. Поэтому в данном случае ничего сделать уже нельзя. В случае, если такое же предложение поступит ещё, то до 1 февраля года, за который рекомендуется присудить премию, необходимо прислать в Нобелевский комитет:
развёрнутое обоснование рекомендации,
научную характеристику выдвигаемого учёного,
биографическую справку на этого учёного,
библиографию его трудов и
оттиски основных трудов.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 20.
Ответ на вопрос вновь назначенного главного учёного секретаря президиума АН СССР Сисакяна (см. док. 8.28).
Видимо, описка; гласных запретов на выдвижение иностранных учёных не существовало. Например, среди документов ИНО АН СССР хранится английский текст представления на Нобелевскую премию по химии 1962 г. профессора П.Л. Паусона, подготовленный академиком А.Н. Несмеяновым 20.1.1962.* Выдвижения иностранных учёных проходили через ИНО АН СССР и в 1964 г. (док. 8.40).
* Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 147.
Документ 8.30
Исполняющий обязанности главного учёного секретаря АН СССР М.И. Агошков исполняющему обязанности заведующего Отделом скандинавских стран МИД СССР Ф.А. Михайлову.
Президиум Академии наук СССР поддерживает мнение посла СССР в Швеции тов. Н.Д. Белохвостикова о целесообразности выступления его от имени академика Л.Д. Ландау на банкете в Стокгольме, который будет устроен 10 декабря с.г. в связи с вручением нобелевских премий за 1962 год. При этом, в соответствии с договорённостью, направляю Вам для пересылки тов. Н.Д. Белохвостикову примерный текст выступления.1
Внизу рукописная запись: «В центр[альной] печати сообщение о присуждении премии Ландау было опубликовано 2 ноября 1962 г.2 Ю. Беляев. 3.12.1962».
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 1.
См. док. 8.31.
Решение Королевской академии наук о присуждении Л.Д. Ландау Нобелевской премии по физике обнародовано 1 ноября 1962 г.
Документ 8.31
Примерный текст речи посла СССР в Швеции на банкете в честь присуждения нобелевских премий за 1962 год.
Ваше Величество! Г-н Председатель! Уважаемые дамы и господа!
Мне делает большую честь по просьбе академика Льва Давидовича Ландау,1 который, к сожалению, из-за болезни нс смог присутствовать в этот торжественный час здесь, среди вас, высказать Нобелевскому комитету глубокую благодарность за столь высокое признание его трудов, выразившееся в присуждении ему Нобелевской премии по физике за 1962 год.2 Академик Ландау просил меня также отмстить, что он рассматривает присуждение ему Нобелевской премии в качестве признания не только его личных заслуг, но и заслуг других советских учёных, работавших вместе с ним, и достижений советской науки в целом. Он полагает, что присуждение премии будет способствовать дальнейшему развитию тесного делового сотрудничества между советскими учёными и их коллегами в Швеции, а также в других странах Земного шара.3 Благодарю за внимание.4
Внизу приписка: «т. Беляеву ЮТ. С М.И. Агошковым согласовано. У него возражений нет. 1.12.1962. П. Ораевский».
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 3.
Маловероятно, чтобы Ландау, при его состоянии в ноябре 1962 г., мог кому-то давать какие-либо поручения.
Составители документа из Иностранного отдела АН СССР, видимо, не знали, что нобелевские премии присуждают не комитеты, а учреждения-наделители, в данном случае Королевская академия наук, которую и следовало благодарить.
В общем, достойный образец партийно-бюрократического мышления, включая написание «земного шара» с заглавной буквы.
«Примерный текст речи» был прочитан с небольшими дополнениями (главным образом, в части перечисления предшественников Ландау по Нобелевской премии — учёных-соотечественников И.П. Павлова, И. И. Мечникова, Н.Н. Семёнова, П.А. Черенкова, И.Е. Тамма и И.М. Франка) послом СССР в Швеции Белохвостиковым на банкете в Ратуше вечером 10 декабря 1962 г. В выступлении посол исправил допущенную в Москве ошибку: «глубокую благодарность» Нобелевскому комитету заменил на такую же благодарность Королевской академии наук. Текст выступления в переводе с русского на французский язык опубликован в «Les prix Nobel 1962»; Stockholm, 1963, p. 36-37.
Документ 8.32
Порядок вручения Нобелевской премии по физике за 1962 г. академику Л.Д. Ландау.
Вручает: посол Швеции в СССР г-н Рольф Р. Сульман.
Место вручения: Больница АН СССР, конференц-зал.
Время вручения: 10 декабря 1962 года, 11 ч. 30 м.
Продолжительность церемонии: 15—20 минут.
На церемонии вручения присутствуют:
с советской стороны
президент Академии наук СССР академик М.В. Келдыш
и.о. главного учёного секретаря президиума Академии наук СССР член-корреспондент АН СССР М.И. Агошков
академик-секретарь Отделения физико-математичеаких наук академик Л. А. Арцимович
академик Н.Н. СемёновГ. Г. Чахмахчев1
академик И.Е. Тамм
член-корреспондент АН СССР И.М. Франк
д.ф.-м.н. проф. П. А. Черенков
академик П.А. Капица
и.о. начальника ИНО АН СССР П.С. Ораевский
супруга академика Ландау К. И. Ландау
2-3 корреспондента;
с шведской стороны
посол Рольф Р. Сульман (вручает премию и произносит краткую речь, ответной речи нс будет)2
3-4 представителя шведского посольства
2-3 корреспондента
Текст процедуры вручения Нобелевской премии завизирован подписями и.о. начальника ИНО АН СССР П.С. Орасвского и его заместителя И.М. Жигалина.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 9.
Фамилия вписана чернилами от руки; кому она принадлежала, установить не удалось. Возможно, речь шла о А. Г. Чахмахчеве, занимавшегося по линии международных организаций вопросами культурного и технического сотрудничества между Востоком и Западом. Теми же чернилами из списка вычеркнуты И.М. Франк и П.А. Черенков. Пребывание на церемонии безвестного чиновника от науки показалось устроителям более желательным и важным, чем присутствие двух нобелевских лауреатов, к тому же лично хорошо знакомых с Ландау.
Л.Д. Ландау, в ответ на выступление Р. Сульмана, кратко поблагодарил на английском языке за высокую оценку его научных работ.
Документ 8.33
Посольство Швеции в Москве в Государственный комитет Со™ вета министров СССР по культурным связям с зарубежными странами, от 13.2.1963.
Шведское посольство свидетельствует своё уважение... и, по просьбе Нобелевского комитета, имеет честь просить о любезном содействии в
получении факсимиле или фотоснимка автографа лауреата Нобелевской премии Л.Д. Ландау. Автографы лауреатов желательны для ежегодной публикации Нобелевского комитета «Les prix Nobel», где они публикуются вместе с фотографией лауреатов.1
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 8.
Зам. начальника ИНО АН СССР Н.М. Жигалин сообщил 16.3.1963 заведующему отделом стран Зап. Европы Госкомитета по культурным связям К. С. Проскурниковой, что фотоснимок автографа Ландау передан в посольство Швеции (там же, л. 6).
Документ 8.34
Из постановления НКВД СССР, от 28.4.1939.
...Ландау Лев Давыдович, 1908 года рождения, уроженец гор. Баку, до ареста профессор физики, б/п, гр-н1 СССР, достаточно изобличён в участии в антисоветской группе, вредительской деятельности и попытке выпустить и распространить антисоветскую листовку. Однако, принимая во внимания, что:
Ландау Л.Д. является крупнейшим специалистом в области теоретической физики и в дальнейшем может быть полезен советской науке;
академик Капица изъявил согласие взять Ландау Л.Д. на поруки;
руководствуясь приказанием Народного комиссара внутренних дел Союза ССР, комиссара Государственной безопасности 1 ранга тов. Л.П. Берия об освобождении Ландау на поруки академика Капицы, постановил:
арестованного Ландау Л.Д. из-под стражи освободить, следствие в от™ 9
ношении его прекратить и дело сдать в архива
«Известия ЦК КПСС», №3, 1991, с. 155-156.
беспартийный, гражданин...
Вот рассказ П. Л. Капицы об истории с освобождением Л.Д. Ландау из тюрьмы. «Вызвали меня к часу ночи... Провели в большой кабинет, где сидели два человека. Оказалось, что это заместители Берии — Кобулов и Меркулов, оба потом были расстреляны.* „Вы понимаете, — говорят, — за кого вы просите? Это же опаснейший человек, шпион, который во всём сознался. Вот почитайте..." И пододвигают мне огромный том. Но я том читать не стал. „Могу, — спрашиваю, — задать вам только один вопрос?" — „Пожалуйста", — говорят. И смеются. „Скажите, какая ему, Ландау, корысть, каков мотив тех преступлений, которые, вы считаете, он совершил?" Мне отвечают, что мотивы никого не интересуют. Я опять за своё, привожу примеры из литературы. Проговорили до четырёх утра... Перед концом нашей беседы один из них говорит: „Хорошо, Капица, если вы согласны поручиться за Ландау, — пишите письменное поручительство, в случае чего будете отвечать". Я написал,** и через два дня в институте появился Ландау»***.
* В 1953 г., после ареста и расстрела Берии.
* Письмо П.Л. Капицы на имя Л.П. Берии от 26.4.1939 опубликовано в сборнике «Воспоминания о Л. Д. Ландау». — Же. Наука, 1988. С. 346.
** Пётр Леонидович Капица: Воспоминания. Письма. Документы. — М.: Наука, 1994. С. 323.
Документ 8.35
Номинация лауреата Нобелевской премии Н. Бора на премию 1947 года, направленная в Нобелевский комитет по физике 29.1.1947 из Копенгагена.
В ответ на запрос Комитета направить предложения по присуждению Нобелевской премии по физике за 1947 год, я хочу предложить присудить эту премию профессору Петру Капице за развитие новых оригинальных методов исследования свойств вещества в сильных магнитных полях и при сверхнизких температурах, а также за важные результаты, которые дали его исследования с использованием этих методов и которые, в особенности в том, что касается поведения гелия при низких температурах, привели к открытию нового удивительного явления, поразительным образом осветившего проблемы, имеющие огромное значение для развития нашего знания и понимания свойств вещества в самых разных условиях. В связи с этим предложением мне хотелось бы сообщить, что причина того, почему я в этом году нс повторил предложения, направленного мною в прошлом году в Нобелевский комитет по физике, присудить Нобелевскую премию профессору Лизе Мейтнер и профессору Отто Роберту Фришу, заключается в том, что после дополнительного рассмотрения я направляю это предложение в Нобелевский комитет по химии.
Архив Н. Бора в Копенгагене1 (перевод с английского яз.).
Опубликовано в журнале «Успехи физических наук», 167, № 12, 1997, с. 1360.
Документ 8.36
Материалы, связанные с публикацией статьи академика П.Л. Капицы в 1938 году в журнале «Nature».1
I
П. Л. Капица редактору журнала «Nature» Грегори, от 3.12.1937.
Направляю при сём короткую заметку «Вязкость жидкого гелия при температуре ниже A-точки», которую, я надеюсь, Вы опубликуете в «Письмах к редактору» Вашего журнала. Мне эта заметка кажется важной, и я был бы рад, если бы Вы смогли опубликовать сё как можно быстрее, с указанием даты отправки. Пожалуйста, не затрудняйте себя пересылкой гранок ко мне в Москву — на это уходит слишком много времени. Если возникнет необходимость, пошлите их, пожалуйста, либо проф.
П.А.М. Дираку (Сент-Джонс Колледж, Кембридж), либо д-ру Дж. Д. Кокрофту (Мондовская лаборатория Королевского общества, Фри-Скул Лейн, Кембридж), либо д-ру У. Л. Вебстеру (Брук Стрит 46, Лондон). Это мои друзья, и все они достаточно компетентны, чтобы внести необходимые исправления...
II
П. Л. Капица Н. Бору, от 10.12.1937
...Всё это время я был очень занят работой по вязкости гелия ниже A-точки. Может быть, Вы помните, что я говорил Вам о плане этой работы во время Вашего пребывания здесь.2 Эксперименты развёртываются, но и предварительные результаты весьма интересны. Оказывается, ниже A-точки вязкость падает более чем в 1000 раз.
Я предполагал, что вязкость в 10 раз меньше, а она оказалась в 10 000 раз меньше вязкости газообразного водорода при самой низкой температуре, при которой вязкость измерялась. Весьма трудно представить себе «безвязкостную» жидкость, и свойства сё очень забавны... Явление малой вязкости весьма ярко выражено и легко наблюдается. Я проделал эксперименты около 20 раз, изменяя условия и пытаясь обнаружить возможные ошибки, но нс смог найти ни одной. Посылаю Вам с этим письмом копию моей предварительной заметки в «Nature»...
Ill
Дж.Д. Кокрофт П.Л. Капице, от 18.12.1937
...В течение последних нескольких недель мы исследовали вязкость жидкого гелия, измеряя его протекание через узкие капилляры диаметром до 1/50 мм. Мы обнаружили, что получить ламинарный поток невозможно и что величина вязкости меньше, чем 10™9. Мы... наблюдали много странных вещей, что может означать, что теория обычной жидкости не применима.
Вчера, когда мы только что завершили эти эксперименты, пришёл Вебстер и сказал, что ты тоже занимался подобными исследованими. И нам было интересно узнать, что ты получил похожие результаты... Вебстер попросил меня посмотреть твои гранки перед отправкой в печать, поскольку он уезжает во Францию, и я с удовольствием сделаю это. В конце этой недели мы собираемся отправить в «Nature» письмо в редакцию...
IV
Дж.Д. Кокрофт П.Л. Капице, от 23.12.1937
Я только что смотрел твои гранки для «Nature» и вернул их в редакцию. Статья появится в номере от 8 января... Я попросил Аллена послать тебе копию нашей статьи в «Nature».2
V
Нильс Бор П.Л. Капице, от 26.12.1937
Сердечно благодарен Вам за Ваше любезное письмо с копией заметки, посланной Вами в «Nature», о Вашем великолепном и очень важном открытии сверхтекучести гелия ниже точки перехода. Это действительно самый замечательный и неожиданный вклад в наше знание свойств вещества, и он несомненно окажет также большое влияние и на развитие теоретических идей...
Переведено с английского языка П.Е. Рубининым.
Оригиналы приведённой переписки хранятся в архиве П.Л. Капицы в Институте физических проблем РАН; опубликованы П.Е. Рубининым в журнале «Успехи физических наук», 167, № 12, 1997, с. 1356—1358.
Из примечаний П.Е. Рубинина:*
«Я благодарен профессору Аллену за разрешение привести выдержку из письма, которое он послал профессору Шёнбергу 22 октября 1997 г. Он пишет: „Впервые я узнал о работе К.** по сверхтекучести, когда увидел его письмо в «Nature»... Когда он послал «сверхтекучее» письмо в «Nature», он попросил, чтобы корректуру послали на правку Кокрофту. Кокрофт попросил меня сделать эту работу. Но когда он возвращал гранки, он вложил в конверт письмо в «Nature», подготовленное Доном Майзнером и мною... Он попросил редактора опубликовать оба письма вместе, причём письмо К. напечатать первым, поскольку оно пришло первым". Дэвид Шёнберг работал в это время в Москве в ИФП.*** Насколько он помнит, Капица попросил его перевести на хороший английский заметку, которую он послал в „Nature"».
* Примечание 36; «Успехи физических наук», 167, № 12, 1997, с. 1357.
** Капица.
*** Институт физических проблем АН СССР, директором которого был академик П.Л. Капица.
Документ 8.37
Из Нобелевской лекции П.Л. Капицы в Стокгольме, произнесённой на английском языке 8.12.1978)
Выбор темы для Нобелевской лекции представляет для меня некоторую трудность. Обычно эта лекция связана с работами, за которые присуждена премия. В моём случае эта премия связана с моими исследованиями в области низких температур, вблизи температур ожижения гелия, то есть несколько градусов выше абсолютного нуля. По воле судеб случилось так, что от этих работ я отошёл уже более тридцати лет тому назад2 и, хотя в руководимом мной институте продолжают заниматься низкими температурами, но я сам занялся изучением явлений, происходящих в плазме при тех исключительно высоких температурах, которые необходимы для осуществления термоядерной реакции. Эти работы привели нас к интересным результатам и открывают новые перспективы, и я думаю, что лекция на
эту тему представляет больший интерес, чем уже забытые мною работы в области низких температур...».3
Les prix Nobel 1978. Stockholm, 1979, p. 73.
Перевод с английского на русский язык сделан П.Е. Рубининым; приводимый отрывок из Нобелевской лекции даётся по публикации Рубинина в журнале «Успехи физических наук», 167, № 12, 1997, с. 1360.
После того, как П. Л. Капица отказался участвовать в создании атомной бомбы под руководством Л.П. Берии, который, вплоть до ареста в июне 1953 г., возглавлял эти работы в Советском Союзе, он был изгнан 17.8.1946 из созданного им Института физических проблем АН СССР и лишён возможности продолжать исследования в области низких температур на имевшемся в институте уникальном научном оборудовании.
П.Е. Рубинин дал к приведённому тексту из Нобелевской лекции следующий комментарий: «Составитель настоящей подборки писем присутствовал на Нобелевской лекции П. Л. Капицы и хорошо помнит, как весело зашумел зал. (Кстати, в английском тексте лекции, напечатанном в Нобелевском сборнике 1978 года, слов „забытые мною работы" нет, как не было их и в английской рукописи П. Л. Он написал: „ту past low-temperature work..." Но выступая по-английски в переполненном зале Шведской академии наук, он не удержался и сказал: „.. .которые я уже забыл".) Молодая аудитория — в основном это были студенты старших курсов и аспиранты — почувствовали и по достоинству оценили добродушно-иронический выпад Капицы в адрес Нобелевского комитета...»
Документ 8.38
Директор Физического института АН СССР академик Д.В. Скобельцын вице-президенту АН СССР В.А. Кириллину, от 23.12.1963.
Согласно договорённости посылаю Вам в приложении проект письма1 по вопросу о выдвижении членов-корреспондентов АН СССР Н.Г. Басова и А.М. Прохорова на соискание Нобелевской премии в 1964 г.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 40.
В приложенном к данному документу проекте письма с обоснованием номинации Басова и Прохорова (там же, л. 41—45) адресат не указан, но, без сомнения, письмо предназначалось для отдела науки ЦК КПСС. Об этом свидетельствуют начало и концовка проекта письма: «Президиум АН СССР просит рассмотреть вопрос о выдвижении советских физиков Н.Г. Басова и А.М. Прохорова на соискание Нобелевской премии по физике в 1964 г... Всё сказанное выше даёт основание для выдвижения работ Н.Г. Басова и А.М. Прохорова, а также Таунса, на соискание Нобелевской премии по физике. Указанные кандидатуры могли бы быть выдвинуты Академией наук СССР или кем-либо из советских учёных, получивших запрос Нобелевского комитета с предложением о выдвижении кандидатур на соискание Нобелевской премии. Президиум АН СССР просит принять решение по поставленному вопросу.» Судя по отсутствию соответствующего архивного документа, подготовленное Скобельцыным письмо в ЦК КПСС не отправлялось, а запрос и ответ на него (см. док. 8.40) были сделаны в устной форме.
Документ 8.39
Директор Физического института АН СССР академик Д.В. Скобельцын начальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 21.1.1964.
Направляю Вам для отправки в Нобелевский комитет по физике подготовленные мною материалы о выдвижении членов-корреспондентов АН СССР Н.Г. Басова и А.М. Прохорова (совместно с профессором Ч. Таунсом — США) на соискание Нобелевской премии.1
Данное выдвижение сделано в соответствии с полученным мною запросом, от имени Шведской академии наук, секретаря Нобелевского комитета по физике г-на Олендера.2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 46.
Полный текст номинации на Басова, Прохорова и Таунса на русском и английском языках — в той же архивной папке.
Выдвижение Д.В. Скобельцыным на Нобелевскую премию троих учёных, включая двух сотрудников возглавлявшегося им ФИАНа, вполне закономерно. Исследования А.М. Прохорова и Н.Г. Басова в области квантовой электроники и разработка ими принципиально нового метода генерирования электромагнитных волн пользовались у него, директора института, подчёркнуто повышенным вниманием. Это подчас вызывало ревность у других заведующих лабораторий. Один из них, посетовав в своём выступлении на общем собрании коллектива ФИАНа 26.1.1955, что Скобельцын редко бывает в институте,* далее заявил: «И в то время, когда он бывает в институте, он вызывает нескольких товарищей, с которыми любит беседовать, например, т. Прохорова...»** В этих словах прозвучала не только банальная ревность в отношении повышенного внимания директора института к другому. Коллеги Прохорова в своём большинстве скептически относились к его экзотичным, для того времени, идеям. Как вспоминал он на склоне лет, «многие считали, что у нас с Басовым „крыша поехала“. Гениальный Ландау, к которому Николай (Басов — А.Б.) приехал на дачу, сказал, что этого не может быть, потому что не может быть никогда. Но Капица, а он был очень умный человек, сказал: даже если это неосуществимо, идея интересная, её надо поддержать... Спустя годы я вернул „долг“ науке, поддержал идею Алфёрова*** о гетеропереходах, в которую никто не верил».****
Скобельцын одновременно являлся директором Научно-исследовательского физического института при Московском университете (НИФИ-2) и, как докладывал главный учёный секретарь президиума АН СССР А. В. Топчиев в мае 1953 г. в отдел науки и культуры ЦК КПСС, «оставить работу в НИФИ-2... категорически отказался»; РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 412, л. 41.
* ЦАОДМ, фонд 6862, опись 1, ед. хр. 4 7, л. 32.
** См. примечание 1 к главе 12.
*** «Известия-Наука», 11.1.2002, с. 1.
Документ 8.40
«Справка», за подписью начальника Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнеева, от 24.1 Л964/
Академик В. А. Кириллин2 передал сообщение А. С. Монина3 о том, что имеется согласие о выдвижении сов[етских] учёных на соискание Нобелевской премии (кого просили).4
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 639, л. 149.
1 Хранится в рукописном виде.
2 В 1964 г. — вице-президент АН СССР.
3 В 1964 г. — заместитель заведующего отделом науки, вузов и школ ЦК КПСС.
4 В 1964 г. через Иностранный отдел прошли четыре номинации от членов АН СССР: по физике на Н.Г. Басова, А.М. Прохорова и Ч. Таунса из США (док. 8.38, 8.39), Е.К. Завойского (ед. хр. 639, л. 129—133) и по химии на А.Н. Фрумкина и М. Фольмера из ГДР (ед. хр. 640, л. 69-96), А.П. Виноградова и А. Холмса из Великобритании (там же, л. 98-122).
Документ 8.41
«Справка» за подписью учёного секретаря Отделения ядерной физики АН СССР от 28.7.1964, № 13-648/189.
Разрешено Физическому институту им. П.Н. Лебедева АН СССР направить в Швецию доклад Н.Г. Басова и А.М. Прохорова «Применение молекулярных пучков в радиоспектроскопии», объём 15 стр.; разрешено 28 июля 1964 г.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 62.
Документ 8.42
Исполнительный директор Нобелевского фонда лауреату Но™ белевской премии члену-корреспонденту АН СССР Н.Г. Басову; без даты (в переводе на русский язык)/
Нобелевский фонд был информирован относительно решения Королевской академии наук на её сессии 29 октября 1964 г. присудить Вам Нобелевскую премию этого года по физике на половинных условиях: одну половину совместно Вам и профессору Александру М. Прохорову, Москва, и другую половину профессору Чарльзу X. Таунсу, Массачусетский технологический институт, Кембридж, Мисс., США. В этой связи мы просим Вас принять наши наилучшие поздравления и приглашаем Вас приехать в Стокгольм в качестве гостя Фонда для получения Вашей премии лично. Мы искренне надеемся, что Вы сможете приехать и будем благодарны
за присылку телеграммы с ответом ввиду ограниченности времени на приготовления к этому событию.
В качестве руководства мы прилагаем Памятную записку относительно тех мероприятий, которые связаны с церемонией вручения премии. В случае Вашего желания, мы можем перевести часть Ваших денег из премии через указанный Вами банк. Мы просим Вас как можно быстрее отослать в Фонд авиапочтой прилагаемый вопросник относительно Ваших намерений и желаний. Мы прилагаем Меморандум о материале, необходимом для нашего ежегодного издания «Нобелевская премия»,2 вместе с формой для передачи авторских прав в связи с Вашей Нобелевской лекцией, что оговорено в статусах фонда; дальнейшую информацию по этому вопросу Вы найдёте в прилагаемом Меморандуме. Мы будем чрезвычайно благодарны Вам, если Вы привезёте в Стокгольм уже заполненными те пункты, которые указаны в Меморандуме; это позволит избежать ненужных задержек в публикации.
В случае если Вы не сможете приехать в Стокгольм на вручение премии, мы просим переслать как можно раньше материал, указанный в Меморандуме (за исключением текста Нобелевской лекции, которая может быть представлена позднее), в адрес издателя «Нобелевской премии», Нобелевскому фонду по указанному выше адресу.
Для сведения Вы получите авиапочтой в отдельном пакете следующие материалы: «Нобелевская премия» — прошлогодний выпуск; календарь Нобелевского фонда, свод статусов Нобелевского фонда, брошюру «Альфред Нобель и Нобелевская премия». «Нобелевская премия» может быть полезна для вас хотя бы из-за опубликованных там нобелевских лекций. В календаре вы найдёте имена и адреса нобелевских организаций и отдельных лиц.
Все пригласительные билеты и другой информационный материал будет Вам вручён по Вашему прибытию.
Мы надеемся, что в этом письме и приложенном материале Вы найдёте ответ на вопросы, которые могут у Вас возникнуть. Если потребуются какие-то уточнения, запрашивайте нас без колебаний.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 67-68.
Оригинал письма отсутствует; в русском переводе отсутствует фамилия отправителя.
Les prix Nobel.
Документ 8.43
Директор Физического института АН СССР академик Д.В. Скобельцын начальнику Иностранного отдела АН СССР С. Г. Корнееву, от 3.11.1964.
30 октября 1964 г. Шведская академия наук официально уведомила сотрудников Физического института имени П.Н. Лебедева АН СССР членов-корреспондентов АН СССР Н.Г. Басова и А.М. Прохорова в том, что
Нобелевский комитет наградил их премией по физике за 1964 г. «за основополагающие работы в области квантовой радиофизики, которые привели к созданию генераторов и усилителей в радио и оптическом диапазонах длин волн (лазеров и мазеров)».1
Посол Швеции в Советском Союзе г-н Ярринг пригласил Н.Г. Басова и А.М. Прохорова и их ближайших родственников прибыть к 10 декабря с.г. в Стокгольм на торжественную церемонию вручения премий. Н.Г. Басовым и А.М. Прохоровым также получено большое число приглашений от научных учреждений Швеции выступить с традиционными научными докладами во время этого визита. В связи с изложенным Физический институт им. П.Н. Лебедева АН СССР просит Вас войти с ходатайством в Президиум АН СССР о командировании в декабре с.г. сроком на две недели (2.XII—16.XII.64 г.)2 на торжественную церемонию вручения Нобелевской премии члена-корреспондента АН СССР Н.Г. Басова с супругой К.Т. Басовой и члена-корреспондента АН СССР А.М. Прохорова с супругой Г. А. Прохоровой и сыном (студент МГУ) К. А. Прохоровым.3
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 65.
Решение Королевской академии наук состоялось 29.10.1964. Точный текст формулы присуждения Нобелевской премии по физике 1964 г.: «за фундаментальные исследования в области квантовой электроники, приведшие к созданию генераторов и усилителей на основе принципа мазера-лазера».
Число 16 чернилами переправлено на 22.
Как и в предыдущих случаях (см. примечание 2 к док. 8.12), сыну лауреата в поездке в Стокгольм было отказано. Стоит отметить, что и в 1964 г. для ответов на возможные вопросы была предложена та же легенда, что и для дочери Н.Н. Семёнова (док. 7.35) — экзаменационная сессия в университете. Хотя какая же сессия в первой декаде декабря... Но самое пикантное в излагаемом эпизоде — нечто иное. Спустя почти сорок лет после события бывший пресс- атташе посольства в Стокгольме Е.П. Рымко на полном серьёзе в газетной публикации повторяет подобную липу, выдавая её, уже в ином сюжете, за истинную данность: «Десятилетний и годовалый сыновья Басовых остались в Москве с бабушкой, а у 20-летнего студента Прохорова была экзаменационная сессия».*
* «Общая газета», №42, 2001, с. 5.
Документ 8.44
Директивные указания членам-корреспондентам АН СССР Н. Г. Басову и А.М. Прохорову, выезжающим в Швецию (сроком на три недели), за подписью заместителя директора Физического института АН СССР профессора Н. А. Добротина, от 1.12.1964; утверждены главным учёным секретарём президиума АН СССР Н.М. Сисакяном.
Основной целью командировки является получение Нобелевской премии по физике за 1964 г. В связи с этим Н.Г. Басову и А.М. Прохорову надлежит:
принять участие в торжественных церемониях и приёмах, связанных с вручением Нобелевской премии;
прочесть нижеследующие доклады по опубликованным материалам и материалам, разрешённым к опубликованию...;1
ознакомиться с работами по квантовой радиофизике, проводимыми в университетах Стокгольма, Уппсалы, Гётеборга, Умеа.
В беседах с зарубежными учёными пропагандировать политику Партии и Советского правительства и успехи коммунистического строительства в нашей стране.
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 63-64.
Темы докладов, разрешённые для оглашения на собраниях в шведских университетах, в публикуемом документе опущены.
Документ 8.45
К поездке в Советский Союз петом 1964 года Рагнара Гранита, президента Королевской академии наук, лауреата Нобелевской премии по физиологии и медицине 1967 г.
I
Чрезвычайный и Полномочный посол СССР в Швеции Н.Д. Белохвостиков вице-президенту АН СССР В. А. Кириллину, от 6.3.1964.
Президент Королевской академии наук профессор Рагнар Гранит проявляет большой интерес к развитию контактов между советскими и шведскими учёными. Он выражает намерение Шведской академии наук повторить приглашение в Швецию академика Капица П.Л.,1 пригласить академика Келдыша М.В. Со своей стороны Гранит выражает желание посетить Советский Союз летом 1964 г. с женой. Поездку он готов совершить за свой счёт, но в связи с этим поднимает вопрос о выплате ему авторского гонорара за издание в Советском Союзе его книги «Электрофизическое исследование рецепции» -- издательство иностранной литературы, Москва, 1957...
Посольство считает желательным приезд в Советский Союз Р. Гранита как выдающегося учёного-физиолога и как президента Шведской академии наук, в целях развития научных контактов со Швецией. Для осуществления данного визита посольство считает целесообразным решить положительно вопрос о выплате Р. Граниту авторского гонорара за издание его книги в СССР в советской валюте.2 При положительном решении вопроса о выплате гонорара посольство считает целесообразным направить Р. Граниту приглашение от Академии наук СССР.
Архив РАН, фонд 679, опись 1, ед. хр. 646, л. 88.
II
Главный учёный секретарь президиума АН СССР Н.М. Сисакян послу СССР в Швеции Н.Д. Белохвостикову, от 15.6.1964.
Просим передать президенту Королевской академии наук Швеции профессору Рагнару Граниту прилагаемое письмо с приглашением Академии наук СССР посетить Советский Союз (с супругой) сроком на две недели в течение лета 1964 года.3 При этом было бы желательно выяснить пожелания проф.Гранит по поводу программы его пребывания в СССР и о дате приезда.
Вопрос о выплате авторского гонорара за издание его книги в СССР решён положительно. По приезде в СССР ему будет выдан гонорар (в советских рублях) в размере около 900 рублей.
Там же, л. 89.
III
Из дневника А. А. Житкова, советника посольства СССР в Швеции, от 20.7.1964.
Принял 4 июля 1964 г. в посольстве президента шведской Академии наук проф. Р. Гранита и вручил ему приглашение Академии наук СССР посетить Советский Союз в качестве гостя АН СССР на 14 дней в любое время летом 1964 г.... Проф. Гранит выразил большую благодарность за приглашение и заявил, что такая поездка для него представляет большой интерес и является большой честью. Он выразил, что хотел бы посетить институты и встретиться с представителями его специальности — нейрофизиологии. Он сказал, что по его представлениям наибольший интерес представляли бы научные учреждения Москвы, Ленинграда и Киева. Он заявил, что, будучи президентом Академии наук Швеции, ему было бы интересно присутствовать на одном из заседаний Академии наук или её президиума, если такие будут проходить в период его пребывания в Советском Союзе. В то же время он выразил желание, чтобы программа не была сильно насыщена деловыми посещениями, так как ему хотелось бы побывать в театрах, музеях и познакомиться с достопримечательностями тех городов, которые они с женой смогут посетить. Для окончательного определения своих пожеланий по поездке Гранит просит дать ему возможность посоветоваться с женой, учитывая состояние её здоровья. Его жена — дочь барона Теодора Брюн, бывшего члена Государственного совета Финляндии. Девичья фамилия её матери Хенлей. До 1917 года жена Гранита Дайси Гранит жила в России...
Предположительное время поездки Гранит назвал конец августа — начало сентября, так как 9 сентября он должен проводить заседание Шведской Академии наук, а затем предполагает выехать в середине сентября в Рим...
Там же, л. 95-96.
1 П.Л. Капица прибыл в Стокгольм в качестве гостя Королевской академии наук в мае 1965 г., после посещения Копенгагена, где ему вручили медаль Нильса Бора. Это была первая зарубежная поездка после 1934 г., когда он, приехав в СССР для участия в Менделеевском съезде, по распоряжению Сталина не был выпущен назад в Великобританию, где с 1921 г. работал у Резерфорда. В поездке в Данию и Швецию его сопровождал сын С.П. Капица, а в качестве «заложницы» была оставлена в Москве жена А. А. Капица. Предыдущие, начиная с 1955 г., отказы в поездках по приглашениям за рубеж, включая Швецию, санкционировались лично Хрущёвым, о чём тот впоследствии сожалел.
В 1964 г. Советский Союз ещё не присоединился к международной конвенции по авторским правам, и вопросы выплаты гонораров за изданные в СССР переводы книг иностранных авторов решались в правительственных органах в индивидуальном порядке.
Упоминаемое письмо с приглашением от имени АН СССР не публикуется.
Документ 8.46
Интервью с В. Л. Канторовичем, сыном лауреата Нобелевской премии по экономике Л. В. Канторовича; получено автором 17 июня 1999 года.
Вопрос: Расскажите, как Ваш отец узнал о присуждении Нобелевской премии.
Ответ; Вообще-то отец ожидал присуждения ему Нобелевской премии. По каким-то каналам он узнал, что Нобелевский комитет ещё в 1973 году был близок разделить премию того года между ним и американским экономистом русского происхождения Василием Леонтьевым, покинувшим родину в 1925 году. В Москву приезжал представитель Комитета, имел встречу с академиком-секретарём Отделения экономики АН СССР Н.К. Федоренко. На встрече задал вопрос, как в Советском Союзе воспримут присуждение одной премии советскому учёному и эмигранту. Федоренко ответил, что такое объединение нежелательно, и премию 1973 года получил один Леонтьев.1 О присуждении премии в 1975 году отец узнал лично от шведского посла, который разыскал его в тот день на одном из совещаний.2 Советская пресса молчала почти неделю, прежде чем было опубликовано краткое сухое сообщение ТАСС.3 Это было связано с тем, что в том же году Норвежский Нобелевский комитет присудил премию мира академику А.Д. Сахарову.
Вопрос: Получал ли Леонид Витальевич в промежутке между датами обнародования вердикта Королевской академии наук и сообщения о нём в советской прессе поздравления от сограждан?
Ответ; Да, конечно. Ведь зарубежные радиостанции сразу сообщили о событии. Были телеграммы, телефонные звонки и пр. Любопытная телеграмма под грифом «Правительственная» пришла в этот период от заместителя председателя Государственного комитета по материальнотехническому снабжению при Совете министров СССР В.М. Лагуткина, с которым отец имел служебные контакты. В телеграмме он поздравил
его «с высокой правительственной наградой и премией». Под «высокой наградой» подразумевался орден Трудового Красного знамени, которым отца, вместе с большой группой членов АН СССР, наградили месяц тому назад в связи с 250-летием Академии наук,4 ну а под «премией» шифровалась нобелевская награда.
Вопрос: Леонид Витальевич, надо думать, был номинатором Нобелевского комитета по экономике. Вам известно, кого он номинировал на премию 1975 года и кто выдвинул его?
Ответ*. Кто выдвинул его, не знаю, да и он сам не знал. Могу лишь предположить, что это был иностранный номинатор. Он же выдвигал в том году двух американских экономистов: Тьяллинга Купманса, который в итоге разделил с ним Нобелевскую премию, и Джорджа Данцига, одного из создателей метода линейного программирования, за которые удостоились премии отец и Купмане.
Вопрос: Как встретило руководство АН СССР сообщение о присуждении Нобелевской премии одному из её членов?
Ответ*. Более чем сдержанно и не очень доброжелательно. Конечно, сказалось совпадение во времени премии отца и Нобелевской премии Сахарова. В стране начались пропагандистские акции, связанные с последней премией. Организовывались многочисленные протестные заявления и письма. Особенному массированному нажиму подвергались члены Академии наук, которых вынуждали подписывать заранее подготовленные бумаги.5 По этому поводу у отца был тяжёлый разговор с главным учёным секретарём президиума АН СССР Г. К. Скрябиным. Тот требовал от него подписи под письмом с протестом против решения Норвежского Нобелевского комитета. Настояниям сопутствовали угрозы не пустить в противном случае в Стокгольм на церемонию вручения премий.
Угрозы были вполне реальными. В 1969 году отец стал невыездным. Невыездным он практически являлся и ранее. Ни на одну из международных научных конференций его не выпускали, однако на церемонии получения присуждённых ему дипломов почётного доктора университета он дважды выезжал: в 1966 году в Глазго и в 1967 г. — в Гренобль. В 1969 году Американская академия наук и искусств в Бостоне избрала его, вместе с А. Д. Сахаровым и А. И. Солженицыным, своим иностранным членом, и на этом все его зарубежные поездки закончились. В 1971 году, когда в Иностранный отдел АН СССР поступило сообщение из Финляндии об избрании почётным доктором наук Хельсинкского университета, об этом даже не удосужились его известить. Узнал о своём новом почётном титуле чисто случайно, из письма на домашний адрес университетского портного; тот просил срочно сообщить свои размеры, чтобы пошить ему для церемонии цилиндр.
Так что, повторюсь, угроза Скрябина не была пустым звуком. Отец решил после этой беседы обратиться к академику В. А. Котельникову, исполнявшему в то время, после смерти М.В. Келдыша и до избрания А.П. Александрова, обязанности президента АН СССР. В отправленном
ему письме он обосновал нравственную невозможность для себя подписывать какие-либо протесты в адрес нобелевских учреждений.6 В конце концов все обошлось.7
Подобное сочетание советского гражданина и эмигранта из Советского Союза в любом официальном мероприятии традиционно не допускалось, какую бы форму оно ни принимало. Это можно проиллюстрировать ещё одним примером, также связанным со Швецией, но относящимся к началу 30-х гг. Заведующий сектором Центр. Европы и скандинавских стран сообщил 28.3.1931 уполномоченному ВОКС в Швеции, что «совместное выступление советской певицы с Шаляпиным мы считаем совершенно невозможным и... от такого оборота дела вынуждены категорически отказаться. Мы очень сожалеем, что вопрос о гастролях Барсовой в Швеции, поднятый шведской же организацией, вначале встретил столь серьёзное препятствие... и, наконец, вылился в такого рода предложение, которое неприемлемо для советского артиста...»
* АВП РФ, фонд 0140, папка 115, ед. хр. 278, л. 12.
См. док. 8.47.
Решение Королевской академии наук было обнародовано 12 октября 1975 г., а первое сообщение в советской печати появилось почти неделю спустя, 18 октября. Вот его полный текст: «Решение Шведской академии наук. Стокгольм, 17 (ТАСС). Здесь объявлено, что Академия наук Швеции присудила Нобелевскую премию 1975 года по экономическим наукам советскому математику профессору* Л. В. Канторовичу и американскому профессору Ч. Купмансу. Премия присуждена за вклад в разработку теории оптимального использования ресурсов в экономике».
Л. В. Канторович ещё в 1964 г. был избран действительным членом АН СССР.
* «Правда», 18.10.1975, с. 5.
Соответствующий указ Президиума Верховного Совета СССР был подписан 17.9.1975 и опубликован газетами на следующий день.
См. док. 8.49.
См. док. 8.48.
Привлекает внимание, что под письмом, которое заставляли подписать Канторовича, не оказалось также подписей ещё двух нобелевских лауреатов — А.П. Черенкова и И.М. Франка; последние в том же 1975 г. были приглашены в Стокгольм на Нобелевский церемониал, совпавший с 75-летием учреждения Нобелевского фонда (см. док. 8.51). Видимо, в президиуме АН СССР сделали определённые выводы из сопротивления, оказанного Канторовичем, и упомянутых лауреатов принуждать, с угрозой не выпустить за рубеж, не стали.*
Документ 8.47
Из воспоминаний академика А. Г. Аганбегяна, сообщённых в июле 1997 года В. Л. Канторовичу, сыну лауреата Нобелевской премии по экономике Л. В. Канторовича.
...Я случайно оказался свидетелем, как Л.В. узнал о присуждении Нобелевской премии. Дело в том, что мы с ним попали в комиссию, я был председателем, по проверке системы АСУ1 какого-то главка Минприбора.2 И как раз мы заседали где-то в Москве, где был разбор этого дела. И вдруг в это здание приехал посол Швеции... и сообщил ему эту новость.
Вообще... в борьбе за отстаивание этого направления3 и его развитие Л.В. пришлось очень тяжело. Я нс знаю перипетий сороковых и пятидесятых годов, а с конца пятидесятых всё было на моей памяти. Против Л. В. ополчилась официальная марксистская наука во главе с К. В. Островитяновым, который был непререкаемый авторитет в политэкономии,... к тому же вице-президент академии... Три года шла, по-моему, борьба за Ленинскую премию, которую в конце концов присудили.4 Это была целая война. Причём Л. В. был на острие этой войны, он был очень прямой человек, неискусный в интригах... Он всегда шёл напролом, свои идеи высказывал прямо и потому был лёгкой добычей для интриганов, которые цеплялись к его словам... Он сохранил в себе черты детской наивности; удивительно, взрослый человек, прошёл через всё, сохранив главный для себя критерий: чтобы совесть была чиста...
Он в своей жизни столкнулся с огромной неблагодарностью,... его многие годы нс пускали за границу... Один раз такой факт был — Эконометрический съезд в Римс.5 И его выбрали вице-президентом, а меня членом оргкомитета, и он должен был делать доклад на первом пленарном заседании, а я должен был там вести секцию и делать доклад... Я на всякий случай, поскольку давно нс выезжал, узнавал, могу ли соглашаться... Нас заверили, что всё будет в порядке, но не выпустили, а сформировали, поскольку было неудобно, что СССР совсем нс будет представлен, какую-то делегацию из младших научных сотрудников и прислали туда. Тех вообще нс допустили на конгресс, был грандиозный скандал, сам президент Эконометрического общества зачитал доклад Л.В. на пленарном заседании, зал стоя аплодировал, требовали принять резолюцию и т. д....
Когда Л. В. получал премию,... событие замалчивалось... Между тем это большое дело для нашей науки. Помню, А.П. Александров приехал в Академгородок,6 устроили банкет. Он тост поднимает, слушайте, — говорит, — нас здесь много академиков, членов президиума, секретарей отделений, крупнейших учёных. Но давайте честно скажем себе: ведь лауреат Нобелевской премии среди нас только один — Канторович. И мне было очень приятно услышать, что хоть один человек понимал, что это такое, тем более для русского учёного, при такой-то конкуренции...
Из личного архива Л. В. Канторовича, хранящегося в Академии народного хозяйства в Москве.
Автоматические системы управления.
Министерство приборостроения СССР.
Метод линейного программирования.
Ленинская премия 1965 г. была присуждена академикам Л. В. Канторовичу, В. С. Немчинову и профессору В. В. Новожилову «за научную разработку методов линейного программирования и экономических моделей».*
* «Правда», 22.4.1965, с. 2.
Съезд состоялся в 1970 году.
Сибирское отделение АН СССР под Новосибирском.
Документ 8.48
Академик Л. В. Канторович исполняющему обязанности пре™ зидента АН СССР В. А. Котельникову, от 25.10.1975.
Нс одобряя ни многие положения, ни действия академика А.Д. Сахарова, считаю привлечение меня к участию в выступлении по поводу него нецелесообразным по следующим причинам.
На днях мне в другой бумаге, посланной вовне, с ведома Академии, пришлось ссылаться на то, что, согласно Уставу, решения Нобелевского комитета нс подлежат обжалованию и изменению.1 В этих условиях подписание мною через несколько дней бумаги другого содержания2 покажется странным.
Мне уже привелось в эти дни сделать несколько выступлений, в которых я опровергаю тс или иные утверждения западной печати и отстаиваю свои позиции как советского учёного ортодоксального направления. Кроме того, я и сейчас (см. «Литературную газету» от 21/Х), и неоднократно в своих книгах и статьях, по собственной инициативе, делал многочисленные идеологические выступления экономического характера, отстаивая положения марксистско-ленинского учения, преимущества социалистической системы хозяйства, достижений советской экономики, подчеркивая пороки капиталистической системы. Я полагаю, что аргументированные выступления учёного с международным авторитетом в данной области имеют определённое значение на фронте идеологической борьбы. Расширение тематики таких выступлений, в особенности включение вопросов, которые никак нс принадлежат к области моей специальной компетенции, может только ослабить их значение. Это ещё другая важная причина, по которой я считаю, что моё привлечение к участию в этой бумаге нс является полезным.
К участию в этом, как и в других выступлениях такого характера, привлекаются обычно ведущие члены Академии наук — члены президиума, Герои социалистического труда, руководители крупнейших институтов. Я
не вхожу в эту категорию и не привлекался к подобным акциям. Поэтому отсутствие моей подписи нс вызовет вопросов,3 особенно с учётом моего особого положения в этом году.
Из личного архива Л. В. Канторовича, хранящегося в Академии народного хозяйства в Москве.
Имеется в виду телеграмма американского коллеги по Нобелевской премии 1975 г. Т. Купманса в адрес Л. В. Канторовича, полученная после объявления о решении Королевской академии наук. В ней Купмане предложил направить совместный протест по поводу неприсуждения премии 1975 г. также американскому экономисту Дж. Данцигу, одному из создателей линейного программирования. В ответной телеграмме Канторович указал на § 10 устава Нобелевского фонда, в соответствии с которым протесты на решения учреждений-наделите- лей премий не рассматриваются.
Имеется в виду подготовленное в президиуме АН СССР письмо с протестом по поводу присуждения Нобелевской премии мира 1975 г. академику А.Д. Сахарову, под которым собирались подписи членов АН СССР (см. док. 8.49).
Видимо, автор имеет в виду вероятность объяснений, которых потребует от руководства АН СССР ЦК КПСС, что подтверждается появлением док. 8.49.
Документ 8.49
Исполняющий обязанности президента АН СССР В. А. Котельников и исполняющий обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР Г. К. Скрябин в ЦК КПСС; без даты (не позднее 24.10.1975).
Сообщаем, что под заявлением советских учёных с протестом против присуждения Нобелевской премии мира А.Д. Сахарову подписались 72 члена Академии.1 Нс подписали этот документ:
академик Зельдович Я.Б., мотивируя тем, что письмо следует написать в другом духе и что он предполагает подготовить индивидуальное письмо;
академик Харитон Ю.Б. считает, что такое письмо не надо направлять, так как члены Академии наук СССР и он, в том числе, уже протестовали против действий академика Сахарова;2
академик Капица П.Л. считает, что необходимо вызвать Сахарова для объяснения на заседание президиума Академии наук СССР и только после этого соответствующим образом реагировать на его действия;3
академик Канторович Л. В. заявил, что он, как новый лауреат Нобелевской премии, подписание коллективного письма для себя считает несвоевременным и думает написать индивидуальный протест;4
академик Гинзбург В. Л. нс подписал письмо, мотивируя это личными соображениями.5
Академия наук СССР просит разрешения опубликовать заявление 25 октября с.г.6
Из личного архива В. Буковского, помещённого в Интернете.7
Сбор подписей продолжался вплоть до момента отправки настоящего письма в ЦК КПСС. По воспоминаниям В. И. Гольданского, в 1975 г. ещё члена- корреспондента АН СССР, академика А.Н. Фрумкина, которому 24.10.1975 исполнилось 80 лет, срочно вызвали в президиум для взятия его подписи утром этого дня, когда в его кабинет шёл «беспорядочный поток гостей, чтобы обнять и расцеловать героя торжества».*
* В сб. «Александр Наумович Фрумкин. Очерки. Воспоминания. Материалы». Москвы, изд-во «Наука», 1989, с. 182.
В августе 1973 г. Харитона вынудили подписать коллективное письмо академиков, направленное против правозащитной деятельности Сахарова, что «вызвало разлад в семье и впоследствии он горько сожалел о своей подписи».* Однако в противостоянии с властью Харитон, его научный руководитель по секретному объекту Арзамас-16, Сахарова не поддерживал, понимая, во что это ему обойдётся. По воспоминаниям Андрея Дмитриевича, однажды председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов попросил Харитона переговорить с ним и попытаться отобрать у него рукопись «о проблемах войны и мира, экологии и свободы убеждений». Сахаров с готовностью дал ему прочесть написанное. «Утром, — продолжил он, — мы снова встретились. — Ну как? — Ужасно. — Форма ужасная? — Харитон усмехнулся: „О форме я и не говорю. Ужасно содержание44».**
В сб. «Юлий Борисович Харитон. Путь длиною в век». — М., 1999. С. 471; из воспоминаний А. Ю. Семёнова, внука академиков Харитона и Семёнова.
* А.Д. Сахаров. Воспоминания // Вегетарианская эпоха. — М.: Пик, 2003. С. 231.
По свидетельству П.Е. Рубинина, референта Капицы в 1955—1984 гг.,* таким путём Пётр Леонидович неоднократно сводил на нет попытки привлечь его к акциям, направленным против Сахарова; руководство АН СССР ни разу не рискнуло пригласить Сахарова на заседание президиума, опасаясь возможного воздействия его слова на членов высшего органа академии.
* Личное сообщение автору.
Фраза об обещании Канторовича «написать индивидуальный протест», скорее всего, выдумана авторами документа, поскольку никак не отвечает содержанию док. 8.48.
Через день после объявления о присуждении Нобелевской премии по физике 2003 г. Гинзбург, отвечая интервьюирующему его корреспонденту газеты «Известия» С. Л. Лескову, почему он не подписал это письмо, сказал: «Потому что мне это письмо не понравилось. Оно многим не нравилось, но люди боялись. Как можно за это осуждать? Я пошёл на некоторый риск — мне в результате не дали какой-то полагавшийся орден. Но могу я ради своих убеждений пожертвовать орденом?»*
Сам Виталий Лазаревич за восемь лет до упомянутого интервью вспоминал об этом эпизоде в таких словах: «Для подписания этого письма меня пригласили к вице-президенту АН СССР академику В.А. Котельникову... Наш разговор носил довольно мирный характер. В.А. не угрожал, не стращал, а уговаривал. В общем, выполнял поручение без особого энтузиазма... Я отказался подписывать и нисколько не волновался, ибо заранее твёрдо решил поступить именно так».**
* «Известия», 9.10.2003, с. 12.
** В. Л. Гинзбург. О физике и астрофизике. — М.: Бюро-Квантум, 1995. С. 482.
«Заявление советских учёных» опубликовано в газете «Известия» 26.10.1975, с.З.
Настоящий документ — один из более чем тысячи единиц хранения, которые удалось нелегально переснять Буковскому с помощью мини-компьютера и сканера после того как он был допущен в АП РФ. Возможность ознакомиться с архивными документами из Особой папки, до сих пор закрытыми для рядового исследователя, он поставил условием своего согласия принять участие в качестве эксперта в заседаниях Конституционного суда по «делу КПСС», проходивших в 1993 г.*
* «Известия», 23.8.2000, с. 7.
Документ 8.50
Заведующий отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС С.П. Трапезников в ЦК КПСС, от 25.12.1975.
22 декабря с.г. в Отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС состоялась встреча и беседа с советскими учёными — лауреатами Нобелевской премии, вернувшимися из поездки в Швецию на торжественную церемонию, посвящённую юбилею Нобелевского фонда.1
Академики Александров А.П.,2 Семёнов Н.Н., Франк И.М., Прохоров А.М. и Басов Н.Г. рассматривают состоявшуюся поездку как весьма полезную, позволившую установить и укрепить контакты с крупными зарубежными учёными — лауреатами Нобелевской премии. Приезд представительной советской делегации был весьма положительно оценён шведскими учёными. Советской делегации со стороны членов шведских нобелевских комитетов и учёных было уделено особое внимание. Никаких недоброжелательных высказываний нс было. Показательно, что шведские нобелевские комитеты по естественным и техническим3 наукам полностью отмежевались от действий Нобелевского комитета Норвежского стортинга, присудившего премию Сахарову.4
Академия наук СССР намечает предпринять определённые шаги по дальнейшему укреплению связи с зарубежными учёными — лауреатами Нобелевской премии и шведскими нобелевскими комитетами по естествен™ ным и техническим наукам.
Докладываем в порядке информации. Стенограмма беседы прилагается.6
РГАНИ, фонд 5, опись 68, ед. хр. 492, л. 2.
В связи с 75-летием подписания шведским королём Оскаром II Устава Нобелевского фонда.
Президент АН СССР А.П. Александров на Нобелевском церемониале 1975 г. не присутствовал.
Явная ошибка; технические науки не являются предметом присуждения Нобелевской премии. Видимо, автор письма имел в виду премию памяти Нобеля по экономике, отчленив её тем самым от естественных наук.
Классический пример риторики, не отвечающей истинному положению вещей. Ни один из нобелевских комитетов не делал никаких заявлений по поводу присуждения Нобелевской премии мира академику А. Д. Сахарову.
См. док. 8.52.
См. док. 8.51.
Документ 8.51
Стенограмма беседы, состоявшейся 22 декабря 1975 г. в отделе науки и учебных заведений ЦК КПСС с советскими лауреатами Нобелевской премии, побывавшими на Нобелевском церемониале в Стокгольме; от отдела на беседе присутствовали заведующий отделом С.П. Трапезников и инструктор В. Л. Барсуков.
Трапезников. Товарищи, мы бы хотели, чтобы вы поделились с. нами своими впечатлениями о поездке в Швецию.
Семёнов. Они относились к нам прилично, нс так уж особенно, но неплохо. С учёными удалось поговорить. А так ведь это представление, по сути дела. Неприятных событий нс было, потому что там нс появился ни Сахаров, ни Солженицын. Они пытались переврать Канторовича.1 Они неправильно писали в газетах. Враждебности нс было. Заурядно прошла сессия. Доклады они скомкали. Они не дали нам докладов, а дали свободный разговор. Доклад был только Прохорова. Беседы произвели впечатление скорее комическое. Один из крупных английских учёных — Вилсон (химик, лауреат Нобелевской премии, он делает очень хорошие катализаторы) говорит: хотите, берите катализаторы за такую-то цену, хотите — нс берите. Никаких идеологических соображений нет. Нам казалось, что будет более интересно.
Франк. Николай Николаевич правильно сказал, что это скорее был спектакль церемонии торжества. Для меня были полезны встречи с учёными. С некоторыми я нс был знаком раньше. Особенно с биологами, медиками. Кое-кого раньше знал, встречался. Я встретил там Бора,2 Мёссбауэра. Это были полезные встречи. Про ситуацию. Была проявлена забота, чтобы нас нс поставить в неудобное положение. Случайно ли это? Думаю, что нс случайно... Гостями были тс, кому присуждали премию. По литературе присуждена премия итальянскому поэту, которого по сути мало кто знает.3 Случайно ли, но у меня такое впечатление, что... четыре нобелевских комитета 4 между собою не ладят. Шведская Академия5 и Каролинский университет 6 более или менее в контакте. К комитету по литературе они относятся с некоторым юмором, а к Норвежскому комитету — с раздражением и сарказмом. В разговорах со мной никто из учёных, и тем более шведов, нс упоминали фамилии ни Солженицына, ни Сахарова. Не возникло такой ситуации. Встречал нас на аэродроме секретарь Шведской академии Бернхардт, провожать он нас нс приехал. У меня впечатление такое, что шведы предприняли некоторые шаги, чтобы
19 А.М. Блох
наше положение там было достаточно приятным, и мы всегда ощущали повышенное внимание и к нам и к нашим жёнам. В отношении пользы. Польза в том, что была большая советская делегация, и мы среди этого большого собрания (было около 80 нобелевских лауреатов) занимали достойное нашей науки место.
Прохоров. Это собрание сделано для того, чтобы поднять престиж Нобелевской премии в области физики, химии, биологии. Нашей делегации уделяли несколько больше внимания, чем другим. Наши жёны сидели на более почётных местах и за столом в ратуше. Наши товарищи и жёны занимали хорошие места. Ко мне подходило очень много народа из шведов и других нобелевских лауреатов, и было приятно, что русская делегация находится в большом составе. Если бы наша делегация отсутствовала на этом представлении, то это, конечно, пропаганда западная использовала бы против нас. Шум был бы большой. Контакты между учёными нарушились бы. А так мы установили хорошие контакты. Это немаловажное обстоятельство. Мы получали письма, особенно от Львова. Львов подошёл ко мне и сказал: разрешите представиться. Он сделал вид, что меня в первый раз видит. Я сказал, что вы много пишете.7 Один учёный подошёл и сказал, что знает Сахарова и, дескать, вы зря его глушите. Я ответил: надо всегда смотреть и оценивать, какую цель он преследует. Он нс стал это обсуждать и удалился. На королевском ужине Львов со мной разговаривал уже только о шампанском. Надо отмстить, что в так называемом «свободном» мире крайне сильно нажимают на учёных, оказывают на них сильное давление, и если учёные нс поддаются этому давлению, то попадают в чёрные списки, т. с. учёных заставляют подписываться под разного рода письмами, на учёных оказывается самое сильное давление. В частных беседах они об этом прямо говорят. Это надо использовать нашей пропаганде, только нс называть имена учёных.
Басов. Почти добавить нечего. Были удовлетворены все, что мы приехали в полном составе. Если бы мы не приехали, то это было бы очень нехорошо. Со стороны шведов отношение было самое хорошее, и нас оберегали, гордились, что мы были, на почётные места сажали. Львов был. Это нобелевский лауреат. В прошлом эмигрант. Он родился во Франции, но выходец из России.8 Кастлер был. Он какой-то мутный, писал письма нам. У него стонущий тон: цивилизация скоро погибнет.9 Но эти разговоры быстро прерывались, так как подобные дискуссии никем нс поддерживались. Ещё был один такой же. Он с Кастлером и на приёмах был вместе. Большой интерес проявлялся со стороны Шведской академии, со стороны Инженерной академии. Дискуссия была довольно интересная. На ней были представители пяти ведомств, представители Инженерной академии. Директор этой академии сильнее, чем президент. Был его заместитель. Они хотели выяснить, каково положение у нас с фундаментальной наукой. Американцы называли некоторые цифры, которые нам известны. Но шведы эти цифры обыграли. Был такой тон, что у них
(американцев) отстаёт оборудование, что средства на оборудование надо увеличивать. Таунс их высмеял. Таунс говорил, что лазер бы никто нс изобрёл, если бы деньги давали на науку вообще. Раби занял позицию, что мы должны делать то, на что дают деньги. Но деньги надо давать более щедро, чтобы люди науки жили более щедро. На это капиталисты дают деньги и социалисты дают деньги, так что никакой разницы нет. У шведов имеется очень большое желание к сотрудничеству, видимо, мы ещё недостаточно с ними сотрудничаем. Что касается Физического института, то у нас такие связи есть. По-видимому, есть необходимость крупных академиков, нобелевских лауреатов чаще приглашать к нам на неделю-другую. В печати Нобелевская премия освещалась скудно. Было опубликовано интервью.10 Если вспомнить время, когда нам присуждали Нобелевскую премию, то освещение в печати было лучше.
Трапезников. В институты вас пустили?
Басов. Нс было времени. У нас много времени ушло на поиск фраков. Приглашения были, но нс было времени разъезжать.
Александров. Когда я был, шведы много показывали институтов.
Прохоров. Мы нс указали в заявках посещение институтов, поэтому они их и нс запланировали. Я посещал термоядерный институт, что было полезно. Надо смотреть, какую пользу от сотрудничества можно получить. Если польза будет, то надо сотрудничать. Времени было очень мало. Было приглашено очень много народа, поэтому хлопот у шведов было много. Особенно спрашивать с них нечего. Интервью по телевидению и радио нс было. Они просили в письме оговорить об этом заранее. Так как мы нс оговорили, то этого нс было. Я со многими познакомился. Например, с Бардиным, американцем, дважды нобелевским лауреатом. Мы с ним так хорошо поговорили. Если их пригласить в Россию, то они с удовольствием приедут. Я 10 минут разговаривал с датской королевой.
Басов. В посольстве был устроен приём в честь отъезда работника посольства... Мы пригласили всех. Все пришли, кроме одного учёного, который подписал письмо о Сахарове, причём он сам, смущаясь, сказал, что ему после этого неудобно идти на приём в советское посольство. Они думали, что Канторовича наша страна нс пустит. Они заготовили статьи для печати. И вот он приехал, и у антисоветских борзописцев было просто разочарование. Заготовленный заряд антисоветчины пропал даром.
Франк. Были такие (нс шведы), которые хотели бы, чтобы его нс пустила наша страна в Швецию.
Басов. Шведы к нам хорошо относятся. Львов подошёл ко мне и спросил: вы получили моё письмо? Я сказал, что получил, но для меня это нс подходит. И он отошёл. Такое впечатление, что сейчас Львов нс учёный, а занимается политической деятельностью.
Прохоров. На юбилейной сессии, посвящённой 250-летию нашей Академии наук,11 были многие иностранные нобелевские лауреаты.
Александров. После тех разговоров, которые были у нас, я посмотрел списки нобелевских лауреатов: может, нашим учёным меньше при™
суждают, чем американцам. Но главным образом всё-таки присуждают 1 9
правильно.
Франк. Стокгольмская академия13 очень квалифицированное учреждение.
Прохоров. Итальянский посол долго нс мог узнать, что это за итальянский поэт — нобелевский лауреат этого года.3
Семёнов. Когда им говоришь, почему Толстой нс лауреат, они те- 14
ряются.
Басов. Если химиков взять, то Несмеянова они обошли. Несмеянов должен был бы получить Нобелевскую премию за металлоорганику.
Прохоров. Завойскому, Капице надо было бы присудить Нобелевскую премию. Они нс получили.15 Я там говорил шведам, что дискриминация по отношению к нам есть.
Басов. Работа по присуждению Нобелевской премии содержится в строгой тайне.
Прохоров. Американцы имеют очень большое влияние на Нобелевский комитет, а мы имеем более слабое влияние.
Александров. Когда мы выдвигаем на Нобелевскую премию, нам надо как-то советоваться между собой и выступать согласованно.
Басов. Мы мало выбираем в нашу академию нобелевских лауреатов. В Комитете16 представлены очень сильные физики, химики. Надо, вероятно, нам как-то их тоже отмечать (медали именные). Там над премиями за литературу язвят, подшучивают.
Трапезников. Никаких попыток провокационных действий нс было?17 Прохоров. Нс было. Они боялись.
Трапезников. Можно доложить,18 что миссия выполнена с честью.
Прохоров. Наша поездка туда предупредила грязный поток антисоветской клеветы. Шведы были рады нашей делегации.
Трапезников. Большое спасибо за интересную, содержательную и ценную информацию.
РГАНИ, фонд 5, опись 68, ед. хр. 492, л. 3-9.
У академика Л. В. Канторовича, получившего в 1975 г. Нобелевскую премию по экономике, возникли сложности с выездом в Стокгольм для получения награды (см. док. 8.46-8.49). После завершения нобелевских торжеств, по приглашению шведской стороны, читал лекции в университетах Швеции и вернулся в Москву в январе 1976 г.; по этим причинам он не присутствовал на встрече в отделе науки ЦК КПСС.
Оге Бор, лауреат Нобелевской премии по физике 1975 г., сын Нильса Бора.
Эудженио Монтале. В его творчестве преобладали мотивы оторванности от действительности, погружения в собственный мир переживаний. Но в годы Второй мировой войны его поэзия приобрела зримые черты протеста против бесчеловечности фашизма и нацизма. Ещё за два года до получения Нобелевской премии краткий биографический и творческий очерк о нём был помещён в 3-м издании БСЭ, том 16,* и потому упоминание о незнакомстве с его именем, в частности, посла Италии в Швеции, вызывает удивление.
* Кстати, академик Прохоров, один из авторов такой реплики, являлся главным редактором 3-го издания БСЭ.
Академик И.М. Франк, чтобы лучше довести свою мысль до слушателей, объединил вместе нобелевские комитеты по физике и по химии, функционирующие при Королевской академии наук. Отсюда и «четыре комитета», а не пять, как по уставу Нобелевского фонда*.
* В 1975 г. уже существовал шестой комитет — по экономике, также при Королевской академии наук.
Оговорка; имеется в виду Королевская академия наук.
Ещё одна оговорка; имеется в виду Каролинский медико-хирургический институт.
Андрэ Львов, лауреат Нобелевской премии по физиологии и медицине 1965 г., — сын покинувшего Россию в 1879 г., по политическим обстоятельствам, врача Соломона Львова и Марии Симанович, двоюродной сестры живописца Валентина Серова.* Принимал активное участие в организации международной кампании протеста против разгрома генетики в Советском Союзе и в защиту советских биологов, пострадавших во время разгула лысенковщины.
* Изображена на знаменитой картине Серова «Девушка, освещённая солнцем» (1888); хранится в Третьяковской галерее, Москва.
Выходцами из России были родители Андрэ Львова, а не он сам, родившийся в 1902 г. и проживший жизнь во Франции.
Французский учёный Альфред Кастлер, лауреат Нобелевской премии по физике 1966 г., был убеждённым противником накопления ядерного оружия. Потому международную ситуацию первой половины 70-х гг., характеризовавшуюся соперничеством двух сверхдержав, воспринимал соответственным образом.
Имеется в виду интервью представителям шведской прессы членов советской делегации на праздновании 75-летия учреждения Нобелевского фонда.
Из нобелевских лауреатов на юбилейных торжествах в Москве и Ленинграде по случаю 250-летия АН СССР присутствовали иностранные члены Академии наук Абдус Салам (Пакистан, премия по физике 1979 г.), Ханнес Альфвен (Швеция, премия по физике 1970 г.), Северо Очоа (США, премия по физиологии и медицине 1966 г.) и Лайнус Полинг (США, премии по химии 1954 г. и мира 1962 г.).
Четверть века спустя лауреат Нобелевской премии по физике 2000 г. Ж. И. Алфёров почти продублировал этот тезис Александрова: «...даже поднапрягшись, едва ли можно отыскать в „нобелевском списке“ за минувшие сто лет больше двух-трёх работ по физике, которые не соответствуют уровню премии. Эти редчайшие исключения лишь подтверждают правило: номинация и экспертиза работ организована Нобелевским фондом блестяще. Это один из факторов, обеспечивающих высокую престижность премии».*
* «Поиск», № 3, 2002, с. 4.
Имеется в виду Королевская академия наук.
См. главу 1.
О Завойском см. данную главу. Капица получил Нобелевскую премию по физике в 1978 г.
Имеются в виду два комитета при Королевской академии наук — по физике и по химии
Этим недвусмысленным вопросом руководитель отдела науки лишний раз подтвердил правоту ведущего политика времён горбачёвской перестройки А.Н. Яковлева, вынужденного в начале 1973 г. уйти из ЦК КПСС после публикации в «Литературной газете» статьи, оказавшейся неугодной цековским консерваторам сталинистского пошиба. Много лет спустя он запечатлел Трапезникова, которого хорошо знал, «наиболее активным охранителем воинствующего догматизма».*
* А.Н. Яковлев. Сумерки. — М.: Материк, 2003. С. 570.
18 В секретариат ЦК КПСС.
Документ 8.52
Президент АН СССР А.П. Александров и исполняющий обязанности главного учёного секретаря президиума АН СССР Г. К. Скрябин в ЦК КПСС, от 28.1.1976.
В декабре 1975 года группа советских учёных — лауреатов Нобелевской премии находилась в служебной командировке в Швеции по случаю юбилейных торжеств, связанных с 75-летием Нобелевского фонда. Рассмотрев результаты этой командировки, с учётом мнения Посольства СССР в Швеции, Президиум АН СССР считает необходимым в порядке информации сообщить о предполагаемых мероприятиях АН СССР, направленных на усиление научных связей с Королевской Шведской академией наук в целях усиления влияния АН СССР на выдвижение кандидатур советских учёных и избрание их лауреатами этой международной премии в области естественных и экономических наук. Президиум АН СССР считает целесообразным:
Избрать иностранными членами АН СССР ряд лауреатов Нобелевской премии в области естественных и экономических наук из числа крупнейших зарубежных учёных. Работа по подбору соответствующих кандидатур Академией наук СССР в настоящее время проводится.1
Углубить научные связи и контакты АН СССР с Королевской Шведской академией наук путём обмена делегациями и отдельными учёными, усиления личных научных контактов между учёными-соисполнителями совместных работ по Соглашению АН СССР с Королевской Шведской академией наук и Королевской Шведской академией инженерных наук о научном сотрудничестве и обмене учёными.
Пригласить в Советский Союз в качестве гостей АН СССР ряд влиятельных членов шведских нобелевских комитетов, нобелевских институтов, а также зарубежных лауреатов Нобелевской премии для установления деловых контактов с Президиумом АН СССР и видными советскими учёными.
Активизировать участие советских учёных в нобелевских научных симпозиумах, проводимых Нобелевским фондом.
Расширить практику неофициальных контактов с академиями наук и отдельными учёными социалистических стран по взаимному выдвижению кандидатур на нобелевские премии.2
Проводить ежегодно в октябре месяце3 специальные совещания советских лауреатов Нобелевской премии и советских учёных — иностранных членов Королевской Шведской академии наук (пользующихся, по Уставу Нобелевского фонда, постоянным правом выдвижения кандидатур) для выработки единых предложений по выдвижению кандидатур советских учёных на соискание нобелевских премий на очередные выборы.
РГАНИ, фонд 5, опись 68, ед. хр. 492, л. 10—11.
На общем собрании АН СССР 31 мая-1 июня 1976 г., через полгода после встречи в отделе науки ЦК КПСС (см. док. 8.50), были избраны 35 новых иностранных членов, из них 18 учёных из стран социалистического лагеря и третьего мира и 17 — из западных государств. В числе последних избраны трое шведских учёных, членов учреждений-наделителей нобелевских премий: Суне Бергстрём, ректор Каролинского института и президент Нобелевского фонда,* и члены Королевской академии наук Трюгве Густафссон, профессор зоофизиологии Стокгольмского университета, и Стиг Классен, профессор физической химии Уппсальского университета, а также пять нобелевских лауреатов: Роберт Вудворт (США, премия по химии 1965 г.), Алан и Дороти Ходжкин (Великобритания, премии, соответственно, по физиологии и медицине 1963 г. и по химии 1964 г.), Эрнст Чейн (Великобритания, премия по физиологии и медицине 1945 г.) и Манфред Эйген (Германия, премия по химии 1967 г.).
* После отставки в 1977 г., по возрасту, с поста ректора Каролинского института, учреждения-наделителя премий по физиологии и медицине, Бергстрём получил в 1982 г. Нобелевскую премию за выделение в чистом виде и изучение в 1956-1965 гг. простагландинов — важнейших гормонов млекопитающих с широким спектром физиологического действия. Будучи ректором, он блокировал рассмотрение своей кандидатуры на премию. Завидный пример уважительного отношения к собственному достоинству...
См. примечание 1 к док. 8.27.
Своим предложением авторы документа заведомо нарушают уставное требование Нобелевского фонда, предусматривающее полную конфиденциальность при выдвижении номинаторами своих кандидатов. Видимо, такие собрания действительно имели место после 1975 г., в результате чего в нобелевские комитеты шли номинации-близнецы, слово в слово повторявшие друг друга (см. док. 8.53).
Документ 8.53
Из ответов на вопросы автора профессора Гётеборгского университета, председателя Нобелевского комитета по химии с 1977 по 1986 годы, Бу Г. Мальмстрёма, полученные 24 февраля 1998 года1
Вопрос: Что вы можете добавить к проблеме, поднятой десять лет назад?2
Ответ*. Могу сказать, что со времени того интервью в журнале «Science» в практике выдвижения кандидатов на Нобелевскую премию изменилось немногое. Следует только отмстить, что при выдвижении номинантов предпочтение кандидатам из своей страны отдают нс только учёные Соединённых Штатов. Российские номинаторы не лучше; значительно корректнее в этом отношении другие европейские страны, например, Германия, Франция, Соединённое Королевство. Российские номинаторы нередко игнорируют правило, согласно которому выдвижение на Нобелевскую премию — дело тех, кто предлагает кандидата, и соответствующего комитета, оценивающего номинации. Они ни в коем случае не могут служить темой для обсуждения с коллегами или, того хуже, в прессе. Между тем, в комитеты поступают одни и те же кандидатуры от разных российских номинаторов с подчас абсолютно идентичным обоснованием. Это бесспорное свидетельство организованной кампании.3
Интервью профессора Мальмстрёма полностью опубликовано в газете «Поиск», № 10, 1998, с. 14.
В 1989 г. была опубликована беседа корреспондента журнала «Science» с профессором Мальмстрёмом, под названием «Шовинизм в нобелевских номинациях», в которой он сетовал на нарушения со стороны американских номинаторов, часто договаривающихся друг с другом о кандидатуре соотечественника на очередную Нобелевскую премию.*
* С. Holden. Chauvinism in Nobel nominations. «Science», 243, №4890, 1989, p. 471.
Именно это и вытекает из содержания док. 8.52, прежде всего из его пункта 6.
Документ 8.54
Материалы, связанные с выдвижением на Сталинскую пре™ мию за открытие и объяснение эффекта черепковского све- нения.
I
Из справки к постановлению № 1 Комитета по сталинским премиям в области науки и изобретательства о присуждении премий за выдающиеся работы в области науки за 1943 год, от 23.3.1944.
а) Физико-математические науки. Премии Первой степени в размере 200 000 рублей.
...С.И. Вавиловым и П.А. Черенковым открыто и исследовано совершенно новое физическое явление — свечение чистых жидкостей при движении в них электронов со сверхсветовой скоростью. Это свечение обладает рядом специфических свойств: характерная направленность, зависящая от скорости, своеобразная поляризация и др. Это явление приобрело особый интерес, когда И.М. Франку и И.Е. Тамму удалось выяснить механизм
явления. Интерес этой теории состоит в том, что все ранее известные в физике случаи свечения связывались с ускоренным движением электронов, и считалось, что равномерное движение электронов излучением нс сопровождается. Авторы доказали, что открытое ими свечение отличается от всех других типов свечения тем, что оно есть результат излучения равномерно движущихся электронов при условии, что скорость их превышает фазовую скорость видимого света в окружающей среде. Эта скорость в то же время меньше, чем скорость света в пустоте. Открытое явление было полностью подтверждено экспериментами американских учёных и нашло высокую оценку в среде советских и зарубежных физиков. Работа является выдающимся научным открытием.
Представлены Физическим институтом имени П.Н. Лебедева АН СССР и академиком Мандельштамом Л.И. Рекомендованы комиссией экспертов в составе: академиков — Иоффе А.Ф., Соболева С. Л., Колмогорова А.Н., Алиханова А.И., Капицы П.Л., Курчатова И.В., члена-корреспондента АН СССР Леонтовича М.А., профессора Попова П.И.1
Результаты голосования:
из 33 голосов за премию I степ. — 20
II - 122
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 233, л. 130—131.
Из перечисленных членов комиссии экспертов Комитета по сталинским премиям А.И. Алиханов и И. В. Курчатов 13 лет спустя, в 1957 г., приняли непосредственное участие в номинировании авторов открытия на Нобелевскую премию по физике (см. док. 8.1).
В публикуемом документе нет указания на причину отсутствия среди проголосовавших 33-го члена Комитета. Не исключено, что он намеренно уклонился от голосования или голосовал против рассматривавшегося контингента кандидатов на награду; это и могло вызвать последовавшую отрицательную реакцию на предложенный для дальнейшего рассмотрения состав претендентов со стороны заместителя председателя Комитета С. В. Кафтанова (см. док. 8.54-П).
II
Из письма заместителя председателя Комитета по сталинским премиям в области науки и изобретательства
С. В. Кафтанова И. В. Сталину и В.М. Молотову «О Сталинских премиях за выдающиеся работы в области науки, за выдающиеся изобретения и коренные усовершенствования методов производственной работы за 1943 год», от 4.4.1944, № СП-278сс.
...Обращаю Ваше внимание на работы, вызывающие сомнения в правильности представления их к присуждению Сталинской премии за 1943 год.
Вавилов С.И., Тамм И.Е., Франк И.М., Черенков П.А. «Открытие и исследование явления излучения электронов при движении их в вс-
ществе со сверхсветовой скоростью». Явление открыто Вавиловым С.И. и Черенковым П.А., а Тамм И.Е. и Франк И.М. принимали участие лишь в теоретическом исследовании этого явления. Считаю целесообразным премию присудить основным авторам, открывшим это явление, то есть Вавилову С.И. и Черенкову П.А.
Там же, л. 19.
Документ 8.55
Интервью с Р.И. Рапопортом; получено автором 23 июля 2001 г.
Вопрос. Роальд Иосифович, как Ваш отец узнал о поступившей в Нобелевский комитет номинации?
Ответ. Летом 1962 года, где-то в конце июня-начале июля, отец рассказал мне о звонке из президиума Академии наук, по поводу запроса из Стокгольма в связи с его номинированием на Нобелевскую премию. Вскоре состоялась его беседа с Н.Н. Семёновым. Николай Николаевич представил возникшую ситуацию в том виде, что положительное отношение инстанции1 имеется, но при условии его согласия на восстановление членства в КПСС. Разговаривали они долго. Причём отцу было трудно в чём-то отказать Николаю Николаевичу, который помог ему на несколько лет раньше вернуться к творческой деятельности. Впоследствии Семёнов ещё нс один раз возвращался к той же теме. Кроме того, по тому же вопросу отца вызывали в президиум Академии и в Государственный комитет по науке и технике. В Госкомитете с ним в течение трёх часов беседовали председатель академик Кириллин и первый его заместитель; фамилии нс помню.2 Вес разговоры в итоге сводились к одному и тому же — к восстановлению в партии. Но если при встречах с Семёновым отцу трудно давались «нет», то в остальных случаях возражать было проще. Апеллировал он при этом к очевидным обстоятельствам. Напоминал, что в принятой программе КПСС зафиксирован тезис об учении Мичурина как единственно верном, а также что лысенковщина стала признанной частью государственной идеологии. Что из партии его исключали за несогласие с концепциями, которые он считал лженаучными. Потому, пока не будут наказаны организаторы вакханалии 1948 года, пока не откорректируют соответствующие положения партийной программы, речи о возвращении его в партию быть нс может. Инос выглядело бы в его глазах неэтичным по отношению не только к себе, но и к партии.
Отец полагал, однако, что, несмотря на его отказы, у руководителей государства всё-таки хватит разума не отказаться от очередной возможности получения советским учёным Нобелевской премии. Но осенью отец пришёл с работы и рассказал, что на запрос Нобелевского комитета направлен ответ, смысл которого в том, что руководство наше
считает присуждение ему премии преждевременным.3 В таком исходе вполне могли сыграть свою роль небезоснованные опасения чиновников лысенковского толка, что в нобелевском докладе он обязательно откомментирует события, которые в 1948 году привели к разгрому генетики. Правда, надежду на положительное решение Нобелевского комитета отец всё же сохранял и немало времени потратил на изучение разговорного шведского языка; научную литературу он мог читать по-шведски и раньше. Когда же ожидания нс сбылись, он, посмеиваясь, сказал мне, что всё равно приятно, что в Швеции столь высоко оценивают его вклад в науку.
Вопрос. Знал ли Иосиф Абрамович, кто был его номинатором?
Ответ. Отец несколько раз мне говорил, что его и Шарлотту Ауэрбах номинировал профессор Лесного института при Лундском университете Густафссон. Разговора о том, откуда он об этом узнал, со мною нс было, а меня самого это не интересовало. Потом Густафссон с женой приезжал в Москву, был у нас в гостях. В разговоре за столом упомянул, что направлял номинацию в Нобелевский комитет.
Вопрос. Каковы обстоятельства приглашения Вашего отца Н.Н. Семёновым в 1957 году на работу в Институт химической физики?
Ответ. Хиншелвуд, напарник Семёнова по Нобелевской премии по химии 1956 года, в отличие от Николая Николаевича, занимался исследованиями цепных реакций, в том числе в пограничных с биологией областях. Оказалось, что он наслышан об исследованиях отца и относился к ним настолько серьёзно, что при встрече с Семёновым в Стокгольме на нобелевских торжествах поинтересовался, что тот знает о текущем состоянии работ по химическому мутагенезу. Семёнов об этом ничего нс знал, но обещал по возвращению постараться разыскать отца. Общих знакомых у него с отцом нс имелось, и потому поиск продлился несколько месяцев, пока не увенчался успехом.
То есть ЦК КПСС.
Неточность; в 1962 г. В. А. Кириллин был заведующим отделом науки ЦК КПСС, и встреча его с Рапопортом происходила в здании ЦК (см. док. 8.56).
Конечно, И. А. Рапопорт заблуждался в предположениях, что запрос из Стокгольма заключал в себе просьбу о согласии советского руководства на присуждение ему Нобелевской премии.* Скорее всего, в запросе были пожелания эксперта Нобелевского комитета о дополнительных биографических сведениях номинанта, оттисках последних научных публикаций, как это было в случае с письмом Л.Г. Силлена по поводу Н.Н. Семёнова (см. док. 7.5), или о чём-то подобном.
* Аналогичные заблуждения одолевали в середине 50-х годов также Б. Л. Пастернака (см. док. 9.1-1).
Документ 8.56
Из стенограммы выступления И.А. Рапопорта в Московском университете в начале 1988 г.
...Прежде всего мне дали квартиру. А я об этом нс просил... И вдруг предоставляют от Академии наук квартиру. Через несколько дней стало известно, что Нобелевская комиссия (так в тексте — А.Б.) выдвинула меня в число кандидатов на Нобелевскую премию. Меня стали звать в различные организации и просили восстановиться в партии. Я сказал, что восстанавливаться нс буду, потому что исключали по принципиальному поводу. В партию я вступил на войне, и никаких других интересов у меня в этом отношении не было. Исключён, значит исключён. На самом высшем уровне я был у Кириллина, тогда начальника Отдела науки ЦК, в помещении ЦК на Новой площади, который держал меня два часа. Он и его заместители убеждали меня, что мне нужно восстановиться в партии. Я сказал: «Я не хочу восстанавливаться в партии за 60000 долларов».
Иосиф Абрамович Рапопорт. Учёный, воин, гражданин. Очерки. Воспоминания. Материалы. — М.: Наука, 2001. €.281.
Глава 9
1958
НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ БОРИСА ПАСТЕРНАКА.
«ПОЛИЦЕЙСКИЕ МЕРЫ» В ХРУЩЁВСКУЮ ОТТЕПЕЛЬ
В 1983 году постоянный секретарь Шведской Академии Ларс Гиллен- стен, в связи с развернувшейся среди литературоведов дискуссией, в какие годы Борис Пастернак становился номинантом Нобелевского комитета, авторитетно констатировал, что таких выдвижений было семь — пять ежегодных, в промежутке между 1946 и 1950 годами, и ещё два, после шестилетнего перерыва, в 1957 и 1958 годах.1 К настоящему времени документация нобелевских комитетов доступна для исследователя вплоть до 1953 года, и это позволяет уже предметно судить о его номинациях и номинаторах в первое пятилетие после окончания второй мировой войны.
Трижды, в 1946, 1947 и 1949 годах, кандидатуру Пастернака вниманию Нобелевского комитета предлагал известный английский славист Сесил Боура — общепризнанный знаток русской поэзии Серебряного века, переводчик стихов нс только своего номинанта, но и Александра Блока, Осипа Мандельштама и ряда других русских поэтов. В 1948 и 1950 годах номинатором Пастернака становился маститый литературовед и театровед Мартин Ламм (табл. 6.3), с 1928 года — один из 18-ти «бессмертных» Шведской Академии.2
Как свидетельствует переписка между Пастернаком и его корреспондентами (док. 9.1), информация о проходивших в Стокгольме рассмотрениях его кандидатуры временами доходила до поэта, хотя нс всегда бывала достоверной. В частности, это касается премии 1954 года, о которой он писал двоюродной сестре в Ленинград (док. 9.1-1); в том году номинации на него в Нобелевский комитет не поступали.
В этой переписке обращает внимание убеждённость Пастернака, что литературные нобелевские премии присуждаются не иначе как по согласованию с правительством страны проживания потенциального претендента. Она тем более удивительна, что в уставных требованиях Нобелевского фонда нет даже намёка на возможность подобной координации; наоборот, в них неизменно подчёркивается обязательность полной конфиденциальности на всех этапах рассмотрения выдвигаемых кандидатур, от номинирования до момента обнародования имени очередного лауреата.
Корни подобных заблуждений лежат на поверхности. Советское общество, включая его интеллектуальную часть, десятилетиями лишалось информации о деятельности нобелевских учреждений. Даже сообщения
об очередных награждениях вплоть до середины 80-х годов нс появлялись в советской прессе, за исключением, конечно, случаев, когда среди новоизбранных лауреатов оказывались соотечественники. Яркий пример такого неведения даёт упоминавшееся письмо Пастернака Ольге Фрейденберг, из текста которого следует, что 22 ноября 1954 года он ещё нс знал о состоявшемся 28 октября присуждении Нобелевской премии Эрнесту Хемингуэю (док. 9.1-1). Ни одно из средств массовой информации Советского Союза не упомянуло об этом событии, включая «Литературную газету», орган Союза писателей СССР, хотя речь шла о прозаике, достаточно известном в стране.3
Возвращаясь к номинациям Пастернака, следует отметить, что в 1958 году он был достаточно осведомлён о проходившем в Стокгольме рассмотрении его кандидатуры; это явствует, в частности, из его писем во Францию и Германию (док. 9.1-11,111). Однако гораздо лучше оказались осведомлёнными о предпочтениях восемнадцати голосующих членов Шведской Академии идеологические структуры Старой площади. Информация о возможном присуждении Пастернаку Нобелевской премии начала поступать в ЦК КПСС за несколько месяцев до обнародования решения (док. 9.2-9.3), а за два дня до него, 21 октября, в секретариат ЦК поступила записка за подписью руководителей двух идеологических отделов с подробным перечислением мероприятий, которые следовало бы предпринять, если такое решение состоится (док. 9.4).
Поводом для столь нервного ожидания в Москве вердикта Шведской Академии стал роман Пастернака «Доктор Живаго», рукопись которого летом 1956 года была передана, с согласия автора, миланскому издателю, члену компартии Италии Дж. Фильтринелли. История с передачей рукописи и настойчивыми усилиями со стороны ЦК КПСС и Союза писателей СССР нс допустить издания романа за рубежом и вернуть рукопись назад, хорошо известна4 и повторения здесь нс требует. Упомянем лишь, что первые экземпляры романа на итальянском языке появились в Милане 23 ноября 1957 года. Вскоре увидел свет французский перевод, затем английский и т. д.5
Роман сразу оказался на положении мирового бестселлера.6 С учётом того, что его выход в свет совпал с началом кампании номинирования на Нобелевскую премию 1958 года, в прессе развернулась дискуссия по поводу перспектив её получения Пастернаком. Одним из отзвуков этих обсуждений стало упоминание имени Пастернака в ряду «великих» в докладе французского экзистенциалиста Альбера Камю, лауреата премии 1957 года, который был прочитан в Уппсальском университете 14 декабря того же года.7 Он же оперативно представил его кандидатуру на премию 1958 года.
Так, с подачи прессы, по миру пошла гулять версия с заведомо смещёнными акцентами, будто премию Пастернак получил за «Доктора Живаго». На самом деле такое определение нс соответствовало дословному содержанию формулы награждения, озвученной в сообщении Шведской Академии и повторенной 23 октября секретарём Академии Андерсом Эстсрлингом в телеграмме на имя Пастернака. Её содержание гласило, что премия при-
суждается «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и продолжение благородных традиций великой русской прозы». То есть на первом месте стоят заслуги лауреата как выдающегося поэта-лирика современности, что и являлось предметом его номинирования в предыдущие годы. Проза же, подкрепляющая разносторонность и глубину его литературного таланта, занимает в формуле второе, явно подчинённое место.8
Несмотря на это, в первой же фразе постановления президиума ЦК КПСС, принятого 23 октября, в день обнародования решения Шведской Академии, как ни в чём нс бывало констатировалось, что премия присуждена роману, «в котором клеветнически изображена Октябрьская революция», и потому это присуждение «является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны» (док. 9.5). Уже через день такие, нс отвечавшие действительности, утверждения камертоном зазвучали в средствах массовой информации, в выступлениях на многочисленных собраниях и митингах и в инициировавшихся властью «письмах трудящихся».
Начало было положено «Литературной газетой», которая, в соответствии с решением президиума ЦК КПСС, опубликовала 25 октября, вместе с редакционной статьей, текст отрицательной рецензии на роман, составленной и направленной автору из журнала «Новый мир» в 1956 году. Эти материалы на следующий день перепечатали многие другие центральные газеты. Но подготовка к организации «взрыва негодования» началась уже с вечера 24 октября. Центром сё стал Литературный институт, где студентов переписывали для участия в «стихийной» демонстрации, назначенной на 25 октября. Готовились плакаты с требованиями лишить Пастернака советского гражданства, рисовались его карикатурные изображения на фоне мешков с долларами и т. п.
Однако первый сигнал о возможном присуждении Пастернаку премии прозвучал в Москве за семь месяцев до решения Шведской Академии, и тогда же идеологические службы ЦК начали готовить мероприятия, которые, по их разумению, могли бы предотвратить нежелательное для них развитие событий (док. 9.2). А за месяц до присуждения шельмование будущего лауреата приобрело публичные формы. Ольга Ивинская писала, что 13 сентября на вечере встречи с итальянскими поэтами, проходившей в Политехническом музее, председательствовавший на нём руководитель Союза писателей СССР А. А. Сурков, отвечая на записку из зала, почему нс присутствует Пастернак, во всеуслышание объявил, что тот «написал антисоветский роман, против сердца русской революции, и отдал его для опубликования за границей».10 Через четыре дня после откровений Суркова в ЦК КПСС оказалось доноснос письмо Б. Полевого (док. 9.3). То есть подготовка к ожидавшемуся решению Шведской Академии проходила капитально и в опережающем темпе.
Хорошо были проинформированы в Союзе писателей и в отделе культуры ЦК также относительно участия в надвигавшейся коллизии лауреата Нобелевской премии предыдущего года Альбера Камю. Знали нс только о том, что он номинировал Пастернака на премию 1958 года, но и о со™
держании его доклада «Художник и время», прочитанного в аудитории Уппсальского университета через четыре дня после церемониала вручения наград в Стокгольме. Вот что имел в виду Камю, упомянув в докладе имя Пастернака: «...художники, отвергающие буржуазное общество и его формальное искусство, но стремящиеся описывать реальность, и только сё одну, оказываются в трагическом тупике. Они должны быть реалистами, но нс могут стать ими. Они хотят подчинить своё искусство реальной действительности, а сё невозможно описать, нс прибегая к выбору, который подчиняет сё своеобразию искусства. Прекрасное и трагическое творчество первых лет русской революции наглядно демонстрирует нам эту пытку. Всё, что Россия показала в эту эпоху, — Блок и великий Пастернак, Маяковский и Есенин, Эйзенштейн и первые певцы цемента и стали,11 — являет собою блестящую лабораторию форм и тем, плодотворных и смятенных исканий. И, однако, пришлось отказаться от всего этого, придя к выводу, что нельзя быть реалистом, когда невозможен сам реализм. Диктатура там, как и повсюду, резала по живому: реализм, согласно сё принципам, был необходим... при условии, что он согласится быть социалистическим».12
Нс мудрено, что имя французского экзистенциалиста, затронувшего в Уппсале сразу две болевые точки для идеологического начальства в Москве — Пастернака и проблему с реализмом в советской литературе, неоднократно звучало в октябре-ноябре 1958 года с трибун и газетных полос в подчёркнуто негативном колере. Стоит процитировать пассаж писателя С. С. Смирнова, председательствовавшего на писательском собрании по «делу Пастернака»: «Нобелевская премия по литературе в прошлом году была присуждена фашиствующему французскому писателю Камю, который во Франции очень мало известен, а морально представляет собой личность, которой нс протянет руки ни один порядочный французский писатель. Кстати, этот Камю прислал сейчас дружественную телеграмму Борису Пастернаку».13
После получения известия о решении Шведской Академии14 и экстренно состоявшегося заседания президиума ЦК КПСС (док. 9.5) отдел культуры ЦК начал проводить в жизнь намеченные в док. 9.4 и одобренные президиумом ЦК мероприятия. От попыток привлечь к ним соседа по даче в Переделкино и друга Пастернака Вс.В. Иванова пришлось сразу отказаться, а со вторым его соседом и другом К. А. Фединым, одним из руководителей Союза писателей СССР, столковаться удалось. Уже утром 24 октября Федин побывал у Пастернака и потребовал от него отказа от премии (док. 9.6). Привлекает внимание, как заведующий отделом культуры Д.А. Поликарпов, информируя секретаря ЦК М.А. Суслова о происходящем в Переделкино, откровенно дезинформирует своего непосредственного начальника, когда сообщает о длительности беседы Федина с попавшим в опалу другом (примечание 2 к док. 9.6). Их пятиминутная встреча могла бы в глазах начальства предстать как недоработка отдела в подготовке мероприятия и вызвать гнев; потому Поликарпов предпочёл увеличить продолжительность контакта своего эмиссара с Пастернаком в двенадцать раз.
Несмотря на угрозы, прозвучавшие из уст Федина, Пастернак в тот же день 24 октября направил в Стокгольм телеграмму с признательностью за присуждённую ему награду. Большую роль в поддержании духа поэта сыграл тогда Вс. Иванов, к которому он прибежал за советом сразу после ухода Федина, сказав ему, что он заслуживает любую премию.15 Как это ни парадоксально звучит, но и сам Федин, превратившись в приспешника отдела культуры ЦК, в душе благоговел перед великим талантом Пастернака.16 Эта постоянная двойственность была постыдным знаком эпохи, довлея над большей частью деятелей культуры, вынуждавшихся сплошь и рядом идти на безнравственные компромиссы с жестокой властью (см. также примечание 48 к главе 4).
Вечером того же насыщенного событиями дня 24 октября Пастернак получил повестку на заседание в Союзе писателей. Собственно, возникшая грозовая ситуация нс была для него громом среди ясного неба. К массированному шельмованию он был в состоянии подготовить себя заранее. Это можно увидеть из его послания давней французской корреспондентке Жаклин де Пруайяр, отправленного 6 сентября 1958 года. Будучи уже осведомлённым о рассмотрении его кандидатуры в Стокгольме на премию этого года (см. док. 9.1-П), он писал: «Вы должны выработать своё отношение к тем неподвластным нам изменениям, которым иногда подвергаются наши планы... При каждой такой перемене возобновляются крики о моём страшном преступлении, низком предательстве, о том, что меня нужно исключить из Союза писателей, объявить вне закона... Я боюсь только, что рано или поздно меня втянут в то, что я мог бы, пожалуй, вынести, если бы мне было отпущено ещё пять-шесть лет здоровой жизни».17
Однако мятущаяся, импульсивная душа поэта нс была способна использовать на практике то, что отчётливо представлялось в теории («...я мог бы, пожалуй, вынести...»). Корней Чуковский был как раз у него дома в тот момент, когда посыльный из Союза писателей привёз повестку. «Лицо у него потемнело, — записал он три дня спустя в свой дневник, — он схватился за сердце и с трудом поднялся на лестницу к себе в кабинет. Мне стало ясно, что пощады ему нс будет, что ему готовится гражданская казнь, что его будут топтать ногами, пока нс убьют, как убили Зощенку, Мандельштама...».18 А по воспоминаниям жены Вс. Иванова, увидевшей его в тот вечер, у него после получения повестки на некоторое время отнялась рука (см. примечание 3 к док. 9.7).
Но потенциальной жертвой заседания начальствовавших писателей, состоявшегося 27 октября и исключившего Пастернака из Союза, он был нс один. Некоторое время спустя после визита посыльного с повестками у Иванова произошёл спазм сосудов мозга, что надолго уложило его в постель (см. примечание 3 к док. 9.7). Чуковский после этих встрясок весь ноябрь «был болен Пастернаком» и ни одной ночи нс спал без снотворного.18 Однако страшнее всего судьба обошлась с поэтом Борисом Слуцким. Он нс сумел, как многие его коллеги, устоять перед давлением безжалостной власти и выступил 31 октября на общемосковском собрании писателей, организованном по «делу Пастернака». Выступил с речью,
в которой содержались такие пассажи: «Премия Пастернаку дана из-за ненависти к нам... Пастернак — лауреат Нобелевской премии против коммунизма».19 Простить себе этого вынужденного предательства самого себя он нс смог. Насилие повергло его в душевную болезнь, из которой до конца дней он так и нс выкарабкался.20
Пастернак, сославшись на болезненное состояние, на собрание 27 октября нс поехал. Отказался от присутствия и на собрании 31 октября. Вместо этого он переправил в президиум Союза писателей своё письмо. Придя в себя после драматично тяжкого для него дня 24 октября, он сформулировал в письме восемь пунктов, позволивших в заключение сделать заявление, которое наэлектризованная аудитория восприняла как взбешённый бык красную тряпку. «Обстоятельства, — писал он, — могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно... Нс торопитесь, прошу вас. Славу и счастья вам это нс прибавит» (док. 9.7).
В записке заведующего отделом культуры ЦК Д.А. Поликарпова письмо Пастернака охарактеризовано как «возмутительное по наглости и цинизму, ... с грязной клеветой на нашу действительность, с гнусными обвинениями по адресу советских писателей» (док. 9.8). Обращает внимание также фраза, касающаяся Вс. Иванова. Несколько дней назад писатель обманул его надежды на помощь в выкручивании, вместе с Фединым, рук Пастернаку; теперь он пытается рассчитаться, натравливая на Иванова высокое начальство. В доносном стиле он намекает на возможность симуляции болезни. Однако о случившемся с Ивановым обмороке, надолго уложившего его в постель, хорошо знали жители Переделкино, включая Федина; несомненно, знал о том же и Поликарпов.
Знаменательно также отсутствие на заседании, без объяснения причин, маститых литераторов Л.М. Леонова21 и Н.Ф. Погодина. Оно носило явно демонстративный характер. «Голосование ногами» являлось в Советском Союзе наиболее распространённым способом уклонения от участия и поддержки нежеланного политического мероприятия. Также несло на себе признаки пассивного сопротивления упоминаемое в документе многозначное молчание поэта С.М. Кирсанова, хотя единогласия зала при голосовании за исключение Пастернака он нс порушил.22
Но всё-таки нашёлся член писательского Союза, который, откликнувшись на приглашение, пришёл в зал заседания, чтобы расстроить послушное волеизъявление. Таковой стала А. С. Аллилуева, сестра покончившей с собой жены Сталина. В январе 1948 года, по наводке свояка, она была арестована и более пяти лет провела в казематах Владимирской тюрьмы. Её рука, поднятая в ответ на вопрос из президиума «Кто против?», оказалась единственной на всё почтенное собрание...
Особого упоминания требует позиция А.Т. Твардовского, который так же, как Леонов и Погодин, в зале отсутствовал и участия в голосовании нс принимал. Однако в здании СП СССР он, тем нс мснсс, находился, предпочтя залу коридоры Дома литераторов, где успел даже порекомен-
довать обратившемуся за советом Поликарпову отказаться от наказания в форме исключения из Союза.22 К этим сведениям полезно добавить, что в ныне опубликованных его рабочих тетрадях за 1958 и 1959 гг. нс оказалось ни единого упоминания о бурс вокруг Нобелевской премии Пастернака, а между рутинными заметками, датированными 21 октября, то есть написанными за два дня до решения Шведской Академии, и 23 ноября 1958 года23 записей вообще нет. Тем самым, Твардовский намеренно отъединился от развернувшейся драмы, возможно осознанно уйдя в запой.24 Как бы демонстрируя своё отвращение к спровоцированной властью антипастернаковской истерии.
О принятом на собрании решении Пастернак узнал тем же вечером. Полученное известие вновь вывело его из душевного равновесия, хотя иного исхода наивно было ожидать. По свидетельству Ивинской, на следующий день он встретился с нею в Переделкине и предложил покончить вместе жизнь самоубийством. Существуют разные версии по поводу серьёзности сказанного. Е.Б. Пастернак, в частности, утверждает, что у отца нс было осознанных поползновений к суициду, что разговоры о нём имели место и раньше, — например, о готовности покончить с собою, «если заботы о семье и детях станут помехой в его занятиях искусством», — но одновременно «уверял нас, что сам он совершенно далёк от мыслей о чём-либо подобном».25 Однако Ивинская восприняла эти слова вполне серьёзно, и тут же, нс сказав Пастернаку, направилась к даче Федина, чтобы поведать об услышанном (док. 9.9).
Информация о возможной трагедии, сразу переданная Фединым по телефону Поликарпову, произвела должный эффект. Её последствия для власти были очевидны. Бурная реакция мировой общественности на демонстративный уход из жизни поэта, которого Нобелевская премия и последовавшая за ней кампания шельмования сделала человеком года, легко просчитывалась. Естественно, что на Старой площади таких потрясений никто не хотел. Хотели унизить, хотели силой заставить мыслить своими категориями хотя бы внешне, то есть сделать из него ручного барабанщика идеологических служб. Но нс более...
Меры были приняты оперативно. К вечеру того же дня к даче в Переделкино подъехала машина «Скорой помощи» с врачом из литфондовской поликлиники. Как потом вспоминала Зинаида Николаевна, жена поэта, врач сообщила ей, что «она прикреплена к Боре по указанию ЦК и будет жить у нас целый месяц».
Однако маховик преследований продолжал набирать обороты. Следующий день, 29 октября, оказался переполненным ещё более серьёзными событиями. В первом из них авторство принадлежало самому гонимому. Фантасмагория предшествовавших шести суток сломила волю поэта. Последней каплей стало известие, сообщённое Ивинской, что в Гослитиздате ей отказали в заказах на литературные переводы, которые для неё составляли единственный источник заработка.27 Причина инициативы издательства и имена её заказчиков вопросов нс вызывали.
Утром, приехав в Москву из Переделкина, никого нс предупредив, Пастернак направил в Стокгольм телеграмму с отказом от Нобелевской премии (см. примечание 1 к док. 9.11-1). Вслед за ней ушло сообщение на Старую площадь, адресованное Поликарпову: «Благодарю за двукратную присылку врача. Отказался от премии. Прошу восстановить Ивинской источники заработка в Гослитиздате».28
Но основное событие дня произошло во второй его половине. На торжественном заседании в Кремле, связанном с 40-летием комсомольской организации, выступил первый секретарь ЦК ВЛКСМ В.Е. Семичастный, который, по договорённости с ЦК КПСС, включил в текст доклада раздел, посвящённый Пастернаку (док. 9.10). В нём содержались нс только хамские выпады типа сравнении поэта со свиньей, но и угрозы лишить его советского гражданства и выслать из страны. Это был самый страшный удар для Пастернака. Когда два дня спустя он подписывал письмо Н.С. Хрущёву, где были слова, что «выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти» (док. 9.11-1), сомневаться в их искренности не следует.30
Перспектива стать изгнанником окончательно сломила дух Пастернака. Такого хода со стороны властей он не предвидел, тем более нс сомневался в том, что Поликарпов перед началом кремлёвских торжеств проинформирует комсомольского вождя о его отказе от Нобелевской премии. Имеющиеся свидетельства об обсуждениях с близкими ему людьми, вслед за выступлением Ссмичастного, вероятности высылки и о том, кто из них согласится его сопровождать/ отражали лишь метания растерявшегося человека. Такой финал срежиссированной властями драмы для него был неприемлем.
Поэтому он без особых колебаний согласился на поступившие от третьих лиц рекомендации обратиться к Н.С. Хрущёву с просьбой нс применять к нему крайних мер. Письмо составлялось нс им, подписал он уже подготовленный текст (док. 9.11-1 и примечание 2 к нему). Унизительная для человеческого достоинства процедура в данном случае была для него не первой. На такие же уступки, скрепя сердце, он вынужден был идти ещё в период попыток власти предотвратить выход романа за рубежом.
Доводы, заставлявшие соглашаться на такое насилие, ещё до нобелевской эпопеи он попытался объяснить своему поверенному в делах по изданию «Доктора Живаго» за рубежом Жаклин де Пруайяр. Касаясь подписанных им телеграмм в адрес голландского и английского издателей романа Галлимара и Коллинза с настояниями придержать его публикацию, в письме от 3.11.1957 он признался в своей радости, что они «нс дали себя одурачить фальшивыми телеграммами, которые меня заставляли подписывать, угрожая арестовать, поставить вне закона и лишить средств к существованию, и которые я подписывал только потому, что был уверен,... что ни одна душа в мире нс поверит этим фальшивым текстам, составленным нс мною, а государственными чиновниками и мне навязанными».
Письмо Хрущёву, вместе с сопровождавшим его «Заявлением ТАСС» (док. 9.11-П), газеты опубликовали 2 ноября. Это стало первым для совет™
ской прессы сообщением об отказе Пастернака от Нобелевской премии. На состоявшемся 31 октября общемосковском писательском собрании также никто нс обмолвился о принятом им решении. Хотя об этом уже третий день вещали все русскоязычные зарубежные радиостанции, а руководство писательской организации было осведомлено, кроме того, по своим каналам. Умолчание попросту являлось составной частью инквизиторского набора средств для унижения «проштрафившегося» поэта.
На самом собрании царила обстановка откровенного шабаша. Литературовед Л. И. Лазарев, присутствовавший на нём по заданию «Литературной газеты», сотрудником которой тогда был, яркими мазками живописал происходившее там. «Страшнее выступающих, — вспоминал он без малого полвека спустя, — был зал — улюлюкающий, истерически-агрессивный. Ремарки в стенограмме — шум, смех, реплики — совершенно нс передают этого накала ненависти, жажды расправы, желания растоптать, уничтожить.. .»
Публичное шельмование поэта возбудило в разного рода идеологических учреждениях самые реакционные силы, старавшиеся в предыдущие годы хрущёвской оттепели сдерживать в публичных выступлениях переполнявшие их эмоции. Вновь зазвучала оскорбительно-демагогическая риторика времён «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом». 30 октября, на другой день после приснопамятного выступления Ссмичастного, на партийном собрании в президиуме АН СССР из уст секретаря партбюро прозвучало следующее заявление: «Недавно проходил у нас съезд славистов... На этом съезде в качестве члена американской делегации был некто Якобсон Роман Осипович, вице-президент Комитета славистов, изменник нашей Родины, невозвращенец, ныне профессор Гарвардского университета. Всем известно, что это прохвост, разведчик, — а с каким низкопоклонством его встречали...» и т.п.34
Между тем в мире ширились протесты против московской вакханалии. Телеграммы шли со всех концов, они подписывались интеллектуалами самых различных политических взглядов. Часть таких посланий руководство Союза писателей направило 31 октября, как раз в день проведения общемосковского писательского собрания по «делу Пастернака», в отдел культуры ЦК КПСС; на собрании, естественно, о поступавших протестах речи нс шло. Из отдела полученная подборка 3 ноября была переправлена в секретариат ЦК, а оттуда секретарём ЦК Е.А. Фурцевой адресована для ознакомления в Идеологическую комиссию, где бумага обогатилась визами секретарей ЦК Н. А. Мухитдинова и М. А. Суслова. 5 ноября документ был направлен на хранение в архив (док. 9.13).
Обращает внимание, что даты оборота документа внутри ЦК КПСС хорошо корреспондируются с событиями, предварявшими появление 6 ноября в «Правде» публикации за подписью Пастернака (док. 9.12-П). Прежде всего симптоматична дата отправки Поликарповым док. 9.13 в секретариат ЦК. Три дня после получения подборки телеграмм из Союза писателей они пролежали у него на столе. Ход им был дан 3 ноября, на другой день после появления в «Правде» письма поэта в адрес Хрущёва. По воспоминаниям Ивинской, Поликарпов обещал Пастернаку перед наступающими ноябрь™
скими праздниками больше его не тревожить, и только «потом, недели через две, он пригласит... составить какое-то новое письмо.» Однако 4 ноября он круто меняет планы и предлагает встретиться, чтобы попросить «Бориса Леонидовича написать обращение к народу».35
Связь между датой визирования членами Идеологической комиссии, где-то между 3 и 4 ноября, док. 9.13 и вызовом Пастернака 4 ноября для создания очередного эпистолярного послания очевидна. Менсе очевидна причина, заставившая идеологов ЦК КПСС инициировать активные телодвижения практически вслед за письмом Хрущёву, да ещё в канун праздничных дней.
Конечно, писательские протесты едва ли могли подвигнуть Старую площадь на столь оперативные действия. Для этого требовалось нечто более существенное. Можно предположить, что таким импульсом могла послужить нескрываемо негативная реакция на развязанную кампанию травли Пастернака премьер-министра Индии Дж. Неру. Существует версия, что последний лично позвонил Хрущёву и высказал ему своё отношение к происходящему (см. примечание 4 к док. 9.14). Однако скорее свою роль сыграла записка Г. А. Жукова о беседе с послом Индии в СССР К.П.Ш. Меноном, которую он передал в ЦК КПСС 4 ноября (док. 9.14), как раз в тот день, а скорее в то утро, когда Пастернака срочно пригласили в отдел культуры.36 Для руководства Советского Союза Неру являлся знаковой фигурой и ссориться с ним нс входило в его планы. Это, видимо, и заставило партчиновников взять курс на прекращение развязанной ими же истерии, во всяком случае в публичной сё форме.
Но завершить компанию следовало эффектно — принудив Пастернака ещё раз покаяться и заодно убедить международную общественность, что никаких преследований, собственно, нс было.
Пастернак принял правила игры и собственноручно составил проект письма в «Правду» (док. 9.12-1), который на следующее утро 5 ноября Ивинская отвезла в отдел культуры ЦК. Текст этот Поликарпова нс устроил. Предоставим далее слово Ивинской.
«Поликарпов сказал, что мы с ним будем „сами работать над этим пись- мом“. Это была работа завзятых фальсификаторов. Мы брали отдельные фразы Б.Л., написанные или сказанные им в разнос время и по разному поводу, соединяли их вместе. Вырванные из контекста, они нс отражали общего хода мысли Б.Л. Белое становилось чёрным... Когда я тут же пришла к Боре с новым вариантом письма, в котором были почти все его слова, но нс было его мысли — он только рукой махнул. Он устал. Ему хотелось покончить с этим исключительным положением... И Б.Л., совершив над собой непоправимое насилие, подписал это второе письмо»37 (док. 9.12-П).
Правда, в завершающем пассаже Ивинская нс совсем точна. Даже в газетном тексте, при всех бесцеремонных правках высокопоставленными цензорами пастернаковского оригинала, Пастернак сам собою всё-таки присутствовал. Прежде всего там, где велась речь о связи «с Россией рождением, жизнью и работой», и потому «оставить сё и уйти в изгнание на чужбину для меня немыслимо». Тогда, на странице партийного органа,
эта фраза очень и очень многими воспринималась как квазипатриотичная трескотня, насильственно вложенная в уста поэта. Но на самом деле слова эти стопроцентно искренни, вполне адекватны его ранимому внутреннему миру, его обнажённой незащищённости перед ликом жестокой власти и сё лишённых нравственных принципов подручных. Власти, которую он готов был терпеть как необоримую стихию, но от которой всегда дистанцировал свою душу, своё Я и свою врождённую верность и любовь к тому, что для нормального человека неизменно ассоциируется с понятием дома, родины.
Независимым свидетельством тому — запечатлённая английским интеллектуалом Исайей Берлиным мысль Бориса Леонидовича. Высказал он сё в беседе с ним за два с лишним года до осенней драмы 1958-го, во время визита Берлина в Советский Союз в 1956 году, когда даже рукопись романа нс была ещё передана посланцу Фильтринелли. Процитируем, как в передаче Берлина прозвучало высказывание поэта: «Вот мы оба в России; куда ни кинешь взгляд, повсюду отвратительно, жутко и мерзостно, — везде свинство; а между тем я кажусь положительно в экстазе от всего этого, я брожу и гляжу на всё, заявил Пастернак, зачарованными глазами». . ,38
На фоне дружной поддержки гонимого поэта в цивилизованном мире, со стороны западных интеллектуалов иногда доходили иные голоса представителей творческой интеллигенции — голоса в поддержку московской антипастсрнаковской риторики. Среди таких критиков оказались французская писательница российского происхождения, член компартии Франции Эльза Триоле39 и итальянский поэт Сальваторе Квазимодо, получивший Нобелевскую премию на следующий год после Пастернака. Квазимодо в 20-х годах короткое время тоже побывал в компартии, но вскоре прекратил свое членство, нс согласившись с предложением сосредоточить свой талант на поэтической поддержке идеологии и политики партии. В письме Жаклин де Пруайяр Пастернак коснулся отклика итальянца — «полстранички против меня в духе „Правды" и „Литературной газеты"» (док. 9.15). Одновременно упомянул, что когда он был вызван в отдел культуры ЦК в связи с подготовкой письма Хрущёву, Поликарпов, которого помощник Хрущёва литературовед В. С. Лебедев назовёт в 1964 году, в разговоре с К. Г. Паустовским, «убийцей Пастернака»,40 продемонстрировал «этот ругательный отзыв» как свидетельство «мнения Запада».41
Участие отдела культуры в оперативном добывании столь желанного для Старой площади «ругательного отзыва» от оказавшегося под рукой, в связи с неожиданной болезнью,42 поэта из западной страны очевидно. Несложно вычислить и пути подхода к нему, несомненно признательному за оказанную ему первоклассную медицинскую помощь, к тому же, в противовес итальянской медицине, бесплатную; после возвращения домой он высказал свои чувства благодарности в стихотворении, посвящённом опекавшей его медицинской сестре Варваре Александровне Кручининой, которое опубликовала газета «Правда».43
Советская сторона в долгу нс осталась. Его выход из больницы и отъезд на родину 28 марта 1959 года «Литературная газета» в тот же день
отметила тёплой заметкой и публикацией двух его стихотворений о родной Сицилии. Через два года появился на русском языке первый поэтический сборник, в 1967 — второй.44 К первому изданию недавний руководитель Союза писателей поэт Алексей Сурков предпослал подробное предисловие. В нём он дал самый лестный отзыв как о творчестве поэта, так и о его высказываниях на теоретической дискуссии по теме «Поэзия и современность», организованной обществом «Италия-СССР» в Римс в октябре 1957 года. Выступая тогда на самой дискуссии, Сурков, однако, ни разу нс упомянул имени так понравившегося ему два года спустя оратора. Ещё более нестыкующимися предстают перед читателями словоизлияния разных лет у видного критика Корнелия Зелинского. В 1958 году, ещё до скандала с Пастернаком, в статье, которой журнал «Иностранная литература» предварил публикацию материалов римских выступлений итальянских и советских поэтов, он достаточно жестко отреагировал на теоретические позиции хозяев дискуссии, включая Квазимодо. В ноябре же 1959 года, когда «Литературная газета» предоставила критику свои страницы в связи с известием о Нобелевской премии поэта, его голос зазвучал в совершенно ином регистре.
Признательность за оказанную Квазимодо поддержку в кампании против Пастернака подвигла власть впервые за много лет нарушить табу на положительную информацию о решениях Шведской Академии. 29 октября 1959 года «Литературная газета» опубликовала текст поздравительной телеграммы в адрес Квазимодо правления Союза писателей: «Братски приветствуем Вас по поводу полученной Вами награды — Нобелевской премии, на этот раз достойно отмстившей одного из крупнейших поэтов, певца Италии...» Но это стало единственным упоминанием в массовой печати о Нобелевской премии как таковой.46 Уже в появившейся 10 октября статье К. Зелинского никаких намёков на событие, которое привело к сё публикации, нет и в помине. Точно так же в послесловии «Правды» к упоминавшемуся стихотворению «Варвара Александровна» автора именуют как «известного итальянского поэта». О том, что он к тому же нобелевский лауреат, редакция промолчала. То есть давний карантин на тему о нобелевских наградах по литературе был быстро восстановлен и продолжался до 1965 года, когда Шведская Академия объявила о присуждении Нобелевской премии Михаилу Шолохову...
Квазимодо в его антипастернаковской хуле оказался нс единственным среди западных интеллектуалов. Поспорить с ним по этой части с успехом мог бы американский писатель русского происхождения В. В. Набоков, давний недоброжелатель Пастернака. Ещё в 1927 году в рецензии на стихи двух коллег по эмиграции — третьесортных поэтов — он желчно затронул и творчество молодого Пастернака. «Есть в России, — писал он в начале публикации, — довольно даровитый поэт Пастернак. Стих у него выпуклый, зобастый, таращащий глаза, словно его муза страдает базедовой болезнью...» и т.п.47
Столь же нетерпимо он отнёсся к «Доктору Живаго», в немалой степени из-за ревности к успеху романа, пришедшегося как раз на время выхода в свет его «Лолиты». К заочному соревнованию двух бестселлеров 1957-го
мы ещё вернёмся. Здесь же, со слов литературоведа Н.А. Анастасьева, отметим, что в частной переписке Набоков, болезненно переживавший успех собрата по перу, «с самого начала высказывался о „Докторе Живаго" чрезвычайно резко. И, надо признать, после несомненного читательского успеха этого романа в Америке, а особенно после решения Нобелевского комитета (подразумевается Шведская Академия — А.Б.), эти высказывания сделались особенно нетерпимыми». Для иллюстрации Анастасьев привёл отрывок из эпистолы Набокова одному из своих корреспондентов от 12.1.1958: «Я считаю, что фраза „Набоков — это второй Пастернак" — журнальная глупость. Быть может, правильно будет... утверждать, что Пастернак -- лучший советский поэт, как Набоков -- лучший русский прозаик, но тут параллели и заканчиваются...»40
Несмотря на вырванные публичные покаяния, власть продолжала держать Пастернака в тисках жёсткой блокады. Прекратились выплаты гонораров не только за заказанные ранее переводы, но даже за уже вышедшие в свет книги. В театрах снимались с репертуара спектакли по его переводам драм Шиллера и Шекспира, а если продолжали ставиться, то с афиш цензура изымала его имя как переводчика. Переписка контролировалась, иногда изымалась (док. 9.21).
Всё это усугубляло не только его финансовое положение и бытовые проблемы,49 но и причиняло непереносимую душевную боль. Особенно тяжко ему стало зимой.50 16 января 1959 года он отправил Поликарпову отчаянное письмо (док. 9.17). В нём укорял партийного вождя советских литераторов, что, несмотря на проявленное им послушание («я бессовестно врал под Вашу диктовку») и многократные посулы о снятии наложенных епитимий, «мне потом показывали кукиш». Около недели спустя накрывшая поэта безысходность материализовалась в стихотворении «Нобелевская премия».51 Этому крику истерзанной души суждено было обернуться для Пастернака совершенно новой ситуацией в его противостоянии власти, в немалой степени вследствие проявленной им же неосторожности и, с другой стороны, явной недобросовестности со стороны парижского корреспондента английской газеты «Дейли мейл» Энтони Брауна.
Будучи в Москве в качестве туриста, Браун 30 января 1959 года посетил Пастернака в Переделкино. Поскольку он собирался на следующий день возвращаться в Париж, поэт попросил переслать Жаклин де Пруайяр автографы трёх новых стихотворений, которые дополняли готовившийся сборник стихов, и с ними «Нобелевскую премию». По утверждению Е.Б. Пастернака, никаких разрешений на публикацию стихов в газете отец журналисту не давал.52 Это же независимо подтверждает информация чиновника из министерства иностранных дел, оказавшегося по случайному стечению обстоятельств свидетелем передачи Пастернаком своих стихов (док. 9.19).
Тем не менее, 11 февраля стихотворение «Нобелевская премия» появляется на газетной полосе. Публикация сопровождается неосторожным комментарием Брауна, в котором творчество Пастернака последних лет, прежде всего «Доктор Живаго», он оценивает как символ «борьбы одного
человека против диктата жёсткого, не умеющего прощать тоталитарного режима» (док. 9.18).
Лучшего для себя подарка властям трудно было придумать. Уже 20 февраля двумя силовыми ведомствами предпринимается скоординированная акция. Председатель КГБ СССР А.Н. Шелепин направляет в ЦК КПСС развёрнутую информацию о Пастернаке, его контактах, переписке и пр. (док. 9.21). В свою очередь, генеральный прокурор СССР Р. А. Руденко формулирует тем же числом свои предложения, включающие вариант лишения гражданства и высылки из страны (док. 9.22). На заседании президиума ЦК КПСС (док. 9.23) эти инициативы были подкорректированы. Предложение о высылке, судя по всему, поддержки не нашло; во всяком случае, при последовавшей вскоре встрече Пастернака с прокурором (док. 9.24) вопрос об этом не поднимался.
На допрос в прокуратуру поэт был доставлен 14 марта не совсем обычным способом. Вместо того, чтобы направить официальную повестку о явке, ему предложили сесть в подъехавшую автомашину, когда он в Переделкине вышел на традиционную прогулку. Главной темой при допросе стала история с публикацией стихотворения в английской газете. В заключение встречи Руденко пригрозил возможностью уголовного преследования и предупредил об ответственности за разглашение предмета допроса.
Однако определённые выводы из содержания стихотворения, обнародованного «Дейли мейл», власть всё-таки сделала. Свою роль сыграло и согласие Пастернака отказаться от предполагавшегося приглашения посетить приём в шведском посольстве в Москве.53 В обмен ему обещали возобновить выплату гонораров и вновь запустить в производство сборник стихов, задержанный Гослитиздатом в связи с историей передачи романа за рубеж.54 На театральных афишах снова появилась его фамилия как переводчика драм Шиллера и Шекспира.
Тем не менее, карантин вокруг него продолжал сохраняться. Весьма характерна история с попыткой видного шведского слависта из Стокгольмского университета Нильса Оке Нильссона, знатока творчества Чехова, Мандельштама и Пастернака, встретиться весной 1959 года с поэтом. Год назад, ещё до присуждения Нобелевской премии, он виделся с Пастернаком в Переделкино и опубликовал в прессе информацию о своих беседах с ним.55 Эти публикации были сочтены в идеологических кругах как «враждебные нам выступления». Когда он снова, с группой шведских журналистов, приехал в Москву и ещё раз захотел побывать в Переделкине, его, по наводке из посольства СССР в Стокгольме (док. 9.25), перехватили на железнодорожной платформе и, без объяснения причин, заставили вернуться в Москву (примечание 1 к док. 9.25).
Публикация на Западе стихотворения «Нобелевская премия» привлекла недоброе внимание не только в партийных и силовых органах Советского Союза. Не преминул отметиться и упоминавшийся выше недоброжелатель Пастернака Владимир Набоков. 27 декабря 1959 года, менее чем через год после того, как Пастернак запечатлел в стихотворных строках самоубийственное состояние человека, загнанного властью в угол, Набоков, пребывая в благодатном Сан-Ремо, отреагировал на них стихами,
подспудный смысл которых трудно воспринять иначе, как злую пародию на вопль потрясенной души. °
Причина, подвившая Набокова на этот недостойный выпад в адрес опального поэта, очевидна. Как уже упоминалось, Пастернак и Набоков волею случая оказались конкурентами в рейтинговых гонках. «Доктор Живаго» Пастернака и «Лолита» Набокова — оба знаковых их произ™ ведения — начаты были в 1948 году и оба практически одновременно появились на книжном рынке в качестве бестселлеров в 1958-м. Как образно выразилась Стейси Шифф, друг и талантливый биограф семьи Набоковых, в конце 50™х годов романы эти «сцепились в смертельной схватке за высшее место в списке бестселлеров. „Живаго" впервые появился в этом списке в начале октября (1958 г. — А.Б.), когда „Лолита" занимала в нём первое место, через шесть недель „Живаго" обошёл „Лолиту"... Он (Набоков — А.Б.) сдерживал себя как мог, но узнав, что список заказов на „Живаго" в Итакской библиотеке оказался длиннее, чем спи™ сок заказов на „Лолиту", вознегодовал». А Вера Набокова, поддерживая супруга в его праведном гневе, запечатлела в те дни в дневнике следу™ ющее умозаключение, равного которому по абсурдности подобрать едва ли удастся: «Коммунисты преуспели в пропихивании своей низкосортной стряпни в клуб „Лауреатов Нобелевской премии" -- посредством чистого притворства, будто оно (произведение — А.Б.) „незаконно вывезено" из СССР! Массовый психоз идиотов, проводимый прокоммунистически на™ строенными подлецами...». Как резюмировала в заключение биограф, «оба Набоковы были убеждены, что в СССР роман одобрили и там только делают вид, будто осуждают».57
В завершение этой темы вернёмся ненадолго туда, где появились на™ боковские вирши. В Сан-Ремо, нелишне напомнить, скончался Альфред Нобель. По установившейся традиции к 10 декабря, очередной годовщине его кончины, из этого городка на берегу Лигурийского моря в Стокгольм ежегодно поступает груз свежесрезанных цветов. Ими украшается сцена Концерт-холла, на которой король вручает новоизбранным лауреатам заслуженные ими награды, и Голубой зал Ратуши, где тем же вечером назначается нобелевский банкет. В том самом 1959 году, когда чарующие ландшафты Сан-Ремо воодушевили Набокова на очередной поэтический изыск (см. примечание 56), прошло лишь три недели со дня, когда в нобелевскую столицу была отправлена отсюда ожидавшаяся там партия цветов. В их окружении Нобелевскую премию в числе других получил упоминавшийся выше итальянский поэт Сальваторе Квазимодо, один из наиболее заметных участников кампании оплёвывания Бориса Пастернака. Случайно ли присуждение это воспоследовало на следующий год после премии гонимого поэта из Советского Союза? Не было ли в том решении Шведской Академии подспудного желания ублажить партийных бонз со Старой площади и их подпевал из Союза писателей и тем попытаться оберечь Пастернака от новых преследований?..
Скончался Борис Пастернак 30 мая 1960 года. Свела поэта на тот свет раковая опухоль в лёгких. Несомненный вклад тотальной травли, коей подвергался поэт в последние четыре года жизни, в скоротечность кончины
очевиден. Власть прекрасно это осознавала, и похороны великого сына отчизны воспринимала как продолжение своего противостояния ему. Краткое сообщение о смерти появилось лишь в «Литературной газете» в день похорон, без указаний места и времени погребения;58 радио и телевидение не получили разрешения на обнародование печальной информации.59 Рукописные объявления о похоронах, вывешивавшиеся поклонниками поэта на Киевском вокзале, от которого идут электропоезда до Переделкино, срывались поставленными для того людьми, а процедура погребения стала темой для специального донесения в секретариат ЦК КПСС (док. 9.26).
Как в состоянии катарсиса вырвалось на второй день после похорон у поэта Германа Плисецкого, «Поэзию в землю зарыли подонки...» (см. примечание 64 к данной главе).
Несмываемый позор грязной антипастернаковской кампании в полной мере лежит на совести идеологических служб Старой площади. Несомненна персональная ответственность за неё также первого лица страны — Никиты Хрущёва. После вынужденной отставки он понял это и высказал сожаление, что, имея в своих руках все рычаги правления, не воспользовался ими. Определение, которое он предложил для характеристики действий властей как «полицейские меры», дало исчерпывающий диагноз происходившего (док. 9.27).60
Однако сами исполнители «полицейских мер» сожалительных позывов не испытывали и потребностей покаяться перед памятью загубленного ими поэта не проявили. Без малого через два года после его кончины, 26 февраля 1962 года, председатель Государственного комитета Совета министров СССР по культурным связям с зарубежными странами Г. А. Жуков известил ЦК КПСС, что в одной из итальянских газет опубликовано интервью с молодым московским писателем Василием Аксёновым, который позволил себе наречь Пастернака «великим поэтом» и, кроме того, допустил «также ряд других неприемлемых с нашей точки зрения положении».
5 мая 1962 года, с подачи начальника Главлита П.К. Романова, имя Пастернака вновь становится предметом разбирательства в ЦК. Теперь это уже связывается с «апологетической оценкой» творчества поэта Ильёй Эренбургом в его мемуарах «Люди, годы, жизнь» (док. 9.29).
В 1967 году, в рамках подготовки к празднованию 50-летия Октября, в Центральном доме литераторов состоялся поэтический вечер «Страницы истории советской поэзии. Блок, Есенин, Маяковский, Пастернак». Разбору прозвучавшего в зале была посвящена специальная записка из отдела культуры ЦК, адресованная секретариату ЦК КПСС. В записке устроители вечера обвинялись, в частности, в преувеличениях значимости творчества Бориса Пастернака. С осуждением также отмечалось, что «Б. Ахмадулина прочитала два восторженных стихотворения, посвящённых памяти Пастернака», а «в заключение были исполнены музыкальные произведения Б. Пастернака».62 Вскоре после этой записки, добавил Е.Б. Пастернак в своём предисловии к сборнику документов «Пастернак и власть», «было остановлено издание сборника Пастернака в „Искусстве" и рассыпан тираж уже готовой книги».63
Об ещё одном эпизоде борьбы с тенью великого поэта поведала в своих дневниках Л. К. Чуковская. Связан он с поэтическим откликом Анны Ахматовой на кончину поэта:
Умолк вчера неповторимый голос, И нас покинул собеседник рощ. Он превратился в жизнь дающий колос Или в тончайший, им воспетый дождь.
И все цветы, что только есть на свете, Навстречу этой смерти расцвели.
Но сразу стало тихо на планете, Носящей имя скромное... Земли.64
Стихотворение написано в Боткинской больнице, где в то время находилась поэтесса с диагнозом межрёберной невралгии. По записи в дневнике Чуковская впервые услышала стихи 6 июня, когда приехала проведать больную.65 Однако при публикации стихотворения, названного Ахматовой «Памяти Бориса Пастернака», в октябрьском номере журнала «Знамя» за 1964 год ей пришлось, по требованию цензуры, заменить заголовок на менее конкретный — «Смерть поэта» и согласиться на изъятие даты его написания. Подчёркнуто обыденное, уже не раз использовавшееся другими поэтами название, по-видимому, усыпило бдительность цензора, и он не обратил внимания, что стихами, так же названными, Пастернак почти тридцать пять лет назад отозвался на гибель Маяковского.66 Ахматова, внешне подчинившись насилию, попросту переиграла цензуру. Названные так стихи, перекликаясь с прошлым, в ещё большей степени усилили пафос потаённого звучания её поэтического венца на могилу загубленного непросвещённой властью поэта.
Но последнее слово всё-таки осталось за цензурой. При выходе в свет в 1965 года её последнего прижизненного сборника «Бег времени» она обнаружила, что «уже без спросу негодяи подменили даты: вместо 1960-го... в надежде на беспамятность читателей поставлено ,,1957“...»67
Ненавистники Бориса Пастернака не оставляли попыток вытравить из памяти народа имя великого соотечественника...
И здесь исподволь напрашивается сакраментальный вопрос. А кого- то из власть предержащих — не после отставки, как Никита Хрущёв, а из тех, кто продолжал крепко удерживать в руках бразды правления, — не насторожило ли кого-то из них убиение властью и её несчитанными подручными, на виду у всего света, великого поэта, оказавшегося безвинной жертвой тоталитарного режима? Не возникло ли у них чего-то вроде внутренней потребности к самоочищению, дабы проанализировать post factum случившееся и поведать о своём видении, как впредь не допустить нечто подобного?
Оказывается, человек такой нашёлся. Произошло это более одиннадцати лет спустя после кончины Пастернака, когда цековские идеологи, так ничему и не научившиеся, удивили мир ещё одной, не менее топорной, пропагандистской акцией. Избрав на этот раз для заклания Александра Солженицына, удостоенного, как и Пастернак, нобелевской награды (см. главу 11). Сподобился на это министр внутренних дел СССР
Н.А. Щёлоков. Оставил он после себя не лучшие воспоминания,68 но в данном случае, поднявшись над собою, сумел всё же, хотя и с немалой долей нескрываемого цинизма, столь свойственного советско-партийной верхушке, проанализировать уроки антипастернаковского шабаша.
В подготовленной записке «К вопросу о Солженицыне», направленной осенью 1971 года генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, он без экивоков сформулировал своё представление о происходившем во второй половине 50-х годов вокруг Пастернака и его Нобелевской премии. Порекомендовав одновременно не повторять в истории с Солженицыным «те же грубейшие ошибки, которые допустили с Борисом Пастернаком» (док. 9.30). Увы, предостережения эти не пошли впрок. Власть в очередной раз без оглядки наступила на те же, больно бьющие по лбу, вековечные грабли...
В ночь с 9 на 10 ноября 1989 года произошло поворотное для второй половины XX столетия событие. Впервые для любого из желающих распахнулись ворота Берлинской стены, а неделю спустя физически рухнула и она сама. Разрушение этого символа порабощения человека, поистине раковой опухоли послевоенной Европы, сопровождалось звуками виолончельной сюиты Иоганна Себастьяна Баха в исполнении великого музыканта Мстислава Ростроповича, соотечественника Пастернака. Через месяц после того, как в Берлине дал первые трещины материализованный оплот тоталитаризма, в Стокгольме 9 декабря в торжественной обстановке был ампутирован один из его метастазов. В этот день на традиционном для нобелевского фестиваля приёме, организуемом накануне дня вручения премий в парадном зале Шведской Академии, была поставлена окончательная точка на коллизии 31-летней давности. Постоянный секретарь Шведской Академии Стуре Аллен передал золотую медаль лауреата Нобелевской премии Бориса Пастернака его сыну.
Этой церемонии предшествовала инициатива шведского посла в Москве Эрьяна Бернера, обратившегося в Шведскую Академию с предложением дезавуировать отказ Пастернака от присуждённой награды как сделанный недобровольно, под неприкрытыми угрозами со стороны власти. Такая ситуация для нобелевских учреждений была не внове. В 1939 году отказниками вынужденно стали немецкие учёные- химики Адольф Бутенандт и Рихард Кун и биолог Герхард Домагк; после присуждения в 1936 году Нобелевской премии мира узнику нацистского концлагеря Карлу Осецкому Гитлер объявил нобелевские награды вне закона и запретил подданным Рейха получать их. Потому Королевской академии наук не составило труда констатировать в этой истории очевидные признаки насилия и выдать всем троим их лауреатские дипломы и золотые медали.70 К такому же решению не замедлила прийти в 1989 году и Шведская Академия.
1 декабря 1989 года на открытии в Московском музее изобразительных искусств выставки «Мир Пастернака» посол Бернер передал для экспонирования диплом лауреата Нобелевской премии.71 Золотую медаль Шведская Академия решила передать лично в руки сына покойного лауреата, в рамках торжественных мероприятий нобелевского фестиваля того же
года. На церемонии вручения Стуре Аллен чётко сформулировал в своём выступлении наличествовавшие признаки насилия, которые по своей сути ничем не отличались от того, что имело место ровно полвека назад в условиях гитлеровской Германии.
И снова, как полмесяца назад у Берлинской стены, зазвучали божественные напевы виолончели специально приехавшего в Стокгольм Мстислава Ростроповича. И снова это были торжественно-темпераментные аккорды сюиты Баха. Будто музыкант перекинул зримую звуковую дорожку между символикой двух внутренне связанных событий: разрушением Стены, отождествлявшей бесчеловечность тоталитарной власти, и восстановлением чести и достоинства великого поэта, безвинной жертвы 79 тоталитаризма.
Перед исполнением сюиты 10 декабря с площадки знаменитой лестницы Голубого зала стокгольмской Ратуши, во время традиционного нобелевского банкета, Ростропович сказал собравшимся несколько слов. «На этом великолепном празднике, — говорил он, — мне хочется напомнить вам о великом русском поэте Борисе Пастернаке, который при жизни был лишён права получить присуждённую ему награду и воспользоваться счастьем и честью быть лауреатом Нобелевской премии».73
И в завершение повествования о жизненной судьбе великого русского поэта позволю себе привнести ещё одно коснувшееся его напоминание. На этот раз прямо противоположного, поистине фантасмагорического свойства. Что прозвучало без малого полвека спустя после его кончины и привидеться при жизни не могло бы ему даже в самом страшном сне.
Плодовитый публицист С. Г. Кара-Мурза в очередном сумбурно многословном опусе попытался, вослед некоторым из своих предшественников, обосновать историческую вину евреев во всех бедах России. На роль одного из подобных иудейских злоумышленников он сподобился предложить персону Бориса Пастернака, конкретно ему предъявив счёт за общенародный грех отчизны нашей, за который в принципе каждый из нас в ответе, — за сталинщину.74 Ошеломив читателя голословной констатацией, будто «первыми концептуальными творцами культа Сталина были в 1934—1935 гг. Исаак Бабель и Борис Пастернак».75 Не выказав ни единого аргумента, хотя бы спорного, пнул обе жертвы тоталитарного режима, — как бы походя. Для счёта, если воспользоваться похотливым сленгом сластолюбивого пошляка. Не посчитав даже за необходимость хотя бы словом прояснить, отчего этот бред он увязал именно с перечисленными годами, пограничными для надвигавшейся эпохи Большого террора, а не с иными, более отвечавшими истинным годам зарождения кровавого культа вождя...
Примечания к главе 9
«Artes», № 1, 1983, s. 112.
Появившаяся возможность ознакомиться с документацией Нобелевского комитета по литературе до 1953 г. включительно даёт пищу для размышлений,
связанных с номинированием Пастернака в течение первых пяти послевоенных лет. Боура, блестящий знаток его творчества, выглядит в качестве номинатора русского поэта более чем уместно.* Рекомендуя два года подряд своего протеже, он, видимо, рассчитывал на быстрый успех направлявшихся им предложений. Ламм, хотя и не являлся славистом, с поэзией Пастернака мог познакомиться по имевшимся переводам его стихов и, как голосующий член Шведской Академии — учреждения-наделителя литературных премий, соответственно, поддержать при обсуждениях 1946 и 1947 гг. инициативу авторитетного английского слависта. Оттого, будучи, вероятно, информированным, что номинация от Боуры в 1948 г. в комитет не пришла,** решил перед завершением кампании номинирования выдвинуть кандидатуру Пастернака от своего имени.*** По аналогичным обстоятельствам в 1950 г. в Нобелевском комитете появилось его второе представление поэта из Москвы.**** В том же 1950 г. Ламм скончался. Боура же, утвердившись, надо думать, в мысли о бесполезности дальнейших настояний, прекратил направлять в Стокгольм свои предложения. Так возник семилетний перерыв, до 1957 г. включительно, в течение которого кандидатура Пастернака не фигурировала в списках номинантов Нобелевского комитета.***** Но когда, после присуждения в 1968 г. премии поэту, последний оказался на родине в центре скандала, Боура стал первым в ряду английских интеллектуалов, кто подписал в адрес СП СССР телеграмму, в которой осуждались гонения на «писателя, почитаемого всем цивилизованным миром» (см. док. 9.13-Ш).
* Именно Боура, первый номинатор Пастернака в 1946 г., упоминался в 1949 г. в скандальной статье А. К. Тарасенкова. Декларируя, что «Пастернака поддерживают враги советского народа», в качестве такового представил маститого поэта и слависта в следующем пассаже: «Английский профессор О.М. Боур,... говоря о поэзии Пастернака, просто захлёбывается от восторга. „Замечательная восприимчивость", „великий талант передачи ощущений", „динамическое восприятие жизни", „могучий поэт русского мира" — такими выражениями переполнена статья достопочтенного профессора в „Британском союзнике" № 5, за 1946 год» (еженедельник министерства информации Великобритании, выходивший в Москве в период войны и в первые годы по её завершении — А.Б.); «Знамя», № 10, 1949, с. 168.
** По информации, полученной от исполнительного директора Нобелевского фонда М. Сульмана, М. Ламм с 1948 г. и до кончины в 1950 г. состоял официальным инспектором Нобелевской библиотеки при Шведской Академии. Потому для него не составляло труда быть в курсе поступавших номинаций и, при отсутствии среди них предложений по интересовавшим его персоналиям, успеть вовремя подготовить свои представления.
*** Косвенно подтверждает вероятность изложенного допущения следующее любопытное совпадение. В 1948 г. Ламм, помимо Пастернака, выдвинул ещё одну кандидатуру — израильского писателя Шмуэля Агнона, которого в 1947 г., а затем в 1949-м, номинировал профессор философии Еврейского университета в Иерусалиме Хуго Бергман. В 1948 г. его номинации в Нобелевском комитете не оказалось, и Ламм, как в случае с Пастернаком, решил подстраховать кандидатуру Агнона, получившего в итоге нобелевскую награду в 1966 г.
**** Здесь уместно добавить, что подобного рода подстраховки не чужды были и комитетам по разделам научных наград. Один из примеров такого рода — выдвижение председателем комитета по химии В. Пальмером на Нобелевскую премию 1930 г. немецкого учёного К. Боша. До того, начи-
ная с 1916 г., его кандидатура неоднократно предлагалась германскими коллегами, но в 1930 г. никто из них его не номинировал (см. главу 3).
***** qm^ также примечание 1 к док. 9.1.
Напр.: Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997; О. В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. — М.: Либрис, 1992.
Удивляться такому странному умолчанию в общем-то оснований нет. Нобелевскую премию Хемингуэй получил в 1954 г. не просто за «повествовательное мастерство», но и за то, что мастерство это он «в очередной раз продемонстрировал» конкретно повестью «Старик и море». Такой формулой присуждения Шведская Академия в очередной раз пришла в противоречие со вкусами партчиновников из отдела культуры ЦК КПСС, на взгляд которых повесть представлялась «натуралистической и бескрылой» (см. док. 3.33).
Французский перевод романа «Доктор Живаго» вышел в июне 1958 г., английский — в августе, датский, немецкий, шведский — осенью того же года.* Русский перевод вышел в издательстве Мутона (Голландия) в августе 1958 г., перед самым завершением рассмотрения в Нобелевском комитете кандидатур на премию этого года. «Так, — писал Е.Б. Пастернак, — разрешилась неестественная ситуация, которая затрудняла решение Нобелевского комитета: мировая известность при отсутствии издания русского текста... Книга не поступила в продажу. Часть тиража была роздана посетителям Всемирной выставки в Брюсселе.** По слухам, советские представители вывезли с выставки некоторое количество книг, которые потом выдавались „для ознакомления членов ЦК“ во время нобелевского скандала. Всего было отпечатано немногим более 500 экземпляров».***
* «Континент», 95, № 1, 1998, с. 237.
** Б. Пастернак писал в Париж П.П. Сувчинскому 14.9.1958: «Правда ли что Д[октор] Ж[иваго] вышел в оригинале? Будто его видели путешественники на выставке в Бр[юсселе]»; см: Вадим Козовой. Поэт в катастрофе. — М.: Гнозис, 1994. С. 250.
*** «Новый мир», № 1, 1992, с. 151.
В Москве о завершении Пастернаком романа многие знали ещё в 1956 г., а некоторые уже сумели прочесть его в рукописи. Среди последних был недавний узник ГУЛАГа писатель В.Т. Шаламов. Вот как оценивал он летом 1956 г. свои впечатления от прочитанного в письме недавнему товарищу по заключению, в то время ссыльнопоселенцу на Колыме А.З. Добровольскому: «...всё, что с нами было, не прошло для него (Пастернака — А.Б.) бесследно, и знамя большой русской литературы он смог держать высоко. Если бы Вы читали его роман, его гениальный роман, Вы увидели бы, что все эти вопросы подняты и ответы утверждаются с толстовской силой...»*
О мере популярности романа в мире свидетельствует, в частности, следующая справка. Известный американский издатель Андре Шиффрин, многолетний директор издательства «Пантеон», поведал в своей книге, что в 1957 г. были приобретены «права на один непростой для восприятия русский роман... Первый тираж составил четыре тысячи экземпляров. Присуждение его автору, Борису Пастернаку, Нобелевской премии превратило „Доктора Живаго" во всемирный бестселлер... В итоге было распродано более миллиона экземпляров в твёрдой обложке и ещё пять миллионов — в мягкой».**
* «Знамя», №6, 2001, с. 142.
** А. Шиффрин. Легко ли быть издателем. — М.: Новое литерат. обозрение, 2002. С. 44.
А. Камю. Избранные произведения. — М.: Панорама, 1993. С. 401-420.
Как поведал 9.12.1999 в телефонном интервью славист из Гетерборга Эрик Местертон, участвовавший в 1958 г. в экспертизе номинации Пастернака, при формулировании обоснования присуждения премии члены Нобелевского комитета преднамеренно не упоминали название романа, «чтобы не раздражать Москву», хорошо понимая возможные последствия (см. также примечание 14 к данной главе).
Публикациям выдержек из «писем трудящихся» была отдана, в частности, целая полоса «Литературной газеты» за 1.11.1958. Поскольку роман в Советском Союзе был запрещён и прочесть его могли только единицы, тогда же родился в народе хлёсткий слоган: «Пастернака не читал, но о нём всё-таки выскажусь».
Ивинская, с. 260.
Подразумеваются произведения Ф.В. Гладкова «Цемент» (1925) и Н.А. Островского «Как закалялась сталь» (1932-34).
А. Камю, с. 410. Свои «Шведские речи» с дарственной подписью Камю летом 1958 г. прислал Пастернаку.*
* Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 701.
«Агитатор», №22, 1958, с. 63. К процитированному полезно добавить, что «фашиствующий» Камю был активным участником движения Сопротивления во время нацистской оккупации Франции, в среде французских интеллектуалов пользовался широкой известностью, а присуждённую ему Нобелевскую премию в стране приветствовала пресса самых различных политических оттенков.
О предыстории решения Шведской Академии рассказал 9.12.1999, отвечая на вопросы автора, Эрик Местертон, один из активных свидетелей его принятия. Летом 1958 г. он встречался в Москве с Пастернаком* и сделал запись его голоса.** По возвращении в Стокгольм секретарь Шведской Академии Эстерлинг посоветовался с ним, следует ли, с учётом политической обстановки в Москве, присуждать Нобелевскую премию русскому поэту, на что Местертон дал утвердительный ответ. В дальнейшем его долго мучила мысль, не оказался ли он одним из невольных виновников безвременной кончины Пастернака. Будучи в 1962 г. в Ленинграде, спросил у Ахматовой, желал ли тот Нобелевскую премию. Ответ был недвусмысленным: «Да, он хотел этого выше всего».***
Не исключено, что Местертон встретился с Пастернаком в качестве негласного эмиссара Нобелевского комитета. Так же, как он в 1962 г. побывал у Ахматовой, а Артур Лундквист — у Паустовского (см. главу 10).
* По свидетельству Евгения Пастернака, запись Местертоном голоса Бориса Леонидовича — единственная из сохранившихся на сегодняшний день.
** Эту фразу Местертон в беседе с автором произнёс по-русски.
15 Жена Вс. Иванова Татьяна Владимировна вспоминала: «Пастернак спрашивал у нас совета: Федин дал ему два часа срока на размышление для отказа от премии. Всеволод сказал: „Поступай так, как сам находишь нужным. Никого не слушай. Я тебе вчера твердил (во время прихода супругов Ивановых к Пастернаку поздним вечером 23 октября с поздравлениями по случаю получения премии — А.Б.) и сегодня ещё повторю: «Ты — лучший поэт эпохи. Заслужил
любую премию»".* В ответ Пастернак воскликнул: „Тогда я пошлю благодарственную телеграмму". Всеволод улыбнулся: „Вот и отлично!"»**
В семье Ивановых тонко чувствовали гениальность друга и соседа по переделкинской даче. Приводимые слова главы семьи адекватно отразили его искреннее преклонение перед пастернаковской поэтикой. Сын Ивановых Вячеслав Всеволодович, ныне маститый лингвист и филолог, академик РАН, без малого полвека спустя поделился с корреспондентом газеты «Известия» (2.8.2003, с. 3) воспоминаниями о разговоре с поэтом незадолго до его смерти. Пастернак попытался образно разъяснить своё понимание усложнённости собственных стихов. Что, на его взгляд, «он занимался в искусстве тем, чем занимается наука: описывает не действительность, как она есть, ведь она закрыта занавесом, а движение этого занавеса, которое каким-то образом связано с тем, что скрыто за ним...» От себя Вячеслав Всеволодович добавил, что сказанное Пастернаком можно интерпретировать как стихийную аналогию вероятностного понимания картины мира, то есть как глубинное соответствие его поэтики и фундаментальных квантово-физических представлений.
* В сб. «Воспоминания о Борисе Пастернаке». — М.: Слово, 1993. С. 255.
16 Из дневника К. И. Чуковского: «1-е сентября 1956. Был вчера у Федина. Он сообщил мне под большим секретом, что Пастернак вручил свой роман „Доктор Живаго" какому-то итальянцу, который намерен издать его за границей... А роман, как говорит Федин, „гениальный". Чрезвычайно эгоцентрический, гордый, сатанински надменный, изысканно простой и в то же время насквозь книжный — автобиография великого Пастернака (Федин говорил о романе вдохновенно, ходя по комнате, размахивая руками, — очень тонко и проницательно, — я залюбовался им...). Заодно Федин восхищался пастернаковым переводом „Фауста", просторечием этого перевода, его гибкой и богатой фразеологией, „словно он всего Даля наизусть выучил".* Мы пошли гулять — и у меня осталось такое светлое впечатление от Федина, какого давно уже не было».**
* Подобной же двойственностью в отношении к творчеству Пастернака — одного для официального озвучивания в присутствии власти и прямо противоположного наедине с собою или в общении с человеком, которому доверяешь, страдал и генеральный секретарь СП СССР А. А. Фадеев; см. примечание 48 к главе 4 и сноску *** к нему.
** В сб. «Воспоминания...», с. 270-271.
z Опубликовано в журнале «Новый мир», №2, 1990, с. 149. В связи с последней цитируемой фразой нелишне напомнить, что скончался Пастернак менее чем через два года после даты отправки письма.
В сб. «Воспоминания...», с. 277. К.И. Чуковский давно восхищался Пастернаком как блестящим поэтом и высококультурным человеком. Ещё в 1924 г. он писал сыну Николаю, увлёкшимся в те времена стихотворством: «Теперь большим поэтом может быть только тот, кто широко образован (как Блок или Гумилёв, Пастернак или Ходасевич)»...* Компания, в среде которой упомянут молодой тогда Пастернак, говорит сама за себя...
* «Знамя», № 1, 2004, с. 143.
Невольным свидетельством, насколько противоестественным лично для Слуцкого было насильственное его участие в антипастернаковских выступлениях, могут послужить слова известного литературоведа Д.Д. Благого, произнесённые за год с лишним до упоминаемого писательского форума. На партсобра-
нии в Институте мировой литературы АН СССР, как для него само собою разумеющимся, он затронул 20.6.1957 обоих поэтов в единой связке. Клеймя университетскую молодёжь за тяготение к поэзии, находящейся вне рамок социалистического реализма, он упомянул и поэзию Пастернака.* И вслед за этим закончил свою мысль так: «...да ещё Слуцкого, стихи которого вызывают у меня омерзение».**
См. примечание 4 к док. 10.30.
* ЦАОДМ, фонд 2472, опись 1, ед. хр. 18, л. 74.
Мучившее его Слуцкий почти сразу после того собрания выразил в таких стихотворных строках:
Уменья нет сослаться на болезнь, Таланту нет не оказаться дома. Приходится, перекрестившись, лезть В такую грязь, где не бывать другому...*
Вновь к тому же постыдному случаю он вернулся в 1964 г.:
...Где-то струсил. И этот случай, Как его там не назови,
Солью самою злой, колючей
Оседает в моей крови.
Солит мысли мои, поступки, Вместе рядом ест и пьёт, И подрагивает, и постукивает, И покоя мне не даёт.**
Поэт Григорий Поженян, друг Слуцкого, впоследствии писал, что его многие годы «мучил грех» и «врачи подозревали, что его выступление на том позорном собрании стало причиной для неизлечимой душевной болезни». Окончательно доконала поэта смерть в феврале 1977 г. жены, самого близкого ему по душевному складу человека; как рассказал литературовед Ю.Л. Болдырев, многолетний друг и комментатор его творчества, «в два с половиной месяца он в нескольких толстых тетрадях выговорил всё, что осталось сказать людям, и ушёл в болезнь, в молчание, в тьму — на девять страшно долгих лет».*** Кстати, Поженян в той же газетной статье упомянул и о председательствовавшем на том «позорном собрании»: «Сергей Сергеевич Смирнов вечно маялся и много раз при встрече со мной, особенно в застолье, — казнился, не скрывая, что стыдится за содеянное».****
Борис Слуцкий, Собрание сочинений. Т. 1. — М.: Художественная литература, 1991. С. 306; посмертно впервые опубликовано в журнале «Знамя», № 1, 1988.
* Там же, т. 2, с. 40.
** «Огонёк», №20, 1989, с. 26.
*** «Советская культура», 13.10.1988, с. 6.
Через три с половиной десятилетия после этих приснопамятных событий в прессе появились сведения, что лично Леоновым безуспешно занимался секретарь СП СССР К. В. Воронков. В ответ на его уговоры высказаться против Пастернака шестидесятилетний писатель отпарировал: «У меня уже не осталось времени замаливать грехи».*
* «Известия», 20.1.1993, с. 7.
Несмотря на подчёркнуто бравурный стиль записки Поликарпова, сам он, присутствуя на собрании, не выглядел уверенным в правильности заранее отштампованного решения. Глухую оппозицию представлял не один Кирсанов. О том же свидетельствовало немалое число из присутствовавших на собрании, предпочитавших проводить время не в зале, а в буфете и коридорах. Как вспоминал поэт К. Я. Ваншенкин, сам Поликарпов «в какой-то момент засомневался в целесообразности этого акта». Внезапно покинув своё место в президиуме, он перехватил нескольких блуждавших вне зала участников, завёл в отдельный кабинет «и тут же, не приглашая садиться, спросил: „Так нужно исключать или нет?"» Сам он, продолжил Ваншенкин со слов А.Т. Твардовского, «не мог хотя бы приостановить события и отправился звонить Суслову,* пославшему его, а по дороге для большей уверенности поинтересовался мнением ещё нескольких писателей. Суслова на месте не оказалось, и Поликарпов вернулся в зал, где дело шло к концу».**
* Секретарь ЦК КПСС, непосредственный начальник Поликарпова.
** «Вопросы литературы», №2, 1990, с. 162-163.
«Знамя», №8, 1989, с. 179-180.
Как многие другие представители советской творческой интеллигенции, Твардовский немало лет страдал этой болезнью, которая в итоге помогла ему рано сойти в могилу.
Е.Б. Пастернак, с. 705.
Жена и сын Пастернака одинаковы в воспоминаниях о реакции поэта на присылку врача. Первая говорит: «Я ей сказала: ваши предосторожности излишни, он не собирается покончить с собой, а как раз наоборот».* Второй дополняет: «Он иронизировал по поводу присланного ему по распоряжению ЦК врача, который дежурил в доме во избежание попытки самоубийства».** Врач пробыл в доме Пастернака три недели.
В сб. «Воспоминания...», с. 223.
* Е.Б. Пастернак, с. 705.
/ «Через несколько лет... Ольга Ивинская рассказала нам, что обрушилась в тот день на Пастернака с упрёками в легкомыслии и эгоизме. „Тебе ничего не будет, а от меня костей не соберёшь", — сказала она ему по телефону. Её тогда очень напугал отказ в издательстве дать ей работу. Эти упрёки переполнили чашу его терпения».*
* Е.Б. Пастернак, с. 704.
«Континент», 95, № 1, 1998, с. 242; оригинал хранится в РГАЛИ, фонд 379.
Не исключено, что такой эпитет в устах Семичастного не случаен и имеет в своей основе конкретную подоплёку. Откликаясь в 1956 г. на самоубийство А. А. Фадеева, Пастернак написал трёхстишие. Оно, естественно, нигде не публиковалось, но широко ходило в списках.* Возможно, эти стихи оказались известными Семичастному или спичрайтерам, составлявшим ему текст доклада, и, таким образом, прозвучавшие с трибуны сравнения были как бы ответными на то, двухлетней давности, стихотворение. Хотя не менее вероятно, с учётом прозвучавших в 1999 г. откровений здравствовавшего Семичастного (см. примечание 3 к док. 9.10), что они целиком на совести докладчика. У хамской образности слов Семичастного, правда, имелся предшественник, о котором, возможно, комсомольский вождь и не догадывался. На волне разнузданной антикосмополитической истерии 1949 г. в докладе «Проблемы советской поэзии
(итоги 1948 года)», озвученном на собрании поэтической секции СП СССР начинающим поэтом М.К. Лукониным, тот позволил себе такой анализ творчества старшего коллеги по поэтическому мастерству: «Пастернак удовлетворялся и дорожил только тем, что его признавал заграничный выродившийся хлам. Его подбирали всегда наши враги, чтобы противопоставить нам же. Всю жизнь в нашей поэзии он был свиньёй под дубом».**
Коснувшись стихов на смерть Фадеева, литературовед Н.Б. Иванова почти полвека спустя обнаружила некоторые соответствия, которые до того не привлекали ничьего внимания. «Их ритм и метр, — комментирует она, — система рифмовки полностью соответствуют стихам 1936 года: „Мне по душе строптивый норов.. .“»*** Эти строфы она непосредственно увязывает с периодом имевшихся у Пастернака контактов со Сталиным, а конкретнее — с моментом подготовки и отсылки им в начале декабря 1935 г. письма в адрес вождя, в котором он просил поспособствовать освобождению из застенков НКВД попавших под арест мужа и сына А. А. Ахматовой. Положительный исход его заступничества не заставил себя долго ждать. «Письмо, — предполагает Иванова, — сочиняется тогда, когда стихи, появившиеся затем в „Известиях", скорее всего уже написаны, или висят на кончике пера,... или бродят в сознании — во всяком случае, между письмом и стихотворением... — не более десяти дней».**** Все эти изыскания понадобились ей, чтобы обосновать чувство внешней незащищённости поэта в конце 50-х гг. Это время, «которое его не только радовало, а во многом остерегало и тревожило, как оказалось, недаром, — нанесло ему смертельный удар».***** Противопоставляя, тем самым, «оттепельным» хрущёвским временам 30-е годы, когда, по вероисповедальной мотивации Пастернака, сам Сталин не чурался общения с ним и прислушивался к его просьбам.
Культ личности забрызган грязью,
Но на сороковом году
Культ зла и культ однообразья
Ещё по-прежнему в ходу.
И каждый день приносит тупо,
Так что и вправду невтерпёж, Фотографические группы Одних свиноподобных рож.
И культ злоречья и мещанства
Ещё по-прежнему в чести,
Так что стреляются от пьянства, Не в силах этого снести.
Опубликовано: Е. Б. Пастернак, с. 678-679.
* «Звезда», № 3, 1949, с. 184-185.
** Мне по душе строптивый норов
Артиста в силе; он отвык
От фраз и прячется от взоров.
И собственных стыдится книг... и т. д.
См.: Н.Б. Иванова. Пастернак и другие. — М.: ЭКСМО, 2003. С. 435. **** Там же, с. 417.
***** Там же, с. 434.
По сведениям Н.Б. Ивановой идея насильственной высылки Пастернака из страны принадлежала Н.М. Грибачёву и С. В. Михалкову.* Французский кор-
респондент Пастернака, молодой славист Жаклин де Пруайяр, которую поэт на русский манер иногда называл Жаклин Яковлевной, в предисловии к сборнику полученных от него писем писала в 1991 г., останавливаясь на том значении, которое он придавал быстрейшему выходу в свет романа «Доктор Живаго»: «Он считал это своим долгом; чтобы выполнить его, он был готов на любые жертвы — кроме изгнания из родной страны».**
Н.Б. Иванова, с. 413.
* «Новый мир», № 1, 1992, с. 127.
Например, «Воспоминания...», с. 223-224; Е.Б. Пастернак, с. 797; О.В. Ивинская, с. 281. То, что такие пересуды со стороны Пастернака были малосерьёзными, подкрепляется, в частности, репликой Ивинской, что насильственное отлучение от родины, «с его любовью к многолетнему укладу, несомненно убило бы».*
~ Ивинская, с. 283.
«Новый мир», № 1, 1992, с. 137.
«Знамя», №7, 2003, с. 132.
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 69, л. 129.
Ивинская, с. 326.
На сопроводительном письме Жукова (док. 9.14) имеется канцелярская запись, что Поликарпов ознакомился с документом 10.11.1958, то есть через шесть дней после его поступления в ЦК КПСС и визы Суслова. Не может быть сомнений, что руководитель отдела культуры прочёл записку о беседе с индийским послом в тот же день, то есть 4 ноября, а запись появилась на документе уже впоследствии, перед сдачей его в архив.
3/ Ивинская, с. 326-327.
Исайя Берлин. История свободы. Россия. — М.: Новое литерат. обозрение, 2001. С. 450.
Эльза Триоле, родная сестра Лили Брик и жена известного французского писателя Луи Арагона, в статье о Маяковском и Пастернаке в парижском еженедельнике «Les lettres franchises» за 3-9 июля 1958 г. писала, что пастернаковского романа в иноязычном издании не читала и читать будет только в оригинале. В заключение она резюмировала, что публикация «Доктора Живаго», «по всей вероятности, повредит его автору, но не родине автора».*
* См. Вадим Козовой. Поэт в катастрофе. — М.: Гнозис, 1994. С. 237.
«Знамя», №7, 2001, с. 134. К процитированной фразе нелишне добавить, что тяготение к амплуа «убийцы» у Поликарпова проявилось задолго до проведения им, на правах заведующего отделом культуры ЦК КПСС, антипастернаковской акции. Прославиться на этом поприще он успел, заняв в июле 1951 г. кресло директора Московского педагогического института имени Ленина. Свой приход в новый для него коллектив директор ознаменовал оперативным изгнанием из института 15-ти ведущих преподавателей. Используя при этом для обоснования увольнения такие экзотические формулировки, как, например, — «за протаскивание в преподавательской работе буржуазного национализма и еврейского шовинизма». Даже в те тяжкие для творческой интеллигенции времена столь масштабные мероприятия, направленные против высококвалифицированных сотрудников учебного заведения, встретили дружное осуждение. Министерство просвещения РСФСР, признав действия новоназначенного директора как чрез-
мерные, обратилось за помощью к председателю СМ РСФСР А.М. Пузанову. Тот переадресовал письмо в ЦК ВКП(б), а оттуда оно попало на рассмотрение в МГК ВКП(б). Руководство же горкома партии в своей объяснительной записке констатировало, что новый директор «ведёт правильную линию по укреплению кадров педагогического института». А Поликарпов при столь могучей поддержке вослед избавился от ещё 23 преподавателей, которых уличил в жалобах на него...*
* «Кентавр», № 11-12, 1992, с. 69-70.
Пастернак и Ивинская были в отделе культуры ЦК КПСС 1.11.1958, когда подборка протестных телеграмм (док 9.13) уже имелась у Поликарпова, но о них он, естественно, умолчал, ограничившись демонстрированием «ругательного отзыва» С. Квазимодо.
15.9.1958 в Москве состоялась вторая встреча советских и итальянских поэтов (первая прошла в октябре 1957 г. в Риме). Приехавший в числе других гостей Квазимодо участия в ней, однако, принять не смог. В тяжёлом состоянии он попал в Боткинскую больницу, где провёл более полугода.*
* «Литературная газета», 28.3.1959, с. 4.
«Правда», 15.2.1960, с. 2. Вот как в стихотворении Квазимодо описывал своё состояние:
Я болен тяжело. Да, это я
Могу здесь умереть с минуты на минуту.*
* Перевод с итальянского яз. Г. Брейтбурда.
С. Квазимодо. «Моя страна — Италия». — М.: ИЛ, 1961; он же: «Избранная лирика». — М.: Молодая гвардия, 1967. Вскоре после выхода первого сборника стихов на русском языке, 11-15 марта 1962 г. во Флоренции прошёл конгресс Европейского сообщества писателей, среди участников которого был переводчик итальянского поэта на русский язык Г. Брейтбурд. Там он встретился с коллегой из Стокгольма Андерсом Эстерлингом, постоянным секретарём Шведской Академии, переводившим Квазимодо на шведский язык, и между ними произошёл обмен изданиями. Этот, казалось бы, малозначащий эпизод удостоился особого упоминания в официальном отчёте руководства советской делегации на конгрессе для ЦК КПСС.* Что лишний раз подчёркивает, сколь знаковой для партчиновников из отдела культуры ЦК стала фигура этого поэта после оказанного им содействия в «деле Пастернака».
* РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 142, л. 46.
Вот два взаимоисключающих высказывания критика об одном и том же лице, с интервалом в полтора года. Апрель 1958: «Читая выступления... Квазимодо и других участников римской дискуссии,... создаётся впечатление, что они хотят говорить о поэзии как о такой деятельности избранных, к которым неприложимы обычные мерки и критерии и которая должна пользоваться своего рода дипломатической экстерриториальностью в отношении политики и требований общества».* Ноябрь 1959: «Замечательная черта, которая всегда отличала... Квазимодо как поэта, — это острое чувство современности... Повторяю, острое чувство современности с её борьбой — вот что всегда было присуще Квазимодо, страстному полемисту в стихах и в статьях».** Столь резкая смена ориентиров в высказываниях о творчестве итальянского поэта случайностью для Зелинского не стала. Год назад, как и Квазимодо, он оказался в авангарде антипастернаковской кампании и теперь отдавал долги нежданному заочному союзнику. А осенью 1958 г. критик отличился яростными нападками не только
на Пастернака, но и на тех, кто поддерживал его в самые тяжёлые дни. Выступая 20.11.1958 на заседании партбюро Института мировой литературы АН СССР, где обсуждалось его заявление с обидами на коллег за остракизм по отношению к нему, он, в частности, возгласил: «Меня упрекают, что я зря упомянул об окружении Пастернака. Но я не зря говорил о них. Семья Ивановых*** прямым образом виновна в падении Пастернака. Эти люди отговорили Пастернака отклонить премию. То есть они ответственны за нечистоплотное поведение Пастернака. И из этого следует сделать выводы».****
* «Иностранная литература», №4, 1958, с. 201.
** «Литературная газета», 10.11.1959, с. 4.
*** Писатель Вс.В. Иванов и его сын — литературовед Вяч.Вс. Иванов.
**** ЦАОДМ, фонд 2472, опись 1, ед. хр. 19, л. 115.
Правда, Вера Инбер во вступлении к подборке стихов Квазимодо в январском номере журнала «Иностранная литература» за 1960 г., приуроченной к известию о Нобелевской премии, тоже продублировала текст правления Союза: «На этот раз лавры увенчали действительно достойного».*
* «Иностранная литература», № 1, 1960, с. 78.
4/ Н. А. Анастасьев. Владимир Набоков. Одинокий Король. — М.: Центрполиграф, 2002. С. 495-496. Пассаж этот появился на страницах выходившей в 20-х гг. в Берлине ежедневной русскоязычной газеты правокадетского толка «Руль»; до гибели в 1922 г. от руки фанатика-монархиста из эмигрантской среды издавал газету вместе с И. В. Гессеном отец писателя В. Д. Набоков.
Там же, с. 416.
Метод лишения литературных заработков, за 12 лет до «дела Пастернака», власть успешно испробовала на Анне Ахматовой и Михаиле Зощенко, вычеркнув их после приснопамятного партийного постановления* из литературы, а Зощенко через голодные обмороки довела до преждевременной кончины. Те же способы «приручения» были использованы в отношении поэта Г. Б. Плисецкого, автора проникновенных стихов в память Пастернака (см. примечание 64).
* См. главу 4.
«Я переступил порог нового года с самоубийственным настроением и гневом».* * См. док. 9.17.
Я пропал как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет, А за мною шум погони, Мне наружу ходу нет...
Тёмный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно,
Путь отрезан отовсюду,
Будь что будет, всё равно.
Что же сделал я за пакость,
Я — убийца и злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.
Но и так, почти у гроба,
Верю я, придёт пора —
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.
Б. Л. Пастернак. Собрание сочинений. Т. 2. — М.: Художественная литература, 1889. С. 128; по свидетельству О. В. Ивинской стихотворение написано 20.1.1959?
* Ивинская, с. 345-347.
Е.Б. Пастернак, с. 713, и устное сообщение автору.
Поиск письменных свидетельств о приглашении Пастернака в шведское посольство, предпринятый по просьбе автора в Стокгольме, где хранятся посольские архивы, положительных результатов не дал. Неудачу поиска можно объяснить только одним — такое приглашение из посольства в адрес Пастернака не направлялось. Посол Швеции в Советском Союзе Рольф Сульман отлично понимал ситуацию, сложившуюся вокруг поэта. Не желая её усугублять, он, по всей вероятности, предварительно прозондировал в устной форме в МИД СССР возможную реакцию внешнеполитического ведомства на такую инициативу. Эта реакция, скорее всего, была уклончивой в том смысле, что Пастернак, мол, после всего случившегося едва ли согласится на такой визит и т. п. Одновременно Пастернака проинформировали, что если всё же он получит приглашение, то следует от него отказаться под любым предлогом, а ему за это облегчат его материальное положение.*
* Практика предварительного прощупывания отношения властных структур к приглашению того или иного советского гражданина на проводимые в посольствах мероприятия была в советские времена общепринятой. В качестве такого примера можно привести историю с приглашением в шведское посольство в 1947 г. на приём в его честь композитора С.С. Прокофьева (см. примечание 8 к главе 4).
Е.Б. Пастернак, с. 716; упомянутый сборник «Стихотворения и поэмы» вышел в Гослитиздате в 1961 г., после кончины Пастернака. Текст издания, готовившегося к выходу в свет в 1958 г., успел пройти сверку, но с началом «нобелевского» скандала его набор был рассыпан.*
* Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. — М.: Согласие, 1997. С. 224.
В газетах «Ее Monde» от 8.10.1958 и «The Reporter» от 26.11.1958 Нильссон, со слов Пастернака, рассказал, как тот летом 1937 г. отказался поставить свою подпись под письмом, в котором писатели требовали приговорить к расстрелу маршала Тухачевского и его подельников по процессу, как тогда в нём особенно пробудилась ненависть к убийству и как его подпись в газетах всё-таки появилась — руководство Союза писателей СССР, готовившее письмо, попросту побоялось сообщить властям об отказе поэта.*
* «Континент», 95, № 1, 1998, с. 250.
Какое сделал я дурное дело,
и я ли развратитель и злодей, я, заставляющий мечтать мир целый о бедной девочке моей.
О, знаю я, меня боятся люди, и жгут таких, как я, за волшебство.
И, как от яда в полом изумруде, мрут от искусства моего.
Но как забавно, что в конце абзаца, корректору и веку вопреки, тень русской ветки будет колебаться на мраморе моей руки.
27 декабря 1959, Сан-Ремо.
Впервые стихотворение публиковалось в журнале «Воздушные пути», Нью- Йорк, 1961, №2; оно сопровождалось авторским примечанием: «Строка 1-4: первая строфа этого стихотворения подражает началу стихотворения Бориса Пастернака, первая строка которого заимствована полностью».* Это примечание неточно; вероятно, при создании стихов у Набокова не оказалось под рукою пастернаковской «Нобелевской премии». Нетрудно убедиться, сопоставив приводимые стихи со стихотворением Пастернака, что их первая строфа на самом деле пародирует третью строфу пастернаковских стихов, а вторая — первую (см. примечание 51 к данной главе). Утверждение, что «первая строка... заимствована полностью» (у Пастернака: «Что же сделал я за пакость...») может свидетельствовать в том числе и о том, что Набоков в момент написания этих стихов ещё не был знаком с русским оригиналом «Нобелевской премии» и использовал его англоязычную версию.
К слову, опыт насмешливо-уничижительного пародирования творчества оставшихся на родине коллег по поэтическому мастерству был для Набокова, на примере Пастернака, отнюдь не первым. Несколько ранее не обошёл он недобрым своим вниманием и Анну Ахматову. В романе «Пнин» (1957 г.), подразумевая её в персонаже по имени Лиза, сопроводил эпизод с её участием желчной пародией на словообороты и мелодику ранних стихов поэтессы:
Я надела тёмное платье, И монашенки я скромней; Из слоновой кости распятье Над холодной постелью моей.
Но огни небывалых оргий Прожигают моё забытьё...
и т.п.
Как засвидетельствовала Л. К. Чуковская, Анна Андреевна, познакомившись с романом, назвала его «пасквилянтским».**
См. также: Вл. Набоков. «Стихотворения и поэмы». — Харьков-Москва, 1997. - С. 297 и 563.
* В. В. Набоков. Собрание сочинений американского периода в пяти томах. Т. 3. — С.-Пб.: Симпозиум, 1997. — С. 54 и 629.
/ С. Шифф. Миссис Владимир Набоков. Вера. — М.: Независ. газета, 2002. С. 325-326.
Из воспоминаний литератора Б. Я. Ямпольского: «О его смерти („Только что ночью сегодня") я узнал случайно. От соседа, идя на работу. Сосед — из „Голоса Америки". Наши молчали, как воблы. Стыдливое уведомление в „Литературке" промелькнуло на третьи сутки только, в день похорон уже. Ни раньше, ни позже! Говорю: промелькнуло, потому что — величиной с трамвайный билетик, петитом. И уведомлялось о кончине не более как „члена Литфонда", от имени Литфонда».*
* «Вопросы литературы», №5, 2001, с. 284.
Л. Чуковская в своём дневнике записала о ходивших слухах, «будто из Союза к Зинаиде Николаевне приезжал Воронков, предлагал ей, что Союз возьмёт похороны на себя, если она разрешит поставить гроб в ЦДЛ...* Зинаида Николаевна, к чести её, отказалась».** Сын поэта Е.Б. Пастернак сообщил автору, что сам он от неё о таком предложении Союза писателей не слышал, но записям Чуковской можно довериться. Тем самым, если слух соответствовал действительности, то власти таким путём рассчитывали взять под свой контроль и список допущенных выступлений на официальной панихиде, и возможные стихийные проявления у свежей могилы.
* Центральный дом литераторов на Поварской улице в Москве.
** Л. К. Чуковская, с. 394; запись от 31.5.1960. В вечерней записи за 1.6.1960 она повторила: «...я снова услышала то, что уже слышала ранее... насчёт Воронкова и предложения поставить гроб в ЦДЛ. Если он (Пастернак — А.Б.) всего лишь „член Литфонда", то за что же ему такая честь? Но пути начальства неисповедимы» (с. 397).
Шесть лет спустя, после кончины А. А. Ахматовой, руководство СП СССР пыталось по аналогичному сценарию организовать и её похороны (см. док. 10.32).
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 140, л. 52.
«А за мною шум погони...». Борис Пастернак и власть. Документы. 1956-1972 (под редакцией В.Ю. Афиани и Н.Г. Томилиной). — М.: РОССПЭН, 2001. С. 334. Музыкальные произведения, упоминаемые в цитируемом документе, написаны будущим поэтом в юности. В 1979 г. его фортепианную сонату опубликовали для профессионального исполнения в издательстве «Советский композитор»; это и ряд других его музыкальных произведений не раз исполнялись на концертах.*
* Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 92-97.
Е.Б. Пастернак. «В осаде»; предисловие к упомянутому в примечании 62 сборнику документов «А за мною шум погони...», с. 57. В приводимой цитате речь идёт об издательстве «Искусство».
Поэтический отклик Анны Ахматовой на кончину Пастернака был не единственным. В начале 60-х гг. по рукам ходили в списках стихи неизвестного автора, строки которых достигали хрестоматийного звучания. Их высоко ценили С. Я. Маршак, К. Г. Паустовский, а А. А. Ахматова, сопоставляя с лермонтовскими «На смерть поэта», считала «лучшими из того, что было создано в честь Бориса».* Впервые стихи появились в печати в 1989 г.** Автором их оказался Герман Плисецкий, поэт и переводчик с персидского языка, которого не печатали более 20 лет в отместку за участие в похоронах Пастернака. Карантин кончился в 1981 г., когда были опубликованы его переводы, а собственный сборник стихов «Пригород» увидел свет только в 1990 г.
ПАМЯТИ ПАСТЕРНАКА
Поэты, побочные дети России!
Вас с чёрного хода всегда выносили.
Я плачу, я слёз не стыжусь и не прячу, хотя от стыда за страну свою плачу.
Бывало мне больно, бывало несытно, но этого мало — сегодня мне стыдно.
Какое мне дело, что скажут потомки?
Поэзию в землю зарыли подонки.
Мы славу свою уступаем задаром.
Как видно, она не по нашим амбарам.
Как видно, у нас её край непочатый — поэзии истинной — хоть не печатай!
Лишь сосны с поэзией честно поступят: корнями схватив, никому не уступят.
4 июня 1960.
* См.: «Мир Паустовского», № 17, 2000, с. 179.
** «Дружба народов», №6, 1989, с. 11.
Л. К. Чуковская, т. 2, с. 402.
Впервые опубликовано: «Новый мир», № 1, 1931, с. 117.
Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 298. В сборнике стихотворений Ахматовой стихи «Смерть поэта»* расположены непосредственно перед стихами «И снова осень валит Тамерланом...», которые действительно написаны в 1957 г.; видимо, по этим причинам редактор сборника при подлоге выбрал именно этот год.
* А. А. Ахматова. Бег времени. — М.: Сов. писатель, 1965. С. 432.
Щёлоков по совместной работе в 1939—1941 гг. в Днепропетровске хорошо знал Брежнева. Возникшие между ними дружеские отношения привели его в 1951 г. в Кишинёв, где первым секретарём молдавской компартии стал Брежнев, а после избрания последнего в 1964 г. первым секретарём ЦК КПСС — в 1966 г. в Москву, на ключевую должность министра внутренних дел. Его 16-летнее пребывание на этом посту сопровождалось чередою коррупционных скандалов и многочисленными конфликтами с председателем КГБ СССР Ю.В. Андроповым. В итоге, спустя месяц после смерти 9.11.1982 Брежнева, он был лишён министерского кресла и отправлен в отставку. 14.6.1983 его исключили из числа членов ЦК КПСС. В ожидании очередного обыска и неминуемого ареста он предпочёл покончить жизнь самоубийством.
Московские годы жизни Щёлокова во власти и его бесславный конец «в собственной шикарной квартире,... облачённым в полный генеральский мундир, при орденах и медалях, в белой рубахе и брюках с широченными лампасами», запечатлел в своих воспоминаниях В.В. Прибытков, многолетний помощник секретаря и в 1984—85 гг. генерального секретаря ЦК КПСС К. У. Черненко.*
* В. Прибытков. Аппарат. С.-Петербург, изд-во «ВИС», 1995, с. 191-200.
Домагк после объявления о присуждении ему Нобелевской премии на короткий срок даже оказался за решёткой и вышел на свободу только после заявления об отказе от награды.
Домагк получил свои награды в 1947 г., остальные двое, дезавуировавшие свои прежние заявления позднее, — в 1949-м. В соответствии с уставными положениями денежная часть премии после заявления об отказе сразу переводится в резервный фонд нобелевского учреждения и возврату не подлежит.
В музее экспонировался не оригинал, а точная копия нобелевского диплома, изготовленная по просьбе посла Бернера. О причинах вынужденной подмены документа рассказал автору Е.Б. Пастернак. После принятого шведскими ака-
демиками решения дезавуировать отказ Бориса Пастернака от награды постоянный секретарь учреждения-наделителя Стуре Аллен попросил оказавшегося в Стокгольме поэта А. А. Вознесенского передать диплом сыну лауреата. По ряду обстоятельств, связанных с поездками Вознесенского по миру, Е.Б. смог получить документ в руки лишь несколько месяцев спустя после торжественной церемонии передачи ему отцовской золотой медали лауреата Нобелевской премии.
Для участия в стокгольмском церемониале 1989 г. у Ростроповича имелись свои побудительные причины. Одновременно с писательским собранием в понедельник 27.10.1958 готовилась аналогичная встреча представителей творческой интеллигенции. Как поведал автору Ростропович, организаторы мероприятия вписали в число тех, кто должен был выступить с осуждением Пастернака, и его фамилию. Для него такое выступление являлось нравственно неприемлемым, и, чтобы избежать его, он решил воспользоваться предстоявшей поездкой на выходные дни в Иваново с плановой концертной программой. В Иваново под надуманным предлогом он остался до вторника и вернулся в Москву, когда собрание уже состоялось. Кстати, примерно тем же способом народные артисты СССР Юлия Борисова и Михаил Ульянов в августе 1973 г. не оказались среди подписантов письма с обвинениями в адрес академика Сахарова (см. главу 11). Театр имени Вахтангова в те дни находился на гастролях в Ленинграде. Узнав, что начальство будет звонить им из Москвы, они несколько дней допоздна не возвращались в свои гостиничные номера, а когда их там застигал телефонный звонок, не поднимали трубку.
«Новый мир», №2, 1990, с. 193-194.
В развитие приводимого авторского высказывания уместно упомянуть о великом композиторе Сергее Прокофьеве, скончавшемся, кстати, в один день с диктатором, 5.3.1953. В воспоминаниях столь же великого пианиста века Святослава Рихтера отмечалось, что «с принципами он был не в ладах, вполне мог написать музыку на заказ, например, „Здравицу" — заказанную ему к очередному юбилею Сталина хвалебную оду. Эти стихи в наши дни просто немыслимо исполнять: „Сталину слава, отцу всех народов!", нужно менять слова. Но музыка гениальная... Он делал это даже с каким-то нахальством, с какой- то благородной аморальностью: „Сталин? Какой Сталин? Ну да! А почему бы и нет? Я всё умею, даже такое"».*
* Б. Монсенжон. Рихтер. Диалоги. Дневники. — М.: Классика-ХХ1, 2002. С.51.
С. Г. Кара-Мурза. Евреи, диссиденты и еврокоммунизм. — М.: Алгоритм, 2003. С. 113.
Документ 9.1
Борис Пастернак о слухах по поводу номинирования его кан™ дидатуры на Нобелевскую премию.
I
Из письма двоюродной сестре Ольге Фрейденберг, от 12.11.1954.
...Такие же слухи ходят и здесь.1 Я — последний, кого они достигают. .. Но ты нс представляешь себе, как натянуты у меня отношения
с официальной действительностью и как страшно мне о себе напоминать. При первом движении мне вправе задать вопросы о самых основных моих взглядах, и на свете нет силы, которая заставила бы меня на эти вопросы ответить, как отвечают поголовно все. И это всё обостряется и становится страшнее, чем сильнее, счастливее, плодотворнее и здоровее делается в последнее время моя жизнь. И мне надо жить глухо и таинственно.
Я скорее опасался, как бы эта сплетня нс стала правдой, чем этого желал, хотя ведь это присуждение влечёт за собой обязательную поездку за получением награды, вылет в широкий мир, обмен мыслями, -- но ведь опять-таки нс в силах был бы я совершить это путешествие обычной заводной куклой, как это водится, а у меня жизнь своих, недописанный роман, и как бы всё это обострилось! Вот ведь вавилонское пленение! По-видимому, Бог миловал — эта опасность миновала. Видимо, предложена была кандидатура, определённо и широко поддержанная. Об этом писали в бельгийских, французских и западногерманских газетах.
Это видели читатели, так рассказывают. Потом люди слышали по ВВС, будто (за что купил, продаю) выдвинули меня, но, зная нравы, запросили согласия правительства,6 ходатайствовавшего, чтобы меня заменили кандидатурой Шолохова, по отклонению которого комиссия выдвинула Хемингуэя, которому, вероятно, премию и присудят.7 Хотя некоторые говорят, что спор еще нс кончен.
Но мне радостно было и в предположении попасть в разряд, в котором побывали Гамсун и Бунин,8 и, хотя бы по недоразумению, оказаться рядом с Хемингуэем...
Борис Пастернак. Собрание сочинений, том 5. — М.: Художественная литература, 1992. С. 534-535.
Слухи о рассмотрении кандидатуры Пастернака на премию 1954 года появлялись не только в Советском Союзе. О том же, со ссылкой на «анонимный авторитетный источник», писал в монографии о Пастернаке литературовед из Оклахомского университета Ги де МаллакЛ Фактологическую часть этой книги подверг жёсткой критике постоянный секретарь Шведской Академии и член Нобелевского комитета по литературе Ларс Гилленстен,** в том числе и за упомянутые утверждения. Им было подчёркнуто, что Пастернак номинировался на Нобелевскую премию семь раз, с 1946 по 1950 ежегодно и ещё в 1957 и 1958 гг., и потому в 1954 г. Шведская Академия не могла рассматривать его кандидатуру.
* Guy de Mallac. Boris Pasternak. His life and art. Univ, of Oklahoma Press, 1981.
L. Gyllensten. Some notes on Pasternak’s Nobel prize in 1958. «Artes», № 1, 1983, s. 112-113.
Версия о запросе Шведской Академии, направленном по дипломатическим каналам советскому правительству, с целью зондажа отношения к возможному присуждению Пастернаку Нобелевской премии 1954 г., также нашла себе место в упомянутой в примечании 1 книге Ги де Маллака и тоже была отвергнута Гилленстеном.
В данной фразе есть две загадки. Во-первых, Хемингуэй получил Нобелевскую премию в 1954 г., когда, судя по упомянутой публикации Гилленстена, Пастернак не номинировался. С другой стороны, из неё явствует, что Пастернак в середине ноября 1954 г. ещё не знал о решении Шведской Академии, которое было обнародовано 24.10.1954. Правда, ни в одной из советских газет сообщений об этом событии не имелось, но из радиопередач на русском языке зарубежных радиостанций оно стало широко известным, поскольку имя Хемингуэя в СССР пользовалось достаточной популярностью. О подобной отрешённости в то время Пастернака от происходящих событий упоминала полгода спустя, в мае 1955 г., в разговоре с Л.К. Чуковской А. А. Ахматова: «Видела я Бориса Леонидовича. Грустно. Он стареет и дряхлеет. Выглядит очень дурно. Кончает роман... Страшная у него жизнь. Представьте себе, он не слыхал до сих пор о смерти Лозинского!* Где же он живёт, кого видит?»**
М. Л. Лозинский — поэт и выдающийся переводчик классической западно-европейской и восточной поэзии. Скончался в Ленинграде 1.2.1955. Пастернак с ним был хорошо знаком.
* Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. — М.: Согласие, 1997. С. 116.
8 Упоминание фамилий обоих писателей-лауреатов премии отдаёт в контексте приводимого письма нескрываемым вольномыслием поэта, явно перекликавшимся с атмосферой романтического ожидания близкого начала очистительных перемен в стране. Бунин, которого в 1954 году, после десятилетий замалчивания, мало кто помнил или знал в Советском Союзе, — ещё под запретом.* Гамсун, опять же в глазах подавляющего большинства советских людей, — не более чем коллаборционист, запятнавший себя перед соотечественниками в годы нацистской оккупации Норвегии. Но повеявшие ветры освобождения от угрюмости сталинской деспотии, лично для него обернувшиеся публикацией в журнале «Знамя» десяти стихотворений из «Доктора Живаго»,** да к тому же в сопровождении авторского анонса касательно скорого завершения романа,*** заставили его поддаться иллюзии, что время, самое тяжкое для творческого самовыражения, навсегда осталось позади...
Первое советское издание Бунина, после публикации рассказа «Господин из Сан-Франциско» в 1930 г., состоялось только четверть века спустя: «Рассказы» (со вступительной статьёй Льва Никулина). — М.: Гослитиздат, 1955.
* Публикации в журнале «Знамя» предшествовала в 1953 г. неудавшаяся попытка напечатать эти стихи в «Литературной газете». По воспоминаниям литературоведа и журналиста В.Ф. Огнева, которому поэт передал их для опубликования, от тогда сумел уговорить главного редактора Б.С. Рюрикова «прервать полосу замалчивания Пастернака». Но «когда я принёс из типографии набор (целую полосу!)», Рюриков, прочтя подборку, «зачеркнул сначала „Рассвет“, а потом и всю полосу». В «Знамя» тетрадь со стихами передала Вера Инбер, уверившая Огнева, что её «слушается Вадим», то есть главный редактор журнала В.М. Кожевников. И свой авторитет не переоценила... «Литературная газета», № 16, 2004, С. 13.
*** «Роман предположительно будет дописан летом. Он охватывает время с 1903 до 1929 года, с эпилогом, относящимся к Великой Отечественной войне. Герой — Юрий Андреевич Живаго, врач, мыслящий, с поисками, творческой и художественной складки, умирает в 1929 году. После него остаются записки и среди других бумаг написанные в молодые годы отдельные стихи, часть которых здесь предлагается и которые во всей совокупности составят последнюю, заключительную главу романа». («Знамя», №4, 1954, с. 92).
II
Из письма французскому слависту Элен Пельтье-Замойской, от 30.7.1958.
...Что касается Нобелевской премии, то я уверен в несбыточности этой опасности, потому что обычно действия комитета включают запрос к правительству, в подданстве которого находится обсуждаемая личность "2
и о кандидатуре которой спрашивают согласия.
А в моём случае этого никогда нс будет...
«Знамя», № 1, 1997, с. 125.
В данном случае речь идёт об утечке информации из Нобелевского комитета по литературе, в котором летом 1958 г. возобладало мнение о присуждении премии этого года Борису Пастернаку (см. также док. 9.3.).
См. примечание 6 к док. 9.1-1.
III
Из письма немецкой писательнице Ренате Швейтцер, от 9.10.1958.
Некоторые допускают, что Н[обелевская] премия этого года может быть присуждена мне.1 Я твёрдо убеждён, что она избежит меня и достанется Альб[ерто] Моравиа. Ты себе нс можешь представить, что даже сомнительное предположение такой возможности мысленно ставит передо мною массу трудностей, опасений и мучений. В жизни бывают ситуации, когда лишь некая неподвижность сохраняет равновесие для окружающих. Один шаг в сторону, и самые близкие люди осуждены на страдание...
Renate Schweitzer. Freundschaft mit Boris Pasternak. Wien- Munchen-Basel, Verlag Kurt Desch, 1963, S. 53 (перевод с немецкого языка).
В послесловии к письму Пастернака от 9.10.1958 Швейтцер писала: «Я послала последнюю страницу письма Пастернака в Стокгольм в Нобелевский комитет с просьбой, если премия должна быть присуждена Пастернаку, по возможности сдвинуть награждение на один год. Когда отправила письмо, возникло сомнение, правильно ли я поступила. Но это уже произошло...»*
* Schweitzer, S. 54. Небезынтересно, что нечто подобное произошло в 1964 г. По сообщениям мировой прессы, ещё до обнародования решения Шведской Академии, на имя постоянного секретаря Академии поступило письмо от Ж.-П.Сартра. . В письме он извещал, что не желает быть награждённым Нобелевской премией и просит не лишать её кого-то из иных номинантов, претендующих на неё. Однако и в данном случае Академия не потерпела вмешательства извне в её деятельность и объявила нобелевским лауреатом 1964 г. Сартра.
Документ 9.2
Постановление Комиссии ЦК КПССХ «О мероприятиях советского посла в Швеции в связи с возможным выдвижением Бориса Пастернака на Нобелевскую премию», от 7ЛЛ958 (протокол 7, пункт 33с)?
Утвердить текст телеграммы совпослу в Стокгольме (см. приложение).
Приложение к п[ункту] 33с, пр[отокол] 7. Стокгольм.
Имеются сведения о намерениях известных кругов выдвинуть на Нобелевскую премию Пастернака.3
Было бы желательным через близких к нам деятелей культуры дать понять шведской общественности,4 что в Советском Союзе высоко оценили бы присуждение Нобелевской премии Шолохову. При этом следует подчеркнуть положительное значение Шолохова как выдающегося писателя и общественного деятеля, используя, в частности, его прошлогоднюю поездку в Скандинавию.
Важно также дать понять, что Пастернак, как литератор, нс пользуется признанием у советских писателей и прогрессивных литераторов других стран. Выдвижение Пастернака на Нобелевскую премию было бы воспринято как недоброжелательный акт по отношению к советской общественности.5
РГАНИ, фонд 11, опись 1, ед. хр. 7, л. 66-67; см также сборник «Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС, 1958-1964. Документы.» Москва, изд-во «РОССПЭН», 1998, с. 48.
Имеется в виду комиссия по идеологии при секретариате ЦК КПСС.
Основанием для публикуемого постановления явилось письмо отдела культуры ЦК от 5.4.1958.*
* РГАНИ, фонд 11, опись 1, ед. хр. 242, л. 125; см. также «Идеологические комиссии...», с. 49-50.
Неточная формулировка; в апреле 1958 г. речь могла итти только о намерениях присудить премию, поскольку кампания выдвижения, то есть номинирования на премию 1958 г., завершилась 31 января.
О конфиденциальности в деятельности нобелевских учреждений и полной независимости их решений от пожеланий, в том числе и «шведской общественности», авторы документа, видимо, даже не подозревали...
Первым информировал ЦК КПСС о вероятности присуждения Нобелевской премии 1958 г. Борису Пастернаку секретарь СП СССР К.М. Симонов. В письме от 31.3.1958 он сообщил, что, по сведениям, полученным им из отдела скандинавских стран МИД СССР, в недавно прошедших обсуждениях в шведском ПЭН-клубе о наиболее вероятных претендентах на нобелевскую награду к числу последних отнесли Шолохова, Пастернака, американца итальянского происхождения Эзру Паунда и Альберто Моравиа из Италии.*
* РГАНИ, фонд 11, опись 1, ед. хр. 242, л. 124; см. также «Идеологические комиссии...», с. 48-49.
Документ 9.3
Председатель Иностранной комиссии Союза писателей СССР Б. И. Полевой в ЦК КПСС; срочно, секретно (даты нет))
Через писателей-друзей Запада Союз писателей СССР уже давно был осведомлён, что связанные с Соединёнными Штатами реакционные силы, действующие в комитете по Нобелевским премиям, предполагают в пику Советскому Союзу дать премию по литературе Борису Леонидовичу Пастернаку за его творческую деятельность, а также за его неопубликованный в Советском Союзе, но широко и сенсационно публикующийся в западном мире роман «Доктор Живаго». Друзья предупреждают, что из этого на Западе может быть сделана новая антисоветская сенсация, поводом к которой будут разговоры об отсутствии свободы творчества в Советском Союзе, о зажиме из политических соображений ряда писате- леи и т. д.
Ставя Центральный Комитет в известность об этом, хотелось бы получить указание, какую позицию мы должны заранее занять в этом вопросе и какие меры нам следовало бы предпринять.
Ниже текста письма две записи: «ЦК КПСС. Необходимые меры в связи с кампанией реакционной печати за рубежом вокруг романа Б. Пастернака и присуждением ему Нобелевской премии Отделом культуры ЦК КПСС были приняты.4 Зав. сектором Отдела культуры ЦК КПСС Б. Ярустовский. 10/XI. 1958»; «Архив. Тов. Фурцева Е.А. ознакомилась. С мерами, принятыми отделом ЦК и Союзом сов. писателей, согласна. 12.11.58. Н. Калинин».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 40.
Письмо зарегистрировано в общем отделе ЦК КПСС 17.9.1958. Судя по отметке «Срочно», оно было написано в этот же день и лично передано в ЦК КПСС.
Доступ к информации, поступавшей «через писателей-друзей Запада», Б. Полевой имел, будучи членом бюро Всемирного совета мира — организации, созданной в 1950 г., в разгар холодной войны, задачей которой являлась пропагандистская поддержка внешней политики Советского Союза в его противостоянии странам НАТО.
Письменного ответа автору материала, в связи с сообщённой информацией, среди архивных документов ЦК КПСС не обнаружено. Сам же автор в своём выступлении 31.10.1958 на общемосковском собрании писателей так определил свою позицию по части того, «какие меры следовало бы предпринять». Обозвав Пастернака «литературным Власовым», он предложил «от имени советской общественности сказать ему: „Вон из нашей страны, господин Пастернак. Мы не хотим дышать с вами одним воздухом“».*
* «Континент», 83, 1995, с. 194.
В связи с письмом Б. Полевого Союз писателей предложил отделу культуры ЦК КПСС, во избежание скандала, срочно издать роман «маленьким тиражом с оповещением в печати, чтобы лишить возможности западную прессу поднимать шум» по поводу запрета на его публикацию в Советском Союзе, но в отделе это предложение было отвергнуто как «нецелесообразное».* Собственно, о том же сказал Хрущёв четыре года спустя, 17.12.1962, на встрече с творческой интеллигенцией: «Если бы „Живаго“ была напечатана — никакой бы премии не получил».**
«Континент», 95, № 1, 1998, с. 238.
* А. И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом. — М.: Согласие, 1996. С. 80.
Документ 9.4
Заведующие отделами культуры Д.А. Поликарпов и пропаган™ ды и агитации Л. Ф. Ильичёв в ЦК КПСС, от 21.10.1958.
В начале 1956 года1 писатель Б. Пастернак переправил в итальянское издательство рукопись своего антисоветского романа «Доктор Живаго».2 В 1957 году этот роман был опубликован в Италии3 (вышло уже 8 изданий), а потом во Франции, Англии и некоторых других капиталистических странах. За последнее время враждебные СССР заграничные круги развернули кампанию за присуждение Пастернаку Нобелевской премии с тем, чтобы использовать этот акт против нашей страны. В том случае, если такая враждебная нам акция будет осуществлена, полагали бы необходимым принять с нашей стороны следующие ответные меры:
Организовать в печати выступления по этому поводу редколлегии журнала «Новый мир». Опубликовать в сокращённом виде письмо членов редколлегии этого журнала Пастернаку, направленное в сентябре 1956 года, в котором даётся развёрнутая критика романа и объясняется, почему журнал нс опубликовал это клеветническое сочинение.4
Опубликовать коллективное выступление виднейших советских писателей, в котором оценить присуждение премии Пастернаку как враждебный по отношению к нашей стране акт.5
В кругах представителей зарубежной прессы высказывались также предположения, что Нобелевская премия может быть разделена между
Пастернаком и т. Шолоховым. Если т. Шолохову будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от неё и заявил в печати о своём нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях. Такое выступление т. Шолохова представляется тем более необходимым, если премия будет разделена между ним и Пастернаком.
Если премия будет присуждена Пастернаку, ему следовало бы внушить, чтобы он отказался от премии, присуждение которой явно направлено против интересов нашей Родины. Для обоснования такой позиции Пастернак мог бы использовать свои заявления, с которыми он обращался к итальянскому издателю Фельтринелли, возражая против публикации романа в неисправленном виде. Было бы целесообразно с этой целью использовать влияние на Пастернака старейших беспартийных писателей К. Федина (см. док. 9.6) и Вс. Иванова,6 с которыми Пастернак связан на протяжении многих лет и с мнением которых он считается. Воздействие Федина и Вс. Иванова могло бы в данном случае иметь решающее значение. Желательно пригласить писателей К. А. Федина и В. В. Иванова к секретарям ЦК КПСС на беседу по этому вопросу.7
Считаем также целесообразным в случае присуждения Пастернаку Нобелевской премии использовать в выступлениях советской печати его переписку с итальянским издателем Фильтринелли.8
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 52-53.
Ошибка; в середине 1956 г.
По свидетельству сына Пастернака, в мае 1956 г. «по Московскому радио была сделана передача на итальянском языке о близком издании романа Пастернака „Доктор Живаго“». Вскоре после этого представитель советского посольства в Риме привёз в гости к Пастернаку члена итальянской компартии и сотрудника радиовещания Министерства культуры СССР Серджио д’Анджело... Рукопись романа была передана д’Анджело для ознакомления. Но д’Анджело одновременно исполнял обязанности литературного агента миланского коммуниста — издателя Джанджакомо Фильтринелли. Пастернак чётко представлял себе ту опасность, которой грозило ему издание романа за границей. Он сказал, провожая д’Анджело: «Этим я приглашаю вас посмотреть, как я встречу свою казнь».*
* Е. Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 677.
Первые экземпляры романа появились в Милане 21.11.1957.*
* Там же, с. 694.
Опубликовано 25.10.1958 в «Литературной газете». Имеются свидетельства, что отказ журнала «Новый мир» от публикации романа был инспирирован отделом культуры ЦК КПСС.*
* «Континент», 95, № 1, 1998, с. 226.
29.10.1958 в газете «Правда» было опубликовано постановление президиума правления Союза писателей СССР, бюро оргкомитета Союза писателей РСФСР, президиума правления Московского отделения Союза писателей РСФСР под
названием «О действиях члена Союза писателей СССР Б. Л. Пастернака, несовместимых со званием советского писателя».
См. примечание 15 к данной главе.
Видимо, из-за недостатка времени (решение о присуждении Пастернаку Нобелевской премии было принято через день после даты данного документа) приглашение обоих писателей к секретарям ЦК КПСС не состоялось.
Виктор Некрасов оказался в Милане у Фильтринелли в тот момент, когда из Москвы пришла телеграмма от Пастернака с просьбой приостановить печатание романа. Впоследствии он рассказал Льву Озерову: «Первым делом я позвонил в Москву в Союз писателей и просил, чтобы эту телеграмму напечатали в газетах. Просил об этом Суркова. Лично. Как ты знаешь, телеграмма не была напечатана. Её положили под сукно... Так его подвели под удар. Сознательно... Обрадовались случаю и возможности».*
* Лев Озеров. Дверь в мастерскую. Париж-Москва-Нью-Йорк, изд-во «Третья волна», 1996, с. 88.
Документ 9.5
Постановление президиума ЦК КПСС от 23.10.1958 (протокол № 144, пункт XLII) «О клеветническом романе Б. Пастер™ нака»}
Признать, что присуждение Нобелевской премии роману Пастернака, в котором клеветнически изображается Октябрьская социалистическая революция, советский народ, совершивший эту революцию, и строительство социализма в СССР, является враждебным по отношению к нашей стране актом и орудием международной реакции, направленным на разжигание холодной войны.
Опубликовать в журнале «Новый мир» и в «Литературной газете» письмо редакции журнала «Новый мир», направленное Пастернаку в сентябре 1956 года.2
Подготовить и опубликовать в «Правде» фельетон,3 в котором дать резкую оценку самого романа Пастернака, а также раскрыть смысл той враждебной кампании, которую ведёт буржуазная печать в связи с присуждением Пастернаку Нобелевской премии.4
Организовать и опубликовать выступление виднейших советских писателей, в котором оценить присуждение премии Пастернаку как стремление разжечь холодную войну.5
Опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 104; по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, лист 8).
Публикуемому постановлению президиума ЦК КПСС, фактически высшего органа власти в Советском Союзе, предшествовала записка секретаря и члена президиума ЦК КПСС М.А. Суслова от той же даты, под названием «О мероприятиях в связи с присуждением Б. Пастернаку Нобелевской премии».* Содержание записки повторяет главные тезисы док. 9.4, за исключением той его части, которая касалась М.А. Шолохова, а сформулированные в ней пять пунктов проекта постановления президиума ЦК дословно повторены в настоящем
документе, за исключением пункта 2 следующего содержания: «Следовало бы сделать попытку через писателя К. Федина** объяснить Пастернаку обстановку, сложившуюся в результате присуждения ему Нобелевской премии и посоветовать Пастернаку отклонить премию и выступить в печати с соответствующим заявлением».
* «Источник» №4, 1993; в АП РФ — в той же папке, листы 10—11.
** См. док. 9.6.
См. примечание 4 к док. 9.4.
Статья журналиста Д. И. Заславского «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» опубликована в «Правде» 26.10.1958. Пастернак полностью осознавал, что статья, переполненная инсинуациями по части «платы за предательство» и т. п., не могла не быть санкционирована ЦК КПСС на самом высоком уровне. Оттого впоследствии он старался соблюсти осторожность, прежде всего в финансовых вопросах, дабы не давать лишнего повода для спекуляций. Евгений Пастернак вспоминает, что после извещения из Инюркол- легии о переведённых на его имя в банки Норвегии и Швейцарии крупных гонорарных сумм за издание романа в разных странах, «понимая, что его согласие на получение денег может быть расценено как плата за предательство, он предпочитал, чтобы большая часть денег оставалась за границей, а меньшая была переведена сюда и разделена поровну между Зинаидой Николаевной и Ольгой Ивинской».*
* См.: Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография, с. 715; Зинаида Николаевна — жена Б. Пастернака, О. Ивинская — последняя любовь поэта и его доверенное лицо в послевоенные годы.
4 Лидия Чуковская в тот же день так охарактеризовала в своём дневнике публикацию статьи Заславского: «Сегодня „Правда" спустила на Пастернака Заславского. Этот „публичный мужчина", если воспользоваться терминологией Герцена, из них, кто торгует красой своего слога, призван... напомнить Пастернаку (он — Пастернаку!) о совести, о долге перед народом... Глядят на меня с газетных страниц кавычки — излюбленный знак того жаргона, на котором изъяснялись у нас журналисты палачествующего направления; так и вижу через десятилетия:* „деятельность" — в кавычках, „группка" — в кавычках, „школа" — в кавычках; теперь „награда" — в кавычках, „мученик" — в кавычках».**
Имеются в виду 30-е годы — время Большого террора.
* В сб. «Воспоминания о Борисе Пастернаке», с. 426.
5 См. примечание 5 к док. 9.4.
Документ 9.6
Заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпов секретарю ЦК М.А. Суслову; без даты.
рически сказал, что не будет делать заявления об отказе от премии и могут с ним делать всё что хотят. Затем он попросил дать ему несколько часов для обдумывания позиции. После встречи с К.А. Фединым Пастернак пошёл советоваться с Всеволодом Ивановым.3 Сам К. А. Федин понимает необходимость в сложившейся обстановке строгих акций по отношению к Пастернаку, если последний не изменит своего поведения.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 65.
II
Михаил Андреевич!
К. А. Федин сообщил сейчас по телефону, что в условленное с ним время Пастернак не пришёл для продолжения разговора. Это следует понимать так, что Пастернак не будет делать заявления об отказе от премии.4
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 64.
Обе приводимые записки были направлены 24.10.1958, после возвращения Поликарпова из Переделкино, куда он приезжал утром того дня и ожидал на даче Федина результатов переговоров с Пастернаком; переговоры происходили по указанию Суслова (см. примечание 1 к док. 9.5).
Эта информация расходится с воспоминаниями Т.В. Ивановой: «На следующее утро (то есть 24 октября — А.Б.) меня позвала к телефону Зинаида Капитоновна Улина (бывшая тогда секретарём в аппарате Союза писателей СССР) и попросила известить Федина (ни у Федина, ни у Пастернака телефонов на даче не было, и они пользовались нашим) о том, что к нему выехал Д. А. Поликарпов (из ЦК). Я тут же послала Федину записку и прошла в кабинет к Всеволоду. Обсуждая события, мы поглядывали в окно и скоро увидели быстро шагающего по пастернаковской дороге Федина. Не прошло и пяти минут, как Федин прошагал обратно...»* Столь значительное расхождение в информации о времени пребывания Федина на даче Пастернака, скорее всего, объясняется нежеланием Поликарпова представить результат своей поездки в виде пятиминутной беседы избранного им эмиссара с возмутителем спокойствия. Не случайно Поликарпов уехал на Старую площадь, по словам Федина в передаче Чуковского, «взбешённым».**
* В сб. «Воспоминания о Борисе Пастернаке», с. 255.
** Там же, с. 277.
Далее Иванова продолжила: «...ещё через пять минут в кабинет Всеволода вбежал Пастернак и, запыхавшись, сообщил, что Федин приходил к нему с „ультиматумом" и добавил: „Приходил впервые не как друг, а как официальное лицо"... Пастернак побыл очень недолго, но несколько раз возвращаясь к тому, как его крайне поразил, более того, больно ранил официальный разговор Федина.. .»*
* Там же, с. 255.
Скорее всего, именно после встречи с Вс. Ивановым Пастернак пришёл к решению с Фединым не встречаться, а на полученную им телеграмму секретаря Шведской Академии Андерса Эстерлинга о присуждении ему премии 1958 г. ответить своей «благодарственной телеграммой».
Её текст был таков: «Бесконечно признателен, тронут, горд, удивлён, смущён».*
* Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография, с. 702. См. также примечание 15 к данной главе.
Документ 9.7
Из письма Б. Л. Пастернака в президиум Союза писателей СССР, от 27.10.1958)
Я искренне хотел прийти на заседание2 и для этого приехал в город, но неожиданно почувствовал себя плохо.3 Пусть товарищи не считают моего отсутствия знаком невнимания. Записку это пишу второпях и, наверное, не так гладко и убедительно, как хотел бы.
Я ещё и сейчас, после всего поднятого шума и статей, продолжаю думать, что можно быть советским человеком и писать книги, подобные «Доктору Живаго». Я только шире понимаю права и возможности советского писателя и этим представлением не унижаю его звания.
...Теперь огромным газетным тиражом напечатаны исключительно одни неприемлемые его (романа — А.Б.) места, препятствовавшие его изданию и которые я соглашался выпустить, и ничего, кроме грозящих мне лично бедствий, не произошло. Отчего же нельзя было его напечатать три года тому назад, с соответствующими изъятиями.
Дармоедом в литературе я себя не считаю. Кое-что я для неё, положа руку на сердце, сделал.4
.6. Я думал, что радость моя по поводу присуждения мне Нобелевской премии не останется одинокой, что она коснётся общества, часть которого я составляю. В моих глазах честь, оказанная мне, современному писателю, живущему в России, и, следовательно, советскому, оказана вместе с тем и всей советской литературе. Я огорчён, что был так слеп и заблуждался.
По поводу существа самой премии ничто не может меня заставить признать эту почесть позором и оказанную мне честь отблагодарить ответной грубостью. Что же касается денежной стороны дела, я могу попросить Шведскую Академию внести деньги в фонд Совета Мира, не ездить в Стокгольм за её получением или вообще оставить её в распоряжении шведских властей. Об этом я хотел бы поговорить с кем-нибудь из наших ответственных лиц, быть может с Д.А. Поликарповым, спустя недели полторы-две, в течение которых я приду в себя от уже полученных и ещё ожидающих меня потрясений.5
Я жду для себя всего, товарищи, и вас не обвиняю. Обстоятельства могут вас заставить в расправе со мной зайти очень далеко, чтобы вновь под давлением таких же обстоятельств меня реабилитировать, когда будет уже поздно.6 Но этого в прошлом уже было так много!! Не торопитесь, прошу вас. Славы и счастья вам это не прибавит.
Опубликовано в журнале «Континент», 83, 1995, с. 196—197, по копии из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 58-59).
Письмо оглашено 27.10.1958 на совместном заседании президиума правления СП СССР, бюро оргкомитета СП РСФСР и Московского отделения, а также, с комментариями председательствовавшего писателя С. С. Смирнова, 31.10.1958 на общемосковском собрании писателей.
Имеется в виду состоявшееся 27.10.1958 совместное заседание президиума правления Союза писателей СССР, бюро оргкомитета Союза писателей РСФСР и президиума правления Московского отделения Союза писателей РСФСР.
По воспоминаниям Т.В. Ивановой, у Пастернака в день получения повестки «левая рука была на перевязи. Он сказал, что, когда читал повестку из Союза писателей, рука у него „вроде бы отнялась", сейчас ничего, но болит». Ещё болезненней обошлось получение такой же повестки Вс. Иванову. «Вечером, — продолжает Тамара Владимировна, когда я... находилась у сестры, мне позвонила из Переделкино няня Мария Егоровна и попросила скорее приезжать, так как Всеволоду Вячеславовичу очень плохо... Мария Егоровна рассказала, что сперва привезли повестку из Союза писателей (это было приглашение на собрание президиума правления по поводу „недостойного поведения Пастернака")... И вдруг она услышала звук падения тела и вскрик... (доктор определил спазм сосудов мозга — возможность инсульта).»*
* В сб. «Воспоминания о Борисе Пастернаке», с. 256.
Косвенный ответ на пассажи, содержавшиеся в статье Д. Заславского в «Правде» (см. примечание 3 к док. 9.5).
У властей отнюдь не было на уме отказываться от возможности валютных поступлений за счёт Пастернака. Получив из Инюрколлегии извещение о крупных суммах, скопившихся в банках Норвегии и Швейцарии от гонораров за зарубежные издания «Доктора Живаго», он обратился к Поликарпову с просьбой позволить ему получить некоторую их часть, с тем чтобы 10 тыс. долларов передать в дар Литфонду на помощь престарелым писателям. «В ответ пришло категорическое требование полностью отказаться от каких-либо денег, но перевести все гонорары в Москву и передать их во Всемирный фонд мира».*
* Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография; с. 715.
6 Намёк на недавнее разоблачение преступлений сталинского режима и посмертную реабилитацию его жертв.
Документ 9.8
Из записки заведующего отделом культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпова в ЦК КПСС, от 28.10.1958.
.. .27 октября состоялось совместное заседание Президиума Правления Союза писателей СССР, бюро Оргкомитета Союза писателей РСФСР и Президиума Правления Московского отделения Союза писателей, обсудившее вопрос о поведении Пастернака, не совместимом со званием советского писателя. На заседании присутствовали 42 писателя... Не приехали на заседание 26 писателей. Из числа не приехавших на заседании не были... без указания причин т.т. Леонов и Погодин. Не пришёл также сказавшийся больным личный друг Пастернака писатель Всеволод Иванов. Сам Пастернак на заседание не явился, сославшись на болезнь. Он прислал в Президиум Союза советских писателей письмо, возмутительное
по наглости и цинизму.1 В письме Пастернак захлёбывается от восторга по случаю присуждения ему премии и выступает с грязной клеветой на нашу действительность, с гнусными обвинениями по адресу советских писателей. Это письмо было зачитано на заседании и встречено присутствовавшими с гневом и возмущением.
На заседании выступило 29 писателей... Обращает на себя внимание тот факт, что лишь в отдельных выступлениях указывалось на то, что в течение длительного времени некоторые писатели всячески превозносили значение Пастернака в советской поэзии. Присутствовавший на заседании поэт С.М. Кирсанов, в своё время превозносивший Пастернака, не высказал своего отношения к обсуждавшемуся на заседании вопросу. Присутствовавшие на заседании писатели единодушно приняли решение об исключении Пастернака из членов Союза советских писателей...
Опубликовано в журнале «Континент», 83, 1995, с. 198—202; по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 53-57).
См. док. 9.7.
Документ 9.9
Один эпизод глазами двух собеседников
I
Секретарь Союза писателей СССР К. А. Федин заведующему отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпову, от 28.10.1958.
Дорогой Дмитрий Алексеевич, сегодня ко мне в 4 часа пришла Ольга Всеволодовна (не помню её фамилию — Друг Пастернака1) и — в слезах — передала мне, что сегодня утром Пастернак ей заявил, что у него с ней остаётся только выход Ланна».2 По словам её, П. будто бы спросил её, согласна ли она «уйти вместе», и она, будто бы, согласилась. Цель её прихода ко мне — узнать, «можно ли ещё (по моему мнению) спасти П., или уже поздно, а если не поздно, то просить меня о совете — что (по- моему) надо сделать, чтобы его спасти».
Я ответил, что такое заявление есть угроза, в данном случае, мне, а во всех иных случаях — тому, кому оно сделано, и что под такой угрозой ни о каких советах просить нельзя. Вместе с тем я сказал, что единственное, что я считаю безусловно нужным посоветовать ей, это то, что она обязана отговорить П. от его безумного намерения. Я сказал также, что не знаю, мыслимо ли теперь, после всего происшедшего, «спасти» П., наотрез отказавшегося от «спасения», когда оно было достижимым. О.В. заявила, что готова составить «любое» письмо, кому только можно, и «уговорить» П. подписать его. Я ответил, что не представляю себе, какого содержания могло бы теперь быть письмо и кому его можно было бы направить.
Не в состоянии с уверенностью сказать, должен ли рассматривать приход О.В. как обращение ко мне самого Пастернака (она клялась, будто ничего об этом не сказала ему, хотя немного позже говорила мне — он
не хотел, чтобы она пошла ко мне).3 Но я считаю, Вы должны знать о действительном или мнимом, серьёзном или театральном умысле П., о существовании угрозы или же о попытке сманеврировать ею. В долгом разговоре с О.В. она не раз спросила меня, к кому «лучше» адресовать письмо П. или к кому «пойти». Я не мог ей ничего на это ответить и только обещал, что напишу Вам о том, что она ко мне приходила, а Вы, конечно, поступите так, как найдёте нужным и может быть захотите вызвать её либо Пастернака.4 На этот случай я взял её телефон, чтобы передать его Вам (Б-7.33.70).
В нижней части листа две пометы: «т. Кириченко А. И. ознакомился» (без даты, подпись неразборчива); «Хранить в архиве. В. Горбунов. 5/Х1».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, лист 45 (с оборотом).
О. В. Ивинская.
По воспоминаниям О. В. Ивинской,* за несколько дней до 28.10.1958 она рассказала Пастернаку об услышанном ею известии о самоубийстве писателя и переводчика английской и американской литератур Е.Л. Ланна и его жены, произошедшее 3.10.1958.
*О.В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. — М.: Либрис, 1992. С. 276.
Из описания самой Ивинской (см. ниже) не следует, что при разговоре Пастернака с нею упоминался Федин. О визите к нему она рассказала Пастернаку только на следующий день.*
* Там же, с. 279.
Одним из последствий сообщения Федина стал приезд на дачу Пастернака в Переделкино врача из поликлиники Литфонда. Вот что вспоминал об этом Е.Б. Пастернак, сын поэта: «Он иронизировал по поводу присланного ему по распоряжению ЦК врача, который дежурил в доме во избежание попытки самоубийства. О такой возможности стало известно через Ивинскую, приходившую к Федину с рассказом о крайности, в которой находится Пастернак. Федин сообщил об этом Поликарпову, и в тот же день литфондовская поликлиника прислала даму с набором лекарств, необходимых для оказания скорой помощи. Её поселили в маленькой гостиной».*
Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 705.
II
Из воспоминаний О. В. Ивинской
...Я рассказала, что Б.Л. на грани самоубийства, что он только сейчас предлагал мне этот исход:
— Б.Л. не знает, что я здесь... Вы старый его товарищ, интеллигентный человек, вы понимаете, что среди всего этого шума и гама ваше слово для него будет важно. Так скажите мне — чего от него сейчас ещё хотят?1 Неужели и впрямь ждут, чтобы он покончил с собой?
Федин подошёл к окну, и мне тогда показалось, что в его глазах стояли слёзы.2 Но вот он обернулся:
— Борис Леонидович вырыл такую пропасть между собой и нами, которую перейти нельзя, — сказал он с каким-то театральным жестом. И после короткой паузы совсем другим тоном:
— Вы мне сказали страшную вещь; сможете ли вы её повторить в другом месте?
— Да хоть у чёрта в пекле, — отвечала я. — ...Но ведь вы же сами подводите его к самоубийству.
— ^ прошу вас обождать. Я сейчас позвоню, и вы встретитесь с человеком, которому расскажете всё, о чём говорили сейчас мне. — И он стал звонить всё тому же злосчастному Поликарпову.3 — Вы завтра сможете подъехать в Союз4 в три часа? Вас примет Дмитрий Алексеевич, но уже не в ЦК, а как писатель — в Доме литераторов... Вы же сами понимаете, — напутствовал меня К.А., — что должны его удержать, чтобы не было второго удара для его родины.
Я поняла, что они не хотят этого самоубийства...
О. В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. — М.: Либрис, 1992. С.278-279.
Не совсем понятна в устах автора фраза «чего от него сейчас ещё хотят?». Её встреча с Фединым происходила 28 октября, а телеграмма Пастернака в Стокгольм с отказом от Нобелевской премии датирована 29-м, то есть в момент встречи отказа ещё не было, и чего власть хотела от поэта, являлось предельно ясным. Скорее всего, тут сказалась аберрация памяти автора, которая писала книгу много лет спустя после происшедших событий, в 1976 г.
Вполне вероятно, так и было. О положении Федина между молотом и наковальней записал 27 октября в своём дневнике К.И. Чуковский: «...Федин был грустен и раздражён. „Сильно навредит Пастернак всем нам. Теперь-то уж начнётся самый лютый поход против интеллигенции". И он рассказал мне, что Поликарпов уехал взбешённый... И тут же Федин заговорил, как ему жалко Пастернака. „Ведь Поликарпов приезжал не от себя. Там ждут ответа. Его проведут сквозь строй. И что же мне делать? Я ведь не номинальный председатель, а на самом деле руководитель Союза.* Я обязан выступить против него.. .“»**
* В следующем 1959 г. Федин был избран первым секретарём Союза писателей СССР.
** Воспоминания о Борисе Пастернаке, с. 277.
Видимо, во время телефонного разговора с Фединым Поликарпов предложил сообщённое ему повторить в письменном виде, после чего и появилось составленное тогда же, 28.10.1958, письмо. На следующий день Ивинская действительно была у Поликарпова, который сказал ей, что «этот скандал должен быть улажен... Вы можете помочь ему повернуться к своему народу... Не обращайте внимания на лишние крики, будьте с ним рядом, не допускайте нелепых мыслей...»*
* Ивинская, с. 279-280.
Союз писателей СССР.
Документ 9.10
Из доклада первого секретаря ЦК ВЛКСМ В.Е. Семичастного на торжественном пленуме ЦК ВЛКСМ, посвящённом 40-летию комсомола, от 29.10.1958)
...Пастернак прожил 41 год в социалистической стране; 41 год он питался хлебом и солью народа, который строил новое на обломках старого, который пережил холод, голод, поднял бывшую Россию к новой жизни, создал из бывшей России могущественное государство, которое потрясает умы всех прогрессивных людей2 и приводит в страх врагов социализма; народа, который прошёл войны, разгромил фашистскую гидру. И этот человек жил в нашей среде и был лучше обеспечен, чем средний труженик, который работал, трудился и воевал. А теперь этот человек взял и плюнул в лицо народу. Как это можно назвать?
Иногда мы, кстати, совершенно незаслуженно, говорим о свинье, что она такая, сякая и прочее. Я должен вам сказать, что это наветы на свинью. Свинья, — все люди, которые имеют дело с этим животным, знают особенности свиньи, — она никогда не гадит там, где кушает,3 никогда не гадит там, где спит. Поэтому, если сравнить Пастернака со свиньёй, то свинья не сделает того, что он сделал. (Аплодисменты). А Пастернак, — этот человек себя причисляет к лучшим представителям общества, — он это сделал. Он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живёт и дышит. (Аплодисменты).4
Я хотел бы высказать по этому вопросу своё мнение. А почему бы этому внутреннему эмигранту не изведать воздуха капиталистического, по которому он так соскучился и о котором он в своём произведении высказался. (Аплодисменты). Я уверен, что наша общественность приветствовала бы это. (Аплодисменты). Пусть он стал бы действительным эмигрантом и пусть бы отправился в свой капиталистический рай. Я уверен, что и общественность, и правительство никаких препятствий ему бы не чинили, а, наоборот, считали бы, что этот его уход из нашей среды освежил бы воздух. (Аплодисменты).
«Комсомольская правда», 30.10.1958, с. 3.
Из дневниковых записей Лидии Чуковской: «29 октября 1958, вечер. В городе новые слухи: какая-то речь Семичастного на сорокалетии комсомола, где он будто бы обозвал Пастернака свиньёй... Цицероны! И ведь говорят на века...»*
* Воспоминания о Борисе Пастернаке, с. 433.
Очевидная двусмысленность этих слов осталась, конечно, вне понимания комсомольского вождя.
Из дневниковых записей Лидии Чуковской: «30 октября 1958, день... Прочитала речь Семичастного в „Комсомольской правде". Переписываю сюда, чтобы перечитывать и никогда не забывать. Сначала сравнение с овцой. Паршивая овца в стаде.* Ну, это обыкновенно. Потом — образ не выдержан! — овца превращается в свинью... Самое примечательное тут слово — кушает. „Свинья кушает". Вот он кто такой, товарищ Семичастный. Он полагает, что слово
„ест“ — грубое слово, а сказать о свинье „кушает“ — это представляется ему более интеллигентным».**
* Абзац из выступления Семичастного, который имеет в виду автор дневника, в публикации док. 9.10 опущен.
** Воспоминания о Борисе Пастернаке, с. 434.
Дожив до 75 лет, Семичастный удостоился в этот день, 15.1.1999, интервью по телеканалу НТВ. На вопрос интервьюера, что он сорок с лишним лет спустя думает о своих высказываниях в адрес Пастернака, тот напористо ответил: «Да, было дело. Обозвал я его свиньёй, и прочее. Я произнёс это и сказал вот так при поддержке всего зала.* И он отреагировал на это.** Что, его посадили после этого? Нет. Его репрессировали? Нет. Что-нибудь у него арестовали? Нет.*** Тогда в чём дело?»****
* Здесь бывший секретарь ЦК ВЛКСМ и затем председатель КГБ не погрешил против истины. Его размышления об авторе «Доктора Живаго», как видим из текста док. 9.10, пятижды прерывались дружными аплодисментами присутствовавших в зале. В том, что аплодисменты были дружными и продолжительными, могу засвидетельствовать лично; так сложилось, что в момент выступления комсомольского вождя репродуктор у меня дома оказался включённым.
** Имеется в виду отказ Пастернака от Нобелевской премии (см. док. 9.11 и примечание 1 к нему).
*** А вот свидетельство сына поэта об этих днях: «Его собственная переписка (почтовая — А.Б.) была полностью блокирована» (Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография, с. 705).
**** Неделю спустя, 22.1.1999, газета «Известия» не преминула увековечить этот монолог в заметке под названием «Кривая рожа в кривом зеркале».
Документ 9.11
Письмо Б. Л. Пастернака на имя первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущёва от 31.10.1958 и официозная реакция на письмо.
I
Уважаемый Никита Сергеевич.
Я обращаюсь к вам лично, ЦК КПСС и Советскому Правительству. Из доклада т. Семичастного мне стало известно о том, что правительство «не чинило бы никаких препятствий моему выезду из СССР». Для меня это невозможно. Я связан с Россией рождением, жизнью, работой. Я не мыслю своей судьбы отдельно и вне её. Каковы бы ни были мои ошибки и заблуждения, я не мог себе представить, что окажусь в центре такой политической кампании, которую стали раздувать вокруг моего имени на Западе. Осознав это, я поставил в известность Шведскую Академию о своём добровольном отказе от Нобелевской премии.1 Выезд за пределы моей Родины для меня равносилен смерти, и поэтому я прошу не принимать по отношению ко мне этой крайней меры. Положа руку на сердце, я кое-что сделал для советской литературы и могу ещё быть ей полезен.2
«Правда», 2.11.1958, с. 2.
«В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ.» Телеграмма направлена в Стокгольм утром 29.10.1958,* то есть ещё до выступления Семичастного (док. 9.10).
* «Континент», 95, № 1, 1998, с. 241-242.
По свидетельству Ивинской,* наброски текста письма Хрущёву были первоначально сделаны её знакомым, которого она именовала Зоренькой. Далее она сообщала: «Мы переписали текст, припасённый Зоренькой, стараясь выдержать стиль Пастернака. Ира с Комой** поехали в Переделкино за подписью Б.Л... Б.Л. подписал ещё несколько чистых бланков,*** чтобы я могла исправить ещё что-нибудь, если понадобится. Была ещё приписка красным карандашом: „Лелюша, всё оставляю как есть, только, если можно, напиши, что я рождён не в Советском Союзе, а в России"».
О. В. Ивинская, с. 283.
* Дочь Ивинской Ирина Емельянова и сын писателя Вс. Иванова Вячеслав Всеволодович.
** То есть листов чистой бумаги с типографски исполненной фамилией Пастернака у верхнего обреза листа.
II
Заявление ТАСС.
В связи с публикацией сегодня в печати письма Б. Л. Пастернака товарищу Н.С. Хрущёву ТАСС уполномочен заявить, что со стороны советских государственных органов не будет никаких препятствий, если Б. Л. Пастернак выразит желание выехать за границу для получения присуждённой ему премии.1 Распространяемые буржуазной прессой версии о том, что будто бы Б.Л. Пастернаку отказано в праве выезда за границу, является грубым вымыслом. Как стало известно, Б.Л. Пастернак до настоящего времени не обращался ни в какие советские государственные органы с просьбой о получении визы для выезда за границу и что со стороны этих органов не было и не будет впредь возражений против выдачи ему выездной визы.
В случае если Б.Л. Пастернак пожелает совсем выехать из Советского Союза, общественный строй и народ которого он оклеветал в своём антисоветском сочинении «Доктор Живаго», то официальные органы не будут чинить ему в этом никаких препятствий. Ему будет представлена возможность выехать за пределы Советского Союза и лично испытать все «прелести капиталистического рая».
«Правда», 2.11.1958, с. 2.
Тем самым, в официозном заявлении игнорируется факт уже происшедшего отказа Пастернака от Нобелевской премии. Едва ли это — случайная стилистическая погрешность. Скорее всего, властям показалось мало телеграммы об отказе и письма на имя Хрущёва. Им требовалось более развёрнутое покаяние, и они добились своего — в форме «Письма в газету „Правда"» (см. док. 9.12).
Документ 9.12
Два варианта письма Б. Л. Пастернака в редакцию газеты «Правда»
I
Рукописный текст, подготовленный Б. Л. Пастернаком перед встречей с заведующим отделом культуры ЦК КПСС
Д.А. Поликарповым)
В продолжение бурной недели я не подвергался судебному преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно. Если благодаря посланным испытаниям я чем и играл, то только своим здоровьем, сохранить которое помогли мне совсем не железные запасы, но бодрость духа и человеческое участие. Среди огромного множества осудивших меня, может быть, нашлись отдельные немногочисленные воздержавшиеся, оставшиеся мне неведомыми. По слухам (может быть, это ошибка) за меня вступились Хемингуэй и Пристли, может быть, писатель- траппист Томас Мертон и Альбер Камю, мои друзья. Пусть, воспользовавшись своим влиянием, они замнут шум, поднятый вокруг моего имени. Нашлись доброжелатели, наверное, у меня и дома, может быть, даже в среде высшего правительства.2 Всем им я приношу мою сердечную благодарность.
В моём положении нет никакой безысходности. Будем жить дальше, деятельно веруя в силу красоты, добра и правды. Советское правительство предложило мне свободный выезд за границу, но я им не воспользовался, потому что занятия мои слишком связаны с родною землёю и не терпят пересадки на другую.
Опубликовано в журнале «Континент», 95, № 1, 1998, с. 24.
Оригинал хранится в РГАЛИ, фонд 379. По свидетельству Ивинской, письмо написано 4.11.1958, после звонка Поликарпова из ЦК КПСС.*
* О. В. Ивинская, с. 326.
У этой фразы не может не быть подтекста. Скорее всего, Пастернак имел в виду председателя президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилова, который, после официального визита в первой половине 1958 г. в Индию, привёз полученный там экземпляр «Доктора Живаго» на языке небольшой народности ориа* и «через кого-то передал его Б.Л.»** Уже после завершения истории с публикацией за его подписью «Письма в „Правду"» он узнал о ещё одном возможном высокопоставленном благожелателе. Жаклин де Пруайяр в январе 1959 г. сообщила некоторые подробности поездки в Соединённые Штаты заместителя председателя Совета министров СССР А. И. Микояна. При беседе с государственным секретарём Дж.Ф. Даллесом он заявил, что советское правительство не имеет отношения к разразившемуся скандалу вокруг Нобелевской премии Пастернака и что спровоцировали его «интеллектуалы». В американских газетах публиковались фотографии Микояна у книжного магазина, в витрине которого лежали экземпляры романа «Доктор Живаго».***
По сообщению Е.Б. Пастернака, переписка отца с индийским издателем на языке ориа Прафуллой Чандра Дасом, итогом которой стало появление перевода на этот язык «Доктора Живаго», завязалась при посредничестве И.Г. Эренбурга («Новый мир», № 1, 1992, с. 181).
* О. В. Ивинская, с. 253.
** «Новый мир», № 1, 1992, с. 154.
II
Текст, опубликованный за подписью Б. Л. Пастернака в газете «Правда»)
Я обращаюсь в редакцию газеты «Правда» с просьбой опубликовать моё заявление. Сделать это заставляет меня моё уважение к правде.
Как всё происшедшее со мною было естественным следствием совершённых мною поступков, так свободны и добровольны были все мои проявления по поводу присуждения мне Нобелевской премии. Присуждение Нобелевской премии я воспринял как отличие литературное, обрадовался ей и выразил это в телеграмме секретарю Шведской Академии Андерсу Эстерлингу. Но я ошибся. Так ошибиться я имел основание, потому что • •9
меня уже раньше выставляли на нее, например, пять лет назадд когда моего романа ещё не существовало. По истечении недели, когда я увидел, какие размеры приобретает кампания вокруг моего романа, и убедился, что это присуждение шаг политический, теперь приведший к чудовищным последствиям, я, по собственному побуждению, никем не принуждаемый, послал свой добровольный отказ.
В своём письме к Никите Сергеевичу Хрущёву3 я заявил, что связан с Россией рождением, жизнью и работой и что оставить её и уйти в изгнание на чужбину для меня немыслимо. Говоря об этой связи, я имел в виду не только родство с её землёй и природой, но, конечно, также и с её народом, с её прошлым, её славным настоящим и её будущим. Но между мною и этой связью стали стеною препятствия, по моей собственной вине порождённые романом.
У меня никогда не было намерений принести вред своему государству и своему народу. Редакция «Нового мира» предупредила меня о том, что роман может быть понят читателями как произведение, направленное против Октябрьской революции и основ советского строя.4 Я этого не осознавал, о чём сейчас сожалею. В самом деле, если принять во внимание заключения, вытекающие из критического разбора романа, то выходит, будто я поддерживаю в романе следующие ошибочные положения. Я как бы утверждаю, что всякая революция есть явление исторически незаконное, что одним из таких беззаконий является Октябрьская революция, что она принесла России несчастья и привела к гибели русскую преемственную интеллигенцию. Мне ясно, что под такими утверждениями, доведёнными до нелепости, я не в состоянии подписаться. Между тем мой труд, награждённый Нобелевской премией, дал повод к такому прискорбному толкованию, и это причина, почему, в конце концов, я от премии отказался...
В продолжение этой бурной недели я не подвергался преследованию, я не рисковал ни жизнью, ни свободой, ничем решительно.5 Я хочу ещё раз подчеркнуть, что все мои действия совершаются добровольно. Люди, близко со мною знакомые, хорошо знают, что ничто на свете не может заставить меня покривить душой или поступить против своей совести. Так было и на этот раз. Излишне уверять, что никто ничего у меня не вынуждал и что это заявление я делаю со свободной душой, со светлой верой в общее и моё собственное будущее, с гордостью за время, в которое живу, и за людей, которые меня окружают.6 Я верю, что найду в себе силы восстановить своё доброе имя и подорванное доверие товарищей. Б. Пастернак, 5 ноября 1958/
Газета «Правда» от 6.11.1958, с. 4.
«Среди бумаг Ивинской сохранились черновики этого письма: первоначальный автограф Пастернака,* машинопись Поликарпова с заметками на полях и отдельными абзацами, написанными рукой Пастернака, приклеенными на листы машинописи и оторванными».** «Борис Леонидович написал — сначала это было отнюдь не покаянное письмо. Потом над ним сильно потрудились, так что получилась ложь и признание вины. Да ещё подчёркнуто добровольное.»***
См. раздел 1 данного документа.
* Елена и Евгений Пастернак. «Континент», 95, № 1, 1998, с. 244.
** О. В. Ивинская. «Огонёк», №37, 1988, с. 31.
Скорее всего, Пастернак подразумевал слухи о номинировании его кандидатуры на премию 1954 г. (см. примечание 1 к док. 9.1-1).
См. док. 9.11-1.
В соответствии с постановлением президиума ЦК КПСС от 23.10.1958 (док. 9.5, пункт 2) текст отзыва редакции «Нового мира» на рукопись романа опубликовала «Литературная газета» 25.10.1958.
Данная фраза — единственная, что позаимствовано в опубликованном варианте из того, что содержалось в подготовленном тексте письма самим Пастернаком (раздел I этого документа). Симптоматично, однако, что при публикации из упоминаемой фразы перед словом «преследование» было убрано прилагательное «судебное». Поликарпова не устроило преднамеренное сужение Пастернаком достаточно широкого понятия преследования только отсутствием судебного преследования или угрозы его, что на тот момент отвечало действительному положению вещей.
Насквозь фальшивый пафос последней фразы — апофеоз скомпонованного в обстановке угроз и посулов гибрида из пожеланий Пастернака и подготовленной в отделе культуры ЦК агитки, которую в итоге, после длительного торга, Поликарпов заставил его подписать.
‘ Идея организации настоящего письма, вдобавок к опубликованному 2.11.1958 (док. 9.11-1), родилась в ЦК КПСС скорее всего уже на следующий день. Как видим из док. 9.13, датой 3.11.1958 помечено сопроводительное письмо Поликарпова к направленной в секретариат ЦК КПСС подборке протестных телеграмм от ряда интеллектуалов Европы и Соединённых Штатов. В тексте, который вынудили подписать Пастернака, как бы даются успокаивающие ответы на опасения и призывы авторов телеграмм и одновременно признаются его собственные ошибки, «объясняющие» причины возникшего скандала.
Документ 9.13
Телеграммы из™за рубежа, поступившие в Союз писателей СССР в период 30-31.10.1958 и направленные оттуда, для сведения, в ЦК КПСС.
I
Заведующий отделом культуры ЦК Д.А. Поликарпов в ЦК КПСС, от 3.11.1958.
Прошу ознакомиться с телеграммами из-за границы, поступающими в Союз писателей в связи с делом Пастернака.
В верхнем левом углу запись: «Ознакомить (по комиссии).1 Е. Фурцева». Визы Н. А. Мухитдинова и М.А. Суслова.
В нижнем правом углу отметка: «Хранить в архиве. В. Горбунов. 5/Х1».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 46.
Имеется в виду Идеологическая комиссия ЦК КПСС, возглавлявшаяся секретарём ЦК М.А. Сусловым.
II
Из Парижа. Союзу советских писателей (получена 30.10.1958).
Международный ПЕН-клуб очень взволнован слухами, касающимися Пастернака, просит вас защитить поэта, создав ему свободную атмосферу для творчества. Писатели всего мира думают о нём как о своём собрате. Андрэ Шамсон, президент Международного ПЕН-клуба, Давид Карвер, секретарь.1
Там же, л. 47.
Французский корреспондент Пастернака Жаклин де Пруайяр вложила в конверт с письмом от 19.12.1958 вырезку из французской газеты от 31.10.1958, в которой, в числе других, упомянуто приводимое обращение руководителей ПЕН-клуба.*
* «Новый мир», № 1, 1992, с. 154.
III
Из Лондона. Председателю Союза писателей СССР (получена 30.10.1958).
Мы глубоко встревожены судьбой одного из величайших поэтов и писателей мира Бориса Пастернака. Мы рассматриваем роман «Доктор Живаго» как волнующее личное свидетельство, а не как политический документ. Во имя той великой русской литературной традиции, которая стоит за вами, мы призываем вас не обесчестить эту традицию, подвергая гонениям писателя, почитаемого всем цивилизованным миром = Морис Боура, Кеннеди Кларк, Томас Элиот, Э. Форстер, Грехэм Грин, Олдос Хаксли, Джулиан Хаксли, Роуз Маколей, Соммерсет Моэм, Джон Пристли, Алан
Прайс, Джонс Херберт Рид, Бертран Рассел, К.П. Сноу, Стивен Спендер, Ребекка Уэст.
Там же, л. 48.
IV
Из Лондона. Союз писателей Москва (получена 30.10.1958).
Общество писателей глубоко возмущено исключением Бориса Пастернака из членов Союза писателей и решительно настаивает на его восстановлении.1
Там же, л. 49.
Без подписей. Видимо, данная телеграмма была направлена в Москву вслед за предыдущей, после того как подписавшие её узнали из сообщений информационных агентств об исключении Пастернака из Союза писателей СССР на совместном заседании президиума правления Союза писателей СССР, оргкомитета Союза писателей РСФСР и его Московского отделения 27.10.1958.
V
Из Стокгольма. Союз писателей СССР, Москва (получена 30.10.1958).
Общество студентов гуманитарных факультетов Стокгольмского университета решительно протестует против преследования Бориса Пастернака после присуждения ему Нобелевской премии по литературе. Это доказательство полного отсутствия личных прав у советских писателей преисполнило нас чувством глубочайшей скорби и разочарования.1
Там же, л. 50.
Без подписей.
VI
Из Вашингтона. Москва, Союз советских писателей (получена 31.10.1958).
Хочу заявить протест по поводу позорных и невежественных нападок на Бориса Пастернака. Это напоминает об отказе Гитлера перед войной разрешить фон Осецкому принять Нобелевскую премию.1 И.Ф. Стоун.
Там же, л. 51.
См. док. 3.16.
Документ 9.14
Председатель Государственного комитета Совета мини™ строе СССР по культурным связям с зарубежными странами Г.А. Жуков в ЦК КПСС, от 4.11.1958.
Направляю запись беседы с послом Индии К.П.Ш. Менон, состоявшейся 3 ноября с.г.
Ниже сопроводительного текста две записи: «Ознакомить по комиссии.1 М. Суслов»; «т. Поликарпов ознакомлен. 10.11.58. Г. Дьяконов».
Запись беседы с послом Индии К. П.Ш. Менон.
Встретился с Менон вечером 3 ноября на приёме, организованном послом Эфиопии. Менон завязал речь «о деле Пастернака», отметив, что, по его мнению, «дело» это фактически уже исчерпано.2 Менон сказал: «На днях Неру получил копию письма, адресованного группой писателей Н.С. Хрущёву.3 В этом письме английские писатели просят Хрущёва „спасти" Пастернака и не применять к нему никаких репрессий. Неру запросил меня телеграммой — что я думаю о деле Пастернака и как ему поступить.4 Я ответил Неру, что, по моему мнению, Пастернак является интеллигентом-одиночкой, который не признаёт Октябрьской революции и проводит в своём романе идеи, чуждые советским людям».
Я написал, что до того, как Пастернаку была присуждена Нобелевская премия, в Советском Союзе никто не выступал против Пастернака, хотя было известно, что представляет собою его роман. Когда же Пастернаку присудили Нобелевскую премию и за рубежом вокруг этого события началась кампания политического характера, советские люди уже не могли молчать — они увидели во всём этом политическую операцию, рассчитанную на нанесение морального ущерба Советскому Союзу. Я сообщил Неру, что, по моему глубокому убеждению, несмотря на всё это, к Пастернаку не будут применять репрессии и что его личная судьба не может являться поводом для беспокойства. Из него не удастся сделать «жертву советского режима».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 73, 74.
Идеологическая комиссия, возглавлявшаяся секретарём ЦК КПСС М.А. Сусловым.
Имеется в виду отказ Пастернака от Нобелевской премии.
Видимо, речь идёт о группе писателей, подписавших также телеграмму в адрес Союза писателей СССР (док. 9.13-Ш).
Существует иная интерпретация инициативы премьер-министра Индии Дж. Неру в связи с развернувшейся кампанией против Пастернака. Как писал Е.Б. Пастернак, со ссылкой на слова Ильи Эренбурга, «который приехал в те дни из Швеции, где в раскалённой атмосфере международного скандала вручал Ленинскую премию мира шведскому писателю Лундквисту, внезапный перелом в ходе событий произошёл после телефонного звонка Джавахарлала Неру по поводу притеснений Пастернака. ТАСС тотчас же гарантировал неприкосновенность личности и имущества Пастернака и беспрепятственность его поездки в Швецию».* Видимо, более соответствует истине сообщение Менона о телефонном разговоре Неру с ним, то есть звонка Неру Хрущёву не было.
*Е.Б. Пастернак Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 707.
Документ 9.15
Из письма Б. Л. Пастернака Ж. де Пруйяр, от 22.12.1959.
Один из индийских писателей, некий Прафулла,1 просит меня написать предисловие к Квазимодо, которого хочет издать,2 как в прошлом году
хотел издавать меня. Я ничего ему не ответил, но мог бы подкрепить свой отказ тем простым фактом, что ничего не знаю о Квазимодо, гораздо меньше, чем он, очевидно, знает обо мне. Потому что, когда вокруг меня бушевала буря, Квазимодо, находившийся в кремлёвской больнице,3 несомненно имел, должно быть, какие-то соображения, чтобы написать полстранички против меня в духе «Правды» и «Литературной газеты» и т. д. Мне показали этот ругательный отзыв тогда же в ЦК КПСС4 как доказательство так называемого мнения Запада, которое должно было меня обезоружить. Это не секрет, об этом можно рассказывать, если будет нужно.5 Теперь я шучу: не только я незаслуженно получил Нобелевскую премию, Квазимодо тоже.6
«Новый мир», № 1, 1992, с. 180—181.
См. примечание 2 к док. 9.12-1.
На языке ориа, в связи с присуждением в 1959 г. С. Квазимодо Нобелевской премии; тем же объясняется издание на том же языке романа «Доктора Живаго». Издатель, видимо, решил отмечать вердикты Шведской Академии выпуском на языке ориа произведений её очередного избранника.
Квазимодо лечился в общедоступной клинической больнице им. С.П. Боткина, но в одном из её специальных отделений, куда принимали на излечение только по заявкам партийных и правительственных органов.
1 ноября 1958 г.
Имеется в виду, что эта информация не подпадает под обязательство о «неразглашении», подписанное им во время допроса 14.3.1959 в Прокуратуре СССР (док. 9.24).
Фраза в приводимом контексте документа мало понятна и выглядит как бы оторванной от мысли, которая породила её и которую Пастернак предпочёл не развивать. В качестве одной из версий появления этой фразы в письме можно предложить следующее. Пастернак подозревал определённую вынужденность в выборе Шведской Академии кандидатуры Квазимодо на следующий год после присуждения Нобелевской премии ему. В мировой прессе широко распространено мнение, что политические соображения, укладывающиеся в рамки принципа «сдержек и противовесов», нередко влияют на решения Шведской Академии. Таким подходом к своим вердиктам она как бы подчёркивала нейтральность и взвешенность её позиций в бурных противостояниях периода холодной войны. С этой точки зрения, имея в виду критическое выступление Квазимодо в 1958 г. против Пастернака, действительно трудно было бы подобрать более подходящую кандидатуру на премию 1959 г. Отсюда и дружная реакция в мире на присуждение Нобелевской премии поэту, творчество которого мало кто знал даже на его родине. Высказывавшееся по этому поводу недоумение большинством критиков, считавших Квазимодо не заслуживающим столь высокой награды, возможно, и имел в виду Пастернак в упоминавшейся фразе.
Документ 9.16
Из письма Б. Л. Пастернака Ж. де Пруайяр, от 28.11.1958.
Надеюсь, что вы получили мою открытку про 10 декабря в Стокгольме.1 Не подумав о Вашей сверхчеловеческой занятости и отсутствии
времени, я предлагал Вам воспользоваться Вашей прежней доверенностью, написанной до грозы, до скандала.2 Я рисовал себе картину, как Вы отправитесь, может быть, в Стокгольм и не по моему поручению, а в соответствии с Вашими собственными правами, примете вместо меня свободное участие в церемонии выдачи и по-своему скажете ответную речь, обращённую к королю.3 Но возможность этого, насколько я понимаю, прошла. Тем не менее, я прилагаю для Вас письмо баронессы Голштинской.4 Она, вероятно, посвящена в нобелевские дела. Судя по её словам, мой отказ не упразднил сумму, от которой я отказался, ею ещё можно распоряжаться по нашему усмотрению.5 Может быть, воспользоваться её советом, как Вы думаете? Не возьмёте ли Вы это на себя и не сделаете ли от своего имени этот дар Красному Кресту? Я со своей стороны пальцем не прикоснусь к нобелевской теме и буду вести себя так, как будто меня не существует.6
«Новый мир», № 1, 1992, с. 152—153.
Почтовая открытка, о которой идёт речь, «в ходе контроля за корреспонденцией Пастернака» была конфискована, в числе других его почтовых отправлений, органами КГБ СССР (док. 9.21).
Доверенность, составленная Пастернаком на имя де Пруайяр, дозволяла ей выступать в качестве его поверенной во всех делах, связанных с изданием романа «Доктор Живаго» в зарубежных издательствах.
Абсолютно фантастичные мечтания, поскольку факт отказа от принятия Нобелевской премии, скреплённого собственноручной подписью, юридически лишал кого бы то ни было права официального участия в церемониале вручения премии и, тем более, произнесения «ответной речи».
В конверт с комментируемым письмом были вложены листы письма Пастернаку от баронессы Алисы Шталь фон Гольштейнской, отправленного из Стокгольма 18.11.1958. Как сообщает Е.Б. Пастернак, в письме баронесса предлагала достойное и удачное, по её мнению, использование суммы Нобелевской премии для того, чтобы передать её в качестве благотворительного дара в пользу общества Красного Креста и Красного Полумесяца СССР. Это должно было бы помочь устранению непонимания и обвинений, и она, при согласии Пастернака, готова выступить в роли посредника.*
* «Новый мир», № 1, 1992, с. 153.
Никакого отношения баронесса Гольштейнская к учреждениям Нобелевского фонда не имела. С её стороны такое предложение столь же фантастично, как и предложение Пастернака (см. примечание 3 к данному документу). Предположение, что отказ от премии не упраздняет одновременно денежной составляющей награды, свидетельствовало, что она не была знакома с уставными положениями Нобелевского фонда. Уставом предусмотрены случаи отказа от премии; при таких обстоятельствах положенные на награду деньги направляются на увеличение неприкасаемого капитала фонда.
По свидетельству Е.Б. Пастернака*, отцу очень понравилась статья писателя Романа Гуля «Победа Пастернака» в эмигрантском «Новом журнале». В статье автор тонко подметил, что в «Докторе Живаго» нет подчинённости действующих лиц логике событий, всем управляет немотивированность действий, и это «чрезвычайно характерно для Пастернака вообще и органично его творческой природе».** Отвлечённость от логики происшедшего ярко проявилась в тексте комментируемого письма Пастернака, в частности, в его последней фразе, что
могла существовать возможность получения для посторонних целей посторонним лицом крупной суммы денег при том, что её потенциальный владелец «будто не существует».
* «Новый мир», № 1, 1992, с. 181.
** «Новый журнал» (Нью-Йорк), 55, 1958, с. 114-115.
Документ 9.17
Из письма Б. Л. Пастернака заведующему отдела культуры ЦК КПСС Д. А. Поликарпову, от 16.1.1959.
...помнится, я расписывал, что я не подвергался никаким нажимам и притеснениям, что от роскошной поездки (без оставления заложников),1 любезно предоставлявшейся мне,2 я отказался добровольно, — я бессовестно врал под Вашу диктовку не затем, чтобы мне потом показывали кукиш. Я понимаю, я взрослый, что я ничего не могу требовать, что у меня нет прав, что против движения бровей верховной власти я козявка, которую раздавить — и никто не пикнет, но ведь это случится не так просто, перед этим где-нибудь обо мне пожалеют.3
Я опять-таки понимаю, что если я на свободе и меня не выгнали с дачи, это безмерно много, но зачем в придачу к этим сведениям, соответствующим истине, два ведомства — Министерство Культуры и Министерство Иностранных дел дают заверения, что я получил и получаю заказы на платные работы.. .4
Дело примирения с Союзом писателей Вы выделили как условия существования. .. Зачем я должен быть воплощением благородства и верности честному слову среди сплошной двойственности и притворства... Для восстановления в Союзе достаточно последних слов во 2-м моём письме. Я вообще по глупости ожидал знаков широты и великодушия в ответ на эти письма. Действительно, страшный и жестокий Сталин считал не ниже своего достоинства исполнять мои просьбы о заключённых и по своему почину вызывать меня по этому поводу к телефону.5 Государь и великие князья выражали письмами благодарность моему отцу по разным негосударственным поводам. Но, разумеется, куда им всем против нынешней возвышенности и блеска.. .6 Никому выше Вас я писать не буду, ничего другого предпринимать не стану.
«Континент», 95, № 1, 1998, с. 246-247.
В Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии.
См. док. 9.11-П.
Часть этого и одна фраза из третьего абзаца цитируются в письме председателя КГБ СССР Шелепина в ЦК КПСС (док. 9.21). Тем самым, Поликарпов незамедлительно поставил в известность об адресованном ему письме Пастернака ведомство, владеющее правом сыска, ареста и пр.
Имеются в виду ложные утверждения поименованных правительственных ведомств, в ответ на запросы из-за рубежа, что Пастернаку никто не отказывает в возможности получать заказы на переводы и в своевременной оплате его труда.
Речь идёт о письмах Пастернака Сталину в 1934™1935 гг., в том числе о письме в октябре 1935 г. с благодарностью «за чудесное молниеносное освобождение родных Ахматовой»,* а также о телефонном разговоре Сталина с ним в июне 1934 г., в связи с его заступничеством за арестованного в мае поэта Осипа Мандельштама.**
* Е.Б. Пастернак, с. 489.
** Там же, с. 494.
Эти три фразы в док. 9.21 охарактеризованы как «злобные выпады».
Документ 9.18
Комментарий корреспондента английской газеты «Дейли Мейл» Э. Брауна к опубликованному им стихотворению Б. Пастернака «Нобелевская премия».
...В беседе со мной1 Пастернак сказал, что полностью осознаёт, что с публикацией стихотворения «Нобелевская премия» его жизни будет угрожать ещё большая опасность. Тем не менее, мы считаем, что без личного одобрения Хрущёва против Пастернака едва ли будут приняты какие-либо серьёзные меры за разрешение опубликовать это стихотворение, в котором активно защищается та нравственная позиция, что занял писатель.2 По информации из наиболее осведомлённых источников в Москве, советский лидер, хотя и не защищает Пастернака, но выступает здесь как посредник в войне, развязанной против писателя.3 Эта война, по крайней мере частично, является следствием зависти к признанию за рубежом литературного таланта Пастернака.
Думаю, что Хрущёв не стремится сделать Пастернака изгоем, ведь именно он обуздал кампанию против писателя. В Москве говорят, что Хрущёв вызвал тех членов Союза писателей СССР, которые громче всех требовали лишить Пастернака советского гражданства.4 На встрече Хрущёв спрашивал одного приглашённого за другим: «Вы читали „Доктора Живаго“»? Каждый из писателей признавался, что не читал; ведь в СССР книга была запрещена. «Тогда, — по слухам, спросил Хрущёв, — чего вы шумите?». Собравшиеся разошлись, и критика в адрес Пастернака сразу стала более умеренной.
Пастернак, опасаясь, однако, изгнания, направил в адрес Хрущёва открытое письмо, обнародованное ТАСС.. .5 Насколько нам известно, Хрущёв ещё официально не подтвердил, что Пастернаку будет дозволено сохранить советское гражданство. Тем не менее, для Кремля крайне чувствительна публикация «Доктора Живаго». Он пошёл на беспрецедентный шанс, опубликовав переданный автору официальный отказ печатать роман.6 Письмо, размером почти в 20 столбцов «Дейли Мейл», уникально потому, что это — первый известный мне случай, когда советское правительство7 вынуждено оправдывать свои действия с позиций здравого смысла и гуманизма. ..
Книга, после того как Пастернак передал её рукопись одному итальянскому издателю-коммунисту, появилась на свет в период постженевской
разрядки8 и стала на Западе символом борьбы одного человека против диктата жесткого, нс способного прощать, тоталитарного режима. Взрыв — вот то слово, которым он в беседе со мной охарактеризовал эффект от его книги. И смутило Советский Союз нс то, что критиковались представления марксизма и коммунистической идеологии, а потому, что писатель, по утверждениям других, попытался насадить в Советском Союзе принципы инвидуалистической христианской совести.
«Daily Mail», 11.2.1959, рр. 1,7; перевод с английского языка.
Беседа и передача автографа стихотворения «Нобелевская премия» Брауну состоялась 30.1.1959.*
* Е. Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 713; также док. 9.19.
Е.Б. Пастернак, со слов отца, утверждает, что последний просил Брауна переслать в Париж переданные ему стихотворения, включая «Нобелевскую премию», Жаклин де Пруйяр, но на публикацию разрешения не давал.* Это независимо подтвердил сотрудник МИД СССР В. А. Кузмищев, также оказавшийся в тот момент в гостях у Пастернака (док. 9.19). О том же сообщали в редакции своих изданий английский и американский корреспонденты в Москве (док. 9.20), а также О. В. Ивинская, видевшаяся, по её словам, с Пастернаком в тот же день, после отъезда его гостей. Однако её версия обстоятельств передачи Брауну стихотвороения существенно отличается от сообщавшейся Кузмищевым и от агентурных сведений, содержавшихся в записке в ЦК КПСС председателя КГБ СССР Шелепина.** Вот о чём вспоминала она три десятилетия спустя после происходивших событий: «...раздался (в московской квартире Ивинской — А.Б.) звонок из ЦК: „То, что сейчас выкинул Борис Леонидович, — возмущённым голосом говорил Поликарпов, — ещё хуже истории с романом... Сейчас по всем волнам передаётся его стихотворение, которое он передал одному иностранцу. Всё, что стихло, шумит вновь. Поезжайте,... всеми силами удержите его от новых безумств..."». Я начала одеваться, когда... позвонил Боря... «Вчера, когда ты на меня справедливо разозлилась и уехала, я всё в это не хотел поверить. Пошёл на „Большую дачу"*** и написал стихотворение о Нобелевской премии... Я написал это стихотворение... и пошёл к тебе,**** — рассказывал мне Боря, — мне не верилось, что ты уехала. И тут мне встретился иностранный корреспондент. Шёл за мною и спрашивал, не хочу ли я что- нибудь ему сказать? Я... показал ему стихотворение, которое нёс тебе»...***** Наиболее малоправдоподобно здесь увязывание даты передачи Брауну стихотворения с сообщениями западных радиостанций. Такое совпадение во времени заведомо невозможно, поскольку «Дейли мейл» опубликовала стихи, сопроводив их копирайтом, только полторы недели спустя после получения их Брауном.
* Е.Б. Пастернак, с. 713.
** В записке, направленной в ЦК КПСС 16.2.1959, Шелепин сообщал: «В феврале текущего года у Пастернака были американский гражданин Тейлор и постоянный корреспондент английской газеты „Дейли Мейл" в Париже А. Браун, находившиеся в Москве в качестве туристов. По имеющимся данным, Пастернак во время беседы с Брауном передал ему написанное в антисоветском духе стихотворение „Нобелевская премия", которое затем И февраля было опубликовано в английской прессе». Данная записка была обнародована газетой «Труд» 22.12.1995, с. 8.
*** Дача в Переделкино, где жил Пастернак с семьёй.
**** Ивинская в тот год снимала комнату в одном из поселковых домов в Переделкино.
***** О. В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену у времени. — М.: Либрис, 1992. С. 346-347.
Эта информация вполне корреспондируется с высказанными Хрущёвым в его воспоминаниях сожалениями по поводу «дела Пастернака» (док. 9.27).
О такой встрече Хрущёва с руководством Союза писателей СССР достоверной информации нет; скорее всего, это только слухи.
Док. 9.11-1.
Журнал «Новый мир» в сентябре 1956 г. отказался публиковать роман «Доктор Живаго» и вернул автору рукопись романа с пространным отрицательным отзывом на него, за подписью пяти членов редколлегии журнала.* После известия о присуждении Нобелевской премии «Литературная газета» 25.10.1958 полностью опубликовала текст отзыва.
* Е.Б. Пастернак, с. 680.
Ошибка; правительство никакого формального участия в истории с отказом от публикации в «Новом мире» «Доктора Живаго» не принимало. Закулисные контакты с редколлегией «Нового мира» при рецензировании романа осуществлял отдел культуры ЦК КПСС.
То есть после Женевского совещания глав правительств СССР, США, Великобритании и Франции, состоявшегося 18—23 июля 1955 г. На совещании был принят ряд важных решений, которые способствовали существенному снижению напряжённости между СССР и западными державами.
Документ 9.19
Информация для ЦК КПСС о посещении уругвайским журналистом Альбертом Этчепери дачи Б. Пастернака, от 12.2.1959х (из дневника заместителя заведующего отделом стран Америки МИД СССР Кузмищева В. А.).
30 января я сопровождал уругвайского журналиста А. Этчепери при посещении на даче Б. Пастернака. Б. Пастернак встретил нас сам и проводил в одну из своих комнат, где в это время находился корреспондент английской газеты «Дейли Мейл» Энтони Браун (проживает в гостинице «Националь», комната 219). При встрече Пастернак сказал мне, что ему страшно надоело принимать всяких иностранцев. А. Этчепери никакой беседы с Пастернаком нс вёл. Он сказал лишь ему, что пришёл для того, чтобы сообщить, что недели две тому назад во время авиационной катастрофы погибла уругвайская поэтесса Сусанна Сокка, с которой Пастернак поддерживал переписку и которая выступала с докладом о поэте Пастернаке в Уругвае...
Корреспондент Э. Браун попросил у Пастернака фотографию с автографом. Б. Пастернак сказал, что он подарит также фотографию и А. Этчепери, что у последнего вызвало удивление, поскольку он никакой фотографии нс просил. Следует отмстить, что Б. Пастернак неоднократно спрашивал меня, «нс совершает ли он преступления, принимая иностранцев».
Беседа Пастернака с Э. Брауном шла на английском языке, который я нс знаю. Однако у меня создалось впечатление из того немногого, что я понял, что Э. Браун спрашивал Пастернака, нс хочет ли он поехать в Англию, на что Пастернак ему отвечал, что «ему и здесь хорошо». Вместе с тем, судя по тому, что Браун несколько раз переспрашивал Пастернака об одном и том же, мне кажется, что он его плохо понимал (Пастернак по-английски говорит весьма примитивно). Пастернак передал Э. Брауну 9
какое-то стихотворение, «из числа старых»д как выразился он, для одного из его друзей в Париже.3 Посещение дачи Б. Пастернака длилось в общей сложности около 40-50 минут...
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 61, л. 137, 138.
Информация для ЦК КПСС датирована следующим днём после публикации «Дейли Мейл». Таким образом, сообщение о публикации поступило из Лондона в Москву в день выхода газеты. Надзорным органам, надо думать, было заранее известно о случайном присутствии Кузмищева на даче Пастернака во время визита Брауна. Поскольку они заранее не обязали его подготовить соответствующее донесение, встреча поэта с английским журналистом их не обеспокоила. Это — ещё одно косвенное свидетельство того, что ни предложений Пастернака, ни просьб Брауна о публикации стихов за рубежом во время встречи не было.
По свидетельству Е.Б. Пастернака, Брауну 30.1.1959 были переданы для де Пруайяр, помимо «Нобелевской премии», ещё три стихотворения из так называемых «Январских дополнений» к задуманному сборнику стихов «Когда разгуляется».* Упоминание информатора о стихах «из числа старых», видимо, связано с его недостаточным знанием английского языка, а возможно, с нежеланием поэта сообщать, что стихи новые.
* Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография, с. 712-713.
3 Для Жаклин де Пруайяр.
Документ 9.20
Из сводки № 44, дЛЯ цк КПСС, телеграмм, отправленных иностранными корреспондентами за границу 13 февраля 1959 года до 8 часов вечера.
I
Добсон («Дейли экспресс»). Сегодня Пастернаку исполнилось 69 лет. Я поздравил его с днём рождения на его занесённой снегом даче под Москвой. Однако я сожалею об этом, так как я огорчил Пастернака, сообщив ему, что в Лондоне опубликована одна из его поэм,1 которую он никогда нс собирался публиковать, ибо она могла бы нанести почти такой же сильный вред его отношениям со здешними коллегами, какой нанёс роман «Доктор Живаго». С горечью Пастернак сказал мне: «Я отдал поэму навестившему меня молодому человеку, чтобы он передал сё как личное послание моему другу в Париже. Я нс давал разрешения на его публикацию. Да, прекрасный подарок вы поднесли мне в день рождения». Имеется опасность, что Пастернака вновь могут обвинить в умышленной пересылке контрабандой своего произведения из Советского Союза, как его обвинили
в переправке книги «Доктор Живаго». Опубликование за границей этой книги вызвало здесь такой гнев, что Союз писателей принял решение об изгнании Пастернака из России, что означало бы для него смерть. Только личное вмешательство некоторых высокопоставленных членов Советского правительства2 умерило страсти. Пастернак — неискушённый человек. Он нс может понять, почему его роман «Доктор Живаго» вызвал за границей такую шумиху. Он хочет, чтобы его оставили в покос и дали возможность писать...
РГАНИ, фонд 5, опись 36, сд. хр. 93, л. 8.
Из текста телеграммы Добсона должно следовать, что от него Пастернак впервые услышал о публикации в «Дейли Мейл» стихотворения «Нобелевская премия», именуемого в данном тексте и во второй цитируемой телеграмме поэмой, что, скорее всего, вызвано несуразностью перевода телеграмм с английского языка переводчиком.
Видимо, имеются в виду К.Е. Ворошилов,* А. И. Микоян** и Н.С. Хрущёв.***
См. примечание 2 док. 9.12-1.
* Там же.
** См. док. 9.18 и примечание 3 к нему.
II
Шапиро («Юнайтед пресс интернейшнд»). Пастернак горько сетовал на английского журналиста за то, что тот нс оправдал доверия и опубликовал без разрешения одну из его поэм. Пастернак сказал, что невинный на вид молодой корреспондент вызвался передать поэму другу Пастернака Жаклин де Пруайяр — хранительнице музея Толстого в Париже. Применяя выражения, которые нельзя использовать для печати, Пастернак осудил этого корреспондента, заявив, что отныне он нс будет принимать кого-либо из корреспондентов, «которые только мешают моей работе и причиняют мне вред». Пастернак дал вашему корреспонденту подписанное им заявление: «Поэма была передана Брауну в качестве дара для вручения моему другу мадам Пруайяр, но не для опубликования». Ниже стоит подпись: Б. Пастернак. История с опубликованием без разрешения поэмы омрачила и фактически сорвала празднование 69-летия Пастернака, которое он отмечал с женой и несколькими близкими друзьями...1 Говоря о том, что он считает приёмом, противоречащим журналистской этике (так в тексте — А.Б.), Пастернак сказал: «Данная поэма -- это лишь одна из нескольких поэм, предназначенных для моего друга,2 и тот факт, что самая мрачная из них была избрана для опубликования, свидетельствует о том, чем руководствовался этот молодой человек»...
Там же, л. 11, 12.
День рождения Пастернака 10 февраля, но в семье традиционно отмечали его на следующий день.* Тогда же, 11 февраля, было отмечено 69-летие поэта и в 1959 г. На тот же день пришлась публикация в газете «Дейли Мейл» и, соответственно, посещение дачи в Переделкино обоими иностранными корреспондентами. Датирование переданных ими телеграмм 13-м февраля связано
с какими-то недоразумениями — возможно, с задержкой передачи в ЦК КПСС сводок проходивших через почту заграничных телеграфных сообщений.
* По действовавшему в России юлианскому календарю Борис Пастернак родился 29 января 1890 г., что в XIX веке соответствовало 10 февраля по григорианскому стилю. Дата 29 января отмечалась в семье до 1918 г. включительно. После введения в действие декрета СПК РСФСР от 24.1.1918 о переходе с 1(14) февраля на григорианское летоисчисление дню 29 января стало отвечать 11 февраля. Потому в семье поэта именно эту дату продолжали ежегодно отмечать как день его рождения, хотя в энциклопедиях и прочих справочниках повсеместно указывается истинная дата появления его на свет в григорианском исчислении — 10 февраля.
Имеются в виду ещё три стихотворения из «Январских дополнений», переданных Брауну вместе со стихами «Нобелевская премия».*
* См. также примечание 2 к док. 9.19.
Документ 9.21
Председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР А. И. Шелепин в ЦК КПСС, от 20.2.1959.
...Летом 1958 года за границей началась усиленная кампания за присуждение Пастернаку Нобелевской премии, в которую по инициативе американцев включились многие реакционные и антисоветские организации и общества; в частности, главари НТС1 пытались превратить Пастернака в символ литературной оппозиции, якобы имеющей место в Советском Союзе, и представить его олицетворением «новой демократической России». Некто Сувчинский П.П.,2 занимающийся изучением и популяризацией творчества Пастернака во Франции, писал последнему в июле 1958 года, что в очень короткое время имя Пастернака удалось поставить во Франции на ту высшую ступень признания, которой он достоин, и тем самым якобы исправлена одна из величайших неправедливостей русской истории. В ответ на это письмо Пастернак писал: «Напрасно вы думаете, что я чем-то был до романа. Я начинаюсь только с этой книги, всё, что было прежде, -- чепуха».
Активных мер к тому, чтобы пресечь использование романа «Доктор Живаго» в антисоветской пропаганде, предшествовавшей присуждению этому произведению Нобелевской премии, Пастернак нс предпринимал. Он продолжал стоять на надуманной им точке зрения, что «Доктор Живаго» является произведением подлинного художника, но этого нс могут признать в Советском Союзе в силу сложившихся общественно-политических условий. 23 октября 1958 года, когда стало известно о присуждении Пастернаку Нобелевской премии, он заявил одному из иностранных корреспондентов, что это известие он принял с большой радостью и полагает, что в Советском Союзе должны были бы приветствовать это присуждение в связи с тем, что именно член советского общества удостоен такой чести. Он надеется на положительную реакцию советских властей
и общественности, но нс исключает возможности того, что у него могут быть неприятности.
Нс считаясь с возмущением советской общественности, Пастернак не желал отказаться от Нобелевской премии, а сделанные им заявления в печати носили двурушнический характер. На самом деле, как это установлено в ходе контроля за корреспонденцией Пастернака,3 он пытался отправить за границу ряд писем, в которых подтверждал свое удовлетворение присвоением ему Нобелевской премии, и уполномочивал получить её свою знакомую графиню де Пруайяр, проживающую во Франции.4 В письмах к многочисленным зарубежным корреспондентам Пастернак постоянно подчёркивает, что якобы «сравнительно мягкие меры» по отношению к нему являются результатом поднятой кампании на Западе, заявляет о тяжёлых условиях изоляции его от общества, якобы специально организуемой, о том, что его хотят якобы окончательно уничтожить различными путями, вплоть до материальных ущемлений. Так, в письме от 3 января 1959 года некоему Маку Грегору Пастернак писал: «Я напрасно ожидал проявления великодушия и снисхождения в ответ на два моих опубликованных письма.5 Великодушие и терпимость нс в природе моих адресатов, оскорбление и унижение будут продолжаться. Петля неясности, которая всё больше и больше затягивается вокруг моей шеи, имеет целью силой поставить меня в материальном отношении на колени, но этого никогда нс будет. Я переступил порог нового года с самоубийственным настроением и гневом».
В последнее время озлобленность Пастернака усилилась. Это видно, в частности, из его письма в ЦК КПСС, проект которого зачитывался сожительницей Пастернака Ивинской и стал известен нам: «...Я понимаю, я взрослый, что я ничего нс могу требовать, что у меня нет прав. Что против движения бровей верховной власти я козявка, которую раздави — и никто нс пикнет. Но ведь это случится нс так просто. Перед этим где- нибудь обо мне пожалеют... Я вообще по глупости ожидал знаков широты и великодушия в ответ на письма (речь идёт о письмах в печати)».6 Далее в письме содержатся злобные выпады...
Опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 108—109; по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 96—101).
«Народно-трудовой союз» — эмигрантская организация, базировавшаяся в Париже.
Сувчинский первым обратил внимание Пастернака, после выхода иноязычных изданий «Доктора Живаго», на формальные сложности, которые могут возникнуть при рассмотрении его кандидатуры в Нобелевском комитете в связи с отсутствием опубликованного русского оригинала романа.* Публикация его на русском языке в августе 1958 г. в гаагском издательстве Мутона сняла эти препятствия.**
«Новый мир», № 1, 1992, с. 151.
* См. также примечание 5 к данной главе.
3 Донесения о контактах Пастернака, имевших место или предполагавшихся, поступали в органы слежки задолго до истории с романом «Доктор Живаго».
В частности, старший референт Иностранного отдела АН СССР в «Информации о пребывании в АН СССР делегации английских учёных» сообщала 4.1.1955 в ЦК КПСС, что член делегации Кристофер Хилл, историк из Оксфорда, автор капитального труда «Ленин и русская революция»,* высказал пожелание встретиться с Пастернаком и передать ему посылку от сестёр. Как далее отметила автор записки, учёный был осведомлён, что Пастернак болен и, кроме того, отказался от встречи».**
Chr. Hill. Lenin and Russian Revolution. London, 1947.
* РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. xp. 509, л. 12. По свидетельству Е.Б. Пастернака, дотошному английскому историку и профессиональному знатоку цены достоверности информации, получаемой из охранных ведомств на родине Ленина и русской революции, всё же удалось найти возможность передать посылку отцу.
См. док. 9.16.
Письма, за подписью Пастернака, Н. С. Хрущёву (док. 9.11-1) и в редакцию газеты «Правда» (док. 9.12-П).
См. док. 9.17. Дословное совпадение цитируемых здесь фраз с автографом письма Пастернака свидетельствует, что, помимо агентурного сообщения, в КГБ имелась также его копия, переданная из отдела культуры ЦК КПСС.
Документ 9.22
Генеральный прокурор СССР Р.А. Руденко в ЦК КПСС, от 20.2.1959.
I
Ознакомившись с материалами ТАСС и Главлита о передаче Пастернаком Б.Л. своего антисоветского стихотворения «Нобелевская премия» корреспонденту газеты «Дейли Мейл» А. Брауну,1 полагал бы необходимым принять следующие меры:
вызвать Пастернака в Прокуратуру СССР для официального допроса;
перед началом допроса заявить Пастернаку, что его действия, выразившиеся в сочинении и распространении за границей антисоветских литературных произведений — романа «Доктор Живаго» и стихотворения «Нобелевская премия», которые содержали клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй, и стали орудием международной реакции в проведении враждебной деятельности против СССР, — несовместимы с нормами поведения советского гражданина, образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона влекут уголовную ответственность;
одновременно заявить Пастернаку, что имеющиеся в распоряжении Прокуратуры Союза материалы свидетельствуют о том, что он злоупотребил гуманным отношением, проявленным к нему со стороны Советского правительства, и несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждение своих «ошибок и заблуждений», он (Пастернак), став на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал антинародную деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу;
в ходе допроса предъявить Пастернаку номер газеты «Дейли Мейл», в которой опубликовано его стихотворение с воспроизведением факсими- 9 лег
показания Пастернака полностью отразить в протоколе допроса и дать ему подписать;
по окончании допроса объявить Пастернаку, что Прокуратурой Союза будет произведено надлежащее расследование его действий;
полагал бы к уголовной ответственности Пастернака нс привлекать и судебного процесса по его делу нс проводить. Организация такого процесса представляется во всех отношениях нецелесообразной.
Советская общественность, осудив действия Пастернака как изменнические, требовала лишить его гражданства и удалить из пределов СССР. Ни того, ни другого по действующему законодательству суд сделать нс может;
поскольку Пастернак совершил акт предательства по отношению к советскому народу и в результате политического и морального падения поставил себя вне советского общества, было бы целесообразнее принять решение о лишении его советского гражданства и удалении из СССР. Такое решение может быть принято Президиумом Верховного Совета СССР в соответствии с п. «б» ст. 7 Закона о гражданстве СССР от 19 августа 1938 года;
основанием для рассмотрения этого вопроса Президиумом Верховного Совета СССР могло бы служить представление Генерального Прокурора СССР. Проект соответствующего Указа представляю. Прошу рассмотреть.
II
Указ Президиума Верховного Совета СССР «О лишении советского гражданства и удалении из пределов СССР Пастернака Б.Л.» (проект).
Расследованием, произведённым Генеральным Прокурором СССР, установлено, что Пастернак Б. Л. сочинял и распространял за границей антисоветские произведения, содержащие клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй и используемые международной реакцией в проведении враждебной деятельности против СССР. Несмотря на публичные заверения в патриотизме и осуждении своих «ошибок и заблуждений», Пастернак, злоупотребив гуманным отношением, проявленным к нему со стороны Советского правительства, и встав на путь обмана и двурушничества, тайно продолжал до самого последнего времени свою антинародную деятельность. Такие действия Пастернака нс совместимы с нормами поведения советского гражданина и ставят его вне советского общества.
Исходя из этого, а также учитывая требования советской общественности, Президиум Верховного Совета постановляет: лишить советского гражданства и удалить из пределов СССР Пастернака Бориса Леонидовича.
Опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 109—111, по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 104-108).
30 января 1959 г. Пастернак отдал стихотворение «Нобелевская премия» корреспонденту английской газеты «Дейли Мейл» в Париже Энтони Брауну, приехавшему в Москву в качестве туриста, с просьбой передать его Жаклин де Пруайяр. Разрешения на его публикацию Пастернак Брауну не давал.*
* Е. Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 713; см. также док. 9.19-9.20.
«Daily Mail», 11.2.1959, рр. 1, 7 (док. 9.18).
Документ 9.23
Постановление Президиума ЦК КПСС (протокол 207, пункт XII) от 27.2.1959 «О Пастернаке».
Поручить Генеральному Прокурору СССР т. Руденко принять меры в соответствии с обменом мнениями на заседании Президиума ЦК.
Опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 111, по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 102). В более поздних публикациях документов президиума ЦК КПСС приводится иной текст, зафиксированный в протоколе 207 заседания президиума 27.2.1959: «Предупреждение от прокурора сделать и сказать, что если будет продолжать враждебную работу, будет привлечён к ответственности».1
Архивы Кремля. Президиум ЦК КПСС. 1954-1964. Т. 1. — М.: РОССПЭН, 2003. С. 347.
Документ 9.24
Записка генерального прокурора СССР Р.А. Руденко в ЦК КПСС, от 14.3.1959.
Направляю копию протокола допроса Пастернака Б. Л. На допросе Пастернак вёл себя трусливо. Мне кажется, что он сделает необходимые выводы из предупреждения об уголовной ответственности.
Протокол допроса.
марта 1959 года Генеральный Прокурор СССР Действительный Государственный Советник Юстиции Руденко Р.А. допросил нижепоименованного гр-на, который сообщил о себе следующие сведения:
Пастернак Борис Леонидович, 1890 года рождения, по национальности еврей, семейный, беспартийный.
Гр. Пастернаку разъяснено, что он вызван1 для допроса в связи с его действиями, нарушающими законы Советского государства.
Вопрос: Общеизвестно, что Ваше сочинение «Доктор Живаго», содержащее клеветнические измышления, порочащие общественный и государственный строй СССР, использовано международной реакцией в проведении враждебной деятельности против СССР. Ваши действия образуют состав особо опасного государственного преступления и в силу закона (ст. 1 закона о государственных преступлениях) влекут уголовную от™
встствснность. Также общеизвестно единодушное осуждение советской общественностью Ваших действий, не совместимых с нормами поведения советского гражданина. Я спрашиваю прежде всего, действительно ли искренним было Ваше заявление, опубликованное в ноябре 1958 года, о своём патриотизме и осуждении своих ошибок и заблуждений.2
Ответ*. Да, это заявление с моей стороны было вполне искренним.
Вопрос: Прокуратура СССР располагает материалами о том, что вы, злоупотребив гуманным отношением, проявленным со стороны Советского правительства, и несмотря на публичное заверение о своём патриотизме и осуждении своих ошибок и заблуждений, которое, как Вы сейчас утверждаете, было искренним, стали на путь обмана и двурушничества, тайно продолжали деятельность, сознательно и умышленно направленную во вред советскому обществу. Ответьте, передавали ли Вы после этих публичных заверений кому-либо из иностранных корреспондентов свои антисоветские сочинения?
Ответ*. Действительно, в начале февраля3 этого года имел случай неосторожной передачи нескольких стихотворений, в том числе стихотворения «Нобелевская премия», корреспонденту английской газеты «Дейли Мейл», который посетил меня на даче. Передавая эти стихотворения Брауну, я сказал, что нс предназначаю их для опубликования, а даю их в качестве просимого автографа. Передача мной стихотворения «Нобелевская премия» с таким содержанием, которое легко может быть истолковано как поклёп на действительно гуманное ко мне отношение со стороны Советской власти, — роковая неосторожность, которая справедливо может быть расценена как двурушничество.
Вопрос: Вам предъявляется газета «Дейли Мейл» от И февраля с.г. с опубликованным Вашим стихотворением «Нобелевская премия» и воспроизведением Вашего факсимиле, где корреспондент Браун утверждает, что это стихотворение Вы ему передали для опубликования. Что Вы можете сообщить о его утверждении?
Ответ*. Если мне нс изменяет память, стихотворения ему я для опубликования нс передавал. Ознакомившись с предъявленной мне газетой, я на деле убеждаюсь в том, что мои слова и писания используются с целью клеветнических выпадов и измышлений против советского общества. Этот новый случай особенно прискорбен для меня потому, что он ставит под сомнение искренность моих решений служить своей Родине. Я осуждаю эти свои действия и отчётливо понимаю, что они влекут за собой мою ответственность по закону, как советского гражданина.4
В заключение допроса Генеральный Прокурор СССР разъяснил:
На данной стадии расследования я должен предупредить Вас, что если эти действия, которые, как сказано выше, образуют состав преступления, нс будут прекращены, то в соответствии с Законом вы будете привлечены к уголовной ответственности. Также должен предупредить Вас, в соответствии со ст. 96 Уголовного кодекса РСФСР, об ответственности за разглашение данных расследования. Вам это понятно?
Ответ*. Совершенно понятно и будет мной исполнено безоговорочно. Опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 111 — 112, по подлиннику из АП РФ (фонд 3, опись 34, ед. хр. 269, л. 110-113).
В Прокуратуре СССР Пастернак оказался не по предварительно направленному вызову. 14.3.1959 во время обычной прогулки в Переделкине к нему подъехала автомашина, куда его посадили и отвезли на встречу с прокурором.
Имеется в виду док. 9.12-П.
По свидетельству Е.Б. Пастернака, передача стихотворений состоялась 30.1.1959.*
* Е.Б. Пастернак, с. 713.
Даже беглый взгляд на суконный язык «ответов Пастернака» свидетельствует, что их стилистические обороты не принадлежали ему и, в лучшем случае, могли приблизительно соответствовать общему характеру его слов.
Документ 9.25
Заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпов и инструктор отдела Е. Трущенко в ЦК КПСС, от 25.4.1959.
Советское посольство информирует о том, что вылетающий 17 апреля в Советский Союз в составе группы шведских журналистов директор Рус™ ского института в Стокгольме Нильс Оке Нильссон намерен встретиться с Пастернаком, чтобы использовать беседы с ним для новых враждебных нам выступлений в прессе. Посольство просит принять меры к тому, чтобы не допустить встречи Нильссона с Пастернаком.1 Считаем целесообразным рекомендовать Прокуратуре СССР предупредить Пастернака, что ему не следует допустить встреч с Нильссоном. Предупреждение может быть передано через сотрудника прокуратуры т. Преображенского, который за™ нимается делом Пастернака.2
В нижней части листа запись: «Указание передано секретариату правления Союза писателей СССР (т. Воронкову). 21.IV. 1962»; подпись неразборчива.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 93, л. 19.
Пожелание было исполнено. Нильссон был задержан на железнодорожной платформе Переделкино и без объяснения причин ему предложили вернуться в Москву. Эта попытка увидеться с Пастернаком дорого обошлась учёному. Как рассказал автору в январе 2000 г. хорошо знавший Нильссона славист из Гётеборгского университета Магнус Юнггрен, после упомянутого инцидента ему в течение 17 лет, вплоть до конца 70-х годов, отказывали в посещении Советского Союза.
Дело было возбуждено в связи с публикацией за рубежом стихотворения «Нобелевская премия» (см. док. 9.24).
Документ 9.26
Заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС А. Петров и заведующий сектором отдела И. С. Черноуцан в ЦК КПСС, от 4.6.1960.
В ночь с 30-го на 31 мая с.г. на даче в пос. Переделкино (под Москвой) на 71™м году жизни, после тяжёлой болезни (инфаркт сердца, злокачественная опухоль) скончался писатель Б.Л. Пастернак... Зарубежная буржуазная печать пыталась использовать болезнь и смерть Пастернака для возбуждения общественного мнения в антисоветском духе... В шведской печати публиковалась сводка о состоянии здоровья Пастернака. Иностранные корреспонденты в течение нескольких дней дежурили у дачи, ожидая его смерти.1
Второго июня на похороны Пастернака, состоявшиеся в соответствии с его пожеланием на кладбище в Переделкино, собралось около 500 человек, в том числе 150—200 престарелых людей, очевидно, из числа старой интеллигенции; примерно столько же было молодёжи. Из видных писателей и деятелей искусств на похоронах присутствовали К. Паустовский,2 Б. Ливанов, С. Бирман. Были присланы венки от нескольких писателей, деятелей культуры, от Литфонда, а также от частных лиц. Корреспондент агентства «Ассошиэйтед пресс» Шапиро возложил венок от «американских писателей». Ожидалось выступление К. Паустовского и народного артиста СССР Б. Ливанова. Однако оба они в последний момент выступить отказались, сославшись на нездоровье.3
У могилы выступил искусствовед проф. Асмус. Он говорил о Пастернаке как о гениальном переводчике и писателе, заявив в заключение, что, пока на земле будет существовать русский язык и русская поэзия, будет жить имя Пастернака. Асмус объявил траурный митинг закрытым. Однако в то время, когда опускали гроб, один из молодых людей поднялся на холм и начал произносить путаную речь, в которой назвал Пастернака «гениальным», «великим» и т. п., и закончил речь тем, что «учение Пастернака о любви к человеку должно рассыпаться бисером по земле и попасть в душу каждого жителя...»4
Из толпы раздался выкрик: «Хочу сказать от имени рабочих...», и далее молодой человек «стиляжного» типа начал кричать истошным голосом примерно следующее: «Пастернаку, этому великому писателю, не дали в нашей стране издать свою книгу... Ни одному советскому писателю не удалось подняться до таких высот творчества, как нашему дорогому Пастернаку». Человек 15—20, стоявших рядом, зааплодировали, однако большинство присутствовавших отнеслись к его выкрикам неодобрительно... После того как гроб был предан земле, большинство публики покинуло кладбище. У могилы осталась небольшая группа молодёжи. Здесь читались стихи, посвящённые Пастернаку, но не содержавшие политических выпадов. С чтением своих стихов выступил, в частности, выпускник Литинститута Харабаров, исключённый недавно из комсомола.5
Собравшиеся на похороны иностранные корреспонденты были разочарованы тем, что ожидавшегося ими скандала и сенсации не получилось и что не было даже работников милиции, которых можно было бы сфотографировать для своих газет.6
Следовало бы вместе с тем обратить внимание Союза писателей и Министерства культуры на необходимость усиления воспитательной работы среди творческой молодёжи и студентов, часть которых (количественно ничтожная) заражена нездоровыми настроениями фрондёрства, пытается изобразить Пастернака великим художником, не понятым своей эпохой.7
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 119, л. 63-64.
Так в тексте. Вероятность ожидания иностранными корреспондентами сообщений о состоянии здоровья больного поэта авторы записки не учитывали.
Список литераторов, присутствовавших на похоронах, опубликовал 40 лет спустя поэт Андрей Вознесенский (док. 9.28).
Версия о нездоровье вполне правдоподобна в отношении страдавшего астмой Паустовского, что затрудняло ему говорить громко. Причина отказа от выступления Ливанова, давнего приятеля усопшего, владевшего хорошо поставленным голосом актёра, не столь очевидна. Возможно, ему «не порекомендовали» сделать это; как явствует из текста док. 9.26, на похоронах присутствовал ряд ответственных лиц из отдела культуры ЦК КПСС.
Здесь полезно привести свидетельство драматурга и литературоведа А. К. Гладкова. В опубликованных во Франции воспоминаниях о Пастернаке он привёл несколько иную картину происходившего на кладбище: «Первым говорит профессор Асмус. У него нелёгкая задача, но он превосходно справляется с ней. Я плохо запомнил его речь, но в ней ничего не показалось бестактным, ненужным, лишним... Чтец Голубенцев читает: „О, если б знал, что так бывает../4 И другой, незнакомый мне, современный и искренний голос читает до сих пор не напечатанного, но широко известного „Гамлета44...* В ответ на последние строки „Гамлета44** в толпе пробегает шум. Атмосфера мгновенно накаляется, но тот же голос, который объявлял об открытии траурного митинга,...*** поспешно его закрывает. Ещё больше шум и голоса протестов. И сразу, ещё на общем шуме и возгласах, какой-то сладкий голосок что-то говорит о росе, в которую скоро превратится поэт, и тому подобную приторную, мистическую чушь. Он ещё не кончил, как хриплый и едва ли трезвый голос выкрикивает, что он должен от имени рабочих Переделкина... заявить, что „они44 не понимают, почему „Пастернака не печатали и что он любит рабочих44...»****
Молодой физик-теоретик М.К. Поливанов.
* Я один. Всё тонет в фарисействе.
Жизнь пройти — не поле перейти.
** Оргсекретарь правления Союза писателей СССР К. В. Воронков.
*** А. К. Гладков. Встречи с Пастернаком. «Ymca press», Париж, 1973, с. 158.
Сибирский поэт И.М. Харабаров. В феврале 1960 г. по путёвке СП СССР вместе с сокурсником Ю.П. Панкратовым совершил однодневную поездку в колхоз «Маяк» Касимовского района Рязанской области. Молодые поэты не нашли общего языка с председателем колхоза на тему об успехах тружеников села, о чём Рязанский обком сообщил в Москву. В итоге отдел культуры ЦК указал Союзу «на необходимость усиления идейно-воспитательной работы среди студентов Литературного института»,* а обоих студентов исключили из комсомола.
* РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 119, л. 40.
Работников милиции успешно заменяли «люди в штатском». Их красочно описал драматург А. К. Гладков: «В толпе стали очень заметны некие, вовсе не праздно наблюдавшие люди. Они прислушиваются к разговорам и щёлкают фотоаппаратами. Одного я заприметил и долго наблюдал за ним. Он делал вид, что идёт с толпой в дом, всё время топчется на месте, зыркает вокруг; расстёгнутая ковбойка, низкий лоб и выражение лица, которое не спрячешь».*
* А. К. Гладков, с. 155.
Надежды гонителей Пастернака на «воспитательную работу среди творческой молодёжи» не сбылись. Ежегодно, 30 мая, в день очередной годовщины смерти поэта, как раз понятого и принятого «своей эпохой», могила становится местом паломничества поклонников его таланта, с чтением стихов «с утра до глубокой ночи», как отмечал сын поэта Е.Б. Пастернак. В один из таких дней, по его же словам, «на могилу приезжал Жак Ширак с огромной корзиной роз, ...в другой раз приехала Нэнси Рейган». К приезду французского гостя местные власти насыпали вокруг ограды кладбища гравийную дорожку, а ко дню посещения могилы женой американского президента дорожку заасфальтировали.*
* «Известия», 29.5.2001, с. 12.
Документ 9.27
Из воспоминаний Н. С. Хрущёва.
Так вот, написал Пастернак «Доктора Живаго»... я жалею о том, что это [произошло] в моё время, когда я имел возможность влиять печатать или не печатать, принять или не принять точку зрения докладчика. Но ведь административные меры — самые вредные для творческих людей и непрогрессивные. Шум и гвалт поднялся за границей, особенно когда это произведение, рукопись, попала за границу, а там напечатали. Ну сейчас же доброжелатели,... я не знаю, насколько это произведение отвечало Нобелевской международной премии... Но премия была присуждена Пастернаку за произведение «Доктор Живаго»,1 тогда шум поднялся, что Советский Союз не разрешает Пастернаку поехать за границу, получить эту премию. А я сказал, давайте мы опубликуем, и Пастернак может поехать за границу для получения этой премии, мы дадим ему паспорт, и я даже, насколько я помню, мы даже сказали, что ему будут выделены средства для этого, потому что ему нужны какие-то валютные средства.2 Вдруг Пастернак ответил в газете, что он не собирается ехать и не ставит вопрос о своей поездке за границу для этой цели. И я сейчас не могу быть судьёй этого произведения, я его не читал, но люди, которые потом со мной встречались, которые читали, ну, не проявили никакого особого восторга, ни в художественном плане, ни... это особый вопрос — судить автора и судить произведение. Но я сожалею, что это произведение не было напечатано, потому что нельзя административными методами, так сказать, по-полицейски, выносить приговор творческой интеллигенции. Скажут мне сейчас, что это я поздно решил, да, это поздно, но лучше поздно, чем никогда.4
...Он трудился, за границей его напечатали, признали, Нобелевскую премию присудили, а здесь административными мерами, то есть полицей-
скими мерами,5 положили его книгу на склад, запретили. Это уж совсем другой привкус и совсем другой даёт оттенок.6
Н.С. Хрущёв. Воспоминания. Избранные отрывки. — Нью-Йорк, 1982. С. 270-272.
Это не совсем правильно; премию Шведская Академия присудила Пастернаку «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии и продолжение благородной традиции великой русской прозы».*
* См. также примечание 8 к данной главе.
Возможно, при прочтении именно этих строк — беззащитно сумбурных и, одновременно, до душевной боли искренних — у поэта Д.С. Самойлова появилась потребность поделиться возникшими у него ощущениями с давним своим другом и корреспондентом Л. К. Чуковской: «Хрущёва читаю с интересом. Он сам личность незаурядная, человек свежий, невежественный, но с умом и какими-то (сильно сбитыми с толку) понятиями о порядочности».*
* «Знамя», №7, 2003, с. 172.
13.10.2004, в 40-ю годовщину вынужденной отставки Н.С. Хрущёва, его дочь Р. Н. Аджубей засвидетельствовала перед микрофоном радио «Россия», что роман отец читал — надо думать, уже после приводимой здесь магнитофонной записи. По словам Радды Никитичны, на вопрос о впечатлениях от прочитанного отец ответил: читать скучно, а поднятый вокруг книги шум был никчемушный...
К этим словам пенсионера Хрущёва следует отнестись с доверием. В подтверждение сказанному приведу такой красноречивый факт. Ежегодник Нобелевского фонда «Les prix Nobel» за 1958 г. не отправлялся в библиотеках Советского Союза в Спецхран, как это делалось со многими его выпусками во времена Сталина и Брежнева,* а хранился в открытых фондах и был доступен каждому читателю.
* См. примечание 25 к главе 12.
Потребность в «полицейских мерах» не иссякла во власти и после кончины Пастернака. Теперь уже их непосредственной жертвой, на уровне крохоборно подчёркиваемых пакостей, стала вдова поэта. Знавшая Зинаиду Николаевну Н. Б. Кожевникова в 1993 г. запечатлела в своих воспоминаниях следующую картинку из её завершающих лет жизни: «материальное её положение в последние годы было крайне тяжёлым. Все сбережения ушли на консилиумы, когда Пастернак болел, умирал. Счета же в зарубежных банках оказались замороженными. Зинаида Николаевна хлопотала о пенсии. Но, как дачный сосед Федин ей ответил, её пенсия — „дело щепетильное"». «А не щепетильно ли, — делилась она с ближайшей своей подругой Ниной Табидзе,* — вдове такого писателя продавать на толкучке последнее пальто за пятнадцать рублей. Чья это санкция убивать меня среди бела дня...»**
Вдова друга Пастернака, классика грузинской поэзии Т.Ю. Табидзе, погибшего в 1937 г., во время Большого террора.
* Н.В. Кожевникова. Сосед по Лаврухе. Воспоминания. — М.: АГРАФ, 2003. С. 126.
Свои воспоминания Хрущёв наговаривал на магнитофон. Нью-Йоркское издательство опубликовало их непосредственно с магнитофонной записи, без редактирования; отсюда несколько разбросанный стиль излагаемого, частые повторы и т. п.
Документ 9.28
Из воспоминаний поэта А. А. Вознесенского.
Сквозь имя Пастернак проступают тернии. Похороны его стали первой демонстрацией народного протеста... Сегодняшний читатель и представить не может, как это — запретить пойти на похороны поэта, пусть даже «отщепенца» и недавно исключённого из Союза писателей.
Власть же считала это главным политическим преступлением года... Итак, 1 июня 1960 года...1 Меня взялся подвезти до Переделкина Александр Петрович Межиров, поэт Божьей милостью... Внезапно у «Голубого Дуная», шалмана, где некогда Пастернак распивал с работягами, «Москвич» резко затормозил. Саша вышел из машины: «Они номера записывают. Дальше вы идите один. Мы вас здесь подождём». В его небесно-синих глазах стоял страх: «Я боюсь. Я же член партии...» Это он, боевой офицер, прошедший фронт, не боявшийся Синявинских болот,2... — он испугался?! Что Система делает с человеком! Его губы дрожали. Он бормотал что-то: «Я не могу... Когда Васька Смирнов3 и этот... ну как его... вылечившийся сифилитик, дыша перегаром, хрипят с трибуны тебе вопросы...»
...Вспомним... тех, кто пришёл поклониться поэту.
Поимённо:4 В. Асмус, В. Боков, А. Гладков, Б. Грибанов, Ю. Даниэль, Вяч.Вс. Иванов, Т. Иванова,5 В. Каверин, В. Корнилов, Н. Коржавин, И. Нонешвили, Б. Окуджава, К. Паустовский, А. Синявский, Ир. Эренбург6 ...
«Общая газета», № 28, 2000, с. 8.
Похороны состоялись 2 июня (см. док. 9.26).
В районе пос. Синявино Ленинградской обл., к югу от Ладожского озера, в сентябре 1942 г. войска Волховского и Ленинградского фронтов вели тяжелейшие бои, неудавшейся целью которых был прорыв блокады Ленинграда. Однако активные действия фронтов заставили немецкое командование «бросить сюда свои резервы, чем облегчили положение наших войск на Юге»,* то есть под Сталинградом и на Сев. Кавказе. В истории Великой Отечественной войны синявинское сражение осталось примером одной из наиболее кровопролитных отвлекающих операций.
* Д.И. Ортенберг. Год 1942. — М.: Изд-во политической литературы, 1988. С.350-351.
В. А. Смирнов, в 1954-1959 гг. — секретарь правления СП СССР.
См. также примечание 64 к данной главе.
Жена заболевшего писателя Вс. Иванова.
И. Г. Эренбург, дочь писателя; вместе с ней на похоронах была и мать. По воспоминаниям о том дне В. А. Каверина: «Любовь Михайловна Эренбург, побледневшая, даже посеревшая... (Илья Григорьевич был в это время за границей»).*
* В. А. Каверин. Эпилог. Мемуары. — М.: Моск, рабочий, 1989. С. 378.
Документ 9.29
Начальник Главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете министров СССР П.К. Романов в ЦК КПСС, от 5.5.1962?
.. .Особенно усердствует И. Эренбург при оценке литературного творчества и «общественной деятельности» Б. Пастернака. Он постоянно утверждает, что Б. Пастернак «был одним из лучших лирических поэтов нашего времени» (кн. 2), который пользовался мировым признанием.
И. Эренбург в четвёртой книге пишет о том, что Парижский конгресс писателей-антифашистов в 1935 году2 устроил Пастернаку, как одному из «наиболее чтимых и почитаемых» поэтов, овацию. «Когда Тихонов перешёл к оценке поэзии Пастернака, зал поднялся, долгими аплодисментами он приветствовал поэта, который доказал, что высокое мастерство и высокая совесть отнюдь не враги».
И. Эренбург берёт под защиту антипатриотический поступок Б. Пастернака в связи с опубликованием за рубежом его романа «Доктор Живаго» и по существу выражает своё несогласие с оценкой, данной нашей печатью этому клеветническому произведению. По утверждению И. Эренбурга, Б. Пастернак «по злой игре судьбы оказался жертвой холодной войны»...3
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 141, л. 66-67.
Письмо написано в связи с предполагавшейся дальнейшей публикацией в журнале «Новый мир» последующих частей мемуаров Ильи Эренбурга «Люди, годы, жизнь» (книги 4-6).*
* Книга 4, о которой идёт речь, впервые публиковалась, с многочисленными купюрами, в журнале «Новый мир» в 1962 г., №№ 4-6. Первое издание мемуаров без цензурных изъятий вышло в издательстве «Советский писатель» в 1990 г., в трёх томах.
Неточность; Парижский конгресс 1935 г. именовался конгрессом в защиту культуры.
В связи с цитируемым письмом Романова заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д. Поликарпов, заведующий сектором отдела И. Черноуцан и инструктор отдела А. Михайлов 14.6.1962, в частности, сообщили в ЦК КПСС: «Апологетически оценивая таких писателей, как Мандельштам, Цветаева, Пастернак, автор воспоминаний столь же последовательно стремится приуменьшить значение тех писателей и деятелей искусства, в творчестве которых утверждались важнейшие принципы социалистической культуры».*
* РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 141, л. 66-67.
Документ 9.30
Из записки министра внутренних дел СССР Н.А. Щёлокова «К вопросу о Солженицыне», направленной генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу; даты на документе нет, но подготовлен не позже начала октября 1971 г.
.. .5. В истории с Солженицыным мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые допустили с Борисом Пастернаком. Пастернак безусловно
крупный русский писатель. Он более крупный даже, чем Солженицын, и то, что его роман «Доктор Живаго»1 был удостоен Нобелевской премии, вопреки нашему желанию, безусловно наша грубейшая ошибка, которая была усугублена во стократ неправильной позицией после присуждения ему этой премии. «Доктор Живаго» нужно было «отредактировать» здесь, в стране, и издать его. Без всякого сомнения, в этом случае никакого интереса к этому роману на Западе проявлено бы не было, тем более что идейное его содержание можно было бы довести до требуемого уровня.2 Так или иначе «Доктор Живаго» привлёк к себе жгучее внимание читателей в стране, так как вокруг него был поднят настоящий ажиотаж. «Доктор Живаго» разошёлся в рукописи. Он поступал к нам в иностранных изданиях, он получил широкую огласку по радио.3 Таким образом замолчать литературное произведение в настоящее время уже невозможно, учитывая широкие связи с заграницей и широкие возможности слушать передачи Запада.4 С этой реальностью необходимо считаться. К сожалению, с ней никто не считается.
Нашим издательствам пора понять, что в настоящее время надо не отвергать литературные произведения, а трансформировать их.
В настоящее время наша литература снова обратила своё внимание к Пастернаку. Напечатан ряд статей, которые оценивают его как великого русского писателя. Спрашивается, зачем же было занимать такую странную позицию по отношению к Пастернаку, когда сейчас мы поднимаем его на щит. То же самое может случиться и с Солженицыным.
Кремлёвский самосуд (сборник документов). Составители А.В. Коротков и др. - М.: РОССПЭН, 1994. С. 170-171. Подлинник документа хранится в АП РФ, фонд 80.
В подлиннике, здесь и ниже, фамилия героя романа обозначена через букву «е» — Жеваго.
Возможно, вынудить Пастернака в конце концов согласиться на «отредакти- рование» и доведение «до требуемого уровня» текста романа и удалось бы. Уговорами, насилием, наконец, но своего добиться. Чего никак не скажешь о Солженицыне, по адресу которого подписант этого примечательного документа утверждал, что «при всех обстоятельствах, даже помимо воли автора, такие сочинения можно отредактировать и издать, с тем чтобы в последующем замолчать их». И завершил свой вольнодумно-циничный пассаж, касательно Солженицына, фразой, которую удовлетворённо подчеркнул Брежнев: «В данном случае надо не публично казнить врагов, а душить их в объятиях. Это — элементарная истина, которую следовало бы знать тем товарищам, которые руководят литературой».*
* Кремлёвский самосуд..., с. 170.
Подразумевались западные радиостанции, вещавшие на Советский Союз на русском языке.
В 1971 г. глушение западных радиостанций на русском языке не производилось.
Глава 10
1965
НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ МИХАИЛА ШОЛОХОВА.
ЕГО КОНКУРЕНТЫ - ПАУСТОВСКИЙ И АХМАТОВА
Борис Пастернак впервые был выдвинут на Нобелевскую премию по литературе в 1946 году. Год спустя первая номинация поступила в Но™ белевский комитет на Михаила Шолохова; его кандидатуру предложил профессор Стокгольмского университета, впоследствии член Шведской Академии Генри Олссон (см. табл. 4.2).
Тандем обоих советских литераторов был не случаен. Ещё в довоенные времена оба они стали известны широкому шведскому читателю, а популярность Шолохова особо была отмечена в 1934 году полпредом СССР в Стокгольме А.М. Коллонтай; в дипломатической переписке со своим начальством она отметила: «Его читают и ставят высоко его талант» (см. док. 3.9.). Поэтому, когда в пересудах касались вопроса, кто из когорты действующих советских писателей мог бы в первую очередь претендовать на престижную награду, прежде всего возникали в памяти обе эти фамилии.
В то же время трудно было бы подобрать пример с более нестыкующи- мися индивидуальностями, чем личности Пастернака и Шолохова.
Поистине они составляли тандем антиподов. По несовпадению жизненного пути, человеческих качеств, манер творческого мышления. Рафинированная комплексующая интеллигентность, с одной стороны, и демонстративно подчёркиваемая почвенность, с другой, органичное изящество слога — и нарочитое его загрубление, жизнь в обстановке внутреннего подполья и, как следствие, полное отсутствие внешних знаков государственного благоволения — и пребывание в ауре бесчисленных наград, премий, званий, газетной и журнальной трескотни, вплоть до членства в ЦК КПСС, высшем эшелоне носителей материальных благ и безмерных возможностей... Единственное, что объединяло обе знаковые личности эпохи, так это очевидные признаки высочайшего бытописательского таланта, неизменно привлекавшего читательский интерес и дома, и за рубежом.
Никаких достоверных свидетельств о личных контактах Пастернака и Шолохова не сохранилось, но их тяготение друг к другу несомненно, хотя подчас оно могло принимать не совсем достойные формы.
Известен архивный документ, связанный с интервью, которое Шолохов дал газете «Егапсе-Soir» во время пребывания в Париже. Оно касалось пастернаковского «Доктора Живаго» и вызвало на Старой площади
неприкрытый гнев (док. 10.1). В нём Шолохов, изничтожая не только роман, но и «творчество Пастернака в целом», которое, по его мнению, «лишено какого-либо значения», одновременно признал «блестящими» его поэтические переводы с немецкого и английского языков, то есть вольно или невольно отдал должное его «блестящему» мастерству как поэта. Для человеческой натуры Шолохова такое признание в адрес нравственно чуждого ему коллеги стоило многого...
Со стороны Пастернака весьма своеобразный эпизод запечатлела в своих воспоминаниях Ольга Ивинская. Вернувшись после смерти Сталина из мест заключения, куда попала после ареста в октябре 1949 года за близкие отношения с Пастернаком,1 она поведала ему об антисемитских выходках допрашивавших её лубянских следователей («как вы, русская женщина, могли полюбить этого старого еврея»). Пастернак, угрюмо слушая, затем промолвил, «вздыхая, какой, мол, счастливый Шолохов с такой анкетой, где нет ничего „спорного". В другой раз он пошутил (и повторял потом эту шутку не раз), что неплохо бы поменяться с Шолоховым национальностями».2
То есть если с кем и меняться, то не с Фединым, не с Леоновым или Симоновым, стоявшим в авангарде советской литературы середины 50™х годов, а именно с Шолоховым. Чем не столь же невольное, подспудное признание талантливости визави...
А вот свидетельство со стороны, что лишний раз подтверждало существовавшее в обществе начало, которое стихийно объединяло в мыслях этих двух титанов советской литературы. Даже у тех, кто не испытывал приятия к кому-то одному из этого тандема. А. В. Софронов, поэт и драматург, многолетний главный редактор журнала «Огонёк», один из верных барабанщиков режима, выступая на собрании по «делу Пастернака», обрушился с критикой на первого секретаря Союза писателей СССР А. А. Суркова. В своих нападках он предъявил тому никак им не заслуженные претензии за якобы проявляемый либерализм в отношении Пастернака и в форме своего рода антитезы утверждал, что одновременно «тов. Сурков всячески унижал первого писателя мира тов. Шолохова».3 Сам пассаж Софронова напрямую связан с обстоятельствами выступления Шолохова на заседании Второго съезда писателей СССР 21 декабря 1954 года, которое вызвало бурные протесты со стороны не только советских делегатов съезда, но и гостей из зарубежный стран (док. 10.2).
И ещё один пример из напрашивающейся связки Пастернак-Шолохов. В подготовленной для январского номера «Нового мира» за 1965 год передовице «По случаю юбилея» в связи с исполнявшимся 40-летием журнала главный редактор А.Т. Твардовский отметил, в частности, что на его страницах встречаются «писатели самые разные по тематике и стилю — от Шолохова до Пастернака».4
Уместность в противопоставлении обоих наиболее ярких представителей советской литературы виделась настолько очевидной, что это нередко использовалось при расхожих публицистических рассуждениях в качестве одной из не вызывавших сомнения антитез. Так, известный литературовед Л.А. Аннинский, обосновывая в своём эссе образный ряд существующих
в едином «русском поле» качественно отличных литературных предпочтений, отмстил в частности, что «казак... предпочтёт Шолохова Пастернаку, а у Толстого поставит „Казаков" впереди „Воскресения"».5
Нельзя, правда, нс отмстить и нечто судьбоносно общее в биографиях обоих антагонистов. И тот и другой неоднократно оказывались в ситуациях, когда оставался лишь шаг до ареста. На каждого из них в сыскных органах имелись обширные досье, и на долю каждого пришлось в годы Большого террора немало бессонных ночей в ожидании стука в закрытую дверь (см. док. 10.3). Впрочем, существование под непредсказуемый взмах дирижёрской палочки жестокого повелителя стало жизненной повседневностью для любого из членов Союза писателей, если он выделялся на общем сером фоне крупицами своего таланта. Сотни безвинных жертв, которыми писательский цех страны оплатил нетерпимость власти даже к начаткам свободомыслия, — непререкаемое тому свидетельство...
Амбивалентность власти по отношению к Шолохову проявлялась и в вопросах, связанных с возможным присуждением ему Нобелевской премии; его авторитет на Западе, в том числе в скандинавских странах, как одного из классиков современной литературы, был неоспорим, и роман «Тихий Дон» уже в начале 30™х годов стал одним из признанных бестселлеров мирового класса.6 Тем нс менее, в советской прессе в 40-50-х годах7 практически нс встречались сетования по поводу того, что Шолохову нс присуждалась высшая литературная награда мира; даже в периоды псевдопатриотической риторики, если и вспоминались грехи шведских академиков, то лишь в отношении Льва Толстого и Максима Горького.
В качестве исключения можно предложить лишь небольшую публикацию в «Литературной газете», появившуюся в 1946 году (док. 10.4). Хотя основное содержание сё относится скорее к категории домыслов, приведённое высказывание шведского литературоведа Эрика Бломберга, что Шолохов, «как никто другой, достоин Нобелевской премии», конечно, не было выдуманным и могло бы привлечь внимание Старой площади к вероятности получения советским писателем первой нобелевской награды. Этого, однако, нс произошло. В управлении пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) уже зрела мысль об организации альтернативных международных премий, в противовес нобелевским (см. главу 5), а имевшиеся до войны контакты с нобелевскими учреждениями, прежде всего по разделам науки, подвергались насильственному разрушению. Пропаганда вновь представляла страну осаждённой крепостью, и в таком антураже советский гражданин в качестве лауреата идеологически чуждой награды режиму нс требовался.
Поэтому предпринятая в 1947 году попытка Шолохова съездить в Швецию заранее обрекалась на провал. Писатель, скорее всего, был наслышан о номинировании его кандидатуры в Нобелевском комитете, и дата 29 июля его письма к Сталину с просьбой разрешить эту поездку (см. док. 10.5) была отнюдь нс случайной. Август — завершающий этап подготовки рекомендаций Нобелевского комитета для Шведской Академии и начало окончательных дискуссий в самой Академии. Своим визитом и встречами с шведскими интеллектуалами Шолохов надеялся создать
благоприятное впечатление о себе и тем косвенно повлиять на настроение голосующих академиков. Другое дело — насколько осуществимы были его надежды, но умысел представляется достаточно очевидным.8
Реальность бытия жестоко нарушила его планы. Несмотря на проникновенное содержание, Сталин даже нс ответил на письмо. В том, что оно дошло до него, сомневаться нс приходится. На подлиннике письма имеется отметка канцеляриста о направлении документа в архив 8 октября 1947 года, почти через два с половиной месяца после получения его в Кремле; в архив же любой документ может быть сдан только по указанию адресата?
Смерть Сталина 5 марта 1953 года породила на Западе надежды на потепление политического климата в Советском Союзе. Первые шаги нового руководства страны позволяли рассчитывать, что эти надежды нс окажутся беспочвенными. Одной из ласточек таких попыток к восстановлению утраченных в 40™х годах связей стало полученное старейшим советским писателем С.Н. Сергеевым-Ценским осенью 1953 года из Нобелевского комитета по литературе приглашение выдвинуть своего кандидата на премию 1954 года.
Как свидетельствуют архивные документы, Сергеев-Ценский пожелал выдвинуть Шолохова и обратился в Союз писателей за разрешением на отправку в Стокгольм письма со своим предложением. Из Союза документ с соответствующей просьбой направляется на Старую площадь лишь 21 января 1954 года, за десять дней до прекращения приёма номинаций на этот год. Его текст весьма примечателен и достоин воспроизведения: «Нет нужды напоминать Вам о том, что Нобелевский комитет является реакционной организацией», -- сообщается секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову. И далее предлагаются два взаимоисключающих подхода — подлинный шедевр цинизма, когда равнозначно приемлемыми оказываются и плюс и минус, в зависимости от того, какой из них на данный политический момент покажется главному идеологу страны более желанным. «Можно использовать, — повествуется далее, — для соответствующей политической акции: или для публичного мотивированного отказа с разоблачением этой организации... или для мотивированного выдвижения кандидатуры одного из писателей как активного борца за мир».
27 января в отделе науки и культуры ЦК подписывается заключение со следующим выводом: «Считаем целесообразным рекомендовать через т. Сергеева-Ценского воспользоваться предложением...» Далее наступает большой перерыв, используемый, видимо, для согласования позиций членов секретариата ЦК. Наконец, через четыре недели, 23 февраля, в протоколе № 54 появляется следующее решение секретариата: «Принять предложение Союза советских писателей о выдвижении в качестве кандидата на Нобелевскую премию писателя Шолохова М.А. Внести на утверждение президиума ЦК КПСС». 25 февраля президиум его утверждает.10
Естественно, что номинация, направленная после положительного решения Старой площади, безнадёжно запоздала, о чём и сообщили Серге- еву-Ценскому из Стокгольма (док. 10.6-П). Однако сама номинация была принята в комитете более чем благожелательно. Номинатору сообщили,
что «Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год». Из содержания фразы может в частности следовать, что Нобелевский комитет готов предложить в 1955 году его кандидатуру от своего имени, без дополнительных номинаций со стороны.11
Год спустя Шолохов действительно стал номинантом Нобелевского комитета, и его кандидатура стала предметом серьёзного обсуждения. Сигнал о сложившейся для него благоприятной атмосфере был получен в Союзе писателей 26 июня 1955 года; пришёл он по дипломатическим каналам (док. 10.7). От Союза требовалось «по возможности в кратчайший срок» подготовить и переслать через отдел МИД СССР, занимающийся скандинавскими странами, в Стокгольм некоторые дополнительные материалы о творчестве и публикациях Шолохова за последние годы. «Кратчайший срок» растянулся почти на два месяца, и требовавшиеся документы ушли в советское посольство в Швеции для передачи в Нобелевский комитет только 20 августа (док. 10.8).
Трудно судить, оказали ли влияние на отрицательный исход голосования по кандидатуре советского писателя затяжки с отправкой ожидавшихся в Стокгольме материалов; для архивов Шведской Академии за 1955 год ещё нс вышел 50-летний срок хранения, и они пока недоступны для исследователя. Но неслучайность московских задержек вполне вероятна. Хотя в данном случае связана она могла быть нс с политическими мотивами, а с возраставшими признаками алкогольной интоксикации номинанта. Как раз летом 1955 года запои достигли столь критической точки, что заставили руководство лечебного управления, осуществлявшего патронаж за здоровьем членов ЦК КПСС, обратиться в ЦК с настоянием применить к Шолохову меры принудительного лечения.12 Естественно, что при таком физическом состоянии кандидата на Нобелевскую премию никто в Москве нс был заинтересован в присуждении ему награды и выезде в Швецию для её получения.
Однако независимо от этих обстоятельств, о которых в Шведской Академии могли и нс знать,13 у кандидатуры Шолохова там нашлись принципиальные оппоненты. О резко отрицательном отношении к его кандидатуре одного из членов Академии, занимавшего в то время пост генерального секретаря ООН, Дага Хаммаршельда упоминал в своей книге Чель Эспмарк. Касаясь впоследствии ситуации с выборами 1955 года, Хаммаршельд заявлял: «Я бы голосовал против Шолохова убеждённо, основываясь при этом нс только на эстетических целях и органичном сопротивлении попыткам давления, но и потому, что советская премия, сама по себе весьма неудачная идея из сугубо политических соображений, позволила бы заставить меня выслушать». 4
Вновь вопрос о присуждении Нобелевской премии Шолохову возник в ЦК КПСС в 1958 году. Это было связано с циркулировавшими слухами, будто премию этого года Шведская Академия может разделить между Пастернаком и ним. Правда, особых причин для таких ожиданий нс имелось. Ещё 30 августа 1958 года, почти за два месяца до решения Шведской Академии о присуждении премии Пастернаку, заведующий отделом скандинавских стран МИД СССР информировал Союз писателей
СССР, что в советском посольстве в Стокгольме получены авторитетные сведения об обстоятельствах, тормозящих положительное рассмотрение кандидатуры Шолохова. Что мешает этому прежде всего незавершённость второго произведения писателя — романа «Поднятая целина» (док. 10.9).
Тем нс менее, на Старой площади, на случай дуплетного присуждения, разработали свой ответный сценарий. Вот главный тезис этой разработки, предназначенной для высшего партийного руководства двумя отделами ЦК КПСС — культуры и пропаганды и агитации: «Если т. Шолохову М. А. будет присуждена Нобелевская премия за этот год наряду с Пастернаком, было бы целесообразно, чтобы в знак протеста т. Шолохов демонстративно отказался от неё и заявил в печати о своём нежелании быть лауреатом премии, присуждение которой используется в антисоветских целях. Такое выступление т. Шолохова представляется тем более необходимым, если премия будет разделена между ним и Пастернаком» (см. док. 9.5, пункт 3).
Очередная информация о рассмотрении кандидатуры Шолохова в Нобелевском комитете пришлась на 1962 год. Теперь сигнал, благоприятный для претендента, исходил от должностного лица комитета, его секретаря Уго Вилларса (док. 10.10-10.11). И снова возникает ситуация, отнюдь нс свидетельствующая о большой радости по этому поводу во властных структурах. Хотя Вилларе просил в конфиденциальной беседе с дипломатом из стокгольмского посольства переслать требуемые справки нс позднее 1 марта, секретарь правления Союза писателей удосуживается направить их на получение санкции в ЦК КПСС только 27 февраля, за два дня до истечения просимого срока. Представить это как результат банального разгильдяйства едва ли уместно. Дело касалось всё-таки нс рядового писателя, а члена ЦК КПСС, и подобная необязательность могла бы дорого обойтись виновнику затяжки с ответом. Даже оперативно подготовленное отделом культуры ЦК согласие нс подвигло Воронкова на столь же оперативную отправку документов — ушли они из Москвы лишь 12 марта.
Описанная ситуация весьма напоминает откровенную волынку с подготовкой ответов на приходившие в 1946 и 1947 годах просьбы из Нобелевского комитета по физиологии и медицине предоставить списки советских профессоров, которых комитет мог бы использовать в качестве номинаторов (см. главу 4). Как тогда, так и сейчас сроки для отправки просимой информации злонамеренно затягивались, пока в Стокгольме нс исчезала необходимость в её получении.
У потаённого саботажа в 1962 году имелась, однако, всё та же специфичная причина, далёкая от собственно идеологических опасений. Связана она была опять же с продолжавшейся склонностью писателя к алкоголизму, и у властей возникало законное беспокойство по поводу возможных инцидентов при его выезде за рубеж.15 О такого рода обстоятельствах поведал, в частности, Н.С. Хрущёв в своих воспоминаниях, относившихся как раз к тому времени (док. 10.12).
Пожелание Шолохова съездить в Швецию именно в начале 1962 года едва ли связывалось только с необходимостью пообщаться с издателем его книг Г. Гидлундом и заботой о продвижении на шведский книжный рынок произведений молодых советских писателей (док. 10.13). Надо думать, что,
как и в 1947 году (см. док. 10.5), он знал о готовившемся в Нобелевском комитете рассмотрении его кандидатуры (док. 10.10) и посчитал полезным для себя после 31 января, когда в нобелевских учреждениях стартует очередная кампания обсуждения полученных на 1962 год номинаций, оказаться в шведской столице.
Как видно из док. 10.12, в заграничной поездке ему было отказано. Что же касается подготовки запрошенной Нобелевским комитетом дополнительной документации, то эту просьбу, как отмечалось выше, в Москве откровенно саботировали. Табу с заграничных выездов Шолохова было снято только летом 1963 года, и он отправился в вояж по шести странам с женой, дочерью и снохой (док. 10.14). Уместно напомнить, что год спустя, в 1964 году, лауреату Нобелевской премии по физике А.М. Прохорову было отказано в разрешении взять с собой на церемонию вручения нобелевских наград сына-студента (см. главу 8).
В 1965 году Шолохов был удостоен Нобелевской премии. Немалую роль в получении её именно в этом году сыграл, надо думать, отказ французского писателя-экзистенциалиста Ж.-П. Сартра от присуждённой ему премии 1964 года. В числе одного из косвенных посылов к принятию столь неординарного решения писатель, широко известный своими левыми взглядами и склонностью к эпатажу, назвал присуждение нобелевской награды Пастернаку, а нс Шолохову (док. 10.15).16
Закрытость на сегодняшний день нобелевских архивов Шведской Академии по премии 1965 года нс позволяет ознакомиться со списком номинаторов писателя. Однако есть немало оснований предполагать, что наиболее обоснованными из поступивших предложений были номинации зарубежных литературоведов, прежде всего из скандинавских стран. Предложения от его соотечественников если и имелись, то могли представлять для членов Нобелевского комитета и голосующих академиков сугубо вспомогательное значение.
Резко критический настрой, преобладавший в 50-60 годах по отношению к фигуре Шолохова среди интеллектуальной прослойки советского общества, отнюдь нс благоприятствовал появлению у наиболее квалифицированных литературоведов страны искреннего желания поспешествовать получению им высшей литературной награды века. Виной тому в немалой степени являлись черты человеческого характера писателя — нетерпимость и предвзятость в оценках, нарочитая грубость в общении, мало скрывавшаяся склонность к ксенофобии, авантажные, заведомо рассчитывавшиеся на скандал, выступления на разного рода форумах — от партийных съездов до писательских собраний и семинаров и т. д.
Но дело нс только в этом. Послевоенные годы, прежде всего период после опубликования второй части «Поднятой целины» в 1960 году, фактически были временем интеллектуального простоя писателя. Об этом в своих рабочих тетрадях жёстко высказался А.Т. Твардовский — нс последнее лицо в советской литературе, к тому же главный редактор ведущего в стране литературно-художественного и общественно-политического журнала «Новый мир», секретарь правления СП СССР.17
Одним из ярких примеров негласного отказа от выдвижения его кан™ дидатуры может послужить реакция руководства Отделения литературы и языка АН СССР на переданное из Иностранного отдела Академии посту™ пившее из Стокгольма приглашение выдвинуть своего избранника на пре™ мию 1965 года. Исполнявший обязанности академика-секретаря Отделения М.В. Храпченко, безусловно, был информирован, что академик Шолохов, то есть один из членов возглавлявшейся им академической структуры, на Нобелевскую премию неоднократно выдвигался и имел все шансы на сё получение. Тем нс мснсс, он предпочёл умыть руки и сообщил, что Отделение в этом году выдвигать своих кандидатов нс предполагает (док. 10.17 и примечание 2 к нему).
Правда, об одном из ходатаев за Шолохова из Советского Союза своде™ ния всё-таки имеются. Им оказался лидер страны Н.С. Хрущёв, находив™ шийся в июне 1964 года в Швеции с официальным визитом. На приёме в его честь одна из членов шведского правительства Улла Линдстрем обратилась к нему с полушутливым спонтанным вопросом, кого бы из со™ ветских писателей он хотел увидеть среди лауреатов Нобелевской премии. Хрущёв, отвергнув фамилии двух названных сю советских номинантов на премию 1964 года, указал на Шолохова (док. 10.16™!).18
Как и в предыдущие годы, о проходивших в Нобелевском комитете дискуссиях по его кандидатуре он узнавал заранее. Письмо, присланное им генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу (док. 10.18), говорит само за себя. В нём — неприкрытая тревога, нс заставят ли его, по идеологическим соображениям, отказаться от присуждённой награды, как это проектировалось на Старой площади в 1958 году (док. 9.4). На этот раз в ЦК КПСС всё обошлось для него благополучно, и он со спокойной душой уехал в Казахстан поохотиться. Там его и застало известие о решении Шведской Академии.19
Подготовка к выезду писателя на нобелевский церемониал происходила по классу «наибольшего благоприятствования» — для решения всех про™ блсм, включая финансовые, потребовался лишь один рабочий день! Одной и той же датой 29 ноября помечены ходатайства из Союза писателей, представление от отдела культуры ЦК КПСС в секретариат ЦК, согласие пяти членов секретариата, новая просьба Шолохова и новое послание из отдела культуры, на котором столь же оперативно появились повторные визы высокого начальства (док. 10.19—10.22). Случай, по оперативности и беспрекословности исполнения, для бюрократических служб Старой пло™ щади, надо думать, беспрецедентный.
Нс мснсс беспрецедентно согласие ЦК на поездку вместе с нобслсв™ ским лауреатом целой делегации. Помимо жены, его сопровождали две дочери, двое внуков, выбранный Шолоховым литературовед, предназна™ чавшийся на роль спичрайтера, и переводчик. О предыдущих выездах в Стокгольм советских лауреатов по разделам науки, которых позволяли сопровождать только жёнам (см. главы 7 и 8), в тот день, похоже, на Старой площади никто нс вспоминал.
Пребывание в Швеции прошло вполне достойно. На церемонии 10 де™ кабря Шолохова представлял маститый член Шведской Академии Андерс
Эстерлинг, 23 года занимавший должность постоянного секретаря Академии. Присуждённую писателю Нобелевскую премию Эстерлинг охарактеризовал так: «Эта награда — дань справедливости и благодарности за Ваш значительный вклад в советскую литературу, вклад, также хорошо известный в нашей стране, как и во всём мире».20
День 13 декабря, который для шведов является днём веселья, праздничных шествий, конкурсов красоты, устраиваемых в честь великомученицы св. Люсии,21 Шолохов провёл в Уппсальском университете. Помимо встреч со студентами, засыпавшими его вопросами, он принял участие, вместе с проф. Гуннаром Гуннарссоном, в семинаре по славистике, поучаствовал в ритуале коронации на роль св. Люсии демократично избираемой самой красивой студентки университета и пр.
Правда, ответы писателя на вопросы студентов о его отношении к женской литературе (док. 10.23) хотя и являлись, несомненно, искренними, но для шведской аудитории были нс совсем уместными. Однако, по свидетельству прессы, слушатели восприняли их спокойно. Утверждения французского писателя Л. Арагона о скандальном завершении этой встречи, сделанные почти шесть лет спустя, подтверждения нс находят, в том числе у М. Сульмана, который в тот день сопровождал Шолохова в качестве переводчика (примечание 2 к док. 10.23). Скорее всего, в этих высказываниях отразилась давняя неприязнь обоих писателей друг к другу.22
В Москве Шолохов был встречен как триумфатор. Приём в его честь состоялся в самом престижном месте столицы в 50-60 годах — в Домс приёмов на Ленинских горах, где обычно проходили официальные церемонии встреч с почётными зарубежными гостями, с представителями общественности и т. д. (док. 10.24)...
Кончине писателя предшествовали несколько лет полной интеллектуальной недееспособности. Умер он 21 февраля 1984 года. Сообщение о смерти нобелевского лауреата возродило в мировой прессе дискуссии об обстоятельствах присуждения ему высокой награды. Одна из таких дискуссий прошла на страницах шведской газеты «Дагенс Нюхетер» между сё корреспондентом в Москве Дисой Хостад и постоянным секретарём Шведской Академии Ларсом Гилленстеном (док. 10.26). Хостад в своей статье припомнила Шолохову также его участие в сталинские времена в двусмысленном споре о праве писателя на псевдоним (см. примечание 46 к главе 6), отдававшем откровенно антисемитским душком.
К теме о заговоре против русского народа «мирового сионизма, как зарубежного, так и внутреннего», Шолохов вернулся в 1978 году, более четверти века спустя после обсуждений проблемы псевдонима и через двенадцать лет после получения Нобелевской премии. Обратился к ней он в письме на имя генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева (док. 10.25). Письмо впервые было обнародовано в печати только в 1993 году, после краха коммунизма в стране, но устойчивые слухи о его содержании циркулировали в среде творческой интеллигенции ещё в конце 70™х годов.
Большинство советских интеллектуалов, отдавая дань огромному вкладу Шолохова в отечественную литературу и нс очень задумываясь над
проблемами происхождения «Тихого Дона»,23 по части человеческих качеств писателя было настроено отрицательно. Одним из следствий такого настроя стала очевидная сдержанность ведущих литераторов страны в вопросах номинирования его кандидатуры на Нобелевскую премию. Приводившийся выше пример с отказом руководителя академического Отделения русской литературы и языка воспользоваться в 1965 году предоставленным ему правом номинатора (см. док. 10.17) — лишь эпизод подспудного протеста.
Принимало ли это негласное противостояние активные формы, предлагал ли кто-либо из отечественных номинаторов, в противовес кандидатуре Шолохова, других представителей русской словесности, обоснованно можно будет судить лишь по прошествии 50-летнего срока архивного хранения документов Нобелевского комитета. Но опосредованно, по публикациям в мировой прессе или из приватных воспоминаний напрашиваются две наиболее вероятные фигуры, фамилии которых определённо присутствовали в списках номинантов первой половины 60™х годов. Из беллетристов к ним относится прежде всего К. Г. Паустовский, а из поэтов — А. А. Ахматова.
Первые упоминания о Паустовском как одном из номинантов Нобелевского комитета появились в шведской прессе в самом начале 1962 года, еще до истечения срока приема комитетом предложений на премию этого года. Своеобразным откликом на эти публикации стала статья московского корреспондента газеты «Стокгольме Тиднинген», писателя и переводчика Ханса Бьеркегрена о творческом пути нового для большинства шведских читателей претендента на престижную награду. Назвал он свою публикацию вполне конкретно: «Русский кандидат на Нобелевскую премию». Начало статьи звучало так: «69-летнего Константина Паустовского называют одним из крупнейших современных советских прозаиков. Нобелевский комитет считает его и по сей день самым значимым именем в советской литературе, наравне с Михаилом Шолоховым и Верой Инбер».24
Летом того же 1962 года в Москве побывал шведский писатель Артур Лундквист, фигура весьма авторитетная нс только в литературных кругах, но и среди голосующих академиков; достаточно сказать, что шесть лет спустя, в 1968 году, он стал членом Шведской Академии, то есть одним из восемнадцати «бессмертных», голосами которых определяется имя нового нобелевского лауреата. Видимой целью визита Лундквиста было участие в работе очередной сессии Всемирного совета мира, вицепрезидентом которого он являлся. Однако первый вопрос, с которым тот обратился к встречавшему его в аэропорту члену правления Общества дружбы СССР — Швеция А.М. Борщаговскому, касался отнюдь нс предстоявших заседаний. Прежде всего его обеспокоило, сумеет ли он в этот приезд увидеться и побеседовать с Паустовским (док. 10.27). Характер вопроса и последовавшие вслед за тем события позволяют с достаточной долей вероятности предположить, что привели его в Москву в этот раз нс только проблемы защиты мира. Что имелась у него ещё и попутная задача — встретиться с претендентом на Нобелевскую премию 1962 года и составить о нём собственное представление. То есть приехал он сюда
ещё и в качестве негласного эмиссара Нобелевского комитета, как один из его экспертов, заключения которых в дальнейшем используются при выработке окончательного решения; о такой практике работы нобелевских учреждений нс раз упоминалось в предыдущих главах.
Можно полагать, что отзыв Лундквиста был благожелательным и кан™ дидатура Паустовского представлялась в Нобелевском комитете в качестве одной из наиболее вероятных на награду 1962 года. Иначе нс оказалось бы оснований для настойчивых слухов об этом, что заполонили тогда за™ падную прессу. В письме Л.Н. Делекторской, давней приятельницы семьи Паустовских и переводчика произведений писателя на французский язык, Константин Георгиевич сообщал ей 15.11.1963, что он получил из Парижа пачку вырезок из французских газет с информацией о нём как возможном нобелевском лауреате.25
В 1962 году лауреатом Нобелевской премии по литературе стал амс™ риканский романист Джон Стейнбек. Но через три года кандидатура Паустовского — снова в списке претендентов на премию. И вновь фамилия русского прозаика на слуху. Её широкому обсуждению в прессе, нс только шведской, способствовало пребывание Паустовского на конгрессе Европсй™ ского сообщества писателей. Работа съезда проходила в Римс в октябре 1965 года, когда со дня на день ожидался вердикт Шведской Академии.26
Как свидетельствовал русский эмигрантский писатель Марк Слоним, встречавшийся с Паустовским в Римс и девять лет спустя подробно рас™ сказавший о беседе с ним в нью-йоркской газете «Новое русское слово», его собеседника в те дни «сильно беспокоили газетчики». Самого Слонима больше тогда интересовало отношение Паустовского к современной совет™ ской литературе и сё представителям, но и он нс прошёл мимо нобелевской тематики, имея к тому же поручение от «Нью-Йорк тайме» на всякий случай взять интервью для газеты у потенциального избранника Шведской Академии (док. 10.28™!).
Не отставала от американской и итальянская пресса. За две недели до ожидавшегося вердикта Паустовский рассматривался в Италии в ка™ честве наиболее вероятной кандидатуры на получение очередной нобслсв™ ской награды. Газета «La Fiera Letteraria» объявила русского писателя «гран-фаворитом» предстоящего голосования.27 Своеобразно отозвалось на стокгольмские слухи миланское издательство, выпустившее в 1965 году на итальянском языке сборник произведений Паустовского; на титульном листе книги, ниже сё названия, тем же шрифтом набрано: «Candidate Nobel 1965».28
О той же поре вспоминала в 1991 году Л.Н. Делекторская, упоминавшаяся выше (док 10.28-П). Чтобы встретиться с писателем, она специально приезжала в Рим из Парижа, где жила.
При всех известных нам номинированиях Паустовского его неизменно сопровождала противостоявшая тень Шолохова. Касалось это нс только эпизода с Лундквистом, о котором рассказал А.М. Борщаговский (док. 10.27). Одним из первых его номинаторов, по сведениям директора московского музея Паустовского в парке «Кузьминки» И. И. Комарова,
поддержанным немецким знатоком советской литературы Вольфгангом Казаком,29 был Луи Арагон, давний поклонник его творчества и многолетний недоброжелатель Шолохова (см. док. 10.2 и примечание 2 к док. 10.23).
В 2003 году появилось ещё одно авторитетное свидетельство о вероятности номинирования Паустовского, теперь уже в 1963 году. Со слов упомянутого выше И. И. Комарова, в адрес музея, в ответ на посланный в Париж запрос, пришло письмо от президента французского ПЭН-клуба Жана Бло, который в октябре того года посетил Москву. В день, когда в Стокгольме предстояло обнародование имени очередного лауреата Нобелевской премии по литературе, Бло оказался на Котельнической набережной, в гостях у Паустовского. Оба с интересом ожидали известий из шведской столицы. Лауреатом тогда стал греческий поэт Грегос Сеферис. Без сомнений, одновременно теми же надеждами терзался Михаил Шолохов: посетив летом 1963 года шесть европейских стран, включая, естественно, Швецию, он, конечно же, тоже владел информацией об обсуждении его кандидатуры в Нобелевском комитете.
К той же связке Паустовский-Шолохов вернулся в 1992 году поэт Б. А. Чичибабин. «Паустовский, — писал он, — оказался претендентом на... Нобелевскую премию по литературе, а прозу на этот раз представлял Шолохов, официально выдвигаемый на эту премию уже много лет подряд... Меня нс тянет перечитывать „Тихий Дон“,... трагедийно-живописный, добротно-подробный, язычески-стихийный эпос Шолохова представляется мне несколько устарелым, этнографически-архаичным, принадлежащим и интересным скорее минувшему, чем настоящему и будущему. Поэтическая проза Паустовского с графически-бегло набросанными героями, но освещенными светом вечности, заставляющая читателя думать, воображать, мечтать, кажется мне более современной и перспек- тивнои».
С тем же промежутком времени, о котором шла речь выше, то есть с первой половиной 60-х годов, связана и имеющаяся информация о номинировании на Нобелевскую премию Анны Ахматовой.31 Одним из главных фигурантов в этом сюжете оказался маститый шведский литературовед и эксперт Нобелевского комитета, знаток поэзии на славянских языках Эрик Местертон. Он неоднократно приезжал в Советский Союз, нс раз бывал в гостях у Анны Андреевны, а та, на русский манер, называла его Эриком Рикардовичсм.
Впервые она услышала о себе как номинанте Нобелевского комитета летом 1962 года, то есть тогда же, когда в Москве опасались присуждения премии Паустовскому (док. 10.27-1). Как отмстила Ахматова в записной книжке, Местертон свиделся с ней на даче в Комарове под Ленинградом 14 июля и при прощании промолвил, что кое-что интересное она услышит от сына писательницы Веры Пановой Б. Б. Вахтина. Последний и сообщил ей, что она в этом году выдвинута на Нобелевскую премию.32
24 июля она отправляет письмо Местертону, ещё находящемуся в Ленинграде. В нём касается расшифровки некоторых образов в «Поэме без героя», о чём позабыла поведать при встрече,33 но о сообщении Вахтина,
естественно, нс упоминает. Однако нежданное известие переполняет сё и 13 августа материализуется в верлибре:
И северная весть на севере застала Средь вереска, зацветшего вчера, Жасмина позднего и даже этой алой Не гаснущей зари.34
Ещё одно свидетельство взбудоражснности Ахматовой известием, переданным от имени Местертона, — две пометки в подобранном сю списке наиболее памятных событий 1962 года:
(Август. Скандинавия объявила начало борьбы за N) и слушала порт, радио: «Premio Nobel...»
О Ноб. премии и итал. газете (сентябрь 1962).35
Что скрывается за поэтическим образом первой строки верлибра, очевидно и нс требует комментария. Мысли о Севере, подчёркнуто противопоставляемом трём другим странам света, волнуют сё и год спустя. В сонете, помеченном 30 июля 1963 года и посвящённом «Э.М.», то есть Эрику Местертону,36 она видит в «старом Севере» своего «верного друга». Завершает сонет, однако, на пессимистической ноте. Не очень веруя в положительные вести из Стокгольма, оттого вкладывает в уста «железной Суоми» обращённые к себе слова: «Ты всё узнаешь, кроме // Радости... А ничего, — живи».37 Ещё одним косвенным напоминанием о всё-таки тлевших надеждах на внимание к ней Шведской Академии служит сё краткая заметка, сделанная в записной книжке где-то между сентябрём и ноябрём 1964 года. В заметке сдвоенно упомянуты Местсртон и постоянный секретарь Шведской Академии Андерс Эстерлинг (в записи — Андреас Остерлинг).38
Много лет спустя шведский славист Юхан Эберг, в то время редактор литературного журнала «Ord och bild», попытался выяснить у Местертона, что же всё-таки крылось за его информацией, предназначавшейся для Ахматовой в 1962 году. Ответ последовал разочаровывающий. Тот сообщил Эбсргу, что, беседуя с Вахтиным на литературные темы, задал неосторожный вопрос, как бы восприняли в Советском Союзе присуждение Нобелевской премии Ахматовой. Собеседник ответил: «Это было бы очень хорошо...». Потом же, продолжил Местсртон, из одного пёрышка сделали большую курицу, поскольку единственным рациональным зерном в этой истории явился упомянутый выше вопрос к Вахтину; всё остальное — вымысел.39
Однако особенно доверяться в данном случае Местертону всё-таки нс следует. Заданный им в 1962 году вопрос Вахтину действительно был неосторожным, и в дальнейшем, надо думать, он нс раз сожалел о своей несдержанности. Требование полной конфиденциальности в вопросах контактов с нобелевскими комитетами — одно из фундаментальных условий сотрудничества учреждений Нобелевского фонда со своими номинаторами и экспертами.40 Контакты Местертона с Нобелевским комитетом по литературе известны; он, в частности, являлся одним из экспертов во время кампании рассмотрения кандидатуры Пастернака в 1958 году и, конечно, нс мог нс знать, что происходило в комитете в 1962 году. Его
неоднократные посещения Ахматовой дозволяют предполагать, что они связывались нс только с интересом переводчика к переводимому поэту, но и с заданием, полученным от комитета как одним из его экспертов по русской поэзии.41
Следующий массив информации, относящийся преимущественно к заметкам самой Ахматовой, связан с 1965 годом. Обращает внимание, что в том году к шведам готовы были подсоединиться номинаторы из Оксфордского университета (док. 10.31). Судя по записям поэтессы, эта готовность была претворена в жизнь, и когда в начале июня 1965 года в Оксфорде сё облачили в мантию и шапочку почётного доктора университета, кандидатура поэтессы уже рассматривалась экспертами Нобелевского комитета. Во всяком случае, именно об этом могла идти речь в той газете, которую передал посетивший её 11 июня 1965 года в Комарове англичанин Вильямс.
Восклицания же «Бред!!», «Вздор?» — нс более чем защитная реакция на неведомое. Сомневаться в том, что Ахматова ждала вестей из Стокгольма и надеялась на их благоприятное содержание, нс приходится. Как в 1962, так и в 1965 году. Свидетельство тому — нс только записи, приводимые в док. 10.31, но и составлявшиеся сю в начале 1966 года тезисы для предполагавшегося интервью М.В. Ардову (док. 10.30).
Непосредственных свидетельств о номинировании кандидатуры Ахматовой на премии 1963 и 1964 годов нет, но косвенные посылы имеются, особенно для 1963 года. К их числу можно отнести датированный ею 30 июня и посвящённый Эрику Местсртону сонет «И наконец ты слово произнёс».36 В 1962 году она уже откликнулась на известие, переданное Б. Б. Вахтиным от имени шведского литературоведа, верлибром «И северная весть на севере застала...» С чего бы ей вновь, год спустя, возвращаться к образу «верного друга Севера», с которым у неё прочно ассоциируется тема Нобелевской премии, нс будь сведений о новых утечках информации, теперь уже по премии 1963 года?..
Вот ещё одно свидетельство доходивших до неё слухов о номинировании на премию 1963 года — дневниковая запись Л. К. Чуковской, датированная 17.10.1963. В одной из бесед с поэтессой зашла речь об Исайе Берлине, английском филологе и философе, с которым она познакомилась в Ленинграде летом 1945 года. Лидия Корнеевна припомнила, «как Анна Андреевна говорила в Москве: „И зачем этот господин так обо мне печётся?‘\ считая, что выдвижение на Нобелевскую премию и вообще слава на Западе — эта дело рук Исайи Берлина».42
Таким образом, вероятность неоднократного выдвижения Ахматовой на Нобелевскую премию можно рассматривать как вполне достоверный факт. Притом кандидатура её воспринималась среди экспертов и членов Нобелевского комитета отнюдь нс как случайная и котировалась достаточно высоко. В ином случае она едва бы упоминалась в столь уважительной форме в монографии Ч. Эспмарка, нынешнего председателя комитета.43 Остановимся на некоторых примерах, приведённых в упомянутой книге.
После полувекового перерыва, в 1966 году, Нобелевская премия по литературе была разделена между двумя претендентами — израильтяни™
ном Шмуэлем Арноном и жившей в Швеции немецкой поэтессой Нелли Закс.44 Двойное награждение вызвало тогда в шведских литературных кругах дискуссию. Спорили о том, кто бы более, чем Агнон, подошёл в пару с. Закс, которая в 1965 году заняла в резервном списке Нобелевского комитета второе место вслед за гватемальским писателем Мигелем Астуриасом.45 В числе других веское слово высказал член Шведской Академии Генри Олссон, ставший, кстати, в 1947 году первым номинатором Михаила Шолохова. В письме к Эрику Линдегрену, переводчику Нелли Закс, сделавшему немалый вклад в её популярность в шведском обществе, он назвал три фамилии из номинантов 1966 года, и одной из них была Анна Ахматова.
Ещё более категорично высказался на следующий год Роберт Влах. На нобелевском симпозиуме 1967 года, возвращаясь к истории с премией Шолохову, он заявил, что среди всех славянских претендентов того цикла более других отвечала требованиям к лауреату Нобелевской премии Ахматова.46 Её же кандидатуру поместил в список очевидных упущений Шведской Академии за период после 2-й мировой войны автор упомянутой монографии Чель Эспмарк. Среди 15 перечисленных им лиц, достойных Нобелевской премии, но нс получивших сё, упоминалась также русская поэтесса 47
Естественно полагать, что для того, чтобы оказаться в рамках подобных дискуссий, по меньшей мерс требовалось попасть в списки номинантов Нобелевского комитета, притом не единожды.
Анатолий Найман, один из ближайших помощников Ахматовой в последние годы её жизни, привёл в своих воспоминаниях поведанную ею притчу. «Когда после войны командование союзников обменивалось приёмами, — рассказывала она, — и Жуков верхом въехал в западную зону Берлина, то Монтгомери и Эйзенхауэр, пешие, взяли его лошадь под уздцы и повели по улице. Это был его конец, потому что Сталин воображал, что он въедет на белом коне, и тс пойдут по бокам от него». И далее он резюмировал: «Нобелевка» в её глазах была этим самым белым конём истинного победителя в изнурительной полувековой войне».48
«Нобелевку» Ахматова нс получила. Конечно, с премией ей нс повезло. Шведская Академия, присуждая свои награды, старается как-то регулировать выбор с учётом географии, дабы получить возможно более широкое представительство среди нобелевских лауреатов писателей из разных государств и континентов мира. С 1962 года, года предположительно первой номинации Анны Андреевны, до 1965-го бесспорным фаворитом считался в Стокгольме среди советских литераторов Шолохов; «Тихий Дон», великая эпопея двадцатого столетия, нс могла остаться без награды, а в сё авторе шведские академики видели Шолохова.49
В следующем 1966 году Ахматовой нс стало... В гробу, отмстила в своих воспоминаниях Л. Д. Большинцева, близкая приятельница поэтессы, она была закутана в кружевную шаль, в ту, в которой получала премию в Италии»50 в 1964 г. (см. док. 10.32-П и примечание 1 к нему)...
Как восприняли в официальных кругах Союза писателей смерть великой поэтессы, которой родина так много недодала при её жизни, хлёстко
и образно живописал Виктор Некрасов, запечатлев портрет «высокого, улыбающегося, сияющего представителя московской писательской организации» на похоронах Анны Ахматовой: «Опаздываем, опаздываем. Нехорошо...»51 А Вяч.Вс. Иванов, уже касаясь нобелевских мотивов в сё жизни, с грустью констатировал: «Нобелевский комитет медлил с Ахматовой... и нс успел, что обидно».52
В заключение вернёмся к звёздным месяцам Михаила Шолохова — времени присуждения и получения им долгожданной награды. Так совпало, что в сентябре 1965 года, когда Нобелевский комитет по литературе подготовил и передал для дальнейшего рассмотрения Шведской Академии свою рекомендацию выбрать лауреатом премии этого года советского писателя, в Москве органы КГБ произвели арест двух литераторов — Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Причиной задержания стали их публикации на Западе под псевдонимами, соответственно, Абрама Терца и Николая Аржака.
Общественность нс прошла мимо этого события. В адрес высших властей Советского Союза пошли протестные письма и телеграммы за подписями видных представителей советской и зарубежной словесности (док. 10.33). Немало обращений с просьбой лично вмешаться в неправомерные действия КГБ и помочь вызволить коллег по писательскому цеху адресовались также только что объявленному нобелевским лауреатом Михаилу Шолохову (док. 10.34).
Нобелевский лауреат, однако, хранил глухое молчание. Свой голос он подал лишь через полтора месяца после завершения процесса над обоими писателями, приговорёнными к длительным срокам заключения в исправительно-трудовых лагерях.53 Воспользовался он для этого трибуной состоявшегося в марте-апреле 1966 года XXIII съезда КПСС. В демагогически броском выступлении он поведал миру, что «гуманизм — это нс слюнтяйство» и судить «этих оборотней» следовало бы «руководствуясь революционным правосознанием» (док. 10.35-1).
Комментировать это выступление излишне. Писатель сам сумел блестяще откомментировать самого себя. Как констатировала в своём «Открытом письме Михаилу Шолохову» Лидия Чуковская, «Ваша позорная речь нс будет забыта историей» (док. 10.35-11)...
Много лет спустя, уже после крушения коммунистического режима, Фазиль Искандер, преподнося другу, участнику Великой Отечественной войны Юлию Даниэлю свою очередную книгу, сопроводил сё стихотворным дарственным посланием:
Сердце радоваться радо За тебя — ты всё успел, Что успеть в России надо: Воевал, писал, сидел...54
Как видно из вышеизложенного, наибольшая активность по части контактов эмиссаров из Стокгольма со всеми тремя потенциальными претендентами на премию из числа советских литераторов пришлась на 1962 год. Едва ли такой сопряжённый интерес к ним мог оказаться случайным совпадением. Пожалуй, ближе к истине может оказаться до™
лущение, что в Нобелевском комитете имелись предварительные намётки сделать этот год «русским годом». Однако плохо скрываемое нежелание советской стороны своевременно выполнить просьбу о дополнительных сведениях, касающихся Шолохова, вынудило членов комитета переиначить свои планы. Невозможно было серьёзно выбирать среди советских пре™ тендентов самого достойного, оставляя за рамками рассмотрения автора «Тихого Дона». В итоге намечавшийся русский год трансформировался в год американский: Нобелевская премия присуждена была тогда Джону Стейнбеку. Более яркой антитезы, имея в виду назойливый антиамериканизм, который превратился в послевоенном Советском Союзе в главный стержень бесконечных идеологических кампаний, своего рода религию партфункционеров, — трудно было бы придумать.55
С другой стороны, если Нобелевский комитет действительно имел намётки сделать 1962 год «русским годом», то выкристаллизовавшееся в итоге окончательное решение Шведской Академии позволительно, с учётом принципа диалектического единства противоположностей, осмыслить в как бы парадоксальном ракурсе.
Вершина творчества Стейнбека — роман «Гроздья гнева» — был издан в русском переводе в 1940 году, уже через год после его появления на родине писателя. В Советском Союзе роман сразу нашёл благодарного читателя и пользовался популярностью едва нс большей, чем в Соединённых Штатах. Название же произведения, принёсшего автору без малого четверть века спустя престижную награду, вскорости стало у нас почти крылатым словом. Особенно когда появлялась потребность в эвфемизмах для характеристики очередных несуразностей окружавшего советского человека быта.. .56
Примечания к главе 10
По заочному приговору, вынесенному «тройкой» на внесудебном разбирательстве, Ивинская получила пять лет заключения в лагере общего режима «за близость к лицам, подозреваемым в шпионаже».*
*О.В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. — М.: Либрис, 1992. С. 132.
Ивинская, с. 162.
В бытность первым секретарём Союза писателей СССР (1953-59 гг.) А. А. Сурков сдержанно относился к личности Шолохова. Особенно явственно это проявилось в неупоминании его фамилии при перечислении наиболее видных писателей в официальных докладах руководителей Союза, готовившихся ко 2-му съезду советских писателей, который состоялся в декабре 1954 г.* На самом съезде, после скандального выступления Шолохова с грубо предвзятыми нападками на некоторых советских писателей, Сурков не препятствовал резкому осуждению тональности его слов со стороны делегатов съезда.** А год спустя, в январе 1956 г., в связи с выступлением Шолохова на всесоюзном совещании молодых писателей, высказался более определённо, посчитав, что «это было паясничеством».*** Поводом для столь жёсткого упрёка в адрес маститого писателя, видимо, послужил следующий шолоховский пассаж. Попутно налом™
нив слушателям о высказывании Горького, касавшегося пути к писательскому мастерству, что одно дело выучиться лыко драть, а другое дело — лапти плесть, он решил скаламбурить в свойственной ему грубой манере: «Если речь идёт о лыке, всё-таки хорошо драть, как будто, на одном и хорошо знакомом месте, и основательно, а не в порядке кратковременных наездов».****
* В. О. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. — М.: Либерея, Раритет, 1995. С.299-304.
** См. док. 10.2.
*** Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. — М.: Согласие, 1997. С. 178.
**** «Литературная газета», 12.1.1956, с. 1; стилистика приводимого каламбура соответствует газетному тексту.
«Новый мир», №1, 1965, с. 4. Заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпов, по вёрстке ознакомившись с этой статьёй, сделал ряд замечаний, в том числе касавшихся цитируемой фразы, а А.Т. Твардовский следующим образом зафиксировал в своих рабочих тетрадях возникший диалог: — Вот... ещё могу сказать от себя... «От Шолохова до Пастернака» — рядом! — Да ведь «от и до» — это не рядом, а наоборот. — Но всё-таки...»*
* А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», № 12, 2001, с. 134; запись от 28.1.1965.
Л.А. Аннинский. Русские плюс... Москва, изд-во «Алгоритм», 2001, с. 172.
Первые три книги «Тихого Дона», появившиеся в СССР между 1928 и 1932 гг., оперативно переводились на иностранные языки. Всего до 1940 г., когда вышла из печати завершающая четвёртая книга эпопеи, за рубежом роман был издан на 12 языках, включая китайский, в 13 странах.* Первое иноязычное издание первой книги появилось осенью 1929 г. в Германии, на следующий год там же вышла в свет вторая книга. В январе 1930 г. появился французский перевод романа, в августе — шведский, в октябре — испанский, в ноябре — чешский, в декабре — голландский и т. д. В Дании все три книги были опубликованы в течение 1932-1934 гг.,** в Великобритании — в 1934 г., а в январе 1935 г. писатель стал гостем литературной общественности обеих этих стран.***
Библиографический указатель «Книги М.А. Шолохова на языках народов мира». - М.: 1975. С. 71-86.
* Интересно, что первый иноязычный перевод четвёртой книги романа появился в Дании уже в 1940 г., практически одновременно с изданием русского оригинала; вторым стал шведский перевод — в 1943 г.
** См. примечание 3 к док. 10.5.
До 1940 г., года публикации заключительной четвёртой книги «Тихого Дона», роман не мог представляться на Нобелевскую премию, поскольку, в соответствии с уставными требованиями, Нобелевский комитет рассматривает только завершённые произведения.
Надо сказать, что прецеденты с успешным посещением писателями Стокгольма непосредственно перед началом или во время нового цикла рассмотрения номинаций, поступивших в Нобелевский комитет, всё-таки имелись. Одним из таких счастливчиков оказался итальянский писатель и драматург Луиджи Пиранделло, лауреат Нобелевской премии 1934 г. Он совершил триумфальную поездку в шведскую столицу в декабре 1933 г. А.М. Коллонтай записала 14.12.1933 в своём дневнике: «Приехал Пиранделло и в его честь всякие торжества... В честь Пиранделло в итальянском посольстве... был устроен
бал... действительно роскошный...»* Можно ли в данном случае напрочь отвергнуть хотя бы вероятность побочного воздействия этого нашумевшего визита в Швецию претендента на награду на помыслы членов Шведской Академии, когда в их руках оказался бюллетень для голосования?.. Так что страстное желание Шолохова попасть в Стокгольм летом 1947 г. вполне понимаемо.**
А.М. Коллонтай. Дипломатические дневники. 1922-1940. Т. 2. — М.: Academia, 2001. С. 200.
* qm> также примечание 4 к док. 10.5.
Имеются и другие независимые свидетельства неслучайности молчаливого отказа Сталина в разрешении Шолохову заграничной поездки. Видимо, такая просьба породила у вождя устойчивое раздражение к просителю, которое прорвалось в присутствии югославского политического деятеля М. Джиласа. Последний во время официального визита в Москву в начале 1948 г. был приглашён на Ближнюю дачу Сталина в Кунцеве на ночной ужин. В разговорах за столом зашла речь в том числе о современной советской литературе. «Я — как более или менее все иностранцы, — отметил в своих воспоминаниях Джилас, — указал на Шолохова. Сталин сказал: — „Сейчас есть и лучшие" — и назвал две неизвестные мне фамилии, одну из них женскую».* Но Шолохов, тем не менее, зла на Сталина не держал и после его смерти пользовался любой возможностью, чтобы выразить своё восхищение усопшим тираном. А.Т. Твардовский во время отдыха в Сухуми в октябре 1968 г. запечатлел в дневнике услышанное от абхазского поэта Б. В. Шинкубы высказывание писателя во время недавнего турне по Грузии. «На Рице в Сталинском доме был банкет, куда пригласили и Шинкубу с супругой. Шолохов дважды провозглашал тост в память Сталина („мы находимся в доме, где Он"... и т. д.) в выражениях, которые были возможны только при жизни Сталина: гениальный, мудрый, спаситель отечества и т.п.».**
* М. Джилас. Разговоры со Сталиным. Frankfurt am Main, «Possev-Ferlag», 1970, с. 149.
** «Знамя», № 10, 2003, с. 153.
Осипов, с. 292-294. Упоминаемые в двух последних абзацах документы хранятся в РГАНИ, фонд 4,* опись 9, ед. хр. 999, л. 75-80. С 1992 по 1995 гг. фонд 4 был раскрыт для исследователей, и в этот период биограф Шолохова успел познакомиться с интересовавшими его документами. В 1995 г. фонд на неопределённое время вновь закрыли. Поэтому здесь пришлось ограничиться лишь перепечаткой того, что опубликовал В. О. Осипов.
* В фонде 4 хранятся материалы, освещающие работу секретариата ЦК КПСС после XIX партийного съезда, то есть после октября 1952 г.
В 1948 г. Шолохов номинировался именно таким путём. Его кандидатура была коллективно выдвинута от имени Нобелевского комитета (см. табл. 6.2). Но можно предложить ещё один вариант для восприятия такого ответа Сергее- ву-Ценскому из Стокгольма: что его запоздавшую номинацию зарегистрировали на следующий 1955 г. Прецедентов такого рода известно немало, прежде всего в практике деятельности нобелевских комитетов при Королевской академии наук. Так, нобелевский лауреат 1934 г. по химии Г. К. Юри из Чикагского университета, видимо, посчитал желательным воспользоваться привилегиями пожизненного номинатора, дабы подкрепить пожелание о присуждении Хи- деки Юкаве Нобелевской премии по физике уже в текущем 1949 г. Потому своё представление на него он направил 14.7.1949 (прибыло оно в Стокгольм 10.8.1949). Юкава в том году действительно получил Нобелевскую премию,
но в комитете, тем не менее, его всё же зарегистрировали в номинационном списке — как претендента на награду 1950 г.*
* Архив КАН, Стокгольм. Фонд нобелевских комитетов по физике и химии. Материалы комитетов за 1950 г., л. 363, 364.
Биограф Шолохова В. О. Осипов разыскал в РГАНИ, когда фонд секретариата ЦК КПСС был ещё доступен для исследователя,* документ, касавшийся одного из печальных эпизодов в жизни Шолохова. В октябре 1952 г., во время работы XIX съезда ВКП(б), делегатом которого он был, у него наступил очередной период запоя. В сообщении из аппарата ЦК ВКП(б) на имя секретаря ЦК Г.М. Маленкова констатировалось, что по заявлению секретаря Ростовского обкома партии Киселёва, «с которым мы беседовали, к т. Шолохову необходимо применить меры принудительного лечения, так как меры, принятые обкомом, не оказывают никакого воздействия на писателя».** Три года спустя, 3.9.1955, руководитель 4-го управления Министерства здравоохранения СССР сигнализировал в отдел культуры ЦК КПСС, что в связи с хронической алкогольной интоксикацией «у т. Шолохова развивается цирроз печени, кардиосклероз, общий атеросклероз и гипертонические болезни. Обычные увещевания и попытки заставить т. Шолохова провести необходимое лечение успеха не имели. Т. Шолохов нуждается в принудительном лечении в специальном лечебном учреждении. Дальнейшее злоупотребление алкоголем приведёт к необратимым последствиям и гибели больного».*** Болезненное тяготение Шолохова к алкоголю было широко известно задолго до упоминаемых здесь лет. А.Е. Бовин в своих воспоминаниях рассказал об услышанной от Л. И. Брежнева истории из военных времён: «С мандатом Маленкова к ним в соединение (в часть, политруком в которой служил будущий генеральный секретарь ЦК КПСС — А.Б.) прибыл Шолохов. Писать книгу о войне („Они сражались за родину"). Две недели всё было нормально. А потом загул: гармонь, девки и т. д.»****
См. примечание 10 к данной главе.
* Осипов, с. 282.
** РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 535, л. 113.
*** А.Е. Бовин. XX век как жизнь. — М.: Захаров, 2003. С. 157.
Скорее всего, о запойной болезни Шолохова в Швеции всё-таки наслышаны были. По рассказам Н.М. Лунькова, исполнявшего в середине 50-х гг. обязанности посла СССР в Стокгольме, в мае-июне 1957 г. Шолохов в сопровождении жены побывал в нобелевской столице. О дурных наклонностях писателя Москва заранее предупредила посольство. Оттого на парадном обеде, устроенном в день рождения гостя 25 мая, спиртные напитки на столе отсутствовали. Писатель, «не обижаясь на нас, отрубил напрямую: дескать, в посольстве сидят „сухари", а не люди, что даже в его день рождения ни одной рюмки не предложили. Но после отъезда четы Шолоховых из-под его кровати вытащили немало пустых бутылок».* Трудно представить, чтобы последствия употребления содержимого этих бутылок могло пройти мимо глаза и носа встречавшихся с ним шведов...
* Н.М. Луньков. Русский дипломат в Европе. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. С. 89.
К. Espmark. The Nobel prize in literature. A study of the criteria behind the Choices. Boston, Mass., G.K. Hall and Co., 1991, p. 106-107.
Хотя Хрущёв упоминает лишь о Норвегии, Шолохов, скорее всего, предполагал и посещение Швеции. Во всяком случае, когда в 1963 г. ему, наконец, разрешили выезд за рубеж, он побывал не только в Норвегии, но и ещё в пяти странах, включая Швецию (примечание 1 к док. 10.12).
В многочисленных высказываниях, в которых Сартр восхвалял всё, что делалось в «первой стране победившего социализма», проявлялось не столько идеологизированная зашоренность левого интеллектуала, благополучно пользовавшегося одновременно всеми преимуществами западной демократии, сколько заведомо осознаваемый цинизм преуспевающего буржуа. Он нисколько не заблуждался по части истинного положения творческой интеллигенции в Советском Союзе и реалий её существования в условиях тоталитарного режима. Всё это Сартр отлично понимал и осмыслял более чем адекватно. Одно из свидетельств тому — эпизод, пересказанный впоследствии, со слов А.Т. Твардовского, его близким другом В. Я. Лакшиным. Речь шла о лете 1963 г, когда в Ленинграде состоялась очередная сессия Европейского содружества писателей. После завершения заседаний её иностранных участников и нескольких ведущих советских литераторов пригласили в Пицунду на Чёрном море, где в то время отдыхал Н.С. Хрущёв. «Доставленные специальным самолётом, они оказались в роскошной курортной резиденции, где их ждал обед... После первых тостов Хрущёв неожиданно для присутствующих предложил: „Кажется, Александр Трифонович приготовил нам что-то почитать..." Твардовский, не чинясь, стал читать поэму (антисталинский опус „Тёркин на том свете" — А.Б.), а Хрущёв очень живо реагировал на чтение — то хмурился, то громко, по-деревенски, хохотал в голос. На обратном пути Твардовский спросил из любезности Сартра — не скучно ли ему было, когда он читал, ведь без перевода. Сартр ответил: „Что вы, это был замечательный спектакль! Я следил за переменами лица Хрущёва и как менялись одновременно лица ваших писателей"; там присутствовало несколько руководителей писательского союза».*
* В. Я. Лакшин. Открытая дверь. — М.: Моск, рабочий, 1989. С. 218.
«Вчерашнее „водосвятие" Шолохова.* Странная вещь: 50-летие его было более волнующим и значительным, чем нынешний юбилей. А он, видимо, не прочь от таких торжеств после, в сущности, бездеятельного 10-летия. Сколько он наговорил глупостей и пошлостей за это время и сколько он непростительно промолчал, когда молчать нельзя было, за эти годы. Кто он и что он сейчас — трудно сказать. Сверхмерная прижизненная официальная слава — и явный отлив популярности подлинной, — слава по инерции. Умрёт — великий писатель, а пока жив — шут какой-то непонятный».**
Высказывание Твардовского о шолоховском «бездеятельном 10-летии» прозвучало не впервые. В связи с парадной поездкой летом 1959 г. Хрущёва со свитой в Вешенскую к Шолохову редакция «Правды» предложила ему написать об удостоенном такой чести коллеге по писательскому цеху. Твардовский от предложения отказался и аргументировал, судя по записи в дневнике, так: «Написал бы, но такую (статью — А.Б.), что вы не напечатаете... Не нужно этого, не на пользу это ни нашей литературе, ни самому Шолохову, пишущему всё хуже и хуже, ни престижу „Правды". Если уж нельзя сказать правду, то хоть промолчать благородней будет.»***; см. также примечание 1 к док. 10.35.
* 24.5.1965 в Колонном зале Дома Союзов в Москве состоялось торжественное заседание, посвящённое 60-летию Шолохова.
* А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», № 12, 2001, с. 143; запись от 25.5.1965. Автор записи в этот день находился в больнице и о юбилейном заседании узнал из газет.
** А.Т. Твардовский. Рабочие тетради (1953—1960). «Знамя», № 9, 1989, с. 151; запись от 1.9.1959.
Поскольку У. Линдстрем не упомянула среди советских номинантов Шолохова, вероятно, его кандидатура на премию 1964 года никем не выдвигалась; во вся™
ком случае, в шведской прессе, откуда Линдстрем только и могла почерпнуть свои сведения, фамилия Шолохова, видимо, не фигурировала. Номинантами от Советского Союза, о которых упомянула г-жа Линдстрем, могли быть К. Г. Паустовский и А. А. Ахматова (см. док. 10.27™ 10.31).
В.О. Осипов, с. 338.
«Правда», 23.12.1965, с. 4.
См. примечание 1 к док. 10.23.
В том же интервью журналу «Экспресс», в ответ на напоминание журналиста, что «Шолохов много писал против вас», Арагон сказал: «Ему даже было сказано там, у себя (т. е. в СССРА.Б.), чтобы он прекратил это».* Не складывались
в Советском Союзе отношения Арагона не только с Шолоховым. Например, А. А. Ахматова, в связи с утверждением американского литературоведа Сэма Драйвера, будто Н.С. Гумилёв не ценил в ней поэта, записала 30.2.1965 следующее: «Замечание, что Гумилёву разонравились мои стихи, вызывает некоторое недоумение. По тогдашним правилам поведения ему совсем не подобало печатно хвалить стихи своей жены. Это теперь Арагон всех растлил,** да и я бы этого не потерпела».***
РГАНИ, фонд 5, опись 63, ед. хр. 146, л. 54.
* Имеются в виду выступления Арагона во французской печати с хвалебными отзывами о поэтическом творчестве его жены Э. Триоле.
** Записные книжки Анны Ахматовой (1958™ 1966). Torino, Einaudi editore, 1996, с. 617-618.
Имеются в виду многолетние слухи о том, что Шолохов воспользовался при создании первых трёх книг эпопеи чужой рукописью. Этот вопрос не затрагивался в данном описании намеренно. Запутанной истории о приоритете посвящён значительный массив специальных исследований.* В частности, примечательная дискуссия по теме «Тихий Дон»: загадки мнимые и реальные» прошла на излёте горбачевской перестройки на страницах журнала «Вопросы литературы»; в обсуждении проблемы приняли участие советские делегаты Р.А. Медведев и С.Н. Семанов, представлявшие противоположные позиции, и американский литературовед русского происхождения профессор Принстонского университета Г.С. Ермолаев.** Имеющиеся аргументы за и против несомненно подвергались в Нобелевском комитете тщательному анализу. Принятое Шведской Академией положительное решение однозначно свидетельствует о том, что победу в итоге одержала точка зрения о Шолохове как истинном авторе бестселлера двадцатого столетия, и перелопачивать заново существующие доводы в ту или иную сторону, по крайней мере здесь, смысла не имеет. Однако трудно удержаться, чтобы не упомянуть озвученную Андреем Битовым своеобразную мысль, привлекающую внимание своей парадоксальностью.
Рассуждая о значимости внутренней энергетики творца масштабных полотен, Битов заключил, что «может сейчас где-то сидит мальчик и пишет гениальный роман... Кстати, единственное, что говорит в пользу того, что Шолохов мог всё это написать, так это его возраст. Потому что сделать это — поднять аутентичную картину мира, которую никто, кроме тебя, не видит, — мог только очень молодой человек. Для этого нужна страшная энергетика...»*** Правда, при изложении пришедшей на ум идеи Битов явно слукавил, не упомянув о главных сомнениях по поводу «Тихого Дона». Что для создания такого романа следовало быть не только молодым гением, но и носителем конкретной информации, которой Шолохов по определению владеть не мог.
См., например, Осипов, с. 394-411, а также: Дж. Баррон. КГБ. Работа советских секретных агентов (перевод с английского яз.).Те1 Aviv, «Effect Publications», 1988, с. 141-144.
* «Вопросы литературы», №8, 1989, с. 148-222.
** «Известия», 7.6.2000, с. И.
«Stockholms Tidningen», 11.1.1962, s. 4. Упоминание в данном контексте имени Веры Инбер может свидетельствовать о её номинировании на Нобелевскую премию, но никаких более или менее надёжных сведений об этом нет. Скорее всего, журналист ошибся, и речь могла идти только об Анне Ахматовой. К слову, сама Ахматова относилась к Инбер с неприязнью. По свидетельству писателя-эмигранта Г. В. Адамовича, с которым поэтесса встретилась в Париже на обратном пути из Оксфорда, где ей 5.6.1965 была вручена мантия почётного доктора университета (см. примечание 3 к док. 10.30), об Инбер Анна Андреевна «говорила даже не с ненавистью, а скорее с презрением».*
В 2004 г., на 103-м году жизни, легендарный карикатурист Борис Ефимов поделился сенсационной информацией о Инбер, которая, оказывается, была племянницей Льва Троцкого — сподвижника Ленина во время октябрьского переворота 1917 г., а после смерти последнего превратившегося в злейшего врага для Сталина. Рассуждая, как же Инбер уцелела в период учинённого Сталиным Большого террора, Ефимов философически заметил: «Скорее всего,... просто решил, что поэтесса ещё может пригодиться». И далее: «Погубив брата (Михаила Кольцова известного журналиста 20-30-х годов — А.Б.), меня пощадил. Может, подумал: рисует Ефимов неплохо, так пусть приносит пользу.. .»**
«Современные отечественные записки», №2, 1999, с. 56.
«Литературная газета», № 16, 2004, с. И.
25 «Видите ли Кодрянских?* Они, кажется, в Париже. Он прислал мне письмо с вырезками из парижских газет, в частности, из „Монд“, относительно Нобелевской премии. Если я её получу (что, конечно, чистая фантастика), то, так и быть, подарю Вам что-нибудь исключительное...»**
Супруги И. В. и Н.В. Кодрянские — парижские знакомцы Паустовского. Н.В. Кодрянская — литературовед, лично знавшая живших во Франции русских писателей-эмигрантов И. А. Бунина и А.М. Ремизова. Её знакомство с Паустовским состоялось в Москве, куда она приехала в июле 1963 г. в надежде переиздать в Советском Союзе свой книгу о Ремизове, вышедшую в Париже на русском языке в 1959 г. В дальнейшем взаи- моприятие между ними поддерживалось общим интересом к творчеству Бунина. Последний в 1947 г. очень высоко оценил рассказ Паустовского «Корчма на Брагинке»; факсимиле почтовой открытки, отосланной Буниным в Москву 15.9.1947, см. в «Литературном наследстве», т. 84, кн. 2, 1973, с. 405, а воспоминания Н.В. Кодрянской «Встречи с Буниным» — там же, с. 341-362. Подробнее об открытке Бунина, посланной в Москву Паустовскому на адрес СП СССР, — в примечании 3 к док. 10.27.
* К. Г. Паустовский. Собрание сочинений, т. 9, Москва, изд-во «Художественная литература», 1986, с. 437.
26 Ажиотаж вокруг Паустовского в Риме образно отразили в своих дневниковых записях коллеги писателя по советской делегации на конгрессе К. И. Чуковский и А.Т. Твардовский. Чуковский: «В Италии Паустовского усиленно фотографировали для газет в связи со слухами о выдвижении на Нобелевскую премию».* Твардовский: «Поездка в Рим... Благорастворённый Паустовский** в ожидании
решения Нобелевского комитета,*** которое казалось уже известным и лишь не объявленным официально».****
К. И. Чуковский. Дневник. 1930-1969. — М.: Современный писатель, 1997. С. 381.
* В использованном здесь эпитете явно чувствуется подспудная раздражённость по поводу шумихи вокруг коллеги или даже подчёркиваемое пренебрежение в его адрес. Неслучайность подобного выпада, свидетельствовавшего о сложном отношении автора к Паустовскому, подтверждается его дневниковой записью, сделанной через день после кончины писателя 14.7.1968: «Паустовскому всё же сегодня выдан некролог в „Правде “ с портретом, в „Известиях“ — без. Писатель он безусловно плохой, но всё же хоть человек старой веры литературной, благоговевший перед ней...» («Знамя», №9, 2003, с. 147). Искра в отношениях между двумя знаковыми представителями советской литературы того времени пробежала в 1978 г., когда Паустовский вынужден был забрать из редакции «Нового мира» рукопись повести «Время больших ожиданий», посвящённой жизни Одессы 1920-21 гг. Свои настояния, в немалой степени конъюнктурные, с оглядкой на идеологов со Старой площади, особенно в части требований «добрых, неформальных слов о людях труда», «решительного сокращения апологетического рассказа о Бабеле» и «снятия „спора о Родине“» в Доме творчества «Переделкино», Твардовский изложил в письме от 26.11.1958 (Письма о литературе. 1930-1970. — М.: Советский писатель, 1985. С. 145-146). Паустовский в резкой форме отверг эти предложения и 7.12.1958 потребовал «тотчас же отослать два экземпляра моей рукописи... на московскую квартиру» (Собрание сочинений, т. 9. — М.: Художест. лит-ра, 1986. С. 351-353). Вскоре повесть была опубликована в журнале «Октябрь», №№3-5, 1959.
** Имеется в виду решение Шведской Академии, учреждения-наделителя премий по литературе.
*** А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», №2, 2002, с. 153-154.
«La Fiera Letteraria», 3.10.1965, р.8.
Paustovski. E’ancora giorno. Milano, «Nuova Accademia», 1965.
Ответное письмо директора музея Паустовского в парке «Кузьминки» (Москва) И. И. Комарова немецкому литературоведу и слависту В. Казаку на его просьбу сообщить об имеющихся в музее материалах, связанных с номинациями писателя на Нобелевскую премию.* Даты на копии письма нет, но оно явно написано до сентября 1997 г.** О номинировании писателя на Нобелевскую премию 1965 г. уверенно свидетельствует также авторитетное американское энциклопедическое издание по русской литературе, подготовленное и изданное Йельским университетом в Нью-Хейвене, шт. Коннектикут.***
Из фондов музея Паустовского в парке «Кузьминки» (Москва).
* В сентябрьском номере «Zeitschrift fur Literaturwissenschaft und Ling- wistik», H. 107, 1997, издаваемом университетом в Зигене (Германия), в статье «Русские лауреаты Нобелевской премии» Казак приводит ссылки на упоминавшееся письмо Комарова (S. 54-55).
** Handbook of Russian Literature. Edit. V. Terras. Yale University Press, New- Haven and London, 1985, p. 333.
«Литературное обозрение», № 11-12, 1992, с. 43-44.
См. также: «Литературная газета», №49, 1999, с. 10.
Из записи Ахматовой от 16.7.1962 в Комарове: «Приходил швед.* Поразил меня неугасающим интересом к поэме** и тем, что он там нашёл „Пиковую даму“...» Прощаясь, сказал: «Вам скажет сын Пановой»... Через два дня у Гитовичей появился сын Пановой (28 лет. Борис Борисович — китаист). Я пришла туда ужинать. Гитович с гостем пили водку. Александр Ильич был уже совсем пьян и витал в каких-то своих странах. Гость был совершенно трезв. Выпили за меня, и гость сказал: «Эрик Местертон просил Вам передать, что вы выставлены в этом году на Нобелевскую премию». В этом мне интересно одно: отчего Эрик сам не сообщил эту новость?»***
* Местертон.
** «Поэма без героя» А. Ахматовой.
*** Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). Torino, Einaudi editore, 1996, с. 235.
Записные книжки..., с. 112.
Впервые верлибр опубликован в 1996 г.: А. Ахматова. Сочинения в двух томах. Т. 2. — М.: Цитадель, 1996. С. 76. В упоминаемой публикации вместо слова «застала» напечатано «застыла». На неверное написание первой обратила внимание после прочтения хранящегося в РГАЛИ автографа поэтессы составитель и комментатор её собрания сочинений Н.В. Королёва.*
* А.А. Ахматова. Собрание сочинений в шести томах. Т. 2. Кн. 2. — М.: Эллис Лак, 1999. С. 135 и 412 (комментарий).
Записные книжки..., с. 241. За сокращением «N» Н.В. Королёва предполагает «Nobel Prize», а «порт, радио» расшифровывает как портативный радиоприёмник, то есть транзистор.*
* Ахматова. Собр. соч., комментарий на с. 413.
И наконец ты слово произнёс. Э.М.
Запад клеветал и сам же верил,
И роскошно предавал Восток,
Юг мне воздух очень скупо мерил,
Усмехаясь из-за бойких строк,
Но стоял, как на коленях, клевер,
Влажный ветер пел в жемчужный рог, Так мой верный друг, мой старый Север, Утешал меня как только мог.
В чёрной изнывала я истоме, Задыхаясь в смраде и в крови, Не могла я больше в этом доме, Но тогда железная Суоми*
Молвила: «Ты всё узнаешь, кроме
Радости... А ничего — живи...»
30 июня 1963. Комарове.**
В ноябре 1965 г., незадолго до кончины, Ахматова в Боткинской больнице вновь возвращается к тексту сонета. Она переписывает его ещё раз в записную книжку и, по сравнению с текстом 1963 г., вносит следующие изменения, явно усиливающие звучание произведения:
4-я строка: вместо «усмехаясь» — «ухмыляясь»;
9-я строка: вписывая новую редакцию — «В нехорошей стыла я истоме»; 12-я строка: вместо «Но тогда» — «Вот когда».***
* В данной строке подразумевается, что дачный посёлок Комарове, где Литфонд предоставил Ахматовой дачу, в которой поэтесса жила не только летом, располагается на части Карельского перешейка, относившегося до 1940 г. к Финляндии (Суоми). В стихах и записях она не раз вспоминала о прежней принадлежности её обители к территории сопредельного государства. Например, в записи от 11.9.1965: «Дождь льёт, добрый финский дождь» (Записные книжки..., с. 669).
** Записные книжки..., с. 382-383.
*** Там же, с. 716.
Первый стихотворный перевод сонета на шведский язык, под названием «Finsk sonett», был осуществлён поэтом Хансом Бьёркегреном в 1989 г. и опубликован в сборнике стихов русских поэтов «От Державина до Бродского».* Построчное, скрупулёзно выверенное переложение текста сонета с русского языка на шведский, начиная с его названия и кончая упоминанием о правке поэтессой отдельных его строк в ноябре 1965 г., проделал в 2001 г. знаток творчества Ахматовой литературовед Юхан Эберг.**
Уместно сказать здесь несколько добрых слов о самом Эберге, в 1994-1999 гг. — советнике по культуре шведского посольства в Москве, мужественном человеке, готовом при необходимости на неординарные шаги. В 1989 г. в Чарджоу был заключён в тюрьму за эпиграммы в адрес первого секретаря ЦК КП Туркменистана С. Ниязова, нынешнего Туркменбаши, популярный поэт Шурали Нурмурадов. Как рассказал генеральный директор Русского ПЕН-клуба А.П. Ткаченко, в то время сотрудник его Московского отделения, друзья поэта сообщили о готовящемся убийстве узника и просили вмешаться. С помощью центральных силовых органов поэта удалось этапировать в пензенскую тюрьму и через полтора года освободить. В середине 90-х гг. его вновь арестовали, теперь уже в Москве, где он поселился по возвращении из Пензы. Арестовали якобы за незаконное хранение наркотиков, которые ему подбросили, и изолировали в одном из подмосковных городов. «Это была провокация туркменских властей, — продолжил Ткаченко, — ...вместе с Юханом Эбергом поехали туда и вытащили Шурали „под залог“... Потом он был отправлен в Швецию, где до сих пор живёт».*** Поистине, необычный и одновременно достойный поступок со стороны дипломата в стране пребывания!..
Rysk dikter. Fran Derzjavin till Brodsky. Stockholm, 1989, s. 246-247. По- видимому, переводчику было невдомёк, кому посвятила Ахматова свой сонет и по какому случаю. Иначе он не стал бы переиначивать столь многоговорящее авторское название стихов своим безликим словосочетанием «Финский сонет».
* Skonhet men jamval fornuft. Festskrift till Svezker Goransson. — Stockholm, 2001. S. 23. ‘
** «Вопросы литературы», № 1, 2001, с. 157-158.
38 «Андреас Остерлинг 1 ттт _
> Швеция».*
Эрик Местертон J
В шведской транскрипции фамилия постоянного секретаря Шведской Академии Эстерлинга пишется как Osterling; отсюда и запись Ахматовой. Это — не единственное упоминание об Эстерлинге в её записных книжках. Ещё одна запись, более ранняя, относящаяся к январю 1963 г., сделана чужой рукой,
явно иностранцем, что чувствуется по пропуску буквы в слове «профессор» и по неудобоваримой передаче звучания фамилии Эстерлинга при помощи русской транскрипции.** Можно к этому добавить, что ниже записи об Эстерлинге той же рукой вписана по-английски фраза из «Улисса» Дж. Джойса.
Записные книжки..., с. 557.
* «Пофессор Ёстерлинг (секретарь Шведской Академии)»; там же, с. 289.
«Ord och bild», №4, 1990.
Встретившись 21.1.2000 с постоянным секретарём Шведской Академии Горацием Энгдалем, автор поведал о словах Местертона Вахтину. Реакция руководителя Академии была однозначной. «Но он не вправе был говорить об этом!» — воскликнул Энгдаль. Нелишне, однако, отметить, что такие утечки информации продолжаются и по сей день, особенно среди тех, кто причастен к выдвижениям кандидатур на премии по разделам литературы и мира. Существенно реже подобные нарушения конфиденциальности наблюдались в среде учёных- естественников, хотя и имели место, особенно в первые годы существования нобелевских учреждений, принимая подчас полуанекдотические формы. Так, после рассылки комитетами очередных приглашений на выдвижение кандидатур на премии 1905 г. в мировой прессе появилось сообщение, перепечатанное 28.9(11.10).1904 петербургской газетой «Новое время». В нём широковещательно объявлялось о получении одним из профессоров Пражского университета приглашения номинировать своего кандидата на премию по разделу физиологии и медицины.*
* «Комитет премии Нобеля обратился к профессору медицинского факультета Пражского университета д-ру У. Томайеру с просьбой указать кандидата на получение этой премии за заслуги в области медицинских знаний».
Практика предварительной разведки, с точки зрения личных интересов претендента на награду, — не навредит ли ему присуждённая премия, каково его физическое состояние и пр., — обычна для Шведской Академии. В беседе с автором в Гётеборге 17.1.2000 96-летний Эрик Местертон припомнил, что после возвращения в 1958 г. из Москвы, где летом встретился с Борисом Пастернаком и записал его голос на магнитную ленту, Эстерлинг задал ему вопрос, следует ли, с учётом политической атмосферы в Советском Союзе того времени, присуждать поэту Нобелевскую премию. Местертон ответил утвердительно, и его мнение, несомненно, сыграло положительную, а возможно и решающую, роль в принятии окончательного решения.
Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 83. Тогда же А. Г. Найман, коснувшись того же вопроса, отметил, что и при встрече с Ахматовой в Англии в июне 1965 г. и в более поздних воспоминаниях Исайя Берлин «начисто отрицал» своё участие в номинировании её кандидатуры на Нобелевскую премию.* Правда, если учесть существующие в нобелевских учреждениях требования конфиденциальности, очень уж доверяться его утверждениям едва ли следует. Истину удастся узнать не раньше начала 2016 г. Тем не менее, основания для таких догадок у Ахматовой имелись. В частности, звание почётного доктора Оксфордского университета было присвоено ей в 1965 г. по представлению Исайи Берлина.** Да и сам он в одной из бесед с тем же Найманом, не очень раздумывая, отнёс Ахматову к числу гениальных поэтов Серебряного века: «...Блок был гений. Настоящий гений... Пастернак, par excellence (по-английски — „на уровне высочайшего мастерства“ — А.Б.). Мандельштам — гений. Ахматова».***
А. Г. Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. — М.: Худож. лит-ра, 1989. С. 199.
* «Октябрь», № И, 2000, с. 53.
** Там же, № 12, 2000, с. 85.
К. Espmark. The Nobel Prize in Literature. A study of criteria behind the Choices. G.K. Hall a. Co, Boston, Mass, 1991, pp. 125, 159, 161, 192.
В последний раз перед 1966 г. Нобелевская премия была разделена на две части в 1917 г., между датскими писателями Карлом Гьеллерупом и Генриком Понтоппиданом.
О втором месте Астуриаса в резервном списке 1965 г., намеченном Нобелевским комитетом, сообщала и итальянская газета «La Fiera Letteraria», но в её версии «гран-фаворитом» являлся Паустовский, а не Закс, как в изложении Эспмарка. Однако в этом расхождении имеется и свой «сухой остаток» — присуждение в том году премии Шолохову, видимо, предварительно в комитете не планировалось.
Р. Влах посещал Ахматову в Советском Союзе где-то между 27 сентября и 14 октября 1964 г., о чём свидетельствует собственноручно вписанный им в её записную книжку свой американский адрес.* После этого продолжал общаться с нею по почте: в ночь с 4 на 5 января 1965 г. Ахматова записывает под рубрикой «В библиографию» название его статьи на польском языке.** Можно предположить, что оттиск статьи он переслал ей вместе с новогодними пожеланиями.
«Robert Vlach Books abroad» University, Norman, Oklachoma, U.S.A.»; Записные книжки..., с. 492.
* «Vlach Robert: Z nove tvorly Achmatova. К sesim 75 narozenian» (Из новых произведений Ахматовой. К 75-летию рождения). Там же, с. 504.
Среди обойдённых Нобелевской премией Эспмарк назвал также немецкого писателя Гюнтера Грасса; в 1999 г. он стал нобелевским лауреатом. Из писавших на русском языке, помимо Ахматовой, Эспмарк упомянул В. В. Набокова. Конкретные сведения о номинировании последнего можно найти в книге Стейен Шифф, многолетнего друга семьи Набоковых. В качестве номинатора она уверенно называет профессора Калифорнийского университета, знатока истории русской литературы Саймона Карлинского, впоследствии научного редактора набоковского эпистолярного наследия. По её сведениям впервые Карлинский выдвинул Набокова на награду в январе 1969 г., «повторив попытку затем и ещё раз». В своих воспоминаниях она запечатлела услышанные ею застольные рассуждения Набокова: «Даже если мы поделим премию с Борхесом,* всё равно мне достанется 500 тыс. долларов, — говорил Набоков одному из своих гостей».** На фоне этакого простодушного подсчёта возможного дохода, равноценного дележу шкуры неубитого медведя, немало сомнений должна вызвать информация писателя Г.Н. Владимова, датированная 1980-м годом, притом без указания источника приводимых сведений. Якобы в 1970 г. Набоков предложил снять свою кандидатуру в пользу гонимого на родине Солженицына. Уж больно заинтересованно подсчитывал Владимир Владимирович свою долю, коль награду придётся делить с Борхесом...***
Аргентинский писатель Х.Л. Борхес также был упомянут Эспмарком в составленном им списке 15-ти наиболее достойных в 50-70-х гг. претендентов на нобелевскую награду.
* С. Шифф. Миссис Владимир Набоков. Вера. — М.: Независимая газета, 2002. С. 438.
** В сб. «Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове». — М.: Практика, 1996. С. 418.
А. Г. Найман. Рассказы о Анне Ахматовой. — М.: Худож. лит-ра, 1989. С. 105.
Упоминание о подозрениях, существовавших в среде советских и зарубежных интеллектуалов по поводу авторства Шолохова в создании первых трёх книг «Тихого Дона», см. док. 10.33-1.
«Известия», 22.6.2002, с. 8.
«Дружба народов», № 8, 1968, с. 227. В приводимой цитате подразумевался секретарь правления СП СССР и в то время 1-й секретарь правления Московской организации СП РСФСР С. В. Михалков, делегированный в Ленинград официальным представителем Союза на похоронах Ахматовой, состоявшихся 10.3.1966 в Комарове под Ленинградом (док. 10.32).
«Русская мысль» (Париж), 25.5.1990, с.XI.
На суде прозвучало немало свидетельских показаний коллег подсудимых, подтверждавших выдвигавшиеся против них обвинения. Сбой в срежиссированном сценарии судилища произошёл лишь однажды. Профессор филологического факультета Московского университета В.Д. Дувакин, учеником которого был А. Д. Синявский, вызванный на судебное заседание в качестве свидетеля, сказал о нём «то, что сказал бы у себя дома, на кафедре или в студенческой аудитории... Судья вынужден был остановить свидетеля». В итоге члены учёного совета факультета «осудили его и потребовали уволить за несоответствие занимаемой должности... — после двадцати семи лет безупречной работы».* Что руководством и было исполнено...
* В. В. Радзишевский. Бесконечный Виктор Дмитриевич. В кн. «М.М. Бахтин. Беседы с В.Д. Дувакиным». — М.: Согласие, 2002. С. 9-10.
См.: Н.Я. Рапопорт. То ли быль, то ли небыль. — С.-Пб.: изд-во Пушкинского фонда, 1998. — С. 116.
Надо сказать, что не менее яркую антитезу можно проследить, если сопоставить черты характера Стейнбека, получившего в 1962 г. награду, и Шолохова — наиболее вероятного претендента на неё. Исайя Берлин, лично хорошо знавший Джона Стейнбека, в беседе с Анатолием Найманом поведал, что тот при известии о присуждении Нобелевской премии воскликнул: «Я её не заслуживаю».* Представить себе Михаила Шолохова, произносящего такие слова, поистине невозможно.
* «Октябрь», № И, 2000, с. И.
Вот, например, яркая зарисовка повседневной жизни в коммунальной квартире, воспроизведённая Виктором Некрасовым в повести «Саперлипопет»: «...с полдюжиной примусов на кухне, с отдельными лампочками над кухонными столами и в уборной (посмотрев на гроздь висевших в передней лампочек, мой друг сказал: „Гроздья гнева“), горой корыт и прочего хлама в коридорах...» и т. д.*
* В.П. Некрасов. В сб. «В самых адских котлах побывал». — М.: Молодая гвардия, 1991. С. 290.
Документ 10.1
Заведующий отделом культуры ЦК КПСС Д.А. Поликарпов в секретариат ЦК КПСС, от 23.4.1959.
По сообщению ТАСС, французская буржуазная газета «Франс суар» напечатала интервью своего корреспондента с находящимся в Париже М. Шолоховым. В интервью говорится, что на вопрос корреспондента по поводу «дела Пастернака» М. Шолохов заявил: «Коллективное руководство Союза советских писателей потеряло хладнокровие.1 Надо было опубликовать книгу Пастернака „Доктор Живаго“ в Советском Союзе вместо того, чтобы запрещать её.1 Надо было, чтобы Пастернаку нанесли поражение его читатели, вместо того чтобы выносить его на обсуждение. Если бы действовали таким образом, наши читатели, которые являются очень требовательными, уже забыли бы о нём. Что касается меня, то я считаю, что творчество Пастернака в целом лишено какого-либо значения, если не считать его переводов, которые являются блестящими (Пастернак перевёл Гёте, Шекспира и произведения крупных английских поэтов).2 Что касается книги „Доктор Живаго“, рукопись которой он читал в Москве, то это бесформенное произведение, аморфная масса, не заслуживающая названия романа».
Считал бы необходимым в связи с этим поручить советскому послу во Франции проверить достоверность сообщения «Франс суар» и, если таковое интервью имело место, обратить внимание М. Шолохова на недопустимость подобных заявлений, противоречащих нашим интересам.3 Если сообщение газеты ложное, рекомендовать т. Шолохову опровергнуть его публично.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 93, л. 25.
Союз писателей, ещё до присуждения Нобелевской премии, предлагал ЦК КПСС срочно издать небольшим тиражом «Доктора Живаго» с оповещением в печати, «чтобы лишить возможности западную прессу поднимать шум по поводу публикации запрещённого в СССР произведения, но инструкторы отдела культуры... нашли такое предложение нецелесообразным».*
* «Континент», 95, № 1, с. 238.
Через два дня после составления Поликарповым публикуемой записки, 25.4.1959, в парижском еженедельнике «Фигаро литерер» появилась заметка Жоржа Адана о беседе с Шолоховым, в которой писатель вновь озвучил своё отношение к поэзии Пастернака, причём в ещё более резкой форме: «Я давно отношусь к нему отрицательно. Даже к его поэтическому творчеству. Но это великолепный переводчик: грузинские поэты, в числе прочих, обязаны ему тем, что их знают в России».*
* «А за мною шум погони...» Борис Пастернак и власть. 1956-1972 гг. (под редакцией В.Ю. Афиани и Н.Г. Томилиной). — М.: РОССПЭН, 2001. С. 260.
Симптоматичное заявление руководителя отдела культуры; внимание своего начальства он цинично акцентирует на «наших интересах», не касаясь того, прав был Шолохов или не прав в своём ответе на вопросы французского журналиста.
Документ 10.2
Из записки заместителя главного редактора газеты «Правда» публициста Ю.А. Жукова в ЦК КПСС: «Высказывания иностранных гостей о выступлении М. Шолохова на съезде писателей 21 декабря 1954 года».
После речи М. Шолохова, вечером 21 и утром 22 декабря, писатели Анна Зегерс (ГДР), Луи Арагон (Франция) и Жоржи Амаду (Бразилия) в личных беседах со мной выразили своё возмущение этим выступлением.
Анна Зегерс с присущей ей резкой прямотой сказала: «Ваш Шолохов — большой талант, но и большой хам. Его речь — дешёвка. Он искал скандальной популярности и думал только о том, как бы своим зубоскальством сорвать аплодисменты, не желая отдать себе отчёт в том, какое эхо это может вызвать во всём мире... Когда Шолохов поднялся на трибуну, все думали, что он скажет что-либо значительное, а он выступил как балаганный шут. Я говорила со многими иностранными писателями, присутствовавшими на съезде, — у всех речь Шолохова оставила тягостное впечатление».
Луи Арагон заявил: «Мне было стыдно за талант этого человека, когда я слушал его демагогическую речь. Человек, который за 20 лет не написал ни одной книги,1 не имеет морального права поучать писателей, работающих с большим творческим напряжением, да ещё в таком недопустимом тоне. Он искал аплодисментов с помощью лёгких трюков и добивался 9
ИХ. .
Жоржи Амаду сказал: «Шолохов говорил о своих коллегах по ремеслу с горечью неудачника, как будто сам он — уже конченый человек в литературе. В его речи сквозила ненависть к писателям. Можно подумать, что он завидует тем, кто за годы его молчания написал столько книг. Такие мысли невольно приходят в голову, поскольку он, не поколебавшись, бросал тяжёлые обвинения не только отдельным писателям, но и всей литературе в целом. Особенно непонятны его тёмные и нераскрытые полностью выпады в адрес женщин-писательниц».3
Амаду подчеркнул, что он с глубоким уважением относится к Шолохову как к автору всемирно известных книг, которые популярны и в Бразилии. «Тем больше, — заключил он, — меня огорчило это демагогическое выступление на съезде писателей».
РГАНИ, фонд 5, опись 30, ед. хр. 84, л. 95-98.4
Небольшая передержка; четвёртая книга романа «Тихий Дон» была закончена и опубликована в 1940 г.
Эльза Триоле, жена Арагона, без малого два года спустя в статье, опубликованной 14.8.1956 в парижской газете «Lettres Frangaises», добавила аргументов к высказыванию мужа. Поводом послужило выступление Шолохова на XX съезде КПСС, в котором он в очередной раз высказал пренебрежение в адрес коллег по Союзу писателей.* «Эта часть речи, — писала Триоле, — меня огорчает, так как она мешает нам здесь добиваться взаимопонимания и с нашими друзьями
и с нашими противниками... Отрицая роль таланта, она позволяет сомневаться в том, что советская литература имеет таланты».**
* Повод дали следующие слова Шолохова: «В Союзе советских писателей... всего 3773 человека... Как видите, сила на вид немалая. Но... это только „на вид“», а на деле в значительной части писательский список состоит из «мёртвых душ»... Надо прямо сказать, что ведущей советская литература стала не потому, что ею достигнуты ранее недосягаемые для писателей высоты художественного совершенства, а потому, что все мы... пропагандируем всепобеждающие идеи коммунизма. Вот в чём секрет нашего успеха!»; «Правда», 21.2.1956, с. 8.
** См.: Лиля Брик — Эльза Триоле. Неизданная переписка (1921™ 1970). — М.: Эллис Лак, 2000. С. 244.
См. также док. 10.23.
Нелишне отметить, что у немалой части советского общества высказывания Шолохова встретили диаметрально противоположную реакцию. По информации отдела науки и культуры, подготовленной для ЦК КПСС три недели спустя, 16.1.1955, писатель Ф.В. Гладков, публично осудивший выступление Шолохова, получил после этого немало писем с угрозами в свой адрес, что произвело на него «удручающее впечатление». На встрече, организованной Военно-Политической академией им. Ленина с некоторыми участниками завершившегося съезда писателей, слушатели академии активно поддерживали тех, кто защищал Шолохова, и не сочувствовали тем, кто его осуждал.*
* РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 534, л. 12.
Документ 10.3
Генеральный секретарь Союза писателей СССР В.П. Ставский И. В. Сталину, от 16.9.1937.
В связи с тревожными сообщениями о поведении Михаила Шолохова, я побывал у него в станице Вешенской... Какова же Вешенская обстановка у Шолохова? Три месяца тому назад арестован б[ывший] секретарь Вешен- ского райкома ВКП(б) Луговой — самый близкий политический и личный друг Шолохова. Ранее и позднее арестована группа работников района (Красюков, Логачёв и другие) — все они обвиняются в принадлежности к контрреволюционной троцкистской организации. М. Шолохов прямо мне заявил: «Я не верю в виновность Лугового, и если его осудят, значит и я виноват, и меня осудят. Ведь мы вместе всё делали в районе»... Озлобленно говорил М. Шолохов о том, что районный работник НКВД следит за ним, собирает всяческие сплетни о нём и о его родных... В крае (Ростов-Дон) к Шолохову отношение крайне настороженное...»1
На обороте последнего листа документа резолюция Сталина: «Тов. Ставский! Попробуйте вызвать в Москву т. Шолохова дня на два. Можете сослаться на меня. Я не прочь поговорить с ним».
На приёме у Сталина Шолохов был 25.9.1937; при беседе присутствовали В.М. Молотов и Н.И. Ежов.
АП РФ, фонд 45, опись 1, ед. хр. 827, л. 32-36; опубликовано в журнале «Источник», №4, 1993, с. 5-7.
Беседа со Сталиным дала результаты. Как Шолохов сообщил ему 5.10.1937, «т. Ежов... сегодня будет ставить на ЦК вопрос об освобождении Лугового и Красюкова».*
* «Источник», с. 7.
Документ 10.4
Заметка в «Литературной газете» в 1946 году.
М. Шолохов — кандидат на Нобелевскую премию
декабря состоится очередное присуждение Нобелевской премии.1 Среди либеральных кругов шведской интеллигенции, в том числе среди писателей, не раз поднимался вопрос о том, что Нобелевская премия никогда не присуждалась представителям советской науки и литературы. В области литературы за последние годы неоднократно выдвигалась кандидатура М. Шолохова, писателя, которого хорошо знают и любят в Швеции.2 Выражая мнение радикальных кругов Швеции, известный шведский поэт и публицист Эрик Бломберг в этом году вновь выдвигает кандидатуру М. Шолохова3 и выступает в «Ню Даг»4 с серией статей, посвящённых творчеству Шолохова. М. Шолохов «как никто другой, достоин Нобелевской премии, которая должна присуждаться как за художественные качества, так и за идейность»,5 пишет Э. Бломберг.6
«Литературная газета», 19Л0Л946, с. 3.
10 декабря ежегодно вручаются нобелевские премии. Их присуждение происходило в 1946 г. в октябре-ноябре. В частности, премия по литературе была присуждена швейцарскому писателю Герману Гессе 14.11.1946.
Это утверждение соответствовало действительности; см. док. 3.9.
Информация, что Бломберг «вновь выдвигает... Шолохова», не отвечала действительности. Впервые Шолохов был зарегистрирован в качестве номинанта в 1947 г., и номинатором его стал член Шведской Академии Г. Олссон.
Орган Коммунистической партии Швеции.
Такая трактовка требований, предъявляемых к произведениям, претендующим на Нобелевскую премию, не соответствует ни тексту завещания Альфреда Нобеля, ни положениям устава Нобелевского фонда. Ни в одном из перечисленных документов не упоминается об «идейности» как необходимом условии присуждения награды.
Представляется, что в рецензируемой заметке единственно достоверным является факт публикации в газете «Ny Dag» серии статей о творчестве Шолохова, принадлежавших перу историка искусства и поэта-лирика Э. Бломберга, и его личное мнение, что писатель достоин Нобелевской премии. Остальное — плод фантазии безымянного автора публикации.
Документ 10.5
М.А. Шолохов И. В. Сталину, от 29.7.1947.
Дорогой Иосиф Виссарионович! За переиздание моих книг в Англии, Америке и Швеции зарубежными книжными издательствами мне переведены во Внешторгбанк некоторые суммы инвалюты. Чтобы использовать эти деньги, я обратился зимой этого года к т. Жданову1 за разрешением поехать в Америку или Англию. Тогда Жданов не посоветовал ехать в эти страны, и последующие события подтвердили правильность его 9 совета.
Последний раз, с Вашего разрешения, я был за границей в 1935 году. . .3 Мои товарищи-писатели — Фадеев, Симонов, Эренбург, Горбатов, Сурков, Кожевников и другие — после войны побывали во многих странах. В прошлые годы мне было не до поездок, так как я много и трудно работал над романом «Они сражались за Родину». Сейчас, накануне завершения работы над книгой, мне хотелось бы, если это можно, поехать с женой в Швецию, на непродолжительный срок, используя для поездки причитающиеся мне за переводы деньги.4
Прошу Вас разрешить мне эту поездку. Я не видел Вас пять лет, но не посмел просить Вас принять меня по такому мелкому вопросу, а потому и обращаюсь с этим письмом. Сейчас я нахожусь в Москве и ожидаю Вашего решения. Прошу уведомить меня о нём через т. Поскребышева,5 которому известен мой адрес. Всегда Ваш. М. Шолохов.6
В правом нижнем углу листа пометка: «Архив. 8.Х.47».
Опубликовано в книге Ю. Мурина «Писатель и вождь. Переписка М.А. Шолохова с И.В. Сталиным». — М.: Раритет, 1997. С. 138; по подлиннику из АП РФ (фонд 45, опись 1, ед. хр. 827).
Секретарь ЦК ВКП(б), руководитель аппарата секретариата ЦК ВКП(б).
Зима 1947 г. обернулась для страны сфабрикованным «делом Клюевой и Роски- на» и сопутствовавшей ему истерией шпиономании (см. главу 6), что сопровождалось практически полным разрывом научно-культурных связей с западным миром, прежде всего с Соединёнными Штатами и Великобританией.
В январе 1935 г. Шолохов посетил Данию и Великобританию. Основанием для выезда за рубеж послужило решение политбюро ЦК ВКП(б), принятое 15.6.1934 «опросом членов Политбюро» и подписанное генеральным секретарём ЦК Сталиным.*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 3, ед. хр. 947, л. 11 (протокол 9, пункт 47).
Шолохов, по всей вероятности, владел информацией о его номинировании на Нобелевскую премию 1947 г. Он посчитал целесообразным подкрепить это выдвижение личными впечатлениями голосующих академиков Шведской Академии и членов Нобелевского комитета от его пребывания в Швеции — от встреч с шведской аудиторией, от неизменно сопровождающих подобные визиты газетных комментариев, на положительный характер которых рассчитывал, и т. д.* Не случайна и дата комментируемого письма: завершающий этап
рассмотрения поступивших номинаций приходится в нобелевских комитетах на август-сентябрь соответствующего года.
* См. примечание 11 к данной главе.
Помощник Сталина.
Сталин на письмо не ответил, хотя читал его; об этом свидетельствует пометка о сдаче документа в архив.*
* См. также: В.О. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. — М.: Либе- рея, Раритет, 1995. С. 262.
Документ 10.6
Материалы о номинации Шолохова С.Н. Сергеевым-Ценским на Нобелевскую премию 1954 года.
I
Секретарь правления Союза писателей СССР А. А. Сурков секретарю ЦК КПСС М.А. Суслову, от 20.3.1954.
Сегодня родственники академика Сергеева-Ценского передали нам по телефону полученный на имя Сергеева-Ценского1 ответ Нобелевского комитета на предложение о присуждении Нобелевской премии М.А. Шолохову.
РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 486, л. 67.
Сам Сергеев-Ценский находился в это время в Алуште Крымской обл.
II
Секретарь Нобелевского комитета (подпись неразборчива)1 в Академию наук СССР академику Сергееву-Ценскому, от 6.3.1954.
Нобелевский комитет Шведской Академии с интересом принял Ваше предложение присудить Нобелевскую премию М.А. Шолохову. Так как предложения должны поступать к нам не позднее 1 февраля, Ваше предложение дошло до нас слишком поздно, чтобы быть обсуждённым за нынешний год. Однако Шолохов будет выдвинут в качестве кандидата на Нобелевскую премию за 1955 год.2 Выражая благодарность Комитета за Ваше предложение, прошу принять уверения в нашем совершенном почтении...
Там же, л. 68.
Постоянный секретарь Шведской Академии А. Эстерлинг.
Видимо, не совсем точный перевод на русский язык. Скорее всего, в этой фразе подразумевалось, что номинация Сергеева-Ценского зарегистрирована в комитете как представленная на премию 1955 г. (см. также примечание 2 к данной главе).
Документ 10.7
Заведующий 3™м европейским отделом МИД СССР С. Лапин председателю Иностранной комиссии Союза писателей СССР Б. И. Полевому, от 23.6.1955.
По сообщению Посольства СССР в Швеции, Шведский комитет по присуждению нобелевских премий по литературе намерен выдвинуть на соискание Нобелевской премии за 1955 год кандидатуру советского писателя М. Шолохова. Для этой цели комитет нуждается в произведениях М. Шолохова на одном из европейских языков — английском, французском или немецком, а также в материалах о творчестве писателя, желательно на иностранных языках. Посольство СССР в Швеции, если не будет возражений против выдвижения кандидатуры М. Шолохова на соискание Нобелевской премии,1 просит выслать книги и материалы по возможности в короткий срок.
АВП РФ, фонд 0140, опись 44, папка 60, ед. хр. 23, л. 35.
Это осторожно высказанное сомнение весьма симптоматично. Оно, несомненно, связано с не составлявшими большого секрета регулярными запоями Шолохова.*
* См. примечание 12 к данной главе.
Документ 10.8
Заместитель заведующего 3-м европейским отделом МИД СССР М. Грибанов Чрезвычайному и Полномочному послу СССР в Швеции К. К. Родионову, от 20.8.1955.
По просьбе секретариата правления Союза писателей СССР, направляю Вам книги М. Шолохова «Тихий Дон» на английском и немецком языках и «Поднятую целину» на немецком языке,1 а также библиографическую справку об изданиях произведений М. Шолохова за рубежом СССР в переводе на иностранные языки. Переводы указаны в изданиях от 1929 по 1955 годы. Те книги, которые не вошли в эту справку, имеются в прилагаемой при этом книге «Произведения советских писателей в переводах на иностранные языки. Отдельные зарубежные издания 1945—1953 гг.», стр. 258-262 и 319-320. Книги и библиографическая справка предназначаются для передачи Шведскому комитету по нобелевским премиям.2
АВП РФ, фонд 0140, опись 44, папка 60, ед. хр. 23, л. 49.
К 1955 г. была опубликована только первая книга «Поднятой целины». Завершающая роман вторая книга вышла в свет лишь в 1960 г. По мнению директора Русского института при Стокгольмском университете Н.О. Нильссона, только незавершённость «Поднятой целины» являлась главным препятствием для положительного вердикта Шведской Академии по кандидатуре Шолохова (док. 10.9).
Имеется в виду Нобелевский комитет по литературе.
Документ 10.9
Заведующий отделом скандинавских стран МИД СССР К. К. Родионов председателю Иностранной комиссии Союза писателей СССР Б. И. Полевому, от 30.8.1958.
... Директор Русского института в Стокгольме Оке Нильссон заявил 22 июля с.г. в беседе третьему секретарю посольства СССР в Швеции тов. Рымко, что вопрос о присуждении Нобелевской премии осложняется тем, что не вышла вторая часть его книги «Поднятая целина», которую Шолохов обещал написать ещё к концу прошлого года. По словам Нильссона, задержка с написанием второй части «Поднятой целины» будто бы является единственным препятствием для присуждения Шолохову Нобелевской премии. Сообщается для Вашего сведения.
АВП РФ, фонд 0140, опись 47, папка 70, ед. хр. 40, л. 3.
Документ 10.10
Секретарь правления Союза писателей СССР К. В. Воронков в ЦК КПСС, от 27.2.1962.
По сообщению Советского посольства в Стокгольме, Шведская королевская библиотека1 проявляет интерес к творчеству М.А. Шолохова в последние годы в связи с вероятным выдвижением его кандидатуры в 1962 году на соискание Нобелевской премии.2 Подготовив по просьбе нашего Посольства прилагаемую при настоящем письме справку об изданиях и экранизации произведений М.А. Шолохова с 1958 по 1962 год, Правление Союза писателей СССР просит указаний по поводу позиции, которой следует придерживаться в вопросе о возможном выдвижении кандидатуры М.А. Шолохова на соискание Нобелевской премии.3
Прилагаемая справка будет направлена нами в Стокгольм немедленно по получении указаний, поскольку Посольством подчёркивается необходимость получить её не позже 1 марта с.г.4
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 141, л. 37.
Возможно, описка. Подобный интерес скорее могла проявлять библиотека Шведской Академии, которая концентрирует получаемую книжную продукцию потенциальных претендентов на Нобелевскую премию.
Ошибочная формулировка. Здесь речь может идти не о выдвижении кандидатуры Шолохова, поскольку приём номинаций на 1962 г. был завершён 31 января. Информация из посольства могла касаться только вероятности присуждения советскому писателю премии в данном году, для чего Нобелевскому комитету и требовались самые свежие сведения об издании его произведений.
Немаловажное свидетельство существовавшей на Старой площади настороженности касательно возможного присуждения Шолохову в 1962 г. Нобелевской премии.
Тем самым, автор письма направляет запрос в ЦК КПСС за два дня до крайнего срока получения в Стокгольме требуемого документа. Что едва ли стало личной инициативой со стороны недоброжелателей Шолохова в Союзе писателей (см. примечание 3 к данному документу).
Документ 10.11
Заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС А. Петров и заведующий сектором отдела И. С. Черноуцан в ЦК КПСС, от 1.3.1962.
Секретариат правления Союза писателей СССР просит разрешения направить в Шведскую королевскую библиотеку1 справку об издании и экранизации произведений М.А. Шолохова в 1958—1961 годы в связи с вероятным выдвижением2 его кандидатуры на соискание Нобелевской премии, о чём стало известно из доверительной беседы секретаря Нобелевского комитета У. Вилларса с советником посольства СССР в Швеции.3 Советское посольство, сообщая просьбу Вилларса прислать список изданных и экранизированных произведений М. Шолохова, поддерживает эту просьбу.
Отдел культуры ЦК КПСС считает целесообразным направить в Швецию названные сведения о произведениях М.А. Шолохова. Ответ Союзу писателей СССР (т. Воронкову К. В.) дан.
Внизу запись зав. сектором отдела И. С. Черноуцана от 12.3. 1962: «Как дополнительно сообщил т. Воронков, списки изданных произведений М. Шолохова в зарубежных странах отправлены Советскому посольству в Швеции».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 141, л. 44.
См. примечание 1 к док. 10.10.
См. примечание 2 к док. 10.10.
Пресс-секретарь посольства в Стокгольме Е.П. Рымко.
Документ 10.12
Из мемуаров Н. С. Хрущёва, председателя Совета Министров СССР и первого секретаря ЦК КПСС.
Мы знали грех за товарищем Шолоховым, что он иногда может себя невоздержанно вести при выпивках, но я с ним по этому поводу уже раньше объяснялся. Он ко мне раньше приходил и говорил: вот не пускают меня в Норвегию, он какое-то приглашение имел. Я ему сказал, что не пускают не потому, что политически не доверяют, а оттого, что не уверены, что не свихнёшься и не спотыкнешься, а тем самым нанесёшь и себе урон и моральный урон для нашей страны. Он мне тогда дал слово, и мы его послали. Он бывал в Англии, Швеции, Норвегии и Финляндии,1 но
я никаких донесений от посла — в таких случаях всегда доносят — не получал, замечаний не имел.
Н.С. Хрущёв. Воспоминания. Избранные отрывки. Нью-Йорк, 1982, с. 174.
Хрущёв, в бытность его первым секретарём ЦК КПСС, мог иметь в виду три поездки Шолохова в Скандинавию: в 1957, 1960 и 1962 гг.*
* М. А. Шолохов. Письма. - Ж.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 319, 353.
Документ 10.13
Письмо М.А. Шолохова Н.С. Хрущёву, от 9.12.1961.
Дорогой Никита Сергеевич! При встрече с Вами в дни 22-го съезда КПСС1 я коротко сказал Вам о желании съездить в Скандинавию. Объясняется это следующими мотивами. В прошлом году у меня в Be™ шенской2 гостил мой издатель в Дании О. Линдхард с женой, в этом году — норвежский издатель К. Фьелд, тоже с женой. От обоих издателей я и моя жена получили приглашение побывать в их странах. Такое же приглашение через К. Фьелда получил я и от моего шведского издателя Г. Гидлунда, который не мог приехать в текущем году в Вешенскую из-за болезни сердца. Мне бы хотелось на этот раз ограничить свою поездку, побывав только в Швеции и Финляндии. Дело в том, что в Швеции в этом году вышли три моих книги: «Поднятая целина» (2-я книга), «Донские рассказы» и «Судьба человека».3 В Финляндии изданы отдельной книгой главы из 1-й книги «Они сражались за Родину». В Дании и Норвегии также вышла 2-я кн. «Поднятой целины», но главное для меня заключается в том, что в Швеции и Финляндии весною будущего года будет полностью издана 1-я кн. «Они сражались за Родину», и мне необходимо заранее обусловить с издательствами и сроки выхода книг, и доброкачественный перевод, а в Норвегии и Дании эта книга выйдет лишь осенью будущего года, и мне, по сути, сейчас там делать нечего. К тому же Фьелд просит перенести поездку на лето будущего года...
Помимо этого, мне бы хотелось, по согласованию с руководством Союза советских писателей, захватить с собой несколько хороших книг молодых наших писателей и рекомендовать их к изданию в Швеции.4 К моему мнению скандинавские издатели прислушиваются, и если мне удастся убедить Гидлунга и книги будут изданы в Швеции, — я буду просто по-товарищески счастлив. Издание в Швеции обеспечивает и издание в Норвегии и Дании, т.к. все три скандинавских издательства связаны между собою деловыми отношениями. «Донские рассказы» — нечего греха таить — слабенькая, ученическая книга, и я не вижу разумных оснований со стороны Гидлунга отказываться от издания более зрелых книг теперешних молодых советских писателей, к тому же повествующих не о далёком прошлом, а о нашей нынешней действительности...
Прошу ЦК КПСС разрешить мне и моей жене поездку в Швецию и Финляндию в начале будущего года сроком на десять-двенадцать дней.5
От всего сердца желаю Вам, дорогой Никита Сергеевич, доброго здоровья. Ваш Шолохов.
Опубликовано в книге В.О. Осипова «Тайная жизнь Михаила Шолохова»; Москва, изд-ва «Либерея» и «Раритет», 1995, с. 328-329.
XXII съезд КПСС состоялся 17—31.10.1961.
Станица Вешенская Ростовской обл., где постоянно проживал Шолохов.
Столь широкая публикация в начале 60-х гг. в Швеции произведений Шолохова, включая «слабенькие, ученические» «Донские рассказы», явно была задействована в поддержку кампании присуждения ему Нобелевской премии.
В те годы Шолохов отвечал в Союзе писателей СССР за работу с молодыми писателями.
Разрешение Шолохов получил и побывал в Финляндии и Швеции в конце января — первой половине февраля 1962 г.*
* М.А. Шолохов. Письма. - М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 353.
Документ 10.14
Заведующий отделом скандинавских стран МИД СССР А. Г. Ковалёв послу СССР в Швеции Н.Д. Белохвостикову, от 12.8.1963.
Приняты решения:
.2. Разрешить писателю Шолохову М.А. поездку во Францию, Англию, Данию, Норвегию, Швецию и Финляндию с женой Шолоховой М.П., дочерью Турковой С.М. и снохой Шолоховой В. А. сроком до одного месяца для переговоров с зарубежными издателями.
Сообщается для Вашего сведения.
АВП РФ, фонд 0140, опись 54, папка 209, ед. хр. 27, л. 59.
Документ 10.15
Из заявления Ж. И. Сартра в Париже шведским журналистам 23.10.1964.
Я очень сожалею, что дело приняло форму скандала: премия присуждена, а от неё отказываются... Когда в «Фигаро литтерэр» от 15 октября я прочёл сообщение её корреспондента в Стокгольме, в котором говорилось, что Шведская Академия склоняется к моей кандидатуре, но окончательный выбор ещё не сделан, мне показалось, что, написав письмо в Академию, — я отправил его на следующий день — я мог бы исправить положение таким образом, чтобы к этому уже больше не возвращаться. Я тогда ещё не знал, что Нобелевская премия присуждается независимо от мнения будущего лауреата, и думал, что ещё можно этому помешать.1 Но я отлично понимаю, что после того как Шведская Академия сделала выбор, она уже не может отказаться от него. Как я объяснил в письме,
адресованном Шведской Академии, причины, по которым я отказываюсь от награды, не касаются ни Шведской Академии, ни Нобелевской премии как таковой...
В настоящее время единственно возможная форма борьбы на культурном фронте — борьба за мирное сосуществование двух культур: восточной и западной. Я не хочу этим сказать, что необходимо братание культур. Я прекрасно понимаю, что само сопоставление этих двух культур неизбежно должно принять форму конфликта. Но это сопоставление должно происходить между людьми и культурами без вмешательства институтов.. . Поэтому я не хочу принимать никаких наград ни от восточных, ни от западных высших культурных инстанций, хотя прекрасно понимаю, что они существуют. Несмотря на то, что все мои симпатии на стороне социализма, я в равной степени не смог бы принять, нашэимер, Ленинскую премию, если бы кто-нибудь вдруг предложил мне её.
Я хорошо понимаю, что сама по себе Нобелевская премия не является литературной премией западного блока, но её сделали таковой, и посему стали возможными события, выходящие из-под контроля Шведской Академии. Вот почему в нынешней обстановке Нобелевская премия на деле представляет собой награду, предназначенную для писателей Запада или «мятежников» с Востока. Например, не был награждён Неруда, один из величайших поэтов Южной Америки. Никогда серьёзно не обсуждалась кандидатура Арагона, хотя он вполне заслуживает этой премии. Вызывает сожаление тот факт, что Нобелевская премия присуждена Пастернаку, а не Шолохову и что единственным советским произведением, получившим премию, была книга, изданная за границей и запрещённая в родной о
стране...
Русский перевод заявления заимствован из еженедельника «За рубежом», №45, 1964, с. 23.
поставить человека на четвереньки».* Ещё жёстче звучали высказывания в его адрес в последующие годы, в обстановке организованной на Старой площади «антикосмополитической» кампании с её отчётливым антизападным вектором: «Сартровскую философию ренегатов, сутенёров, шпионов, провокаторов, оплёвывающую всё человеческое в человеке и человечестве, надо разоблачать как неприкрытое идеологическое оружие англо-американского империализма в подготовке им мировой войны».**
* «Литературная газета», 29.8.1948, с. 2.
** «Большевик», № 12, 1950, с. 71.
Всё это — не более чем демагогическая риторика, рассчитанная на сиюминутную рекламную позу. Как поведал автору в 2000 г. исполнительный директор Нобелевского фонда Микаель Сульман, некоторое время спустя после эпатажного отказа Сартра от награды близкие писателя начали в Стокгольме зондировать почву, нельзя ли дезавуировать отказ и премию всё же получить. Надо думать, если делали они это и по своей инициативе, то отнюдь не без ведома нобелевского лауреата...
Три года спустя, в 1967 г., будущий лауреат Нобелевской премии А. И. Солженицын, вспоминая о премии, присуждённой Шолохову, бросил в адрес Сартра злые слова: «...именно в эту осень сунули Нобелевскую премию в... руки Шолохова... Полугодом спустя тот человек, который выхлопотал эту премию Шолохову и не мог оскорбить русскую литературу больней, Жан-Поль Сартр был в Москве и через свою переводчицу выразил желание увидеться со мной... Прочёл ли Сартр в моём отказе встретиться глубину того, как мы его не приемлем?»* В таком неприятии Сартра в кругах советской интеллигенции Солженицын был не одинок. Происшедшая в послесталинские времена в партийноидеологических сферах рокировка в восприятии политического лица и философии французского экзистенциалиста комментировалась в частных разговорах достаточно жёлчно. Вот один из примеров. Д.Д. Шостакович с сыном Максимом зашли в управление по охране авторских прав. «Подойдя к кассе, мы увидели стоящего Жана Поля Сартра, который внимательно пересчитывал довольно толстую пачку купюр. Надобно заметить, что в те времена в Советском Союзе иностранцам гонораров не выплачивали. Делалось это в исключительных случаях, для поощрения тех деятелей, что приносили особенную пользу большевицкому режиму. Как видно, Сартр входил в их число. Отец метнул на француза быстрый взгляд и шепнул мне в самое ухо: „Мы не отрицаем материальной заинтересованности при переходе из лагеря реакции в лагерь прогресса“».**
*А.И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом. — М.: Согласие, 1996. С. 132.
** «Новый мир», №6, 2002, с. 130.
На пассаж относительно «мятежников» с Востока» А. А. Ахматова откликнулась в «Записных книжках» следующей заметкой, датированной 25.10.1964: «В газетах странное выступление Сартра. Кого он имеет в виду, кроме Пастернака?»* Эта ремарка — ещё одно свидетельство тому, что Ахматова была осведомлена о номинировании её кандидатуры в те годы на Нобелевскую премию и в данном случае заподозрила, что Сартр в числе «мятежников» подразумевает и её.
* Записные книжки..., с. 498.
Пабло Неруда получил Нобелевскую премию в 1971 г.
26.10.1964 Ахматова вновь возвращается к заявлению Сартра: «Принесли „Знамя" № 10. Там мои два стихотворения.* Почему-то приятно, что не о любви. А „Смерть поэта" очень нужно именно сейчас, после выступления Сартра.** Хорош властитель умов! Какой срам броситься на малолетних внуков и на такую могилу».*** О стихотворении «Смерть поэта» см. в главе 9, с примечаниями 65-67 к соответствующему тексту.
«Знамя»,№ 10, 1964, с. 91; стихотворения «Баллада» (1943) и «Смерть поэта» (1960).
* Стихи посвящены кончине Б. Пастернака 30.5.1960 и написаны 1.6.1960 в Боткинской больнице, где тогда лежала поэтесса.
** Записные книжки..., с. 499. Имеются в виду трое внуков Пастернака, которым в 1964 г. было годик, три и семь лет.
9 Собственно, претензия к Шведской Академии о неприсуждении премии Шолохову в заявлении Сартра является побочной и не более. Однако в советской пропаганде она преподносилась в качестве довлеющей, побудившей Академию принять своё решение.*
* Вот один из официозных пассажей по этому поводу: Сартр отказался от премии, «сославшись на пренебрежение присуждающим её комитетом к заслугам революционных писателей 20 в.»; БСЭ, 3-е изд-е, т. 22, 1975, столбец 1794.
Документ 10.16
I
Из мемуаров Н. С. Хрущёва, председателя Совета министров СССР и первого секретаря ЦК КПСС, о посещении с официальным визитом Швеции в июне 1964 года.
На приёме в нашем посольстве в Стокгольме ко мне подошла женщина-министр культуры.1 Она была немного навеселе и повела со мной такую беседу: «Г-н Хрущёв, хотела бы с Вами посоветоваться. Предстоят обсуждения кандидатур писателей на присуждение нобелевских премий. Обсуждаются кандидатуры и от СССР (и назвала две фамилии).2 Какую кандидатуру следует нам поддержать, по Вашему мнению?» Я ответил, что в таком деле нс имею решающего голоса. Она настаивала: «А какой Вы бы дали совет?». Пришлось ответить: «Полагаю, что фамилии, которые Вы мне назвали, это нс те, которые в качестве премированных нашли бы широкий резонанс в нашей стране. У нас есть писатели, которые воспринимаются с глубоким уважением широкими кругами советской общественности, она почувствовала бы удовлетворение от присуждения именно им Нобелевской премии». «Кого бы вы назвали?» «Назвал бы Михаила Александровича Шолохова. Если уж выбирать среди наших писателей, то Нобелевская премия, присуждённая Шолохову, была бы наиболее приемлемой для нашей общественности». Она не стала спорить, а я далее не распространялся на эту тему. Это внутренний вопрос. Выпрашивать Нобелевскую премию я посчитал бы унижением. У нас есть свои премии, в том числе Ленинская. На мой взгляд, она нс идёт ни в какое сравнение ни с какими нобелевскими.3
Будучи уже на пенсии,4 я узнал, что Швеция5 присудила Нобелевскую премию Шолохову. Хочется думать, что мои замечания впоследствии тоже были учтены при сё присуждении.6
«Вопросы истории», №2, 1994, с. 89.
См. примечание 1 к комментарию М. Сульмана (док. 10.16-П).
Скорее всего, были названы А. А. Ахматова и К. Г. Паустовский (см. документы 10.27-10.31 и примечания 24-52 к данной главе).
Многозначная адекватность образа мыслей Хрущёва с более ранними высказываниями Сталина; с той лишь разницей, что последний вёл речь о значимости и авторитете премий своего имени (см. главу 5 и примечания 21 и 22 к ней).
В результате сговора членов президиума ЦК КПСС Хрущёв был смещён с постов председателя Совета министров СССР и первого секретаря ЦК КПСС и отправлен на пенсию в октябре 1964 г.
Ошибка Хрущёва, многое объясняющая из того, о чём говорилось им выше; упоминая Швецию как государство, он, тем самым, демонстрировал свою неосведомлённость, воспринимая Нобелевскую премию в формате государственной награды, по типу Сталинской или Ленинской.
Дополнительное свидетельство справедливости высказываемых в примечании 5 предположений.
II
Комментарий исполнительного директора Нобелевского фонда Микаеля Сульмана к воспоминаниям Н. С. Хрущёва, полученный автором.
Если говорить о степени убедительности версии г-на Хрущёва, следует вспомнить, что в 1964 году в Швеции нс было министра культуры-женщины и вообще нс было министра культуры, поскольку его делами занимался министр образования.1
Г-н Хрущёв также подразумевал, что леди, с которой он говорил, была слегка «навеселе». В таком случае она, видимо, побывала в хорошей компании. Но самое главное, и это, конечно, было крайне трудно уяснить г-ну Хрущёву, состоит в том, что Шведская Академия никогда не получала инструкций от кого-либо и менее всего могла получать их от правительства Швеции.2
Перевод с английского языка.
Собеседницей Н.С. Хрущёва была член шведского правительства Улла Линдстрем (см. док. 10.26).
Десятилетиями внушавшаяся советской пропагандой убеждённость, что такое престижное мероприятие, привлекающее к себе внимание во всём мире, как присуждение нобелевских премий, находится под необоримо предвзятом патронажем шведских властей, оказалась унаследованной и постсоветским XXI веком. Пример тому — экзерсис интеллектуала и публициста Максима Соколова. В одном из своих субботних фельетонов в газете «Известия», желая ярким сравнением подкрепить свой тезис об ущербности политического мышления упомянутых им российских деятелей на ниве партийного строительства, Соко-
лов язвительно заметил, что «шведский король, прознав про то, пожалует их всех Нобелевской премией мира».* На фоне таких некорректных речений даже незнание фельетонистом, что вручение или, по его разумению, «пожалование» Нобелевской премии мира — прерогатива не шведского, а норвежского короля, покажется не более чем милой и потому простительной опиской лёгкого пера...
* «Известия», 26.4.2003, с. 3.
Документ 10.17
Исполняющий обязанности академика™ секретаря Отделения литературы и языка АН СССР член-корреспондент АН СССР М.В. Храпченко и учёный секретарь Е.Ф. Трущенко в Иностранный отдел АН СССР, от 8.1.1965.
На Ваш № 35-2055 от 22.XII. 64 г.1
Отделение литературы и языка АН СССР не предполагает выдвигать кандидата на Нобелевскую премию по литературе за 1965 год.2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 135.
Письмо из ИНО АН СССР от 22.12.1964 не публикуется.
Антишолоховский подтекст приведённого документа очевиден, особенно если учесть, что Шолохов, как действительный член АН СССР, являлся одним из членов академического отделения, возглавлявшегося автором записки в Иностранный отдел Академии. Заинтересованность идеологических структур ЦК КПСС в продвижении и поддержке кандидатуры Шолохова на Нобелевскую премию секрета для академика-секретаря Отделения не составляла. В данном случае Храпченко проявил завидную принципиальность, поскольку хорошо знал о негативном отношении к писателю в широких кругах советских интеллектуалов,* не подтвердив тем самым представление о нем партчиновника из управления кадров ЦК ВКП(б), сформулированное ещё в 1946 г.: «По характеру своему он человек нерешительный, робкий, склонен к обороне, а не к наступательным действиям... на уровне поставленных перед ним задач».**
Как восприняли присуждение Нобелевской премии Шолохову в литературной среде, сочно живописала в дневниковой записи Л. К. Чуковская, находившаяся в день объявления решения Шведской Академии в Доме творчества в Комарове, под Ленинградом: «...какая мерзкая погода была в Комарове в тот октябрьский день, когда мы прочли о Нобелевской премии. С моря подлейший ветер, с неба не то снег, не то дождь, а люди оскорблены, унижены, смущены, в глаза не глядя друг другу. Срам — и в природе и в душах. Я услышала новость на бегу, перебегая из жилого корпуса в столовую. Меня будто грязным полотенцем по лицу ударили» (Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 307). Среди представителей западной творческой интеллигенции накал эмоций также был высок. Известный английский поэт и переводчик Б.Л. Пастернака Питер Норман заявил: «Если бы не Швеция, а моя страна дала премию Шолохову — я бы эмигрировал» («Знамя», № 10, 2001, с. 137).
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед.хр. 617, л. 92, 93.
Документ 10.18
М.А. Шолохов генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу, от 30 .7. 1965.
Дорогой Леонид Ильич! Недавно в Москве был вице-президент Нобелевского комитета.1 В разговоре в Союзе писателей он дал понять, что в этом году Нобелевский комитет, очевидно, будет обсуждать мою кандидатуру. После отказа Жана-Поля Сартра (в прошлом году) получить Нобелевскую премию со ссылкой на то, что Нобелевский комитет необъективен в оценках и что он, этот комитет, в частности, давно должен был присудить Нобелевскую премию Шолохову,2 приезд вице-президента нельзя расценить иначе как разведку.3 На всякий случай, мне хотелось бы знать, как Президиум ЦК КПСС отнесётся к тому, если эта премия будет (вопреки классовым убеждениям шведского комитета)4 присуждена мне, и чт0 мод ЦК5 мне посоветует?
Премии обычно присуждаются в октябре, но уже до этого мне хотелось бы быть в курсе Вашего отношения к затронутому вопросу. В конце августа я поеду месяца на 2-3 в Казахстан6 и был бы рад иметь весточку до отъезда. С самыми дружескими чувствами М. Шолохов.
В нижней правой части листа с машинописной копией вышеприведённого письма Шолохова подпечатан машинописный текст, за подписью заместителя заведующего отделом культуры ЦК КПСС Г. Куницына, в адрес ЦК:
«Отдел культуры ЦК КПСС считает, что присуждение Нобелевской премии в области литературы тов. Шолохову М.А. было бы справедливым признанием со стороны Нобелевского комитета мирового значения творчества выдающегося советского писателя. В связи с этим Отдел нс видит оснований отказываться от премии, если она будет присуждена. Прошу разрешения сообщить об этом тов. Шолохову М.А.».
В левом верхнем углу листа рукописная запись: «Согласиться с отделом» — и подписи.
В левой нижней части листа рукописная запись: «Справка. Тов. Шолохову М.А. сообщено. Г. Куницын. 16. VIII. 65».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 59.
Секретарь Нобелевского комитета по литературе У. Вилларе. Видимо, не дождавшись в 1962 г. своевременного получения от Союза писателей требовавшейся дополнительной информации (док. 10.10. и 10.11), в 1965 г. он предпочёл лично приехать в Москву.
Приведённая интерпретация мотивов отказа Сартра от Нобелевской премии в изложении Шолохова мало отвечает истинному содержанию его заявления (док. 10.15), хотя с полным текстом он был, несомненно, знаком.
В своей догадке Шолохов не ошибся. Вот о чём рассказал 36 лет спустя тогдашний пресс-секретарь советского посольства в Стокгольме Е.П. Рымко: «Секретарь Нобелевского комитета Шведской Академии Уно Вилларе осторожно,
но усиленно выпытывал у меня, не откажется ли Михаил Александрович, как в 1964 году Жан-Поль Сартр, от премии, и вскоре запросил адрес Шолохова».*
* «Общая газета», №42, 2001, с. 5.
Тему «классовой убеждённости» нобелевских учреждений Шолохов продолжал обыгрывать и восемь месяцев спустя в своём скандальном выступлении на XXIII съезде КПСС. Коснувшись роли художника слова в общественной жизни, он припомнил, что «это заняло немалое место в моей речи в Стокгольмской ратуше во время нобелевских торжеств прошлого года». И заключил свою думу следующей тирадой, дважды прерывавшейся, как отмечено стенограммой, продолжительными аплодисментами отзывчивого на подобные пассажи зала: «Аудитория там значительно отличалась от сегодняшней. И форма изложения моих мыслей была соответственно иной. Форма! Не содержание».*
* «Правда», 2.4.1966, с. 5.
Видимо, словесное сочетание «мой ЦК» за десятилетия контактов Шолохова с высшим партийным органом прочно закрепилось в его подсознании. По свидетельству биографа В. О. Осипова, дочь писателя С.М. Туркова «поведала, как отец, умирая, метался и всё произносил-выстанывал: — Где мой ЦК? Где мой ЦК?»*
* В. О. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. — М.: Либерея, Раритет, 1995. С. 374.
В Казахстане он и узнал о решении Шведской Академии.*
* В. О. Осипов, с. 338.
Документ 10.19
Секретарь правления Союза писателей СССР К. В. Воронков в ЦК КПСС, от 29.11.1965.
Лауреат Нобелевской премии в области литературы за 1965 год М.А. Шолохов должен выехать в Швецию для получения премии. По сообщению Посольства СССР в Стокгольме, Шведская академия наук1 предполагает вручить т. Шолохову М.А. Нобелевскую премию 10 декабря с.г.2 М.А. Шолохов готов выехать в Стокгольм 4 декабря с.г. и просит направить с ним вместе членов его семьи. Кроме того, он высказал пожелание, чтобы в Швецию был командирован один из критиков, который мог бы давать ему необходимые консультации при подготовке выступлений о советской литературе, и переводчик. По предложению ряда организаций М.А. Шолохов дал согласие, помимо произнесения речи на церемонии вручения,3 выступить в университетах перед студентами, на литературном вечере, организуемом издательством, а также дать пресс-конференцию. Посольство СССР устраивает 7 декабря приём в честь лауреата Нобелевской премии и просит выделить для этой цели 500 руб. в иностранной валюте. После окончания визита в Швецию т. Шолохов М.А. хотел бы поехать в Финляндию с творческими целями.
Секретариат правления Союза писателей СССР вносит предложение: разрешить выезд в Швецию и Финляндию сроком на месяц т.т. Шолохову Михаилу Александровичу с женой Шолоховой Марией Петровной,
дочерьми Светланой Михайловной и Марией Михайловной, сыновьями4 Александром Александровичем и Михаилом Александровичем, писателем Лукиным Юрием Борисовичем и переводчиком.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 140, л. 183—184.
Ошибка; имеется в виду Шведская Академия.
Шведская Академия, являясь учреждением-наделите л ем Нобелевской премии по литературе, присуждает награду, а вручает её король Швеции. Церемониал вручения происходит ежегодно в закреплённый для этих целей один и тот же день — 10 декабря; слово ‘предполагает» в данном контексте неуместно.
Ошибка; слово для выступления лауреатам данного года, по одному от каждого разряда премии, предоставляется регламентом не на церемонии вручения наград, а в конце Нобелевского банкета, вечером того же 10 декабря.
Здесь речь идёт о внуках нобелевского лауреата.
Документ 10.20
Заместитель заведующего отделом культуры ЦК КПСС Г. Куницын в ЦК КПСС, от 29.11.1965. Весьма срочно.
В связи с предстоящим вручением Нобелевской премии тов. Шолохову М.А., которое состоится 8 декабря с.г.1 в г. Стокгольме (Швеция), тов. Шолохов просит разрешить выехать вместе с ним в Швецию и Финляндию членам его семьи (жена и 4 детей), а также критику тов. Лукину Ю.Б. и переводчику, сроком до 1 месяца. В связи с тем, что по существующему ритуалу тов. Шолохов при получении премии должен быть одет в специальный фрак, а в наших условиях пошить установленный фрак в оставшиеся сроки нс представляется возможным, тов. Шолохов просит выдать ему на приобретение в г. Хельсинки фрака и экипировки сопровождающих его лиц2 3 тыс. американских долларов с последующим возвратом этих денег из Нобелевской премии. С Министерством финансов... этот вопрос согласован. Выезд т. Шолохова намечен на 2 декабря с.г.
Отдел культуры ЦК КПСС просьбы тов. Шолохова поддерживает. Просим согласия.
Внизу запись: «Командировка и выдача средств оформлены. Гл. бухгалтер УД ЦК КПСС3 (подпись). 3.XII.65».
В левом верхнем углу листа запись: «Согласиться» и подписи.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 185.
Ошибка; церемониал вручения Нобелевской премии должен был состояться и состоялся 10 декабря 1965 г.
Фрак и прочую экипировку, отвечающую традициям участия в церемониале, можно было бы найти и в Стокгольме, но там в дни Нобелевского фестиваля это обошлось бы значительно дороже, чем в Хельсинки.
Управление делами ЦК КПСС.
Документ 10.21
МЛ. Шолохов в ЦК КПСС, от 29.11.1965.
В связи с предстоящей мне поездкой в Стокгольм для получения Нобелевской премии прошу разрешить сопутствовать мне в этой поездке — кроме членов моей семьи, тов. Мелентьеву Ю.С.1 и кому-либо из переводчиков.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 186; написано от руки.
В последний момент Шолохов решил заменить своего консультанта и спичрайтера на период пребывания за рубежом — знатока его творчества Ю.Б. Лукина на критика Ю.С. Мелентьева, занимавшегося в своей профессиональной деятельности главным образом русскими революционерами-демократами XIX века, однако в тот момент являвшегося ответственным сотрудником отдела культуры ЦК КПСС.
Документ 10.22
Заместитель заведующего отделом культуры Г. Куницын в ЦК КПСС, от 29.11.1965. Весьма срочно.
Тов. Шолохов М. А. просит ЦК КПСС в связи с предстоящим 8 декабря с.г.1 вручением ему Нобелевской премии разрешить заместителю заведующего Отделом культуры ЦК КПСС тов. Мелентьеву Ю.С. сопровождать его в этой поездке. Отдел культуры ЦК КПСС полагает возможным поддержать просьбу тов. Шолохова М.А. о направлении в Швецию сроком на 10 дней тов. Мелентьева Ю.С. Выезд т. Шолохова М.А. намечен на 2 декабря с.г.
Внизу записи: слева «Исполнено. 3.12.65 г.»; справа «Командировка оформлена. Гл. бухгалтер УД ЦК КПСС (подпись). 3.12.65».
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 187.
См. примечание 1 к док. 10.20.
Документ 10.23
Ответы М.А. Шолохова на вопросы студентов Уппсальского университета во время встречи с ним на празднике св. Люсии 13.12.1965}
— Что вы думаете о женской литературе?
— Я вообще нс люблю женщин-писательниц. Писательское ремесло — мужское дело. С литературой это то же самое, как с горячим цехом в литейном производстве: женщинам там работать опасно. Кроме того, то, что женщины делают в литературе, за редким исключением, я бы
охарактеризовал как «дамское рукоделие», — сказал лауреат Нобелевской премии Михаил Шолохов уппсальским студентам.
Кто-то спросил:
— Тогда считаете ли вы, что Сельма Лагерлёф незаслуженно получила Нобелевскую премию за своё рукоделие?
— Я же сказал, что бывают исключения, — ответил Шолохов.
В пёстрой мозаике вопросов был и такой: придерживается ли лауреат Нобелевской премии мнения о неравенстве полов?
— Да, думаю, что нужно держать свою жену в крепкой узде. В этом отношении я консервативен, несмотря на то, что являюсь коммунистом. Но среди наших коммунистов существуют различные точки зрений.2
Из газеты «Uppsala Nyc Tidning» от 14.12.1965; перевод с шведского языка.
День св. Люсии 13 декабря — традиционный праздник в Швеции в память девушки-христианки из Сиракуз, казнённой в 304 г. и в XV веке объявленной святой великомученицей. В этот день по всей Швеции устраиваются шествия во главе с коронованной девушкой, исполняющей роль св. Люсии, конкурсы красоты и пр. В Уппсале в 1965 г. право короновать первую красавицу университета предоставили почётному гостю празднества Шолохову.
В интервью журналу «Экспресс» французский писатель Луи Арагон коснулся эпизода встречи Шолохова с уппсальскими студентами:*
.Шолохов выступал перед студентами. Среди них были молодые люди левого направления, которые кричали: «Браво, Шолохов!». Они задали ему несколько вопросов о женской литературе (не забудьте, что в Швеции много женщин-писательниц). И этот человек в ответ заявил, что женская литература ничего не значит, никогда не значила и не приносила никакой пользы, и женщинам лучше сидеть дома и штопать мужчинам носки. Студенты пришли в ярость. Всё это свалилось как снег на голову. Представьте сцену: человек, который в их глазах является представителем первого в мире социалистического государства, Октябрьской революции, Ленина и всего прочего. Этот человек — среди них, и вот какие речи он ведёт. Это невероятно! Шолохов всегда пользовался своим авторитетом, чтобы унижать других,** и делал всё это во имя марксизма и ленинизма, чему Маркс и Энгельс очень удивились бы...***
* Перевод интервью с французского языка на русский сделан для отдела культуры ЦК КПСС 13.10.1971 и хранится среди архивных документов отдела: РГАНИ, фонд 5, опись 63, ед. хр. 146. л. 53-54.
** Эту же черту характера отметила Л. К. Чуковская в «Открытом письме Михаилу Шолохову», написанном 25.5.1966 в качестве отклика на постыдное выступление писателя на XXIII съезде КПСС после суда над советскими литераторами А. Д. Синявским и Ю.М. Даниэлем (док. 10.35). «Давно уже в своих статьях и публичных речах, — писала она, — Вы, Михаил Александрович, имеете обыкновение отзываться о писателях с пренебрежением и грубой насмешкой» (сб. «Цена метафоры или преступление и наказание Синявского и Даниэля». — М.: Книга, 1989. С. 503).
*** Из письма литературоведа и переводчика Ноэми Валлениус, по просьбе автора пересмотревшей газетную периодику тех дней: «Арагон явно приукрасил этот эпизод. Шолохова засыпали вопросами, но „женский вопрос" никак не доминировал. Его спрашивали об условиях жизни советских писателей, о внешней политике, о том, как читают иностранную литера-
туру в Советском Союзе, спросили даже насчёт построения социализма в Швеции, на что он ответил: „Это ваше дело“. В Уппсале его сопровождал советский посол Н. Д. Белохвостиков, переводчиком был Микаель Сульман. Я с ним говорила, и он никакого скандала не помнит. Естественно, ответы Шолохова относительно женской литературы не вызвали бурного одобрения публики, но если бы реакция была какой-то особенной, то газеты не преминули бы сообщить об этом. У меня даже создалось впечатление, что его ответы воспринимались как курьёз...».
Документ 10.24
Секретарь правления Союза писателей СССР К. В. Воронков в ЦК КПСС, от 17.12.1965.
В ближайшие дни на родину из Швеции возвращается М.А. Шолохов, где ему была вручена Нобелевская премия за 1965 год в области литературы. Секретариат правления Союза писателей СССР предполагает устроить в Москве приём в честь лауреата по его возвращении из-за рубежа. На этот приём мы считали бы целесообразным пригласить писателей, деятелей науки и культуры, представителей общественных организаций, учреждений культуры, а также советской и зарубежной прессы, всего 400 человек. Расходы по проведению встречи будут отнесены за счёт средств Союза писателей СССР (Литературного фонда).
Просим ЦК КПСС разрешить проведение встречи с М.А. Шолоховым в Домс приёмов на Ленинских горах.1
Просим Ваших указаний.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 241.
Встреча общественности Москвы с Шолоховым в Доме приёмов состоялась 22.12.1965.
Документ 10.25
Из письма М.А. Шолохова генеральному секретарю ЦК КПСС Л. И. Брежневу; март 1978.
... Одним из главных объектов идеологического наступления врагов социализма является в настоящее время русская культура, которая представляет историческую основу, главное богатство социалистической культуры нашей страны. Принижая роль русской культуры в историческом духовном процессе, искажая сё высокие гуманистические принципы, отказывая ей в прогрессивности и творческой самобытности, враги социализма тем самым пытаются опорочить русский народ как главную интернациональную силу советского многонационального государства, показать его духовно немощным, неспособным к интеллектуальному творчеству. Нс только пропагандируется идея духовного вырождения нации, но и усиливаются попытки создать для этого благоприятные условия.
И всё это делается ради того, чтобы, во-первых, доказать, что социализм в нашей стране — это якобы социализм с «нечеловеческим лицом», созданный варварами и для варваров, и, во-вторых, что этот социализм нс имеет будущности, так как его гибель предопределена национальной неполноценностью русского народа — ведущей силы Советского государства.
Особенно яростно, активно ведёт атаку на русскую культуру мировой сионизм, как зарубежный, так и внутренний. Широко практикуется протаскивание через кино, телевидение и печать антирусских идей, порочащих нашу историю и культуру, противопоставление русского социалистическому. Симптоматично в этом смысле появление на советском экране фильма А. Митты «Как царь Пётр арапа женил», в котором открыто унижается достоинство русской нации, оплёвываются прогрессивные начинания Петра I, осмеиваются русская история и наш народ. До сих пор многие темы, посвящённые нашему национальному прошлому, остаются запретными. Чрезвычайно трудно, а часто невозможно, устроить выставку русского художника патриотического направления, работающего в традициях русской реалистической школы. В то же время одна за одной организуются массовые выставки так называемого «авангарда», который нс имеет ничего общего с традициями русской культуры, с сё патриотическим пафосом. Несмотря на правительственные постановления, продолжается уничтожение русских архитектурных памятников, реставрация памятников русской архитектуры ведётся крайне медленно и очень часто с сознательным искажением их изначального облика...
В левом верхнем углу запись: «Секретариату ЦК. Прошу рассмотреть с последующим рассмотрением на ПБ. 14.3.78. Брежнев». Ниже записи — визы ознакомившихся с документом секретарей ЦК Суслова, Зимянина, Капитонова и руководителей идеологических отделов Демичева, Маркова и Тяжельникова.
Опубликовано в приложении к газете «Вечерняя Москва» за 15.12.1993: «Градские вести», № 10, 1993, с. 2; оригинал документа хранится в РГАНИ в «Особой папке» ЦК КПСС. См. также: М.А. Шолохов. Письма. — М.: НМЛ И РАН, 2003. С. 429, 430.
четырёхкратного заряда поступившей в войско бракованной пушки — пушка вдребезги, люди вверх тормашками, однако, по законам жанра, все, хоть с синяками, но целы. Здесь, конечно, просматривается не очень скрываемая авторами фильма аллюзия, но сколько подобных сюжетов мог наблюдать зритель в своей повседневной жизни; да и для самого Шолохова такие несуразности нашего бытия отнюдь не являлись секретом...
* Из фонда газетных вырезок библиотека Киноцентра, г. Москва.
Политбюро ЦК КПСС.
В принятом постановлении политбюро ЦК КПСС было определено: «Разъяснить т. Шолохову действительное положение дел с развитием культуры в стране и в Российской Федерации, необходимость более глубокого и точного подхода к поставленным им вопросам в высших интересах русского и советского народа. Никаких открытых дискуссий по поставленному им вопросу о русской культуре не открывать».*
* См.: В.О. Осипов. Тайная жизнь Михаила Шолохова. — М.: Либерея, Раритет, 1995. С. 371.
Документ 10.26
Дискуссия в шведской газете «Dagens Nyheter» в связи со смертью М.А. Шолохова.
I
Корреспондент газеты в Москве Диса Хостад, от 22.2.1984.
Советский писатель и лауреат Нобелевской премии Михаил Шолохов скончался в возрасте 79 лет...
Написал ли М. Шолохов «Тихий Дон»? Ещё в 1928 году целый ряд писателей обвинил его в плагиате, считая невероятным, чтобы такой молодой человек (Шолохову было 22 года в 1927 году) мог написать такое зрелое произведение и так много знать о донских казаках, хотя сам он нс из их кругов. В 1974 году к этому мнению присоединился Солженицын и распространил на Западе теорию, согласно которой Шолохов просто- напросто использовал сочинение писателя старшего поколения и что это объясняло тот факт, что Шолохов никогда больше нс сумел создать нового шедевра... Шолохов вступил в партию, стал преданным партийцем и был в связи с этим вынужден заниматься грязными делами. Одним из самых отвратительных из них было то, что он вызвался разоблачать псевдонимы еврейских писателей во время сталинской антисемитской кампании 1949 года.1 При Хрущёве Шолохов стал прогрессивным критиком и бичевал советских писателей, любящих удобства и комфорт, разъезжающих лишь между Москвой и дачей, и к тому же слишком старых по возрасту.
Но, может быть, Шолохова всё же можно понять как писателя, работавшего в тяжёлое время, размышляли шведские критики после присуждения ему Нобелевской премии -- особого хода Шведской Академии, чтобы сгладить присуждение премии Пастернаку. Рассказ Хрущёва в своих мемуарах о том, что это именно он (через Уллу Линдстрем) посоветовал Шведской
Академии дать премию Шолохову, если Академия хочет наградить люби™ мого народом советского писателя/ нс улучшил ситуацию, а лишнии раз подтвердил, помимо слухов о плагиате, что присуждение премии Шолохову было одним из самых невесёлых эпизодов в истории нобелевских премий.
Перевод с шведского языка.
Заметку о псевдонимах Шолохов написал и опубликовал несколько позднее, в 1951 г.; см. примечание 46** к главе 6. О свойственных ему антисемитских настроениях см. также док. 10.25.
См. док. 10.16-1.
II
Ответная заметка постоянного секретаря Шведской Академии Ларса Гилленстена в «Dagens Nyheter», от 27.2.1984.
В газете «Dagens Nyheter» от 22 февраля Диса Хостад комментирует кончину Михаила Шолохова. В конце статьи она сообщает, что Хрущёв в своих мемуарах рассказывает о том, что это «именно он через Уллу Линдстрем посоветовал Шведской Академии дать премию Шолохову». Дальше она пишет, что это подтвердило, «что присуждение премии Шоло™ хову было одним из самых невесёлых эпизодов в истории нобелевских пре™ мий». Среди корреспонденции, протоколов или других документов Швед™ ской Академии нет и следа какого-либо нажима со стороны Хрущёва.1 Вообще-то люди нередко обращаются к нам с хорошими и неудачными советами и замечаниями по поводу присуждения нобелевских премий. Это самые разные люди -- от глав государств до школьников, пишущих письма печатными буквами с рисунками, и других участников дискуссий по вопросам культуры. Если бы Академия поддавалась давлению политического, экономического, оппортунистического, идеологического, расистского или иного характера, то была бы подорвана вся основа деятельности по присуждению нобелевских премий, и сама премия скоро потеряла бы всякое уважение, и интерес к ней пропал бы. Между тем, Нобелевская премия обладает чрезвычайным и всевозрастающим авторитетом, что, конечно, нс исключает дерзких попыток время от времени грубого вмешательства. Нередко таким образом дают о себе знать представители разных политических направлений, когда такие действия служат их собственной пропаганде.
В коммунистических странах академии находятся под руководством правительства, и их деятельность выражает политическую волю государственной власти. Наши шведские академии, и в их числе Шведская Академия, являются частными объединениями, и свобода от политического управления ими для них имеет первостепенное значение. В свою очередь, и правительство нс желает вмешиваться в дела, связанные с присуждением Нобелевской премии той или иной организацией, ибо это привело бы лишь к политическим и дипломатическим осложнениям. Это трудно понять в коммунистических и тоталитарных странах. Для Шведской же Академии, как и для других учреждений-наделителей Нобелевской пре™
мии, напротив, само собой разумеется, что необходимо избегать влияния представителей политической власти. Хорошо ли, плохо ли относиться к присуждению Нобелевской премии Шолохову — Никиту Хрущёва за это нельзя ни хвалить, ни стыдить.
Перевод с шведского языка.
1 Этих следов и не должно было быть. Разговор между Хрущёвым и Линдстрем происходил приватно, причём по инициативе последней, и Хрущёв в своих мемуарах не упоминал о каких-либо попытках обращения в Нобелевский комитет.
Документ 10.27
Материалы, относящиеся к номинации К. Г. Паустовского на Нобелевскую премию 1962 г.
I
Из воспоминаний писателя А.М. Борщаговского} в 1962 г. члена правления Общества дружбы СССР-Швеция, сообщённых автору 22.10.1999.
Летом 1962 г. я отдыхал на Оке, в Рязанской обл. Там меня и разыскал телефонный звонок. Звонил Королёв, секретарь правления Общества, в котором я был председателем секции литературы и культуры. Сообщил, что на сессию Всемирного совета мира, которая пройдёт в Москве в здании Кремлёвского дворца съездов, приезжает вице-президент Совета шведский писатель Артур Лундквист и меня просят его встретить и сопровождать до конца сессии.
Из аэропорта возвращался с Лундквистом и его женой поэтессой Марией Винс в одной машине. Первый же вопрос, обращённый ко мне, был таков: «В Москве ли Паустовский?». Получив утвердительный ответ, он продолжил: «Смогу ли я, наконец, познакомиться с ним?» Оказалось, что при предыдущих его визитах в Москву на его просьбы по этому поводу он неизменно получал уклончивые ответы от людей, которые явно нс желали такой встречи. То говорили ему, что писатель в отъезде, то болен и т.п. «Вы знаете господ Ажаева и Суркова? — эмоционально вопрошал он. — Так вот, в последний свой приезд, когда побывал в Союзе писателей, они стали интересоваться, что я нахожу в Паустовском, и добавили, что, мол, 9
здесь его уже никто не читает...»
Как раз в это время Паустовский долечивался после инфаркта в правительственном санатории в Барвихе, под Москвой. Сразу после возвращения из аэропорта я созвонился с Татьяной Алексеевной, женой писателя, с которой, как и с ним самим, я был хорошо знаком. Попросил узнать у Константина Георгиевича, можно ли его повидать. Ответ был утвердительным, и я обратился к Королёву с просьбой быстро решить вопросы с автотранспортом и допуском в санаторий, который находился в режимной зоне. И тут получил возможность самому понаблюдать за той уклончивостью, которую подозревал Лундквист. Время шло, а дело
ни с места. В конце концов Королёв вынужден был заговорить со мною откровенно. «Вы должны знать, — заговорщицки поведал он, — что шведы собираются в этом году дать Паустовскому Нобелевскую премию, а у него там конкурент -- Шолохов. У Лундквиста в Нобелевском комитете большой авторитет, и сам он желает видеть в лауреатах Паустовского. Ни Союз писателей, ни инстанция в таком исходе нс заинтересованы. Отсюда и все препятствия; ведь у них, коли за кого проголосуют, никаких протестов нс принимают».
За два дня до окончания сессии Совета мира Лундквист, этот могучий рослый мужчина, едва не заикаясь от смущения, сказал мне, что если сегодня вопрос о поездке к Паустовскому не будет положительно решён, то завтра он прерывает свой визит и возвращается домой. Ультиматум вполне удался. Разговор состоялся в полдень, а уже в 2-3 часа дня Лундквист с супругой, я и блестящий переводчик с шведского языка Тамара Тумаркина направились в Барвиху.
Попутно нелишне отметить, что Борщаговский в 1949 г. оказался одной из первоочерёдных жертв идеологической кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом». Помимо изгнания с занимавшихся должностей в литературных журналах и в Союзе писателей СССР, он лишился учёной степени кандидата филологических наук, которой был удостоен 30.6.1947, после успешной защиты диссертации «Драматургия Тобилевича». Как было сформулировано в постановлении пленума Высшей аттестационной комиссии от 12.11.1949, «ввиду того, что работа соискателя является поверхностным популярным очерком жизни и деятельности названного драматурга. Сам же Борщаговский примыкал к антипатриотической космополитической группе театральных критиков, разоблачённой советской общественностью».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 132. ед. хр. 352, л. 29.
Господа Ажаев и Сурков заведомо лгали. Во лжи их несложно уличить, сославшись на их же кураторов со Старой площади. За четыре года до этого эпизода, 12.8.1958, заведующие отделами пропаганды и агитации по союзным республикам и культуры в подготовленной для секретариата ЦК КПСС служебной записке о недостатках в книгоиздательской политике раздражённо констатировали: «Тираж сочинений К. Паустовского (шеститомное Собрание сочинений — А.Б.) планом был определён в 75 тыс. экз., а подписка на них составила 225 тыс. экз. Однако через 4 месяца после того, как подписка уже была прекращена и были напечатаны 4 тома, Книготорг потребовал печатать ещё дополнительно 75 тыс. экз. Таким образом тираж сочинений Паустовского достиг 300 тыс. экз.». Несколькими же абзацами ниже с неменьшей досадою секретари ЦК информировались, что «К. Г. Паустовский за Собрание сочинений получит гонорар в сумме 1 млн. 200 тыс. рублей».*
Культура и власть от Сталина до Горбачёва. Идеологические комиссии ЦК КПСС. 1958-1962. Документы. - М.: РОССПЭН, 1998. С. 82, 83.
дала. Последний был вызван выходом в Калуге в свет в 1961 г. литературного альманаха «Тарусские страницы», в котором власти разглядели идеологический криминал.*
Интриги «инстанций» продолжились, однако, и в следующем году, когда Н.С. Хрущёв 25.4.1963 на заседании президиума ЦК КПСС вдруг обрушился на Паустовского с грубыми нападками за его статью в газете «Правда», опубликованную семь (!) лет назад — 26.6.1956. Гнев первого лица государства вызвал прозвучавший тогда призыв писателя в защиту живописных окрестностей Тарусы от варварских разработок строительного камня. «Где-то поблизости от дачи писателя, — демагогически восклицал Хрущёв, — разрабатывают гравий... И, говорит, портят ландшафт, красивое место там. И когда он сказал, привели в оправдание, что здесь кубометр на 2 коп. дешевле, чем в другом месте. Ишь, говорит, 2 копейки... А вот, если так, на сколько квартир народ получит меньше жилья и насколько удлинятся сроки удовлетворения потребностей народа...»** и т. д. Что залежавшийся материал для этого пассажа подкинули первому секретарю ЦК «доброжелатели» писателя из отдела культуры ЦК, едва ли у кого вызовет сомнение. Вопрос лишь — для чего... Не на случай ли присуждения Паустовскому в 1963 г. Нобелевской премии? Чтобы не упрекнули старшие товарищи партчиновников от культуры, что не предупредили, не доглядели...
См. «Мир Паустовского», № 11-12, 1998, с. 15-19 и док. 10.29.
* Архив Кремля. Президиум ЦК КПСС. 1954-1964. Документы. Т. 1. — М.: РОССПЭН, 2003. С. 709.
Первые минуты встречи в Барвихе откомментировал два года спустя сам Лундквист. В письме, направленном в адрес секретариата СП СССР в связи с отмечавшимся в Москве в 1964 г. 70-летием со дня рождения погибшего в сталинских застенках всемирно известного писателя И.Э. Бабеля, он, в частности, упомянул: «Когда несколько лет назад я имел случай встретиться с большим и тонким писателем К. Паустовским, то мы с ним тотчас же сошлись на обоюдном восхищении Бабелем».* Когда в конце того же 1962 г. Паустовский побывал в Париже, он и там высказал своё восхищение творчеством Бабеля. Выступая перед студентами и преподавателями Сорбонны, он отнёс его, вместе с Б.Л. Пастернаком и А. А. Ахматовой, к числу лучших советских писателей. Об этом определении, принципиально расходившимся с тем рядом «лучших советских писателей», который декларировала официальная идеология, не преминул проинформировать телеграммой в ЦК КПСС посол во Франции С. А. Виноградов.**
* См.: «Вопросы литературы», №6, 2002, с. 329.
** Архивы Кремля. Президиум ЦК КПСС. 1954-1964. Т. 1. — М.: РОССПЭН, 2003. С. 1122.
II
Из предисловия шведского писателя Артура Лундквиста к переводу на шведский язык книги КТ. Паустовского «Далёкие годы»?
Сегодня Константин Паустовский занимает выдающееся место среди советских писателей старшего поколения. Он из тех, кто обладает непохожим на других голосом, проникновенным стилистическим мастерством, и потому так близок своим читателям. Имя его нередко упоминают наравне с Чеховым и Горьким...
Но Паустовский не всегда был столь популярен. Когда в 1952 году, прочитав избранные повести писателя в английском переводе, я впервые заинтересовался его литературным творчеством, никто нс хотел подробно рассказывать о нём, а сам он отказывался от личных встреч. Его жизнь тогда во многом напоминала судьбу Пастернака: его вынуждены были признавать, но старались оттеснить в тень. Ему повезло лишь в том, что он избежал присуждения Нобелевской премии, а вместе с ней и столь мучительной на родине мировой известности.
Когда же в 1962 году я вновь приехал в Москву и спросил о Паустовском, реакция была совершенно иной. Им сразу начинали восхищаться и гордиться. Один из его восторженных коллег был готов тотчас устроить встречу с ним, хотя это и представляло некоторые сложности. Незадолго до того Паустовский перенёс сердечный приступ и находился тогда под присмотром врачей в доме отдыха в нескольких десятках километров от Москвы.
Прекрасно одетый и по-светски учтивый, он встретил нас на веранде дома отдыха. Его искренность была поразительна, он был открыт и в то же время на редкость тактичен, так непохож на типичного советского человека. У Паустовского были резко выраженные черты много пережившего, но лишённого жёсткости человека. У него были глаза мечтателя и поэта, и при этом взгляд оставался ясным. Несмотря на сердечный недуг, он выглядел полным сил и молодым для своих лет, его легче было представить на лесной прогулке или в гуще событий, чем за писательским столом... Константин Паустовский имеет все основания оказаться в числе тех русских писателей, которые заслужили любовь и восхищение шведских читателей.
Перевод с шведского языка.
К. Paustovskij. «Ungdomsar». Tolereds folkbiblitek. Tidens forlag, Stockholm, 1963. Inledning, s. 7-9.
По информации знатока жизни и творчества Паустовского И. И. Комарова, речь здесь могла итти об отклике Бунина на опубликованную в журнале «Вокруг света» №3-4 за 1946 г. одну из глав первой части «Повести о жизни» под названием «Корчма на Брагинке».
* Встреча Паустовского с Адамовичем состоялась 24.12.1962.
** «Современные отечественные записки», №2, 1999, с. 57.
Изложенное представление Лундквиста о возможной реакции в Советском Союзе на получение Паустовским Нобелевской премии некорректно. Последствия её присуждения в 1958 г. Пастернаку явились результатом обстоятельств, которые не грозили Паустовскому, — передачей им рукописи романа «Доктор Живаго», который отказались публиковать на родине, иностранному издателю.* У Паустовского ситуация была принципиально иной; все его произведения публиковались советскими издательствами, и, если ему присудили бы Нобелевскую премию, реакция советских властей на решение Шведской Академии, безусловно, была бы не столь болезненной и жёсткой.
* См. главу 9.
О том, что в 1962 г. происходило вокруг его пожелания встретиться с Паустовским и о чём поведал Борщаговский (см. раздел 1 данного документа), Лундквист, конечно, не знал.
А.М. Борщаговский.
Документ 10.28
Материалы, относящиеся к номинации К. Г. Паустовского на Нобелевскую премию 1965 г.
I
Из воспоминаний 1974 года эмигрантского русского писателя М.Л. Слонима «Беседа с Паустовским».
Осенью 1965 года в Риме я встретил Паустовского, и у нас была с ним беседа, которую я тотчас же записал. Она происходила в обширной гостиной отеля «Плаза» на шумной улице Корсо, описанной Гоголем. Советские писатели почему-то охотно останавливаются в этой старомодной гостинице, и Паустовский жил в ней во время своего пребывания в Вечном Городе. Мы сидели друг против друга, утопая в массивных креслах-мастодонтах эпохи королевы Виктории, с бархатными подлокотниками и кружевными салфеточками на спинах, и Константин Георгиевич казался мне маленьким и хрупким. Он был невысок. Морщинистое лицо выдавало его возраст -ему шёл 74™й год -- и только глаза, несколько грустные, светились живо и молодо. Я знал, что в последнее время он хворал, у него была болезнь сердца, грудная жаба... Как раз в те дни, когда мы виделись, Паустовского сильно беспокоили газетчики. Они отлично знали, что его имя называют в связи с предстоявшим через несколько недель присуждением Нобелевской премии. Но его соперником был Шолохов, которого изо всех сил поддерживали все советские учреждения и коммунистические партии Европы. Победа автора «Тихого Дона» мне представлялась неизбежной,
и когда я получил каблограмму из Америки с просьбой взять «на всякий случай» интервью у Паустовского для «Нью-Йорк тайме», я решил даже нс упоминать ему об этом. Но в самом начале беседы он в упор спросил меня, как я расцениваю его шансы. Нс желая его огорчать, я со всей возможной мягкостью и в осторожных выражениях указал, что видные американские журналисты подчёркивают политические преимущества Шолохова. Выбрав его, Шведская Академия могла как бы уравновесить — или сгладить -- свой смелый поступок 1958 года -- присуждение премии Пастернаку. Также рассказал о кампании, явной и закулисной, Кремля и его европейских сторонников и о недавней поездке Шолохова в Стокгольм. Паустовский пожал плечами, промолвил: «Я человек застенчивый, не умею толкаться» -- и, помолчав, спросил глуховатым голосом: «Значит, и мечтать нс стоит?» Я ответил: «Мечтать можно, но надеяться нс надо». Впоследствии, как я узнал от общих друзей, Паустовский до последнего момента верил в то, что он назвал «торжеством справедливости»; успех Шолохова он считал «результатом политической интриги», и ему трудно было с этим примириться...
Нью-йоркская эмигрантская газета «Новое русское слово» от 30.3.1974.
II
Из письма Л. И. Делекторской1 Ирине Бутылъской из Парижа, от 26.9.1991.
...Но о Нобелевской премии, пожалуй, никто не может дать вам объяснения достовернее того, что знаю я. В момент выборов2 К.Г. был в Риме на международном съезде писателей. Приехала туда и я (и провела с ним и с Татьяной Алексеевной месяц: сначала в Риме, потом на Капри). В Риме, накануне выборов на Нобелевскую премию по литературе, вся пресса и телевидение приготовились интервьюировать на следующее утро избранного лауреата Паустовского. В соответствующей среде в Римс о выборе его нс сомневался никто.3 Лишь он сам был категоричен, убеждая с усмешкой возбуждённую меня (так в тексте — А.Б.), что это просто невозможно. «Не удручайтесь, Лидия Николаевна. Поймите, что это фактически невозможно. „Старики" (так он обобщил избирателей4 на Нобелевскую премию) не мо-гут себе позволить выбрать меня. В прошлом году они дали премию Пастернаку, что вызвало скандалы. Второй год подряд они по отношению к Союзу не посмеют дать премию советскому писателю, снова неправоверному.5 Не может быть и вопроса!»
Премию получил Шолохов... Хотя выбор Шолохова комментировался отрицательно...
Из фондов музея Паустовского в парке «Кузьминки» (Москва).
Со слов кинорежиссёра Э.А. Рязанова, «Лидия Делекторская, подруга Матисса, ... была у него натурщицей, служанкой, делопроизводителем, ухаживала за больной женой, стала его моделью и возлюбленной. Матисс её много рисовал в последние годы жизни, и она на своё жалованье покупала его картины.
В 1945-м купила шесть картин для дара СССР, причём Матисс дал седьмую. . .»*
* «Известия», 30.3.2001, с. 7.
Имеется в виду избрание Шведской Академией очередного лауреата Нобелевской премии.
И. И. Комаров в упоминавшемся письме В. Казаку* сообщал, в частности, что ему пришлось слышать, будто председательствовавший на открытии писательского съезда генеральный секретарь Международного сообщества писателей Дж. Вигорелли предложил «поприветствовать находящегося в зале Константина Паустовского в качестве нового лауреата** Нобелевской премии по литературе». Соответствовали эти слухи действительности или нет, но атмосферу ожидания вероятной новости из Стокгольма они, надо думать, фиксировали достаточно достоверно.
См. примечание 29 к данной главе.
* Явная описка. Если Вигорелли и мог о чём говорить, то только о присутствии в зале одного из наиболее вероятных кандидатов на Нобелевскую премию 1965 г.
Имелись в виду 18 членов Шведской Академии, избирающих очередного нобелевского лауреата.
Явный пример аберрации памяти. Пастернак получил Нобелевскую премию за семь лет до описываемых событий, и Паустовский мог говорить только о премии Пастернака вообще. Что касается «неправоверных», то у Паустовского имелось немало оснований предполагать, что во власти его продолжают относить к числу таковых. Сотрудник «Нового мира» Л. А. Левицкий 15.7.1963 записал в дневнике: «Позавчера выбрался к Константину Георгиевичу.* Он в удручённом настроении... В Москве умер Семён Гехт, которого К.Г. любил и хорошо знал. Рассказывал о некрологе, который он написал. Пять раз звонили ему из Литературки,** снимая слова и фразы... У К.Г. было сказано, что в годы сталинского режима Гехт был арестован. „Сталинский режим" заменили „эпохой культа личности".*** КТ. рассвирепел и спросил сотрудника, который вёл его материал: „Вы не хотите упомянуть это имя, потому что готовитесь вернуть его?"»****
* В Тарусу, где писатель имел обыкновение проводить летние месяцы.
** «Литературная газета».
*** Переиначенная редакцией «ЛГ» (13.6.1963, с. 4) фраза из текста некролога Паустовского «Наша молодость» в итоге зазвучала так: «В годы культа личности судьба его не помиловала...»
**** «Знамя», №7, 2001, с. 121.
Документ 10.29
Из письма начальника Главного управления по охране военных и государственных тайн в печати при Совете министров СССР П.К. Романова в бюро ЦК КПСС по РСФСР, от 23.12.1961.
Калужским областным книжным издательством в октябре с.г. выпущен литературно-художественный иллюстрированный сборник «Тарусские страницы». Ознакомление с содержанием сборника показывает, что в него
вошёл ряд произведений, неполноценных по своим идейно-художественным качествам, искажающих жизнь нашей деревни и советских людей...
В № 47 «Недели» за 1961 год в отчёте о встрече писателей за «круглым столом» в редакции этого еженедельника даётся выступление К. Паустовского, в котором он объясняет выпуск сборника желанием группы старых писателей дать возможность молодым писателям опубликовать свои произведения, так как, по его утверждению, «нашей литературной молодёжи трудно печататься».
В своей докладной записке Главлиту СССР начальник калужского областного управления по охране государственных тайн в печати т. Овчинников сообщил, что калужский обллит, куда поступил на контроль сборник «Тарусские страницы», считал выпуск его в таком виде нежелательным. Об этом обллит письменно доложил обкому КПСС. Калужским обкомом было проведено совещание по обсуждению сборника. Несмотря на то, что при обсуждении ряд произведений, намеченных к опубликованию, вызвал серьёзную критику со стороны литературной общественности гор. Калуги, под нажимом авторов и редколлегии во главе с писателем К. Паустовским сборник был выпущен в свет. В настоящее время из намеченных к изданию 75 тыс. тиража сборника изготовлено только 30 тыс. экземпляров, дальнейшее изготовление тиража приостановлено из-за отсутствия бумаги.
Учитывая изложенное, полагаем, что Калужское книжное издательство, выпустив сборник «Тарусские страницы», допустило ошибку. Считаем целесообразным дальнейшее печатание сборника нс производить и просим поручить соответствующим отделам ЦК КПСС рассмотреть этот вопрос.
РГАНИ, фонд 18, опись 2, ед. хр. 383, л. 74-77; опубликовано в журнале «Мир Паустовского», № 11-12, 1998, с. 18-19.
каждого из выпускавшихся в СССР изданий, по каталогу числится лишь один экземпляр альманаха.*
* «Надёжные источники свидетельствуют, что лишь несколько тысяч экземпляров оказались на руках у читателей» (Эндрю Филд, из предисловия к изданному в 1963 г. в США сборнику переводов на английский язык из «Тарусских страниц» — «Pages from Tarusa»; см. «Мир Паустовского», с. 28).
Претензии власти к Паустовскому имели свою историю и возникли не в 1961 г. Ещё в начале 1957 г. писателя упомянули в закрытом письме ЦК КПСС, имевшем название «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских враждебных элементов». Письмо было подготовлено в связи с протестами студенческой молодёжи и творческой интеллигенции после подавления Советской Армией в октябре-ноябре 1956 г. венгерской революции. При обсуждении письма в парторганизации Математического института АН СССР возник примечательный диалог. Член-корреспондент АН СССР А. А. Марков задал докладчику вопрос: «В чём состояло охаивание Паустовским советской действительности?» Ответ был маловразумителен, но энергичен: «В „Литературной газете“ было написано, хотя коротко, но ясно, что выступление его антисоветское».*
* ЦАОДМ, фонд 7334, опись 1, ед. хр. 9, л. 1.
Документ 10.30
Запись А. А. Ахматовой, в связи с подготовкой интервью для М.В. Ардова, и комментарий Ардова, полученный автором 18.2.2000.
I
28 января 1965 (Больница).
Для Миши
сборник «Три поэта» (Гумилёв, Ахматова, Мандельштам). Можно заглянуть и в Оксфордскую русскую антологию князя Дмитрия Оболенского, где он называет Ахматову первым из живущих русских поэтов, а также в «Monde» о приезде русских поэтов в Париж (1965, ноябрь™декабрь). (L’auteur du Requiem).8
Записные книжки Анны Ахматовой (1958—1966). Torino, Einaudi edit., 1996, с. 691.
Запись представляет собой конспект для будущего интервью М.В. Ардову (см. док. 10.30-П). Составлен в Боткинской больнице в Москве, где Ахматова находилась после четвёртого инфаркта более трёх месяцев (с 9 ноября 1965 по вторую половину февраля 1966 г.). В подлиннике описка в дате записи; вместо января, следует читать 28 декабря 1965. Сокращавшиеся в подлиннике слова в приводимом тексте даются в полном написании, в соответствии с опубликованным текстом «Записных книжек...»
Имеются в виду воспоминания Ахматовой о Модильяни и те страны, в которых издавались их переводы на английский язык.
Так Ахматова называла полученную ею от Литературного фонда дачу в Комарове.
Имеется в виду дошедшее в 1962 г. до Ахматовой через Местертона известие о выдвижении её кандидатуры на Нобелевскую премию (см. данную главу), что также следует из упоминания ею ниже, в этой же записи, своей «формулировки» (см. примечание 7 ниже и док. 10.30-П).
Местертон был первым переводчиком стихов Ахматовой на шведский язык.
Авторская описка в нумерации пунктов.
Эту фразу Ахматова неизменно произносила, когда в беседах затрагивалась тема о Нобелевской премии в связи с её именем (см. док. 10.30-П). Видимо, и в данном случае Г. Бёлль, посетивший её 17.8.1965 в Комарове, заговорил на ту же тему. Называя здесь себя в третьем лице, Ахматова как бы предлагает Ардову для публикации уже готовую фразу.
Об информации из парижской газеты «Monde» Ахматова снова упомянет енделю-три спустя, между 6 и 19.1.1966 (см. примечание 5 к док. 10.31-1).
II
К этой записи с пометкой «Для Миши», то есть для меня, можно дать следующие пояснения.
Как помнится, в начале или весной 1965 года Агентство печати «Но™ вости», точнее, мой старый приятель Александр Александрович Авдеенко, редактировавший «Вестник отдела культуры АПН», попросил меня взять интервью у Ахматовой. Я эту просьбу выполнил. Работа была кропот™ ливой. Анна Андреевна при этом заметила, что никогда не разрешает журналистам приводить её прямую речь в своих публикациях. Для меня, однако, учитывая особые наши отношения,1 она делает исключение. На™ ряду с прямым цитированием, я привёл в своём материале коротенькие разного рода дополнения, которые могли бы заинтересовать читателя, поскольку для многих в то время Ахматова представлялась полузапре™ щённой фигурой. Вот одно из таких дополнений. В 60-х годах, вплоть
до её смерти, в обществе постоянно циркулировали слухи о возможном присуждении ей Нобелевской премии. Потому я счёл нужным упомянуть об одной из её коронных фраз, которой она неизменно откликалась на такие пересуды. Звучала эта фраза (подобные высказывания она называла «формулировками») так: «Поэт это тот, у кого ничего нельзя отнять и кому 9 ничего нельзя дать»л
Интервью под названием «Отношение к моей родине» опубликовали, со ссылкой на АПН, 15—20, если не больше, провинциальных газет (к сожалению, в моём архиве не сохранилось ни одного экземпляра этой публикации). Ахматова осталась довольной. Возник разговор о возможности ещё одного интервью, более пространного. Предполагаю, что с ним и связана рассматриваемая запись. В ней она перечисляет современных писателей, с которыми в те годы встречалась — Роберт Фрост,3 Роман Якобсон, Натали Саррот, Елизавета Багряна, которую она переводила. В своих тезисах Ахматова хотела показать современному читателю, что жива, что ещё продолжает участвовать в литературном процессе. И что она вовсе не какая-то зачумлённая фигура, отстранённая от литературы советской властью.4 Оттого вновь косвенно напоминает о поступающих с разных сторон сведениях по поводу её выдвижения на Нобелевскую премию, точнее, о своей неизменной реакции на подобные слухи. Оттого же добавляет, что имя её — в Оксфордской русской антологии, в гарвардской серии «Мастера слова»...
Именно в этом, по-моему, смысл приведённой ахматовской записи. Перечисляемое в ней — намётки того, что должно бы стать содержанием для следующего интервью. Которое, увы, так и не состоялось... М. Ардов. 1 Ахматова, приезжая из Ленинграда в Москву, многократно останавливалась и подолгу жила в конце 30-х-60-х годах в квартире родителей М. Ардова на Большой Ордынке* и знала последнего с раннего детства.
* «На „легендарной Ордынке“», как называла обитель Ардовых сама Ахматова. «Выражение это, писал впоследствии М.В. Ардов, вошло в наш семейный обиход с лёгкой руки Анны Андреевны... Мне был год, когда меня привезли на ту квартиру, и я прожил там до тридцати лет, так что словосочетание „легендарная Ордынка“ для меня, помимо всего прочего, означает детство, отрочество и юность» («Новый мир», №4, 1994, с. 3.). Единоутробный брат М.В. Ардова, известный артист Алексей Баталов, в интервью по случаю своего 75-летия поведал об истории квартиры, с которой у Ахматовой ассоциировалось понятие «Легендарной Ордынки»: «Она (квартира — А.Б.) находилась в первом в Москве, сейчас снесённом, доме писателей... Эту квартирку мама и Витя (отец Михаила Ардова и отчим Баталова — А.Б.) разыграли в карты с Шостаковичем: им выдали талончики, а кто где будет жить, решила партия в шестьдесят шесть» («Известия», 20.11.2003, с. 11).
2 Вот один из примеров употребления «формулировки» в общении с собеседниками. По дневниковой записи Л. К. Чуковской от 22.2.1963, когда возник спор, насколько справедливо присуждают ленинские премии, Ахматова, имея в виду отнюдь не только их, ответила так: «Ленинские премии, как и все премии, выдаются, бывает, правильно, чаще — неправильно. И добавила: „Давайте условимся раз навсегда: поэт это человек, у которого ничего нельзя отнять и которому ничего нельзя дать“».*
* Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 35.
Встреча с американским поэтом Робертом Фростом состоялась 4.9.1962 в Комарове на соседской даче, принадлежавшей литературоведу-академику М.П. Алексееву. Ахматова, по свидетельству Л. К. Чуковской, так вспоминала об этом устроенном на официальном уровне событии: «Будку, разумеется, показать иностранцам нельзя было; устроили банкет у Алексеева... Сидели мы в уютных креслах друг против друга, два старика.* Я думала: когда его принимали куда-нибудь — меня откуда-нибудь исключали; когда его награждали — меня шельмовали, а результат один: оба мы кандидаты на Нобелевскую премию.** Вот материал для философских размышлений». Далее, откликаясь на слова Ахматовой о Нобелевской премии, Чуковская продолжила: «Я ей призналась, что выдвижение на Нобелевскую премию и радует меня за неё и тревожит. Как бы не повторилась пастернаковская история».***
Фрост был на 14 лет старше Ахматовой и скончался вскоре после возвращения на родину, 29.1.1963.
* Как следовало из письма члена Шведской Академии Дага Хаммаршельда от 11.3.1955, Фрост был в числе конкурентов на Нобелевскую премию 1954 г. (К. Espmark. The Nobel prize in Literature. A study of the criteria behine the choices. — Boston: Mass., 1991. P. 106).
** Л.К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 2. — М.: Согласие, 1997. С. 509, 511.
В подобных суждениях поэтесса не ошибалась. Вот пример её сохранявшейся популярности в обществе, особенно среди молодёжи. В ноябре 1956 г., вскоре после поражения венгерского восстания, в ряде московских вузов состоялись комсомольские собрания, на которых студенты бурно высказывались за ускорение либерализации общественной жизни в стране, против патернализма партии над комсомолом и т. п. Откликаясь на эти выступления и призывая «отвечать боем на нападки на социалистический реализм», литературовед Д.Д. Благой, будущий академик, заметил, что его «удивляет утрата патриотизма», когда «наша молодёжь разучивает не наше родное, национальное, а всякие западные мелодии», а «университетские газеты полны именами Цветаевой, Ахматовой, Пастернака».*
* ЦАОДМ, фонд 2472. опись 1, ед. хр. 18, л. 74-75.
Документ 10.31
Свидетельства о слухах по поводу номинирования Д. Д. Ахматовой на Нобелевскую премию 1965 года.
I
Записные книжки Анны Ахматовой (1956-1966).
Torino, Einaudi editore, 1996.
Стр. 177. 31 июля 1964.
Тотя привела Питера.1 Он передал мне предложение Оксфордского университета о Prix Nobel.
Стр. 483. 26 августа 1964.
Вчера была Фаина и Peter Nornan... Peter сказал Фаине и Нине, что меня приглашают в Оксфорд,3 потому что они хотят выставить меня на Nobel Prise. Бред!!
Стр. 636. 10 июля 1965.
Чех брал голос... 11 июня был англичанин Вильямс.4 Оставил газету о Нобелевской премии. Вздор?
Стр. 695. Между 6 и 19 январём 1966.
... «Monde». 1965. November. (О приезде в Париж советских писателей) и о Prix Nobel.5
Тотя — А.Н. Изергина, искусствовед. Питер — П. Норман, английский искусствовед, переводчик Ахматовой.
Фаина — Ф.Г. Раневская, народная артистка СССР. Нина — Н.А. Ольшевская, мать М.В. Ардова.
В Оксфорде Ахматова побывала в начале июня 1965 г. Мантия и диплом почётного доктора Оксфордского университета были ей вручены 5.6.1965.
Неустановленное лицо.
Л. К. Чуковская, посетив Ахматову в Боткинской больнице 19.12.1965, в тот же день записала в дневник следующее: «В газете ,,Monde“, — проговорила Анна Андреевна тихим голосом, — напечатана моя биография... К моему удивлению,... всё правда, до последней запятой. А кончается словами, что этот человек* — вы понимаете, кого я имею в виду? — должен догадываться: премию нынешнего года следовало присудить автору „РеквиумаС** Ему же дали только по боязни: если дать Ахматовой, не повторится ли история с Живаго?»***
* Михаил Шолохов, ставший в 1965 г. лауреатом Нобелевской премии.
** Яркий пример наивности автора статьи в парижской газете.
*** Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 307.
II
Л. Л. Ахматова. Собрание сочинений в шести томах. Т. 2. Кн. 2. — Мл Эллис Лак, 1999.
Стр. 222. двухстрочное стихотворение Ахматовой.
Но кто подумать мог, что шестьдесят четвёртый
На самом донышке припас такое мне.
Стр. 490. Комментарий Н.В. Королёвой.
«Речь идёт о присуждении премии „Этна-Таормина“ и поездке в декабре в Италию,1 о выдвижении на Нобелевскую премию и намерении Оксфордского университета присудить Ахматовой почётную докторскую 9
степень.»~
1 Премия была вручена в г. Катания (Сицилия) 12.12.1964. В поездке поэтессу сопровождал А.Т. Твардовский, выступивший на церемонии с речью, опубликованной в «Литературной газете» от 17.12.1964.
III
Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — Мл Согласие, 1997. С. 243.
Стр. 243.
«Оксфордцы вздумали выдвинуть меня на Нобелевскую премию, спросили, разрешаю ли. А я находилась тогда в припадке негативизма, которым страдаю с детства. Я ответила: „Поэт это человек, которому ничего нельзя дать и у которого ничего нельзя отнять"».
IV
А. Г. Найман. Рассказы о Анне Ахматовой.
Москва, изд-во «Ху дож. лит-ра», 1989.
Стр. 121.
«Шведы требуют для меня нобелевку, — сказала она Раневской и достала из сумочки газетную вырезку. — Вот, в Стокгольме напечатали». «Стокгольм, — произнесла Раневская. — Как провинциально!» Ахматова засмеялась: «Могу показать то же самое из Парижа, если вам больше нравится».
Документ 10.32
Из воспоминаний В. Кардина1 о похоронах А. А. Ахматовой 10.3.1966.
...Завтракая, приняли решение: Виктор Некрасов едет в Ленинград на отпевание. Я остаюсь в Комарове, чтобы его мама, Зинаида Николаевна, не испытывала одиночества, ожидая похороны Анны Ахматовой. По завещанию, похороны на здешнем кладбище. Время их не установлено,... определённости относительно места могилы нет. Пытаясь навести справки, я зашёл к директору Дома творчества. Он сидел, в отчаянии обхватив руками лысую голову... Оно (ленинградское начальство — А.Б.) лишь к обеду снизошло до разрешения...
Виктор Платонович2 вернулся уже после моего второго похода на кладбище. Вскоре переполненный микроавтобус с обитателями Дома творчества, кряхтя и скрипя, направился к погосту. Из электричек — ленинградских и выборгских — валом валил народ. Бросались в глаза чёрные шинели флотских офицеров. Появились и москвичи. Официальный посланец Сергей Михалков,3 неофициальные Арсений Тарковский, Лев Копелев и ещё кто-то... Сегодня Арсений Александрович выглядел совершенно измождённым. Не спал в поезде ночью. Теперь, к вечеру, полупальто не спасало от холода. С трудом передвигался на протезе. Его била крупная дрожь.
Пользуясь правами аборигена,4 я втиснул Тарковского в микроавтобус. Михалков, тоже прибыв налегке, в кепочке, топтался на морозе, стучал руку об руку, повторяя: «Когда привезут гробик?» Распахнул дверцу микроавтобуса: «Девочки, кто меня погреет?» Одна из «девочек», писательская
вдова, поманила к себе. «Сейчас я его погрею — набью морду», — поднялся Некрасов. «Этого не будет», — возразил я. Вопреки обыкновению, Некрасов смирился... Позже в дневнике К. Чуковского я прочитал, что Михалков одобрил спецоперацию по тайному захоронению Ахматовой.5 «Слава богу, у нас есть ГПУ».6
Траурная кавалькада подъехала ещё засветло. Я держался вместе с Тарковским. «Неужели мне не дадут сказать?» — лихорадочно повторял он. Не дадут. Как и Копелеву. Ещё кому-то, не входившему в заранее утверждённый список. Вёл митинг детский писатель с никому не известным именем. Михалков, заикаясь, произнёс десяток штампованных фраз.
Однако — такое тоже случалось — казённый ритуал непредвиденно нарушился. Ленинградский профессор Макогоненко/ знаток Карамзина, Радищева и Фонвизина, нашёл верные слова о величии Ахматовой и о позоре, уготованном её преследователям. Элементарная правда звучала подобно вызову. Её ждали люди на сельском кладбище. Она спасала их от ещё одного унижения. Власть добивалась цельности сюжета. Вечно отравляемые годы Ахматовой следовало завершить пустыми казёнными речами. Профессор Макогоненко нарушил сюжет...
Народ всё прибывал. Кто-то влез на дерево. Кто-то из сидевших на ветвях вёл киносъёмку. Я кивнул Некрасову — всё-таки останется плёнка. Когда-нибудь увидят. Он не разделял моих надежд, — скорее всего, иностранные корреспонденты. Однако отдельные кадры уцелели и много позже мелькнули на телеэкране.
Спустя десятилетия всплыли подробности съёмок похорон Анны Ахматовой в Ленинграде, в Соборе Николы Морского.8 Вокруг них в своё время подняли возню. Режиссёра и двух операторов подвергли травле, словно в чём-то провинившихся. Трудно сказать, как бы это кончилось, если б секретарь Союза кинематографистов А. Караганов твёрдо не встал на сторону «злоумышленников». Зря мы не ценим одиночек, которые, вопреки должности, своему положению, инои раз шли против течения..?
«Знамя», №2, 2003, с. 148—150.
Литературовед Э.В. Кардин публиковался под изменённым инициалом В.
В.П. Некрасов.
С. В. Михалков — в то время секретарь правления СП СССР и 1-й секретарь правления Московской организации СП РСФСР.
Смерть Ахматовой застала Кардина и Некрасова в Комарове, под Ленинградом, где они отдыхали в Доме творчества, принадлежавшем СП СССР.
Дочь К. И. Чуковского Лидия Корнеевна, в свою очередь, в дневниковых записях увековечила высказывание по тому же поводу другого функционера правления СП СССР — К. В. Воронкова. Перед гражданской панихидой в Москве, после которой гроб с телом Ахматовой был отправлен в Ленинград, он так инструктировал своих подчинённых, включая Михалкова: «Главное, чтобы всё было быстро».*
Эта вызывающая отвращение мелкая суета вокруг гроба великой поэтессы лишний раз подтверждает доведённую до обнажённого эпатажа правоту мастера гиперболизации типажа, поэта и переводчика 20-30-х гг. ВТ. Шер- шеневича — давнего приятеля В. В. Маяковского. После похорон последнего
он с циничной откровенностью записал в своих тетрадях: «Смерть большого человека никогда не обходится без окружающей пошлости». В подтверждение привёл следующий эпизод, коему был невольным свидетелем: «Маяковский лежал в гробу, а около него суетился при литературе состоявший чиновник и, обмахивая платочком ботинки, требовал, чтобы сторож закрыл окна, сказав при этом гениальную по пошлости фразу: „Разве не видишь, что «он» может запылиться?!“»** Многим ли отличались пошлые заботы «при литературе состоявшего чиновника» от подобной же пошлости Михалкова («Когда привезут гробик?»)...
* «Знамя», № 1, 2003, с. 156.
** См.: Л. Флейшман. Борис Пастернак в двадцатые годы. — С.-Пб.: Академический проект, 2003. С. 345.
Главное политическое управление — предшественник НКВД в 20-х гг.
Г.П. Макогоненко, профессор Ленинградского университета.
Описка. В названном соборе прошло отпевание покойной.
Об А. В. Караганове см. примечание 55 к главе 4.
Документ 10.33
Датские писатели министру культуры Е.А. Фурцевой о при™ суждении М.А. Шолохову Нобелевской премии и о «деле Синявского и Даниэля».
С большим удовлетворением месяц тому назад получили мы известие о присуждении Нобелевской премии Михаилу Шолохову. Мы у себя в Дании с удовольствием отметили, как Шолохов, а с ним и советская литература, заняли благодаря этому своё естественное и заслуженное место в Европе. Мы, однако, с беспокойством наблюдаем, как в настоящее время некоторые события в Советском Союзе подрывают зарождающееся сотрудничество и, в частности, омрачают радость от присуждения Нобелевской премии. Арест Андрея Синявского (Абрама Тарца) и Юлия Даниэля (Николая Аржака) означает использование методов, недостойных Советского Союза и несовместимых с установлением позитивных международных культурных контактов, в том числе и таких, которые нашли своё выражение в присуждении Нобелевской премии... Под телеграммой 21 подпись.
Сб. «Цена метафоры или преступление и наказание Синявского и Даниэля». — М.: Книга, 1989. С. 16.
Документ 10.34
Обращения писателей и деятелей культуры зарубежных стран к лауреату Нобелевской премии М.А. Шолохову по по™ воду «дела Синявского и Даниэля».
Телеграмма из Италии.
Мы были озадачены и потрясены, узнав об аресте двух крупных советских писателей Синявского и Даниэля, обвинённых, насколько известно,
в публиковании своих произведений за границей, что не является преступлением по советским законам. Мы верим, что вопрос скоро будет решён в согласии с либерализацией, симптомы которой мы с удовольствием наблюдали в последние годы в советской культурной жизни. Мы уверены, что свобода и терпимость, объединяющая работников культуры всего мира, побудят Вас вмешаться, чтобы вернуть Вашим коллегам Синявскому и Даниэлю свободу трудиться и общаться с людьми других стран. Под телеграммой 15 подписей.
II
Телеграмма из Мексики.
Мексиканские писатели просят лауреата Нобелевской премии Шолохова приложить свои добрые усилия для благоприятного решения дела советских писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. Под телеграммой 35 подписей.
III
Телеграмма из Чили.
Чилийские писатели и литературные критики просят вмешательства лауреата Нобелевской премии коллеги Михаила Шолохова перед советскими властями с тем, чтобы добиться немедленного освобождения писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, заключение которых серьёзно компрометирует престиж и значение советской литературы. Под телеграммой 7 подписей.
Сб. «Цена метафоры...», с. 17—18.
Документ 10.35
Из речи Михаила Шолохова на XXIII съезде КПСС 1.4.1966 и «Открытого письма» в адрес писателя Лидии Чуковской, от 25.5 Л 966.
I
...Мы называем нашу советскую Родину матерью... Думаю, что любому понятно: ничего нет более кощунственного и омерзительного, чем оболгать свою мать, гнусно оскорбить её, поднять на неё руку! (Бурные аплодисменты). Мне стыдно не за тех, кто оболгал Родину и облил грязью всё самое светлое для нас. Они аморальны. Мне стыдно за тех, кто пытался и пытается брать их под защиту, чем бы эта защита не мотивировалась. (Продолжительные аплодисменты)... Иные, прикрываясь словами о гуманизме, стенают о суровости приговора. Здесь я вижу делегатов от парторганизаций родной Советской Армии. Как бы они поступили, если бы в каком-либо из их подразделений появились предатели?! Им-то, нашим воинам, хорошо известно, что гуманизм — это отнюдь не слюнтяйство. (Продолжительные аплодисменты). И ещё я думаю об одном. Попались бы эти молодчики с чёрной совестью в памятные двадцатые, когда судили, не опираясь на строго разграниченные статьи Уголовного кодекса, а «руководствуясь революционным правосознанием» (аплодисменты), ох, не ту
меру наказания получили бы эти оборотни! (Аплодисменты). А тут, видите ли, ещё рассуждают о «суровости» приговора...1
«Правда», 2.4.1966, с. 5.
II
Выступая на XXIII съезде партии, Вы, Михаил Александрович, поднялись на трибуну не как частное лицо, а как «представитель советской литературы». Тем самым Вы дали право каждому литератору... произнести своё суждение о тех мыслях, которые были высказаны Вами будто бы от нашего общего имени.
Речь Вашу на съезде воистину можно назвать исторической. За всё многовековое существование русской культуры я не могу припомнить другого писателя, который, подобно Вам, публично выразил бы сожаление не о том, что вынесенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок... Дело писателей не преследовать, а вступаться. Вот чему учит нас великая русская литература в лице лучших своих представителей. Вот какую традицию нарушили Вы, громко сожалея о том, будто приговор суда был недостаточно суров!..
Суд над писателями Синявским и Даниэлем по внешности совершался с соблюдением всех формальностей, требуемых законом. С Вашей точки зрения, в этом его недостаток, с моей, — достоинство. И, однако, я возражаю против приговора... Потому что сама отдача под уголовный суд Синявского и Даниэля была противозаконной... Писателя... можно и должно судить уголовным судом за любой проступок — только не за его книги. Литература уголовному суду неподсудна. Идеям следует противопоставлять идеи, а не тюрьмы и лагеря... Вот это Вы и должны были заявить своим слушателям, если бы Вы в самом деле поднялись на трибуну как представитель советской литературы. Но Вы держали речь как отступник её. Ваша позорная речь не будет забыта историей... И никакие почести, деньги, отечественные и международные премии не отвратят этот приговор от Вашей головы.2
Сб. «Цена метафоры...», с. 502-506.
Три года спустя суть постыдных шолоховских словоизъявлений попытался усилить видный литературовед, член-корреспондент АН СССР В.Р. Щербина; правда, не публично, как Михаил Александрович, а на одном из застолий: «Говорят — разболтанность, шатания — расстрелять какой-нибудь миллион человек, всё будет тихо, никакого беспорядка не будет». А коснувшись «дела Синявского и Даниэля», заключил: «Вообще у нас не КГБ, а богадельня. Приходят в ИМЛИ* и говорят, съездил бы ваш представитель к Синявскому, узнал бы, что он делает, чем собирается заняться после освобождения. Это вместо того, чтобы прибавить ему срока».**
* Институт мировой литературы АН СССР.
** Из дневниковых записей В. Я. Лакшина от 29.8.1969; «Дружба народов», №5, 2003, с. 171, 172.
Ещё более эмоциональной оказалась реакция А.Т. Твардовского, редактора журнала «Новый мир». 3.4.1966, через день после речи Шолохова, он записал в дневнике: «Растленный старец, а как много мог бы он сделать добра
литературе, будь — без всякой описки — чуть самостоятельней, свободнее и человечней. Горько и стыдно».* Тем не менее, полтора года спустя Шолохов вновь привлекает к себе внимание писательского мира своими неподобающими высказываниями. На этот раз в адрес А. И. Солженицына, в связи с рассмотрением в конце 1967 г. на заседании секретариата СП СССР вопроса об исключении его из числа членов Союза. В письме в секретариат Шолохов констатировал: «Солженицын — это или опасный для общества психически больной, злобный графоман, или, если он здоров, злобный антисоветчик, прямой враг».** Требуя исключения его из писательского Союза, он предложил «не допускать его к перу», что практически исполнимо лишь в условиях строжайшего заключения. Касаясь шолоховских предложений, А.Т. Твардовский в письме К. А. Федину в январе 1968 г. утверждал, что Шолохов «уронил себя в глазах своих читателей и почитателей,... вместо того, чтобы показать пример достойного... художественного отношения к художнику».***
* А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя» №4, 2002, с. 167.
** Там же, № 10, 2002, с. 160.
*** Там же, с. 186.
Глава 11
1970-1990
СОЛЖЕНИЦЫН, САХАРОВ, БРОДСКИЙ, ГОРБАЧЁВ -НЕ ВОСПРИНЯТЫЕ ОБЩЕСТВОМ
Человеческие характеры и личностное положение четырёх последних советских лауреатов Нобелевской премии, повязанных своею судьбой с двумя десятилетиями, завершившими существование Советского Союза, мало соотносятся друг с другом. Вчерашний бесправный зэк сталинской империи террора — и генеральный секретарь ЦК КПСС, возможности безграничного самовластия которого объективно превышали любые мыслимые прерогативы Его Императорского Величества, нс менее бесправный и бесприютный поэт периода брежневской «сладкой жизни» — и блестящий учёный и мыслитель, у которого в неоплатном долгу в том числе и ненавидившие его при жизни доморощенные национал-патриоты, получившие завидную возможность пугать остальной мир образом созданного его гениальным умом смертоносного оружия...
Объединяет их только одно. Все четверо в своей общественной деятельности, творческой или политической, принесшей каждому из них престижнейшую награду века, отторгались большей частью общества, к которому они принадлежали. Точнее, для устойчиво большего числа сограждан они в той деятельности оставались вне положительного осознания их заслуг и воспринимались как чуждый, неприемлемый для большинства элемент. Как образно сформулировал в своей прозаической книге Игорь Губерман, знаменитый автор «гариков» — едких сатирических четверостиший, «народ — великий и безжалостный Прокруст в отношении ко всему и каждому, кто выделяется из ряда вон».1
Большая часть приводимых в данной главе документов, касающихся Александра Солженицына (док. 11.1 — 11.18), принадлежит его собственному жёсткому и страстному перу. Предварять их собственными пояснениями, по примеру предыдущих глав, почти нет необходимости. Лучшего комментатора самого себя, чем он сам, особенно в эпопее с Нобелевской премией, найти невозможно. На любые напрашивающиеся вопросы в книгах его можно найти все потребные разъяснения.
Анна Ахматова, записывая по горячим следам свои первые впечатления от личной встречи с ним в январе 1963 года, почти сразу после сенсационного появления в «Новом мире» повести «Один день Ивана Денисовича»,2 отмстила ясность и простоту общения с будущим нобелевским лауреатом, лёгкость «с первой минуты».3 Десять лет спустя Лидия Чуковская в своих
Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не воспринятые обществом 743 записях ярко обобщила эмоциональное восприятие читателем творчества Солженицына, его слова. «Что значит для нашей страны один Солженицын?», задаёт себе риторический вопрос. И тут же сама отвечает: «Нс только губами, пересохшими от жажды, можно с такой неистовой жадностью прильнуть к свежей воде, как прильнули читатели к напечатанным и ненапечатанным рассказам, романам и повестям Солженицына, к долгожданному, ожидаемому миллионами людей и наконец произнесённому, слову»4
Совершенно в иной плоскости воспринимала его власть. Неуступчивость, нередко замыкавшаяся на самой себе и нс терпевшая никаких компромиссов, настойчивость в движении к избранной цели, даже когда напрашивалась тактическая потребность в передышке, полное неприятие уступки, если за неё требовалось поступиться личным достоинством, — все эти человеческие черты борца помогли ему выстоять в драматическом и неравном поединке с могучей машиной тоталитарной власти и выйти из него победителем.
Но и власть в своей патологической нетерпимости к инакомыслию не оставалась внакладе. Она настойчиво формировала вокруг опального писателя жёсткую полосу отчуждения, неоднократно используя против него давно отработанный агитпроповский метод шельмования путём фабрикации коллективных протестных писем и силой или угрозами вынуждая уважаемых людей ставить под ними свои подписи.
В случае с Солженицыным организаторы подобных мероприятий однажды позволили себе использовать уж совсем экзотичный способ принуждения. Эту фантасмагорическую историю поведала, со слов секретаря правления СП СССР К.М. Симонова, литературовед и переводчик Л.П. Синянская: «Он ехал на юг, поездом. На какой-то небольшой станции поезд остановился, и Симонов прогуливался по перрону. Нс успел он удивиться, что поезд стоит слишком долго, нс по расписанию, как вдруг увидел начальника поезда, который бежал вдоль состава, как будто что-то отыскивая. Оказывается, он искал Симонова. И сообщил ему, что только что принял радиограмму с приказанием получить подпись Симонова под письмом против Солженицына. „Пока вы не подпишете, мы не сможем двинуться дальше“, — сказал мне начальник поезда. И я подписал»...5
Не останавливалась власть в противостоянии с непокорным писателем и перед кощунственным попранием элементарных требований человеческой этики. Одним из таких постыдных примеров, пришедшихся на вторую половину 60-х годов, поделился в своих воспоминаниях журналист из «Литературной газеты» А. Б. Борин. Связан этот эпизод с неожиданным увольнением из ленинградского медицинского учреждения блестящего специалиста-онколога, участника Великой Отечественной войны. Как выяснилось впоследствии, случилось это по требованию Ленинградского обкома КПСС, возглавлявшегося партфункционером В.С. Толстиковым; до того он уже успел прославиться своим скандальным участием в организации суда над поэтом И. А. Бродским (см. данную главу и примечание 51 к ней). Оказывается, Солженицын обратился частным образом к доктору, как авторитету в своём деле, с просьбой проконсультировать его по поводу
имевшихся подозрений на наличие у него признаков ракового заболевания. Встреча состоялась. О ней прослышали в обкоме, «позвонили директору института и сотрудника этого велели выгнать в два счёта. Директор безропотно подчинился»...6
Свою философию противостояния Солженицын сформулировал в ноябре 1967 года и держался сё неизменно и последовательно. «Ни с чем нс могу сравнить, -- писал он, -- этого состояния -- облегчения от высказанного. Ведь надо почти полстолетия гнуться, гнуться, гнуться, молчать, молчать, молчать, — и вот распрямиться, рявкнуть — да не с крыши, не на площадь, а на целый мир, -- чтобы почувствовать, как вся успокоенная и стройная вселенная возвращается в твою грудь. И уже ни сомнений, ни метаний, ни раскаяния, — чистый свет радости!.. И до того осветилось всё восприятие мира, что даже благодушие заливает, хотя 7 ничего нс достигнуто».
Упоминая об этом, Солженицын прежде всего имел в виду бескомпромиссную борьбу с брежневско-сусловской камарильей. Но таковым он был и во времена хрущёвской оттепели. Как известно, только благодаря помощи Хрущёва «Новый мир» смог опубликовать в 1962 году его первую повесть «Один день Ивана Денисовича»,8 а годом позже -- несколько рассказов, в том числе великолепный «Матрёнин двор», сюжет из которого шведский художник использовал в аллегории на левой створке нобелевского диплома Солженицына. Но уже в 1964 году, ещё до снятия Хрущёва, ситуация для писателя резко изменилась, что наиболее рельефно проявилось в эпизоде с выдвижением его на Ленинскую премию по литературе.
После опубликования списка претендентов на награду, допущенных ко второму туру рассмотрения, в «Правде» за 30 января 1964 года появилась хвалебная статья С.Я. Маршака «Правдивая повесть». Но два с половиной месяца спустя, И апреля, непосредственно перед решающим голосованием в комитете, та же газета публикует нечто противоположное. В редакционной статье писатель объявляется недостойным награды, что, конечно, нс могло произойти без ведома Хрущёва.9
Одним из следствий растущего давления на писателя стала задержка цензурой в 1967 году выхода в свет полностью подготовленного пятого тома собрания сочинений А.Т. Твардовского. Дочь поэта В. А. Твардовская объясняет эту акцию отказом отца изъять из подобранных для тома литературоведческих материалов тс статьи, в которых упоминается Солженицын.10 Появился пятый том четыре года спустя, в 1971 году, будучи сданным в набор 21 сентября 1970 года, то есть незадолго до обнародования вердикта Шведской Академии, когда стало предельно ясно, что вердикта этого не избежать. И Твардовский, реально отдавая себе отчёт, какой пропагандистский шабаш ожидает страну вослед, предпочёл за лучшее сдаться. Во всяком случае, в изданном томе ни единого упоминания о Солженицыне нет.
Эпопея с получением в 1970 году Нобелевской премии по литературе и борьба за право получить награду не келейно, а в аудитории, где мог бы, в сообразии со своим кредо, почувствовать «облегчение от высказанного»,
подробно описана в его «Нобелиане».11 В том же разделе признался он, что мечтал о Нобелевской премии ещё на положении гулаговского узника, под биркой «Щ-854» на лагерной телогрейке, а когда в 1958 году Бориса Пастернака вынудили отказаться от награды, он, никому нс известный школьный учитель из Рязани, «корчился от стыда за него как за себя» (док. ИЛ).12 Правда, нельзя нс добавить, что Солженицын не мог тогда знать о той мере давления, которое оказывалось на Пастернака, не только с противной стороны, но и, что ещё более непереносимо, со стороны близких людей, Ольги Ивинской прежде всего: «тебе ничего не будет, а от меня костей не соберёшь»...13
По сведениям Солженицына, его первым номинатором стал Франсуа Мориак.14 Возможно, подстегнула французского нобелевского лауреата по литературе развернувшаяся в Советском Союзе кампания шельмования писателя. Пиком её стало исключение Солженицына 4 ноября 1969 года из Союза писателей РСФСР, последовавшее вслед за этой акцией власти его открытое письмо в адрес секретариата Союза с требованием полной гласности — первым условием «здоровья всякого общества, и нашего тоже»,15 и угрозы лишить его гражданства и выслать за пределы страны.
Инициатива Мориака нашла широкий отклик в западном обществе. Развернулась беспрецедентная кампания сбора подписей среди интеллектуалов мира в поддержу кандидатуры Солженицына (док. 11.2—11.3). Намечавшиеся в ЦК КПСС ответные демарши ничего изменить нс могли, как о том и предупреждало Министерство иностранных дел, а также писатель Борис Полевой, уже имевший собственный негативный опыт при попытке блокировать в 1958 году присуждение Нобелевской премии Пастернаку (см. док. 9.3).
История с премией Бориса Пастернака двенадцать лет спустя ничему нс научила кураторов советской литературы из идеологических отделов ЦК КПСС. В очередной раз они наступили на те же грабли, словно кто- то из злейших их врагов намеренно, в очередной раз, подбрасывал этот просвещающий и отрезвляющий инструмент им под ноги. Если текстологически сопоставить док. 11.4—11.5 с эпистолярными и публицистическими утверждениями 1958 года, без особого труда удастся обнаружить едва не дословные совпадения в приводившихся аргументах и предлагавшихся рецептах борений, заведомо обречённых на провал.16
Принципиальные отличия в ситуациях 1958 и 1970 годов, тем нс менее, имелись. Прежде всего они проявлялись в качественном несовпадении человеческих характеров жертв цековских гонителей. На месте рефлексирующего интеллигента, мятущегося в органичной потребности, ради покоя родных и близких, согласиться с правилами игры в «целесообразность», которые навязывали ему изощрённые партчиновники и беспощадные в своём прислужничестве власти собратья по перу, оказалась совершенно иная личность. На месте нового противника Старая площадь вдруг обнаружила человека совершенно иного темперамента, закалённого беспределом сталинской империи подавления, прошедшего школу следственных изоляторов, лагерей, шарашек и «раковых корпусов», способного
не только держать удар, но и отважно нападать, загоняя в угол заевшуюся, отвыкшую от лобовых атак партократию.
Солженицын принял «встречный бой» по полной программе, подчас с явным перехлёстом в своём максимализме на пути к достижению поставленной цели. Воспринимая нередко стратегических союзников как недругов, требуя от них всего желаемого только по максимуму,17 нс приемля толерантной философии «малых дел».18 Но, в итоге, выйдя из этой бескомпромиссной схватки победителем одряхлевшего режима...
Всё это нетрудно было предвидеть заранее, задолго до Нобелевской премии. Ещё 15 сентября 1967 г., в связи с запретом Старой площади на публикацию «Ракового корпуса» в «Новом мире», А.Т. Твардовский, главный редактор журнала, провидчески заметил в дневнике: «Думаю,... что речь идёт о большом, о великом писателе, с которым мы поступаем преступно. Но что это может кончиться трагически и конец этот дорого нам обойдётся — дороже „Живаго" и Синявского с Даниэлем, да, соб- 1 q ственно, мы уже несем потери».
От поездки в Стокгольм на церемонию вручения Нобелевской премии Солженицын демонстративно отказался, нс получив гарантии возвращения назад (док. 11.6). Вместо этого отправил, воспользовавшись услугой сотрудника шведского посольства в Москве Лундстрема,20 благодарственный текст для зачтения на Нобелевском банкете (док. 11.7).21 Сам же сосредоточил свои усилия на организации официального вручения ему нобелевских знаков (диплома и золотой медали) в Москве, с непреложным условием присутствия на церемонии приглашаемых им гостей и представителей прессы и правом на прочтение в их присутствии нобелевского доклада (док. 11.8-11.10).
Власть, от КГБ до ЦК КПСС, мероприятия нс допустила, отказав в визе собравшемуся прибыть на церемонию постоянному секретарю Шведской Академии Карлу Гирову (док. 11.12, 11.13). Столь решительным действиям поспособствовало обширное интервью, переданное писателем 31 марта 1971 года корреспондентам двух ведущих американских газет (док. 11.11 и примечание 1 к док. 11.11-П).
Безусловно, бескомпромиссная борьба Солженицына с властью находила свою поддержку в народе, особенно в творческих кругах. Однако публичных форм эта поддержка, как правило, нс принимала. За редкими исключениями, когда удавалось в подцензурной прессе успешно обмануть бдительных цензоров с помощью счастливо найденного намёка или находчиво подобранного эвфемизма.
Одна из таких коллизий, в которой поэт и редакция журнала, опубликовавшего его стихи, явно переиграли цензуру, пришлась на осень 1971 года, то есть на самый пик попыток лауреата организовать в Москве публичное вручение ему нобелевских регалий. 7 октября, за две недели до его письма руководству Шведской Академии и Нобелевского фонда, в котором он обсуждал возможность «получить нобелевские знаки в Москве, но... не конфиденциально» (док. 11.8), был подписан к печати октябрьский номер «Нового мира».
Где-то в середине журнальной тетрадки скромно притулилась подборка непритязательных стихов малоизвестного рязанского поэта А.Ф. Маркина. Но одно из напечатанных стихотворений, под названием «Белый бакен», содержало в своих незамысловатых строфах поистине взрывчатую смесь. Обращаясь к лирической героине виршей, полюбившей непутёвого бакенщика на речной переправе, о котором шла «дурная слава», поэт говорит:
Что ж глядишь туда, беглянка?
Видно, знаешь только ты как нелепа эта лямка, как глаза его чисты, каково по зыбким водам, у признанья не в чести, ставить вешки пароходам об опасности в пути!
Ведь не зря ему, свисая с проходящего борта, машет вслед: — «Салют, Исаич!» — незнакомая братва...
А чтобы подкрепить свой потаённый замысел, Алексей Маркин в конце стихотворения пометил дату его создания -- «1970». То есть год, когда Александр Исаевич Солженицын был удостоен Нобелевской премии...22
Эти, по гамбургскому счёту, вообще-то версификаторские рифмы, благодаря словосочетанию «Салют, Исаич!», к тому же предваряемому констатацией, что в жизни Исаич «у признанья нс в чести», в мгновение превратились в Явление, подспудный смысл которого был очевиден каждому читателю. Во что обошёлся такой прокол цензору, приставленному к «Новому миру», был ли прокол тот невольным или сознательным, сведений у автора нет. Но что идеологическая рать со Старой площади оказалась после выхода тиража журнала в свет в полном проигрыше, сомневаться нс приходится.
Однако неприятие травли Солженицына существовало и на самых верхах власти. В защиту нобелевского лауреата выступил, в частности, министр внутренних дел СССР Н.А. Щёлоков. Сразу же оговоримся, что в этом заступничестве содержалась немалая доля личного интереса всемогущего министра, в течение нескольких десятилетий связанного приятельскими отношениями с Л.И. Брежневым, первым лицом государства (см. примечание 68 к главе 9). Заключалась его корысть в давнем подковёрном соперничестве с конкурентом из параллельного силового органа председателем КГБ СССР Ю.В. Андроповым.23 О том, что это именно так, а нс иначе, убедительно свидетельствует другая записка министра внутренних дел в ЦК КПСС. Она датируется 8.2.1980, то есть подготовлена более чем через девять лет после его письма в ЦК в 1971 году, и озвучивает полярно иные предложения (док. 11.16). Тем нс менее аргументация записки 1971 года, сама по себе подчёркнуто либеральная, весьма симптоматична для адекватного восприятия неафишировавшихся взаимоотношений, которые складывались в кругу первых лиц брежневского окружения, и потому достойна внимания (док. 11.14).
Как и следовало ожидать, конструктивного отклика это примечательное послание в секретариате ЦК не нашло. Да и нс могло найти — слишком далеко зашло преследование писателя и слишком бескомпромиссен был сам визави. Обсуждение же документа, судя по рабочей записи заседания секретариата ЦК КПСС от 7.10.1971, свелось к малопродуктивному и скоропалительному обмену мнениями по второстепенным вопросам, затронутым Щёлоковым (док. 11.15).
В феврале 1974 г. по указу Президиума Верховного Совета СССР Солженицын был лишён советского гражданства и насильственно депортирован из страны. Непосредственной причиной высылки стало опубликование в Париже 28 декабря 1973 года24 его книги «Архипелаг Гулаг» (док. 11.17). Понимая неизбежность каких-то акций по отношению к нему, после услышанного по зарубежному радио сообщения, под Новый год составил он прогноз из десяти пунктов, чего можно ждать от власти в отместку за содеянное. Среди них, под номером четыре, предположил «высылку за границу», оценив такую меру как «возможную».25
Оказавшись нс по собственной воле за рубежом, он, как писал впоследствии, «своё состояние в Европе... с первых часов, с первых минут понял как деятельность, нс стеснённую наконец... Только теперь я могу живо и бережно убрать свой урожай».26 Одним из этапов «уборки урожая» стало получение, спустя четыре года после присуждения, Нобелевской премии. 10 декабря 1974 года король Швеции передал ему диплом и золотую медаль лауреата,27 а несколькими часами позже со ступеней Голубого зала Стокгольмской ратуши, где состоялся традиционный Нобелевский банкет, Солженицын произнёс свою благодарственную речь (док. 11.18). Это выступление, по своей внутренней гражданственной наполненности, существенно отличалось от традиционных приветственных речей лауреатов, ежегодно звучащих здесь. В течение нескольких лет видеозапись солженицынской речи неизменно воспроизводилась на встречах нобелевских лауреатов перед 10 декабря, устраиваемых Нобелевским фондом в одном из залов «Гранд-отеля»28 для их первого знакомства друг с другом.29
Как была воспринята нобелевская награда Солженицына советским обществом?... Как и в случае с Пастернаком, двойственно. Была и тихая радость за очередного представителя русской словесности в звёздном сообществе нобелевских лауреатов. Однако большая часть сограждан, одурманенная тотальной официальной пропагандой, вполне сочувствовала высказываниям, переполнявшим газетные полосы.
Та же пропорция обнаружилась пять лет спустя, когда Нобелевской премией мира был увенчан академик А.Д. Сахаров. Всё повторялось едва ли нс в деталях. И в неуклюжих попытках официальной пропаганды обосновать свою позицию по отношению к «отщепенцам», и в восприятии шумных газетных кампаний в обществе. Если в 1958 и 1970 годах рубеж противостояния разделил писательский цех на две явно неравные части, то в связи с правозащитной деятельностью великого учёного, принесшей ему премию мира, столь же отчётливое раздвоение произошло в академической среде.
Оно наметилось в конце 60-х годов, когда Сахаров передал в самиздат написанную им статью («меморандум», как он сё назвал) «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» (примечание 1 к док. 11.24-IV), в которой развил, в частности, идею конвергенции социалистической и капиталистической систем. В то время разрешения на публичные заявления по поводу правозащитных инициатив Сахарова ещё на давалось, и дело ограничилось приватным обменом мнениями осенью 1968 года между членами президиума АН СССР (док. 11.24-IV) и переводом учёного из режимного объекта в Сарове Горьковской обл. в Физический институт АН СССР, где тот работал до отъезда на объект.30
Публичная кампания против Сахарова началась после того, как он созвал 21 августа 1973 года в своей квартире на улице Чкалова (ныне вернувшей своё историческое название Земляной Вал) пресс-конференцию для группы аккредитованных в Москве западных корреспондентов. Поводом послужило полученное им в Прокуратуре СССР предупреждение о недопустимости для него, как носителя государственных тайн (см. док. 11.19 и примечание 3 к нему), несанкционированных контактов с иностранными гражданами. К тому времени насчитывалось уже две его встречи с зарубежными журналистами: первая состоялась осенью 1972 года с корреспондентом американского журнала «Ньюсуик» Джей Аксельбанк, а вторая, давшая непосредственный импульс к вызову 16 августа 1973 года в Прокуратуру, -- с Улле Стенхольмом, представлявшим шведское радио и телевидение, в июне или июле того же года.
Темой последней беседы стали узловые вопросы функционирования советского общества: природа господствующего строя, вероятность его трансформирования под давлением диссидентского движения... Была затронута весьма болезненная для власть предержащих проблема тщательно скрываемых от народа негласных материальных привилегий. Сахаров провидчески предсказал опасность для страны усиления националистических тенденций на сё окраинах, приниженного положения интеллигенции, которое формирует в обществе «антиинтеллектуальную атмосферу, когда интеллигентная профессия, профессия педагога, врача, нс пользуется должным уважением».0
Первой ласточкой взявшей в прессе старт антисахаровской кампании стала опубликованная в «Литературной газете» 18 июля 1973 года, в качестве отклика на интервью Стенхольма, статья под броским названием «Поставщик клеветы». Но главный сигнал прозвучал после посещения Сахаровым Прокуратуры: 22 августа в газете «Правда» появилось «Письмо членов Академии наук СССР», подписанное 40 академиками.32 Уже на следующий день газетные полосы заполонили будто под копирку исполненные письма учёных, писателей, композиторов, кинематографистов, токарей, хлеборобов и т.д. и т.п. С одинаковыми аргументами и выводами, хотя практически никто из подписантов ни текста интервью, ни материалов пресс-конференции нс читал и читать нс мог.33
Конечно, не все сорок академиков испытывали при подписании документа чувство исполненного гражданского долга. Одни просто боялись
отказаться, другие смотрели на это как на давно приевшийся ритуал. Однако среди подписантов немало имелось и таких, кто давал свою подпись осознанно, искренне осуждая правозащитную деятельность Сахарова.34
Начавшаяся после «Письма сорока» шумная кампания сбора подписей под коллективными осуждениями охватила практически все научные учреждения страны. Как это проходило в академическом Физическом институте, сотрудником которого являлся академик Сахаров, красочно описано членом-корреспондентом АН СССР Е.Л. Фейнбергом (док. 11.19).
Свой подспудный вклад в «волеизъявление советского народа» вносили надзорные структуры власти, нс гнушаясь откровенной неправдой. Например, для большей дискредитации академика среди определённой, и немалой, части советского общества КГБ запустил дезинформацию, будто фамилия Сахарова, на самом деле правнука православного священника, ненастоящая; настоящая же — Цукерман. Эта выдумка получила широкое распространение нс только в Советском Союзе, но и в восточноевропейских странах, например, в Чехословакии (док. 11.20).
Напрашивается вопрос, не стала ли правозащитная деятельность, учитывая уникальные мыслительные способности учёного, недопустимой для него растратой интеллектуального потенциала. Ответ нашёл выдающийся философ второй половины двадцатого столетия М.К. Мамардашвили. Структура общества, в котором жил Сахаров, писал он, не могла его не привести, по свойственной ему внутренней потребности к свободе мышления, в общественно-политической движение. Поскольку сам он представлял собою «феномен самодостойности мысли, нс нуждающейся ни в каких прислонениях — ни к внешним авторитетам, ни к власти, ни к коллективу».35
Кампания шельмования первым подтолкнула выдвинуть Сахарова на Нобелевскую премию мира А. И. Солженицына. Свою номинацию он направил в Осло в форме статьи «Мир и насилие», которую 10 сентября 1973 года опубликовала норвежская газета «Афтенпостен». Естественно, что Норвежский Нобелевский комитет нс мог принять публикацию в качестве, законной номинации. Но инициатива писателя быстро нашла широкий отклик. Уже 11 сентября номинаторами Сахарова стали британские парламентарии, на следующий день — фракция либералов в датском парламенте, «затем мюнхенская группа физиков, затем и другие: ...в 1974 дать Сахарову премию!»36
Премию Андрей Дмитриевич получил в 1975 году.37 Объявленный 9 октября вердикт Нобелевского комитета вызвал новый пароксизм газетной истерии, ничем не уступавшей по градусу накала реакции на нобелевские награды Бориса Пастернака и Александра Солженицына и существенно превосходящей антисахаровскую кампанию 1973 года. Снова, как два года назад, в авангарде инспирированных посланий оказалось коллективное письмо членов АН СССР, теперь уже с 72 подписями (см. док. 11.21 и примечание 6 к нему). И вновь награждённому было отказано в выезде на Нобелевский церемониал.38 Отличие заключалось лишь в том, что Пастернаку и Солженицыну такая возможность формально предоставля-
лась, но с реальной опасностью в запрете на обратный въезд. Сахарову же отказ был сообщён прямым текстом и обоснован причастностью его к государственным тайнам (см. док. 11.22 и примечание 5 к нему).39
Нобелевскую премию приняла в Осло 10 декабря 1975 года жена лауреата Е.Г. Боннэр. Сам Сахаров в тот день был в Вильнюсе, куда приехал в связи с начавшимся там судебным процессом над его сподвижником по правозащитной деятельности С. А. Ковалёвым. Вечером, с друзьями- литовцами, он слушал трансляцию Нобелевского церемониала, как и Солженицын пять лет назад, по зарубежному радиоголосу (док. 11.22).
Год спустя зарубежные корреспонденты поинтересовались у академика, изменилось ли что-нибудь в его жизни после получения Нобелевской премии; ничего отрадного он в ответ сказать не мог (док. 11.23). Безотрадность эта вполне вписывалась в настроения, преобладавшие в обществе. Власть в своих действиях по отношению к Сахарову пользовалась немалой поддержкой. Убеждённость, что Нобелевская премия стала чуть ли не позорным пятном на репутации награждённого, получила в народе широкое распространение. И отнюдь не только среди обывателей, воспринимавших на веру все, что пишут в газетах.w
22 января 1980 года, менее чем через месяц после вторжения советских войск в Афганистан, которое Сахаров встретил активным неприятием, он был насильственно выслан из Москвы в закрытый для посещения иностранцами город Горький. Вскоре в самиздате получило хождение «Открытое письмо» к академику П.Л. Капице как лауреату Нобелевской премии. Письмо написал правозащитник Анатолий Марченко. В нём задавались вопросы, почему молчит знаменитый учёный, не откликаясь на допущенный произвол (док. 11.24-1).
Капица, как и ряд других учёных, не молчал (док. 11.24-П, III, IV). Однако вернуть Сахарова из ссылки удалось только 23 декабря 1986 года, в атмосфере начавшейся перестройки...
В 1987 году Нобелевскую премию по литературе получил Иосиф Бродский. Получил её как гражданин Соединённых Штатов. Однако отсекать творчество нобелевского лауреата от родных корней, от становления его, как поэта и эссеиста, прежде всего под российским небом — было бы более чем некорректным. Наиболее серьёзные западные исследователи его созидательной силы безоговорочно связывают основополагающий вектор уникальной поэтики Бродского с атмосферой советского поэтического наследия.41 Бродский был и до последнего вздоха оставался великим русским поэтом, которого непросвещённая власть вынудила в 1972 году, за пятнадцать лет до его нобелевского триумфа, навсегда покинуть свою родину.
До этого состоялся суд, беспрецедентный по своему содержанию. Судили поэта за то, что он поэт. Отправной точкой стал фельетон «Окололитературный трутень», опубликованный в газете «Вечерний Ленинград» 29 ноября 1963 года. Приведём несколько фраз из этого фельетона: «Он подражал поэтам, исповедующим пессимизм и неверие в человека, его стихи представляют смесь декадентского модернизма и самой обыкновенной тарабарщины. Жалко выглядели убогие подражательские попытки Бродского... Не хватало знания культуры. Да и какие могут быть знания
у недоучки, не окончившего даже среднюю школу?» И завершается опус прямой, без флёра, угрозой: «Пусть окололитературные бездельники вроде Иосифа Бродского получат самый резкий отпор. Пусть неповадно им будет мутить воду»...
К шельмованию поэта, как лица, «не занимающегося общественнополезным трудом», на собрании партактива Ленинграда подсоединился главный хозяин города, первый секретарь Ленинградского обкома КПСС В. С. Толстиков. Когда много лет спустя автор сценария кинофильма о Бродском Н.Я. Якимчук разыскал пенсионера Толстикова и спросил, как сегодня он относится к осуждению поэта, ставшего лауреатом Нобелевской премии, отставной партфункционер напористо отрезал: «А вы скажете мне — кому дают эти премии? Вот Солженицын получил — так ведь он изменник, сдался в плен немцам. Вот кому эти премии дают!»42 Повторив тем самым стародавнюю ложь о писателе, запущенную со Старой площади или Лубянки ещё за пять лет до присуждения ему Нобелевской премии (см. примечание 91 к главе 6).43
К судебной ответственности с предварительным взятием под стражу Бродского привлекли на основании принятого 4 мая 1961 года указа Президиума Верховного Совета РСФСР «Об усилении борьбы с лицами, уклоняющимися от общественно-полезного труда и ведущими паразитический образ жизни». Обвинительный приговор, особенно после словесных экзерсисов Толстикова, был неизбежен. Он и состоялся 13 марта 1964 года. Не помогли ни справки, ни свидетельства о его периодических работах на заводе и в геологических партиях,44 ни заключавшиеся с государственными издательствами договоры о стихотворных переводах с польского и сербского языков, уже опубликованные их подборки.45 Карательная машина, подмявшая под себя поэта, продолжала двигаться в заданном направлении. Итоговый приговор определил ему пять лет ссылки в отдалённый район Архангельской области.
Об уровне судилища наглядно свидетельствует диалог между судьёй Е.А. Савельевой и поэтом, состоявшийся на заседании 16.2.1964, после которого Бродский был направлен на принудительную психиатрическую экспертизу; текст даётся по записи, которую сумела сделать присутствовавшая в зале литератор Ф.А. Вигдорова:
Судья: А кто это признал, что вы поэт? Кто причислил вас к поэтам?
Бродский: Никто. А кто причислил меня к роду человеческому?
Судья: А вы учились этому?
Бродский: Чему?
Судья: Чтоб быть поэтом? Не пытались кончить вуз, где готовят... где учат...
Бродский: Я не думал... Я не думал, что это даётся образованием.
Судья: А чем же?
Бродский: Я думаю, это... от Бога.. .46
Как жёстко, но заслуженно сформулировал в своём дневнике маститый поэт Павел Антокольский, «самое ужасное в том, что в этих заседаниях нарсуда — как в зеркале — вся эпоха так называемой действительности:
беззащитность правды, совести, ума и дарования перед лицом лжи, НИЗО- 47
сти, идиотизма.. .»
В последнем слове прозвучали провидческие слова будущего лауреата: «Я не только не тунеядец, а поэт, который прославит свою родину». После этого в зале послышался издевательский смех судьи, народных заседателей и привезённых в качестве зрителей дружинников и агрессивно настроенных сезонных рабочих.42
Якимчук сумел встретиться не только с Толстиковым; нашёл он и смешливую судью Е.А. Савельеву, тоже уже пенсионерку. На аналогичный вопрос та ответила помягче тёртого партфункционера, но, пожалуй, ещё циничней. «Считаю, — сказала она, — что этот суд пошёл ему на пользу, благотворно сказался на его поэтическом развитии, и сейчас он даже получил Нобелевскую премию — что ж, честь ему и хвала!»48
Немало коллег по перу встало на защиту поруганного молодого поэта. Письмо с настоянием освободить его подписали около 20 поэтов и писателей — А.А. Ахматова, К.Г. Паустовский, К.И. Чуковский, С.Я. Маршак... С резким обращением к собранию ленинградских писателей выступил Б. Б. Вахтин (док. 11.25). Из-за рубежа пришло письмо от Ж.-П. Сартра, адресованное председателю Президиума Верховного Совета СССР А.И. Микояну (док. 11.26). К Микояну, точнее, в приёмную Президиума Верховного Совета СССР, обращалась по телефону также А.А. Ахма™ това.
Судебный приговор был настолько абсурден по внутреннему своему содержанию, что вскоре после его вынесения зарубежные средства массовой информации не раз сообщали, опираясь на циркулировавшие слухи, о его отмене.50 Определённые основания для таких слухов имелись.
Письма выдающихся представителей советской литературы, реакция зарубежных интеллектуалов всё-таки находили отзвук у причастных к этому делу, вплоть до прокурорских работников. Уже в 1964 году заместитель генерального прокурора СССР внёс в президиум Ленинградского городского суда протест. В Ленинграде, прежде всего оглядываясь на всемогущего Толстикова,51 протест отклонили. Только в середине 1965 года Верховный суд РСФСР сократил срок наказания до фактически отбытого, то есть до 1 года 5 месяцев, и июльским днём Бродский вернулся в родной город.52 Но судимость продолжала висеть на поэте.53 Сняли её постановлением Верховного суда РСФСР только 26 июня 1989 года, на пике горбачевской перестройки, когда Иосиф Александрович уже был гражданином Соединённых Штатов Америки и всемирно известным поэтом, лауреатом Нобелевской премии.54
Покинул Советский Союз Бродский 4 июня 1972 года и больше на родине никогда не был. Его знаменитые строки «Ни страны, ни погоста // Не хочу выбирать, // На Васильевский остров // Я приду умирать...» остались лишь поэтическим образом.
28 декабря 1987 года Давид Самойлов — поэт божьей милостью, напишет Лидии Чуковской: «Из „ЛитгазетьГ мне позвонили с вопросом для новогодней анкеты о самом важном событии в русской литерату™
ре. Я ответил: присуждение Нобелевской премии Иосифу Бродскому».55 Порыв этот был для него отнюдь не спонтанным. В созданном петербургскими энтузиастами мемориальном музее Бродского хранится, как сообщали 18.4.2003 «Известия» (с. 12), подаренный в 1963 году сборник стихов Самойлова. На титульном листе — многое предвидящая запись: «Держитесь, Бродский, вы прекрасный поэт, и хлопот с этим делом хватит вам на всю жизнь»...
А Нобелевская премия обойти его не могла. Джо Эллис, декан женского колледжа Маунт-Хол иока в Западном Массачусетсе, где Бродский провёл в общей сложности 15 лет жизни в Соединённых Штатах, ещё в 1986 году, добиваясь для него, не закончившего даже среднюю школу и лишённого каких-либо свидетельств об образовании, профессорской кафедры, «в переговорах с администрацией... использовал хороший козырь: „Он скоро получит Нобелевскую премию“. Сам же Бродский осенью следующего года позвонил Эллису из Лондона и вполне определённо возвестил: „Через неделю будет объявлено, что Нобелевская премия присуждена мне“».56
Правда, до сих пор существуют разночтения, что же всё-таки послужило главным стержнем для присуждения ему престижнейшей награды. Бродский называл себя русским поэтом и англоязычным эссеистом. Со слов К. В. Плешакова, получившего интервью от многих из знавших поэта по Маунт-Холиоку, Нобелевскую премию ему обеспечила именно эссеистика.57 Но достоверно об этом можно будет узнать лишь из рассекреченных документов Нобелевского комитета, то есть не ранее 2038 года.
Львовский литературовед В.Л. Сердюченко, отдавая должное своему интересу к проблеме «крайностей в единстве», так обозначил побудительные мотивы присуждения нобелевских наград Бродскому и, в немалом, его антиподу Солженицыну: «Много достойнее, по-моему, выглядит... освобождённое от всякой политической суеты изгойство Иосифа Бродского. Он перерезал свою российскую пуповину навсегда: он предпочёл печному теплу России экзистенционный холод мировой культуры». Тогда как Солженицын, «обосновавшись на новом месте,... обрушился теперь уже на западные демократии. Его речи, письма... запестрели упрёками в эгоизме, преступном легкомыслии, недопонимании...» и т.п. Завершил литературовед свой сопоставительный анализ следующим выводом: «И Бродский, и Солженицын стали нобелевскими лауреатами, но сколь различно начальное содержание вручённых им наград. Одного наградили как поэта, гражданина мира, а другого — как звезду преходящей политической интриги».58
В 1990 году лауреатом Нобелевской премии мира был объявлен президент СССР и, одновременно, генеральный секретарь ЦК КПСС М.С. Горбачёв. Так Норвежский Нобелевский комитет оценил его выдающийся вклад в изменение политического климата в Европе и создание основ для фундаментальных перемен во взаимоотношениях стран Варшавского договора с западным миром (док. 11.27). Однако реакция на присуждённую награду «главному коммунисту Советского Союза»59 на родине лауреата
Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не воспринятые обществом 755 и в остальном мире несла на себе полярно разные оттенки. Если на Западе решение Нобелевского комитета встретило почти единодушное одобрение, то большая часть советского общества отреагировала на него более чем сдержанно. Как афористично охарактеризовала драму Горбачёва в те дни английская «Times», — «превозносимый в мире и проклинаемый у себя». А помощник президента СССР по международным вопросам А. С. Черняев откликнулся в своих дневниковых записях на создавшуюся коллизию меланхоличной фразой: «Ещё раз удивили цивилизованный мир»...60
Возглавляли негласное недовольство аппаратчики из ЦК КПСС — наиболее реакционный отряд советской бюрократии. Нечто подобное уже отмечалось три с половиной десятилетия назад, после сенсационного развенчания Хрущёвым культа Сталина в докладе на XX съезде КПСС. Как свидетельствовал впоследствии один из делегатов съезда, будущий секретарь ЦК и отец гласности горбачевской поры, а тогда молодой инструктор одного из отделов на Старой площади А.Н. Яковлев, сотрудники аппарата озвученные Хрущёвым на съезде разоблачения «встретили отрицательно, но не говорили об этом открыто», хотя в дальнейшем изловчились успешно «саботировать решения съезда» (док. 11.28).
Однако в 1990 году недоброжелательное отношение аппарата ЦК к международному признанию заслуг руководителя коммунистической партии оказалось, в противовес 1956 году, в резонансе с восприятием того же события большей частью советского общества. И когда агентура КГБ доносила в Москву о негативной оценке населением факта награждения Горбачёва, эта информация отражала истинную картину умонастроений в народе (док. 11.29).
Здесь, конечно, свою роль сыграла массированная пропаганда, десятилетиями вбивавшая в сознание советских людей непогрешимый тезис об антисоветизме нобелевских учреждений. Не прошли даром и шумные кампании, связанные с нобелевскими премиями Пастернака, Солженицына, Сахарова. Когда же такой наградой увенчали руководителя СССР, ответную реакцию общества нетрудно было предугадать. Она формировалась по принципу обратной связи, то есть обратного воздействия информации, которую, путём систематического «промывания мозгов», пропаганда закрепляла в подсознании миллионов граждан. Наступивший же к осени 1990 года системный кризис перестройки, обернувшийся для населения опустевшими полками магазинов и обвальной инфляцией и прочно ассоциировавшийся в его глазах с именем Горбачёва, лишь добавлял хвороста в костёр народного недовольства (док. 11.29-111).
Сам лауреат не мог не учитывать преобладавших в обществе настроений. Отсюда его нерешительность, метания, когда подошло время для поездки в Осло на церемонию вручения награды. Отсюда же и попытка уклониться от Нобелевской лекции, прочтения которой от него требовали уставные положения Нобелевского фонда (см. док. 11.29-Ш)...
Имя Михаила Горбачёва навеки сохранится в анналах истории двадцатого столетия. Прижизненная биография «Президента Лира», как удивительно точно обозначила трагичную фигуру первого и последнего президента СССР одна из западных публикаций, обычна для великих ре™
форматоров. Плоды их деятельности всегда трудно достойно осознать и справедливо оценить на близком расстоянии.61
В завершение хотелось бы процитировать Александра Бовина, одного из наиболее проницательных отечественных публицистов последних трёх советских десятилетий: «Горбачёв — ... безусловно великая фигура, одна из великих политических фигур XX века. Он разрушил тюрьму, казарму, в которой мы жили десятки лет... Как Пётр I, он поднял Россию на дыбы, но, в отличие от Петра, не сумел совладать с поводьями. И это — не столько вина его, не столько выбор, сколько беда, судьба. Он нужен был истории, чтобы разрушить старое, сорвать оковы с России... Из рядов свиты доносились самые противоречивые голоса: кто восторгался, кто матюкал. Интуитивно, без доказательств, я — на стороне первых...»62
Потомки, несомненно, найдут добрые слова для реформатора Горбачёва и воздадут должное мудрому вердикту Норвежского Нобелевского комитета, столь высоко оценившего его подвижнический труд. Он действительно, как никто другой, заслужил премию мира. При всех сопровождавших его решения непоследовательностях и отступлениях.63
Примечания к главе 11
И.М. Губерман. Книга странствий. С.-Петербург, изд-во «Ретро», 2002, с. 116. Впрочем, для Солженицына его одиночество в обществе секрета никогда не составляло. В интервью московскому корреспонденту газеты «Вашингтон пост» он утверждал в 1972 г., что «писатель, думающий отлично от большинства членов общества, является положительным явлением для общества, а не позором» (см. док. ПЛ 1-П).
В день 40-летия подписания к печати 11-го номера «Нового мира» за 1962 г. с «Одним днём Ивана Денисовича» обозреватель «Известий» А. Н. Архангельский, отмечая вулканическое воздействие повести на советское общество, припомнил популярную среди интеллигенции того времени притчу о библейском Моисее, который «кружил со своим народом по крошечной пустыне в течение 40 лет, дабы народилось и выросло первое свободное население будущего Израиля», и завершил свой пассаж пафосным утверждением, которому хотелось бы поверить: «...на этот путь мы вступили 18 ноября 1962 г. Ровно 40 лет назад... Подготовительный класс окончен. Пустыня ещё вокруг нас, но мы уже готовы сказать: Здравствуй, земля обетованная. Свобода, здравствуй».*
* «Известия», 18.11.2002, с. 1.
«Вчера (28-го)* у меня (у Маруси в Москве)** был Рязанский (Солженицын).*** Впечатление ясности, простоты, большого человеческого достоинства. С ним легко с первой минуты. Сказал: „Я только боялся сойти с ума в тюрь- ме“».****
* 28.1.1963.
* Московская поэтесса М.С. Петровых, у которой в тот приезд в Москву из Ленинграда останавливалась Ахматова.
** «Рязанским» московские интеллектуалы называли в первое время Солженицына по его тогдашнему местожительству в Рязани. Первым назвал так Солженицына главный редактор «Нового мира» А.Т. Твардовский. Именно под этим псевдонимом он направил повесть на закрытую рецензию
К. И. Чуковскому, который был в восторге от прочитанного и провидчески предсказал: «...с этим рассказом в литературу вошёл очень сильный, оригинальный и зрелый писатель»; см. «Известия», 18.11.2002, с. 2.
**** Записные книжки Анны Ахматовой (1958—1966). Torino, Einaudi editore, 1996, с. 253.
Из записи от 3-4.10.1973; «Дружба народов», №9, 2001, с. 199.
Л.П. Синянская. Во сне и наяву среди глыб. «Знамя», № 3, 2003, с. 145. Этот разговор мог состояться в 1976 г., когда автор воспоминаний оказалась вместе с Симоновым в командировке в Испании. Поводом для его возникновения, возможно, послужило любезное предложение, сделанное Симоновым спутнице перед возвращением на родину, исполнение которого в итоге также оказалось связанным с именем Солженицына: «Константин Михайлович спросил меня, не хочу ли я захватить с собой чего-нибудь такого, что мне провозить опасно; он готов положить это в свой чемодан — его как депутата Верховного Совета на таможне не досматривали. Само собой, он имел в виду книги. Я ему дала „Бодался телёнок с дубом“ А. Солженицына, и он мне её провёз».* Справедливо здесь, однако, добавить, что к числу послушных подписантов коллективных писем Симонов всё же не относился. Примером демонстративного «непослушания» может послужить история с подготовкой «Открытого письма писателям Чехословакии», опубликованного «Литературной газетой» 30.10.1968, после вторжения армий стран Варшавского договора в Чехословакию. Под письмом, организованным идеологами ЦК КПСС, стояли подписи всех действующих членов секретариата СП СССР за исключением троих — Симонова, Твардовского и Леонова. Как по свежим следам записал в дневнике А.Т. Твардовский, от Симонова в правление СП СССР пришла телеграмма: «не имею мол морального права учить чехословацких писателей, так как сам ещё не до конца понимаю, что к чему». Нечто подобное в тот же адрес направил и сам Твардовский: «...Письмо же писателям Чехословакии подписать решительно не могу, так как его содержание представляется мне весьма невыгодным для чести и совести советского писателя. Очень сожалею».**
«Знамя», №3, 2003, с. 165.
* А.Т. Твардовский. Рабочие дневники 60-х годов. «Знамя», № 10, 2003, с. 148.
А.Б. Борин. Воспоминания литератора. «Звезда», №8, 2002, с. 178-179.
А.И. Солженицын. «Бодался телёнок с дубом». — М.: Согласие, 1996. С. 166. Более пессимистичные мысли породили события вокруг Солженицына в голове Твардовского. В том же 1967 г., 11 марта, он записал в своём дневнике: «О Солженицыне можно будет сказать прямо, сопоставив его судьбу с судьбами Платонова, Зощенко, Пастернака, Ахматовой... При жизни травим, долбаем, загоняем в гроб, а после смерти подбираем листочки и строчки».* Но, как показало будущее, в победителях в схватке с жестокой властью оказался всё же Солженицын, удостоившись более счастливой прижизненной судьбы, чем перечисленные Твардовским коллеги по писательскому цеху...
* А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», № 9, 2002, с. 17 7.
Сколь неожиданно радостной была поддержка первого лица государства и сколь нелегко было Хрущёву преодолеть яростное сопротивление в своём ближайшем окружении, красочно запечатлел А.Т. Твардовский в своих записях того времени.* Не менее образно воспроизвёл он и собственную бурно-эмоциональную реакцию на услышанную по телефону, за день до записи, информацию помощника Хрущёва по литературным делам В. С. Лебедева о положительном
отношении Никиты Сергеевича к солженицынской повести: «Счастье, что эту новую... тетрадь я начинаю с записи факта, знаменательного не только для моей каждодневной жизни и не только имеющего, как мне кажется, значение в ней поворотного момента, но и обещающего серьёзные последствия в общем ходе литературных (следовательно, и не только литературных) дел: Солженицын („Один день“) одобрен Никитой Сергеевичем... Я даже... заплакал от радости,... но эта способность расплакаться в трезвом виде в данном случае была приятна самому».** На одиссее с публикацией в «Новом мире» солженицынской повести подробно останавливался в своих воспоминаниях сподвижник Твардовского по редакции журнала В. Я. Лакшин.***
А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», №7, 2000, с.131-133, 135-136; записи от 20.9, 21.9, 23.9 и 21.10.1962.
* Там же, с. 129; запись от 16.9.1962.
** В. Я. Лакшин. Открытая дверь. — М.: Моск, рабочий, 1989. С. 192-203.
9 Столь резкую смену вех в позиции органа ЦК КПСС, по сути представлявшую собою прямое указание Старой площади на отказ в награде, проанализировал в своей книге профессор Института русской и советской культуры имени Лотмана при Рурском университете в Бохуме Вольфрам Эггелинг.* О дискуссиях, развернувшихся на заседаниях Комитета по ленинским премиям вокруг кандидатуры Солженицына, рассказал, со слов Твардовского, присутствовавшего на них в качестве члена Комитета, В.Я. Лакшин. Коснувшись статьи в «Правде» от 11.4.1964, он подчеркнул, что Хрущёв «в ту пору находился в очередном путешествии и все дела в Москве вершил за него его заместитель Леонид Ильич Брежнев». Именно по его инициативе «Правде» было вменено в обязанность выступить с обзором читательской почты, в котором сделать акцент на письмах, авторы которых не приемлют повесть Солженицына».*** Сам Твардовский в своих дневниковых записях одним из главных высокопоставленных фигурантов, спровоцировавших смену вех, называл первого секретаря ЦК ВЛКСМ С.П. Павлова, сменившего в 1959 г. на этом посту В.Е. Семичастного — «героя» антипастернаковской истерии (см. док. 9.10). Павлов от своего имени направил в Комитет по ленинским премиям письмо, в котором заведомо лживо утверждал, будто Солженицын в 1945 г. был осуждён не по политическим статьям, а как уголовник. Запущенная очередным комсомольским вождём злонамеренная инсинуация послужила в дальнейшем отправным пунктом для распространения слухов о якобы имевшем место пособничестве Солженицына врагу, его участии в боях на стороне власовских войск и т.п.****
В. Эггелинг. Политика и культура при Хрущёве и Брежневе. — М.: АИРО-ХХ, 1999. С. 160-162.
* В. Я. Лакшин. Открытая дверь. — М.: Моск, рабочий, 1989. С. 209-212. *** Там же, с. 210-211.
**** А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», №9, 2002, с. 189, 198.
«Знамя», № 10, 2002, с. 190.
Там же, с. 268-306.
Ольга Ивинская, оказавшаяся в купе международного вагона поезда Ленин- град-Москва случайной попутчицей Мстислава Ростроповича, впоследствии вспоминала, как Ростропович, в то время приютивший на своей даче в Жуковке под Москвой бездомного Солженицына, рассказывал о реакции писателя на отказ Пастернака от премии: «Солженицын просто негодовал на позорное, трусливое его поведение, на это дурацкое письмо-отречение, которое позволил
себе Пастернак! „Их“ ведь не нужно бояться — покажешь, что боишься — и пропал!.. Нет! Александр Исаевич не жалкий интеллигент. Он действительно объявил войну за правду и сумел отстаивать её! Готов был действительно на смерть за неё!»*
* О. В. Ивинская. Годы с Борисом Пастернаком. В плену у времени. — М.: Либрис, 1992. С. 288.
Е.Б. Пастернак. Борис Пастернак. Биография. — М.: Цитадель, 1997. С. 704.
«А тут* — Мориак, царство ему небесное, затеял свою кампанию выхлопатывать мне Нобелевскую премию (см. также примечание 47 к главе 10). И опять у наших расстроилась вся игра: теперь высылать — получится в ответ Мориаку, глупо. А если премию дадут — за премию выгонять опять глупо».** В. Я. Лакшин в ноябре 1969 г. отметил в своём дневнике, что в то время в писательской среде циркулировали слухи, по которым Солженицын едва не получил Нобелевскую премию ещё в 1969 г. «Говорят, — свидетельствовал он, — Нобелевский литературный комитет проголосовал за присуждение ему премии. Шведская же академия при окончательном голосовании переменила кандидата. Во-первых, слишком много-де лауреатов русских. Во-вторых, не было бы ему от этого плохо в России. У нас же ждали и, как только выяснилось, что не дают, решили забить его до конца»,*** то есть изгнать из писательского союза. Что и было исполнено 4.11.1969.
* После исключения Солженицына из Союза писателей РСФСР 4.11.1969.
** Солженицын, с. 276.
*** «Дружба народов», №5, 2003, с. 186.
Солженицын, с. 629.
Правда, в пропаганде наметилось новое обстоятельство, не просматривавшееся в 1958 г., — большая сдержанность в собственно антинобелевской риторике. Клеймилась Шведская Академия за «организацию провокации», но не ставилось под сомнение самоценность понятия лауреата Нобелевской премии. Даже если обсуждение проходило за закрытыми дверьми и не предназначалось для обнародования. При рассмотрении на заседании политбюро 30.3.1972 возможности высылки из страны Солженицына председатель президиума Верховного Совета СССР Н.В. Подгорный, считая в тот момент эту акцию нецелесообразной, заявил, что «его не следует выдворять. Он лауреат Нобелевской премии, и это, конечно, буржуазная пропаганда использует против нас в полной мере».*
* Из публикаций рассекреченных рабочих записей заседаний политбюро, на которых обсуждалось «дело Солженицына»; цитируется по статье историка Р.А. Медведева «Сахаров и Солженицын» в журнале «Свободная мысль», №8, 2001, с. 69.
Вот один из примеров максималистской ангажированности Солженицына. Задумав подготовить сборник статей «Из-под глыб», задачей которого было бы требование политических свобод в Советском Союзе, он предложил академику Д.С. Лихачёву стать вместе с ним учредителем и одним из авторов этого сборника. Лихачёв уклонился от такого предложения, и Солженицын порвал с ним отношения.* Эту черту солженицынского характера, не терпевшего возражений даже со стороны единомышленника, зорко подметил поэт Давид Самойлов. После состоявшейся однажды их мимолётной встречи он так зафиксировал в «подённых записях» своё впечатление о нём: «Восхищаясь им, ещё раз уверился, что возможны обстоятельства, когда мы окажемся в разных станах». И, завершая свою мысль, далее констатировал: «Чем хуже будут обстоятельства, тем лучше будет Солженицын, тем значительнее его личность. Он —
человек воли и чести. Сочетание этих качеств, независимо от его воззрений, делает его первостепенной фигурой нашего времени».**
Из ответов дочери Д.С. Лихачёва Людмилы на вопросы ведущего радио «Россия» 6.11.1999.
* «Новый мир», № 1, 2004, с. 202-203.
18 Симптоматичны возникшие в 1973 г. разногласия между Солженицыным и Сахаровым. Тот упрекал последнего, что принятая им «форма — защиты не всего сразу „человечества" или „народа", а — каждого отдельного угнетаемого, была верно воспринята нашим обществом... как чудесное целебное у нас правдоискательство и человеколюбство. Но она же... была изнурительной, забравшей у Сахарова сил и здоровья непропорционально результатам (почти нолевым). И она же, благодаря бессчетности обращений за его подписью, начинала уже рябить, дробиться в сообщениях мировой прессы.. .»* В свою очередь, Сахаров отмечал, что при чтении публицистики Солженицына «я не могу не солидаризироваться мысленно с очень многим из того, что он пишет и говорит. Однако часто меня не удовлетворяет безаппеляционность суждений, отсутствие нюансов, недостаток терпимости к мнению других».** Впоследствии, при жизни в изгнании и по возвращении в Россию, Солженицын многократно делал заявления, которые критически воспринимались читателями и слушателями, включая тех, кто, подобно Сахарову, в основополагавших действиях писателя были несомненными его единомышленниками. Игнат Солженицын, в интервью корреспонденту газеты «Известия», коснувшись этой болевой точки, попытался осмыслить такие особенности словоизъявлений своего великого отца. Как сформулировал он, «высказывания и оценки моего отца пытаются „примерить" к эпизоду, к мгновению. Взгляд отца, его суждения шире, чем сиюминутность».*** Такой своеобразный образ мыслей, видимо, и объясняет преобладающее восприятие Солженицына, особенно за пределами его родины, скорее борцом-политиком, чем писателем, «инженером человеческих душ», как говаривали в советские времена. Показателем этого могут послужить результаты опроса, проведённого в 1976 г. среди старшеклассников американских школ. 19,5% опрошенных квалифицировали его как общественного деятеля, вызывающего наибольшее восхищение, что в три раза превысило число голосов, поданных за действовавшего президента Соединённых Штатов.****
Солженицын, с. 339.
* А.Д. Сахаров. Воспоминания в двух томах. Т. 1. — М.: Права человека, 1996. С. 582.
** «Известия», 22.5.2001, с. 8.
*** «Вопросы литературы», №2, 2003, с. 52.
А.Т. Твардовский. Рабочие тетради 60-х годов. «Знамя», № 10, 2002, с. 159.
«А оказалось: на собственные деньги, потративши свой уикенд, он частным образом поехал в Финляндию и оттуда послал».*
* Солженицын, с. 284.
«Этот мой необычный — нобелевский — вечер мы с несколькими близкими друзьями отметили так: в чердачной „таверне" Ростроповича* сидели за некрашеным древним столом с диковинными же бокалами, при нескольких канделябрах свечей, и время от времени слушали сообщения о нобелевском торжестве по разным станциям. Вот дошло до трансляции банкетных речей. Одну передачу смазала заглушка,** но такое впечатление, что моей последней фразы не было.*** Дождались повторения речи в последних известиях, — да, не было!»****
На даче Ростроповича в Жуковке под Москвой, где тогда жил Солженицын.
* В 1970 г., после вторжения советских войск в Чехословакию в 1968 г., возобновилось ранее прекратившееся глушение передач иностранных радиостанций на русском языке.
** См. примечание 1 к док. 11.7.
*** Солженицын, с. 284.
«Новый мир», № 10, 1971, с. 96-98.
«Он (Щёлоков — А.Б.) был известен как человек, близкий к Брежневу. Пользуясь его покровительством, он дозволял себе вмешиваться в вопросы, которые целиком находились в компетенции КГБ. Об этом можно судить по письму Щёлокова, адресованному Брежневу,... где министр внутренних дел обосновывал ненужность высылки Солженицына из России... Напомним, что Андропов был последовательным сторонником высылки Солженицына».*
* Р.Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1945-1991. Новосибирск, изд-во «Сибирский хронограф», 2000, с. 380-381.
«28 декабря в Переделкино, на даче Чуковских, где с осени был мой новый пустынный зимний приют, во время обычного дневного пережева под слушанье дневного Би-Би-Си, я неожиданно услышал, что в Париже вышел на русском языке первый том „Архипелага"».*
* Солженицын, с. 345.
Солженицын, с. 348. Во времена Брежнева насильственная высылка за рубеж стала одним из нередко использовавшихся методов борьбы с инакомыслием. Причём не всегда эту меру применяли по инициативе силовых органов. По воспоминаниям художника и скульптора Михаила Шемякина, творившего вне рамок официального искусства, по наводке Союза художников СССР в 1971 г. он был арестован, «и генерал госбезопасности предложил мне сделать выбор из трёх препозиций: психушка, места, далёкие от любимого города (Ленинграда — А.Б.), или я покидаю мою страну — бесшумно и навсегда». В завершение беседы с обозревателем газеты «Известия» Шемякин отметил, что «генерал, занимавшийся моим изгнанием,... сказал, что Союз художников не даст мне жить в России».*
* «Известия». 18.7.2001. с. 7.
Солженицын, с. 399.
Ещё один этап «уборки урожая» Солженицын осуществил во время нобелевского церемониала, демонстрируя свою специфическую индивидуальность. В шеренге лауреатов, шествовавших по сцене стокгольмского Концерт-холла к своим креслам, он подчёркнуто держал руки позади — по-арестантски. Как поведал в одном из выступлений по радио «Свобода» обозреватель Б.М. Парамонов,* он даже собирался надеть на церемонию свой лагерный бушлат. Жена чуть не валялась в ногах, уговаривая отказаться от дикой идеи. Но «бабочку» под фрак всё же не одел...
* В радиопередаче, состоявшейся 1.9.2002.
В «Гранд-отеле», как известно, останавливаются прибывающие на церемониал вручения премий нобелевские лауреаты и почётные гости Нобелевского фонда.
П.Е. Рубинин, референт академика П.Л. Капицы, которого тот взял с собой в Стокгольм на вручение премий 1978 г., рассказал автору о характерном для того времени эпизоде с воспроизведением записи выступления Солженицына
в 1974 г.* Исполнительный директор Нобелевского фонда барон Стиг Рамел, хорошо знакомый с ситуацией в Советском Союзе, предварительно спросил у Капицы, не смутит ли его демонстрация видеофильма с речью Солженицына, не возникнут ли дома, после возвращения, у него трудности в связи с этим. Пётр Леонидович, принципиально не подписывавший в Москве ни одного из коллективных заявлений по поводу Солженицына, ответил, что даже если такие проблемы возникнут, они его мало обеспокоят.
* См. док. 11.18.
«В мае 1969 года меня вызвал к себе Славский.* Он спросил меня, не буду ли я возражать, если меня переведут на постоянную работу в ФИАН (где в 1945—1948 годах начиналась моя научная работа). Я сказал, что буду очень рад... Я стал старшим научным сотрудником Теоретического отдела... При этом от меня явно не ждали никакой научной продукции — важно было прилично избавиться от меня на объекте».**
Министр среднего машиностроения СССР Е.П. Славский, которому подчинялся объект в Сарове; название министерства камуфлировало его истинную деятельность — руководство промышленностью по добыче и переработке уранового сырья для атомного производства.
* А.Д. Сахаров. Воспоминания в двух томах. Т. 1. — М.: Права человека, 1996. С. 413.
«Интервью Улле Стенхольму»: Сахаров. Т. 2. С. 449-456.
Круглая цифра подписантов, скорее всего, не случайна и представляла тот минимум, который установил для президиума Академии отдел науки ЦК КПСС. Академик А.М. Обухов, также оказавшийся среди подписавших и впоследствии казнивший себя за то, что «влип в неприятную историю», в первоначально подготовленном списке тех, кто должен был дать свою подпись, не числился. Но кого-то не смогли найти, и в последний момент перед отправкой документа в газету недостающую подпись взяли у него.* И уж совсем экзотичный способ отъёма подписи для коллективного письма, на этот раз против Солженицына, использовал СП СССР в отношении секретаря правления Союза К.М. Симонова (см. данную главу и примечание 5 к ней).
* Сб. «Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове». — М.: Практика, 1996. С. 791.
Член-корреспондент АН СССР В. И. Гольданский, в ответ на предложение написать в прессу письмо с критикой Сахарова, попросил дать возможность самому ознакомиться с его зарубежными публикациями, «чтобы точнее обосновать свою критику». Просьбу не выполнили, но и от настояний своих отказались.*
* Там же, с. 507.
Эти мысли были близки многим из академической среды. На рубеже 60-70-х годов, по-соседски, я был хорошо знаком с одним из сотрудников ФИАНа. В то время молодой доктор наук, теперь академик, уже тогда он говорил о правозащитной деятельности Сахарова с нескрываемым раздражением.
«Природа», №8, 1990, с. 87.
Солженицын с. 324.
Пользуясь утечками информации, пресса сообщала, что главным конкурентом Сахарова на премию мира 1975 г. был президент Финляндии Урхо Кекконен, получивший при итоговом тайном голосовании два голоса членов Нобелевского комитета при трёх, поданных за советского претендента.*
* «Известия», 12.9.2000, с. 4.
После сообщения об отказе Сахарову в выдаче выездной визы министр иностранных дел Норвегии пригласил советского посла в Осло и, выразив глубокое сожаление по этому поводу, просил пересмотреть это решение. В ответ посол заявил, что «считает подобное ходатайство вмешательством во внутренние дела Советского Союза».*
* «Русская мысль» (Париж), 27.11.1975, с. 2.
Побывать в Осло и быть принятым в Норвежском Нобелевском комитете мира, где состоялся обед в его честь, Сахарову пришлось только в конце июня 1989 г., за полгода до своей неожиданной смерти.*
* Сб. «Он между нами жил...», с. 309.
Математик Н.А. Дмитриев, коллега Сахарова по Сарову, вспоминая об их неоднократных спорах по политическим вопросам, писал, что «опираться на западные средства массовой информации, получать Нобелевскую премию мира, значит идти на определённое унижение...»* Пятнадцать лет спустя с подобными настроениями придётся столкнуться М.С. Горбачёву (см. док. 11.29).
* Там же, с. 279.
Например: D. MacFadyen. Joseph Brodsky and the Soviet Muse. Montreal, 2000.
Н.А. Якимчук. Как судили поэта. Дело И. Бродского. Ленинград, 1990, с. 31.
Гонения на Бродского — целиком на совести местных партфункционеров, прежде всего первого секретаря Ленинградского обкома КПСС архиреакционера В. С. Толстикова. Через четыре с половиной года после осуждения поэта Толстиков спровоцировал ещё один нашумевший идеологический скандал: на этот раз его жертвами стали ленинградские литературоведы. Л. К. Чуковская писала 30.10.1968 отцу по этому случаю: «Председательствовал сам Толстиков... Для заседания была подготовлена резолюция, где Орлову и его сотрудникам должен был быть дан только выговор. Но Толстикова это не удовлетворило, и он предложил всех выгнать. Сборник Орлова и предисловие Эткинда объявлены идеологической диверсией. Гумилёв трактуется как английский шпион (!!!). Одним словом, снова наступила ночь средневековья — надолго ли? Кто знает! И, как всегда, в Ленинграде страшнее всего.»* Составители журнальной публикации переписки между Корнеем Ивановичем и Лидией Корнеевной Е. Ц. Чуковская и Ж. О. Хавкина, комментируя это письмо, отметили, что Е.Г. Эткинд в «Записках незаговорщика», опубликованных в 1977 г. в Лондоне и переизданных в России в 2001 г., подробно остановился на упомянутой истории. В главе «Дело о фразе» он поведал, что в предисловии к составленному им тогда двухтомнику «Мастера стихотворного перевода» он, среди прочего, написал: «В советское время перевод достиг небывалого прежде уровня. Общественные причины этого процесса понятны. В известный период, в особенности между XVII и XX съездами, русские поэты, лишённые возможности выразить себя до конца в оригинальном творчестве, разговаривали с читателем языком Гёте, Орбелиани, Шекспира и Гюго». «Фраза, выделенная курсивом, — продолжили составители, — и была объявлена идеологической диверсией».**
* «Дружба народов», № 11, 2001, с. 185—186.
** Там же, с. 186.
Тому, что Бродский устроился сезонным рабочим в полевую геологическую партию, поспособствовала, по мнению проницательных исследователей советского общества времён хрущёвской оттепели Петра Вайля и Александра Гениев, охватившая тогдашнюю молодёжь эйфория романтики. То есть, можно
сказать, «по инерции — „как все"».* Показателен в этом отношении диалог Бродского с сотрудницей Всесоюзного геологического института в Ленинграде: «В этом году у нас три экспедиции: Кольская, Зауралье и Магадан. Куда бы вы хотели? — Абсолютно без разницы, — хмыкнул Иосиф и схватился за подбородок. — Вот как! А что вам больше нравится — картирование или поиски и разведка полезных ископа... — Один чёрт, — перебил Бродский, — лишь бы вон отсюда!»**
П.Л. Вайль, А. А. Генис. 60-е. Мир советского человека. — М.: Новое литерат. обозрение, 2001. С. 338.
* Л. Штерн. По месту жительства. Нью-Йорк, 1980, с. 55-56.
По воспоминаниям присутствовавшего на суде М.В. Ардова, суд отверг некоторые справки о гонорарах за переводы; в результате сумма подтверждаемых документами заработков оказалась мизерной. Это позволило судье подытожить, что взрослый человек не может прокормиться на такие деньги, и, следовательно, Бродский — тунеядец. В ответ Бродский заявил: «Я две недели сидел в милиции, и мне давали расписываться в том, что я съедал провизии в день на сорок копеек. Из этого следует, что взрослый человек может существовать на сумму гораздо меньшую, чем составляют мои гонорары».*
* «Новый мир», №5, 1994, с. 139.
«Нева», № 1, 2001, с. 179.
П.Г. Антокольский. Дневник. 1964-1968. С.-Петербург, изд-во «Пушкинский фонд», 2002, с. 15.
Якимчук, с. 23.
Запись Ахматовой от 16.9.1965: «Хоть бы Бродский приехал (в Комарове — А.Б)... Я рада, что осталась ему верна до конца (телефон Микояну), хотя гордиться этим решительно не стоит».*
* Записные книжки Анны Ахматовой (1958-1966). Torino, Einaudi editore, 1996, с. 669.
«11.7.64, Комарове. Пришёл Гитович и сказал, что 5 минут тому назад лондонское Бибиси объявило, что с Бродского снят приговор».*
* Там же, с. 472.
«А не отменили приговор вот почему — тогда в глупом положении было бы партийное руководство Ленинграда с Толстиковым во главе. Ведь Толстиков на партактиве позволял себе чёрт знает что говорить о Бродском...»*
* Якимчук, с. 27.
Поэт П.Г. Антокольский, упоминая в дневниковой записи от 19.9.1965 о ходивших слухах о возвращении Бродского в Ленинград и что главный редактор Гослитиздата А. И. Пузиков распорядился возобновить подготовку к публикации ряда его переводов, до того по требованию властей выброшенных из плана изданий, в заключение резюмировал: «Это, в свою очередь, по слухам, связано с неким разъярённым письмом Алексея Суркова на имя Брежнева, в котором он отказывается от каких-либо выездов за рубеж и представительств нашей державы, в которой, дескать, творятся такие безобразия, как дело Бродского».*
* П.Г. Антокольский. Дневник. 1964-1968. С.-Петербург, изд-во «Пушкинский фонд», 2002, с. 40.
К. И. Чуковский писал 20.9.1965 из Переделкино дочери в Ленинград: «Так как Бродского отпустили на волю из-за его „психической неполноценности" —
у его врагов всегда будет возможность посадить его в сумасшедший дом. Поэтому мнение его здешних друзей таково, что ему в Ленинграде очень опасно показываться, а ехать ему нужно в Тарусу* или в другой какой-нибудь околоток Москвы».** К счастью, опасения друзей не подтвердились; Бродский Ленинграда не покидал, за исключением недолгих отлучек.
Город к югу от Москвы, живописно раскинувшийся на берегах Оки. В Тарусе, в частности, долгое время жил (там же похоронен) К. Г. Паустовский; вокруг него сложился кружок собратьев по перу, что и имел в виду Чуковский, называя этот городок.
* «Дружба народов», № 11, 2001, с. 179.
Якимчук, с. 33-34.
«Знамя», №7, 2003, с. 157.
«Дружба народов», №3, 2001, с. 174.
Там же, с. 186.
«Свободная мысль», № 1, 2001, с. 121 — 122.
Избрание 11.3.1985 относительно молодого Горбачёва генеральным секретарём ЦК КПСС само по себе явилось сенсацией на фоне сложившегося за годы брежневского правления устойчивого господства геронтократии на вершинах власти. Этот судьбоносный выбор стал возможным прежде всего благодаря установившемуся ещё в 1984 г., после смерти Ю.В. Андропова и избрания на пост генерального секретаря престарелого и смертельно больного К. У. Черненко, взаимопониманию между 54-летним секретарём ЦК М.С. Горбачёвым и 75-летним министром иностранных дел СССР, членом политбюро А. А. Громыко. Основополагающую роль в этом сближении сыграли три директора академических институтов: сын Громыко — Анатолий Андреевич, директор Института Африки, Е.М. Примаков из Института востоковедения и А.Н. Яковлев из Института мировой экономики и международных отношений, а также заместитель председателя КГБ СССР В. А. Крючков. «Пожалуй, — резюмировал авторитетный архивист и исследователь Р. Г. Пихоя, — это был единственный случай в истории советской Академии наук, когда трём директорам институтов пришлось непосредственно повлиять на политическое развитие страны».*
* Р.Г. Пихоя. Советский Союз: история власти. 1947-1991. Новосибирск, изд-во «Сибирский хронограф», 2000, с. 402.
А.С. Черняев. Шесть лет с Горбачёвым. Из дневниковых записей. — М.: Прогресс-Культура, 1993. С. 384.
Понятие «близкого расстояния» в данном случае является, конечно, весьма расплывчатым. В подтверждение сказанному позволительно привести заимствованный из повседневной жизни грустный пример, в котором оказался задействованным безусловно уважаемый человек. Через 11 лет после присуждения Горбачёву награды и в преддверии празднеств, организованных в Стокгольме и Осло в честь столетия вручения первых нобелевских премий, руководитель телеканала ТВ-6 Евгений Киселёв попытался организовать в прямом эфире 6 октября 2001 года встречу с двумя лауреатами, Жоресом Алфёровым и Михаилом Горбачёвым, и директором Нобелевского фонда Микаелем Сульманом. Темой планировавшейся беседы должна была стать оценка места нобелевского движения в истории XX столетия. Несмотря на занятость, Сульман высказал согласие на приезд в Москву, но в итоге был вынужден отменить визит. Как поведал он автору, сделано это было после того, как он узнал, что Алфёров отказался сесть за один стол с лауреатом премии мира. Впрочем, отказ от встречи
с Горбачёвым со стороны лауреата премии по физике был вполне логичен. В тот момент, когда Киселёв договаривался о намеченном проекте с Сульманом, в редакции «Литературной газеты» лежала большая статья Алфёрова, предназначенная для газетной рубрики «Десять лет, которые потрясли...»* В статье, опубликованной за несколько дней до планировавшейся даты телевизионной встречи, её автор повторил неоднократно муссировавшуюся версию, теперь уже выдавая её от себя, что если бы путчисты «удержали власть, Михаил Сергеевич вернулся бы из Фороса и возглавил страну». Притом нобелевский лауреат не заметил собственной оплошности, дезавуировавшей его высказывание: тремя десятками строк выше он, в связи с другим сюжетом, напомнил читателю расхожую максиму, что «история не знает сослагательного наклонения».**
Добавим к сказанному, что подобные высказывания Жореса Ивановича в немалой степени завязаны на законной боли по поводу сегодняшних трудностей российской фундаментальной науки, бюджетное финансирование которой, мягко говоря, желает лучшего. Притом напрямую связывая существующую ситуацию с перестроечной романтикой времён Горбачёва. Хотя, пребывая в советских временах, он отлично понимал органичную неспособность существовавшей командно-административной системы к самовыживанию и самосовершенствованию. Откликаясь в 1994 г. на столетний юбилей П.Л. Капицы и вспоминая о его «блестящих административных способностях», проявившихся в период руководства им в середине 40-х гг. промышленным объединением Главкислород, Алфёров честно констатировал, что эти сугубо индивидуальные качества Петру Леонидовичу удавалось демонстрировать в условиях «экономической системы, которая практически не работает»...***
Под этой рубрикой газета публиковала материалы, связанные с 10-летием событий 1991 г. — попыткой путча в августе и последовавшим развалом СССР в декабре.
* «Литературная газета», №39, 2001, с. 3.
** «Вестник РАН», 64, №6, 1994, с. 513.
А.Е. Бовин. XX век как жизнь. — М.: Захаров, 2003. С. 513.
В этом отношении близорукость в своих суждениях продемонстрировал норвежский физик Кристоффер Иоттеруд, который противопоставил премию, присуждённую Горбачёву, премии Сахарова, заявив: «Достойно сожаления, что Комитет по нобелевским премиям мира не всегда следует этому высокому стандарту. От последнего лауреата, как ни печально, Комитет не потребовал уважения прав человека. Поэтому присуждение Нобелевской премии мира за 1990 г. Горбачёву вызвало столько споров».* Физик, к сожалению, не сумел разглядеть принципиально разные стартовые позиции обоих лауреатов при принятии решений — положение правозащитника, руководствующегося велениями собственной совести, и ситуацию руководителя страны, три четверти века просуществовавшей не под эгидой закона, а в условиях главенства «политической целесообразности».
* Сб. «Он между нами жил...», с. 308; из выступления на Международной сахаровской конференции по физике в Москве 22.5.1991.
Документ 11.1
А. И. Солженицын в мечтаниях о Нобелевской премии.
...К так как и учёные наши не больно часто те заморские премии получали, то у нас почти и не поминали их, до пастернаковской бури
мало кто и знал о существовании таких. Я узнал, не помню, от кого-то в лагерях. И сразу определил, в духе нашей страны, вполне политически: вот это — то, что нужно мне для будущего моего Прорыва...
И в 1958, рязанским учителем, как же я позавидовал Пастернаку: вот с кем удался задуманный мною жребий! Вот он-то и выполнит это! — сейчас поедет, да как скажет речь, да как напечатает своё остальное, тайное, что невозможно было рискнуть, живя здесь! Ясно, что поездка его — не на три дня. Ясно, что назад его не пустят, да ведь он тем временем весь мир изменит и нас изменит — и воротится, но триумфатором!
После лагерной выучки я, искренно, ожидать был не способен, чтобы Пастернак избрал иной образ действий, имел цель иную. Я мерил его своими целями, своими мерками, и корчился от стыда за него, как за себя: как же можно было испугаться какой-то газетной брани, как же можно было ослабеть перед угрозой высылки, и униженно просить правительство, и бормотать о своих «ошибках и заблуждениях», «собственной вине», вложенной в роман, — от собственных мыслей, от своего духа отрекаться — только чтоб не выслали?? И «славное настоящее», и «гордость за то время, в которое живу», и, конечно, «светлая вера в общее будущее», — и это не в провинциальном университете профессора секут, но — на весь мир наш нобелевский лауреат? Не-ет, мы безнадёжны!... Нет, если позван на бой, да ещё в таких превосходных обстоятельствах, — иди и служи России! Жестоко-упречно я осуждал его, не находя оправданий. Перевеса привязанностей над долгом я и с юности простить и понять не мог, а тем более озверелым зэком...
Тем ясней я понимал, задумывал у будущего: мне эту премию надо! Как ступень в позиции, в битве! И чем раньше получу, твёрже стану, тем крепче ударю! Вот уж поступлю тогда во всём обратно Пастернаку: твёрдо приму, твёрдо поеду, произнесу твердейшую речь. Значит, обратную дорогу закроют. Зато: всё напечатаю! всё выговорю! весь заряд, накопленный от лубянских боксов через степлаговские зимние разводы, за всех удушенных, расстрелянных, изголоданных и замёрзших! Дотянуть до нобелевской трибуны — и грянуть! За всё-то доля изгнанника — не слишком дорогая цена...
Однако «Иван Денисович»... не много приблизил меня к Нобелевской. Просто уж по задумке, смешивая замысел с предчувствием, я почему-то верил и ждал её, как неизбежности. Хотя Пастернак своим отречением, а затем и скорой смертью закрывал дорогу следующему лауреату прийти из России: как же можно давать премию русским, если она убивает их?..
А. И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом. — М.: Согласие, 1996; из раздела «Третье дополнение. Декабрь, 1973», с. 269-271.
Документ 11.2
Председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Ю.В. Андропов в ЦК КПСС, от 8.7.1970.
По полученным Комитетом госбезопасности данным на Западе проводится кампания за присуждение А. Солженицыну Нобелевской премии. В частности, французское общество «Искусство и прогресс» в июне 1970 года направило в адреса более тридцати советских писателей письма с просьбой поддержать это предложение. Об обществе «Искусство и прогресс» известно, что его представители в последнее время предпринимали попытки установить связь с некоторыми антиобщественными элементами в Москве, в частности с П.Я. Якиром. Комитетом госбезопасности приняты меры к предотвращению массовой засылки указанного документа на территорию нашей страны.
Сообщается в порядке информации. Экземпляр письма прилагается.
РГАНИ, фонд 5, опись 62, ед. хр. 84, л. 116.
Приложение: письмо генерального секретаря Общества «Искусство и прогресс» Терезы Баскэн, Париж, 3.6.1970; направлено в адрес 30 советских писателей.1
Вам, конечно, известно имя Александра Исаевича Солженицына. Большинство писателей, специалистов и литературных критиков как в западных странах, так и в СССР считают его уже сегодня одним из самых выдающихся русских писателей. Солженицын — автор, пользующийся огромным успехом среди читателей всего мира. В 1969 году он был удостоен во Франции «Премии наилучшего иностранного романа». Солженицын продолжает наилучшие традиции русской литературы. В романах «Один день Ивана Денисовича», «Раковый корпус», «В круге первом», в «Матренином дворе»,2 «Крохотках» и других рассказах и пьесах он концентрируется на том, что в человеке есть человеческого, на проблемах глубины, гуманности, справедливости. Его произведения очень художественно и точно отражают духовный облик русского народа. Его стиль — своеобразный и живой, достоин самых выдающихся прозаиков нашего времени. Творчество Солженицына заслуживает всемирного признания — Нобелевской премии по литературе.
Шведская Академия доброжелательно отозвалась на наше предложение и сообщила, что кандидаты могут быть выставлены членами академий всех стран, при поддержке писателей и деятелей науки, искусства и культуры этих стран. В связи с этим, в ответ на наше воззвание, мы уже получили несколько десятков подписей видных французских писателей, академиков и представителей прогрессивной интеллигенции, безоговорочно поддержавших кандидатуру Солженицына... Обращаясь к советским писателям, многие из которых уже выступали в поддержку А. Солженицына, мы просим их поддержать нашу инициативу и присоединить свой голос к голосам выдающихся представителей французской интеллигенции, распространяя мысль о выдаче Нобелевской премии Солженицыну
в литературных и интеллектуальных кругах всего мира, высказывая её на собраниях и в частных разговорах, подавая индивидуальные и групповые прошения в соответствующие инстанции.. .3
Там же, л. 117, с оборотом.
Машинописный текст подлинника письма — на русском языке. Напечатан на бланке Общества: «Arts et Progres. 37, av. Eugene Adam (78). Maisons-Laffitte. Assocciation regie par la loi Juillet. 1901-».
Рассказ «Матренин двор» — второе, после «Одного дня Ивана Денисовича», произведение Солженицына, опубликованное в СССР. В связи с его появлением Чуковская отметила в своём дневнике о ходивших слухах, будто Шолохов собирается в феврале 1963 г. «громить» рассказ. Ахматова так отозвалась на эти слухи: «Отлично. Этим он окончательно прикончит себя!»*
* Л. К. Чуковская. Записки об Анне Ахматовой. Т. 3. — М.: Согласие, 1997. С. 36.
Экземпляр письма, полученный писателем С. В. Михалковым, приложен к тексту постановления секретариата ЦК КПСС от 8.10.1970 (протокол 111, пункт 10с) следующего содержания: «Поручить Отделу культуры ЦК КПСС подготовить необходимые материалы по данному вопросу в соответствии с обменом мнениями на заседании секретариата ЦК».* Здесь же — ответное письмо Михалкова от 7.7.1970: «Мадам. Вы просите меня.. .поделиться с Вами своими соображениями по поводу Вашей инициативы выдвижения кандидатуры А. Солженицына на соискание Нобелевской премии. Лично я считаю эту инициативу ничем иным как очередной провокацией, направленной против советской литературы и ничего общего не имеющей с подлинной заботой о развитии литературы».**
РГАНИ, фонд 4, опись 20, ед. хр. 770, л. 71; опубликовано в журнале «Исторический архив», № 1, 1992, с. 147.
* Опубликовано там же, с. 158.
Документ 11.3
Заведующий отделом культуры ЦК КПСС В. Ф. Шауро в ЦК КПСС, от 1.10.1970.
В июле с.г. ряд французских деятелей из ассоциации «Искусство и прогресс» (писатель Арман Лану, кинорежиссёр Рене Клер, социолог Раймон Арон и др., всего около 50 чел.) выдвинули кандидатуру А. Солженицына на соискание Нобелевской премии за 1970 г.1
Организаторы этого выдвижения разослали письма многим деятелям литературы и искусства разных стран, в том числе и в СССР, с просьбой поддержать кандидатуру А. Солженицына... Секретари Союза писателей СССР т.т. Марков, Воронков, председатель правления АПН2 т. Удальцов, представители некоторых других организаций высказывают ряд предложений, осуществление которых могло бы не допустить присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии. Предполагается осуществить следующие меры...
использовать поездку во Францию директора Института мировой литературы им. Горького т. Сучкова Б. Л. для личных контактов с видными
французскими литераторами и разъяснения им позиции СП СССР по вопросу о творчестве и общественном поведении А. Солженицына;
может быть, следовало бы поручить совпослу в Швеции срочно выяснить и дать подробную информацию о ситуации в Нобелевском комитете, в связи с выдвижением А. Солженицына, и высказать свои предложения;
в случае необходимости можно было бы также поручить совпослу в Швеции сделать устное неофициальное представление шведским властям, отметив, что советская общественность рассматривает намерения Комитета присудить премию А. Солженицыну как недружественный акт, могущий затруднить развитие культурных связей между писателями наших стран;
через совпосла во Франции обратиться к нашим друзьям с просьбой принять возможные меры для нейтрализации пропагандистской кампании в поддержку А. Солженицына среди части французской интеллигенции.
Вместе с тем имеются и другие мнения. Например, зам. министра иностранных дел СССР т. Козырев, секретарь Союза писателей СССР т. Полевой считают, что в данной ситуации выступления в советской печати и демарши по государственной линии вряд ли окажут какое-либо влияние на Нобелевский комитет. По их мнению, выступления советской печати будут уместны лишь в том случае, если Комитет вынесет решение о присуждении премии А. Солженицыну. Представитель КГБ при Совете министров СССР (т. Бобков) разделяет это мнение, но считает, что в советской печати мог бы появиться фельетон, высмеивающий определённые круги на Западе, которые заинтересованы в организации этой провокации. . .3
Записи на первом листе документа: «Ознакомить секретарей ЦК КПСС. П. Демичев» и «Обменяться мнениями на Секретариате ЦК. М. Суслов».
РГАНИ, фонд 4, опись 20, ед. хр. 770, л. 72-87; опубликовано в журнале «Исторический архив», № 1, 1992, с. 147-149.
См. док. 11.2.
Агентство печати «Новости».
По записке заведующего отделом культуры ЦК КПСС В.Ф. Шауро принимается постановление секретариата ЦК КПСС от 8.10.1970 (протокол 111, пункт 10) следующего содержания: «Поручить Отделу культуры ЦК КПСС подготовить необходимые материалы по данному вопросу в соответствии с обменом мнениями на заседании Секретариата ЦК».
Документ 11.4
«О мерах в связи с провокационным актом присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии 1970 года в области литературы»; записка отдела культуры и отдела пропаганды ЦК КПСС в секретариат ЦК КПСС, от 9.10.1970.
8 октября с.г. Нобелевский комитет (г. Стокгольм, Швеция) присудил премию 1970 года в области литературы А. Солженицыну с формулировкой: «За ту этическую силу, с которой он развивает бесценные традиции русской литературы». Как известно, кандидатура Солженицына выдвигалась на эту премию и в прошлые годы.
Сочинения и поведение А. Солженицына давно уже используются буржуазной пропагандой в антисоветских целях. Присуждение ему Нобелевской премии рассчитано на дальнейшее усиление этой кампании. Полагали бы целесообразным:
Опубликовать в советской печати (газеты «Известия», «Труд», «Комсомольская правда», «Литературная газета») краткое сообщение секретариата правления Союза писателей СССР с разъяснением того, что данная акция Нобелевского комитета носит нс литературный, а политический характер. Сообщение секретариата правления СП СССР может быть сделано в форме ответа на вопрос корреспондента «Известий» (прилагается).
В «Литературной газете» опубликовать памфлет, раскрывающий существо политических спекуляций вокруг имени и творчества Солженицына на Западе.
Поручить Государственному комитету Совета Министров СССР по телевидению и радиовещанию (т. Лапин) и АПН4 (т. Удальцов) в связи с решением Нобелевского комитета подготовить и распространить по соответствующим каналам на зарубежные страны необходимые пропагандистские материалы.
Проинформировать руководителей местных партийных организаций (в устной форме) о провокационном характере присуждения А. Солженицыну Нобелевской премии.
РГАНИ, фонд 4, опись 20, ед. хр.781, л. 2-3; опубликовано в журнале «Исторический архив», № 1, 1992, с. 150.
«Литературная газета», 14.10.1970; заметка под названием «К вопросу о приоритете».
Агентство печати «Новости».
Документ 11.5
Председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Ю. В. Андропов в ЦК КПСС, от 10.10.1970.
По поступившим в Комитет госбезопасности данным, сообщение о присуждении Солженицыну 8 октября 1970 года Нобелевской премии заметно оживило активность в Москве иностранных корреспондентов и вызвало ряд поздравительных телеграмм и писем в его адрес. Корреспондент норвежской газеты «Афтенпостен» Хегге связался с Солженицыным и получил от него следующее заявление: «Я признателен за награждение и принимаю эту награду. Я намереваюсь поехать и лично получить сё, как полагается по традиции, если это только будет зависеть от меня. Я здоров, и путешествие будет невредным для здоровья».
В кругах советской интеллигенции решение Нобелевского комитета воспринято в основном неодобрительно. Многие писатели, кинематографисты, художники, деятели театра, композиторы считают присуждение Солженицыну премии очередной антисоветской акцией и обсуждают вопрос, как на неё следует реагировать... Отдельные представители интеллигенции выразили положительное отношение к факту присуждения Солженицыну Нобелевской премии. Академик А. Колмогоров: «Солженицыну присудили Нобелевскую премию за 1970 год. Хорошо, что дали; он этого заслуживает. Интересно, пустят ли Солженицына за границу получить эту премию?» Литературный критик, сотрудник «Нового мира» Л. Левицкий: «Это наш большой праздник, ведь Солженицына впервые открыл и напечатал „Новый мир“. Заслуженная награда».
По поводу получения премии сам Солженицын заявляет, что он выедет в Швецию лишь в случае, если ему будет гарантирована обратная въездная виза. Сообщается в порядке информации.
РГАНИ, фонд 5, опись 62, ед. хр. 84, л. 163—165; опубликовано в журнале «Исторический архив», № 1, 1992, с. 150—151.
писи под коллективным письмом с осуждением Солженицына. Чуковский знал о «мероприятии» и «между делом следил за передвижением этой группы... Мы продолжали свои занятия, но в какой-то момент Чуковский мне сказал: „Таня, сейчас что бы ни произошло, что бы вы от меня ни услышали, нисколько не удивляйтесь...“» Буквально через три минуты внизу послышался звонок, и домашняя работница открыла дверь. В этот момент Чуковский выскочил на лестницу и страшным голосом завопил: «Какая сволочь меня разбудила?! Я не спал всю ночь! Я только что задремал!.. Гнать в шею! Гнать в шею! Всех гнать в шею!..» Было слышно, как хлопнула входная дверь, и незадачливые сборщики подписей в смущении удалились. А Корней Иванович преспокойно уселся в своё кресло за столом и сказал: «Итак, на чём мы остановились?»*
* «Новый мир», №6, 1999, с. 134-135.
Документ 11.6
А. И. Солженицын в Шведскую Академию, от 27.11.1970.
В телеграмме на имя секретаря Академии я уже выражал1 и теперь повторно выражаю благодарность за честь, оказанную мне присуждением Нобелевской премии... В той же телеграмме я выразил намерение принять Ваше приглашение приехать в Стокгольм, хотя и представлял ожидающую меня, принятую в нашей стране при всякой заграничной поездке, унизительную процедуру заполнения специальных анкет, получения характеристик от партийных организаций — даже для беспартийного, и инструктажей о поведении. Однако за минувшие недели враждебное отношение к моей премии, проявленное в отечественной прессе, и по- прежнему преследуемое состояние моих книг (за их чтение увольняют с работы, исключают из институтов) заставляют предположить, что моя поездка в Стокгольм будет использована для того, чтобы отсечь меня от родной земли, попросту преградить мне возврат домой../
Взвесив всё вышесказанное и пользуясь Вашим любезным разъяснением, что личный приезд на церемонию нс является обязательным условием получения премии, я предпочёл бы в настоящее время нс подавать ходатайства о поездке в Стокгольм. Нобелевский диплом и медаль я мог бы, если такая форма окажется для Вас приемлемой, получить в Москве от Ваших представителей в обоюдо удобный для Вас и меня срок. Как предусмотрено уставом Нобелевского фонда, в течение полугода я готов прочесть или представить письменно Нобелевскую лекцию.
А. И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом, с. 632.
«...давая ответную телеграмму Шведской Академии: „Рассматриваю Нобелевскую премию как дань русской — (уж не советской, разумеется) — литературе и нашей трудной истории"».. Г
* Там же, с. 278.
«Наши очень ждали моего отъезда, подстерегали его!.. Достоверно потом узнал: было подготовлено постановление, что я лишаюсь гражданства СССР. Только оставалось — меня через границу перекатить».*
* Там же, с. 280.
Документ 11.7
Текст краткого приветственного слова А.И. Солженицына для зачтения в его отсутствие на Нобелевском банкете в Голубом зале стокгольмской Ратуши вечером 10.12.1970.
Ваше величество! Дамы и господа! Я надеюсь, моё невольное отсутствие нс омрачит полноты сегодняшнего церемониала. В череде коротких приветственных слов ожидается и моё. Ещё менее я хотел бы, чтобы моё слово омрачило торжество. Однако нс могу пройти мимо той знаменательной случайности, что день вручения Нобелевских премий совпадает с Днём Прав человека. Нобелевским лауреатам нельзя не ощутить ответственности перед этим совпадением. Всем собравшимся в стокгольмской Ратуше нельзя не увидеть здесь символа. Так, за этим пиршественным столом не забудем, что сегодня политзаключённые держат голодовку в отстаивании своих умалённых или вовсе растоптанных прав.1
Там же, с. 633.
Последнюю фразу при зачтении на Нобелевском банкете организаторы церемониала предпочли опустить. Как впоследствии писал Солженицын, «то ли — церемониала стеснялись, то ли, говорят, опасались за меня (Они ведь все меня жалеют. Как сказал шведский академик Лундквист, коммунист, ленинский лауреат:* „Солженицыну будет вредна Нобелевская премия. Такие писатели, как он, привыкли и должны жить в нищете“)».**
* Лауреат международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» 1952 г.; в 1956 г. премия переименована в Ленинскую.** А.И. Солженицын. «Бодался телёнок с дубом», с. 284.
Документ 11.8
А. И. Солженицын постоянному секретарю Шведской Академии К. Р. Гирову и исполнительному директору Нобелевского фонда Н.К. Столе, от 22.10.1971.
...Действительно, в прошлом году посол г. Ярринг в числе других вариантов предпочёл передать мне нобелевский диплом и медаль в шведском посольстве в Москве. Уже поняв к моменту нашей с ним беседы, что я нс смогу выехать в Стокгольм, я хотел принять именно этот предложенный мне вариант, понимая так, что вручение будет происходить открыто, при каком-то числе собравшихся, и я смогу прочесть перед ними свою Нобелевскую лекцию. Однако посол Ярринг категорически возразил мне, что вручение может быть только конфиденциальным, «вот как сейчас, в кабинете».1 Согласиться на такое предложение мне казалось унизительным для самой Нобелевской премии; как будто она есть что-то порочное, что надо скрывать от людей. Как я понимаю, вручение нобелевских премий потому и происходит публично, что церемония эта содержит в себе общественный смысл.
Когда я писал Вам 27.И.70,2 что готов принять нобелевские знаки и в Москве, я подразумевал именно такое естественное истолкование. С тех пор ни моё положение, ни моя точка зрения нс изменились. И в нынешнем году, как и в прошлом, я готов получить нобелевские знаки в Москве, но, разумеется, нс конфиденциально. Если же, как и в прошлом году, такое вручение будет сочтено нежелательным или неудобным, я вновь буду просить Вас оставить мои нобелевские знаки для дальнейшего хранения в Нобелевском фонде, тем более что это не противоречит Вашим правилам... В этом случае я вместе с Вами буду сохранять терпеливую надежду, что в каком-то году обстоятельства станут, наконец, благоприятны для моего участия в традиционной нобелевской церемонии в Стокгольме.3 Лично Вам обоим я приношу свои глубокие извинения, что невольно послужил причиной излишних беспокойств и забот, которых Вы не испытывали с большинством моих предшественников.
Там же, с. 637.
— .. .А диплом и медаль? Нельзя ли устроить приём в вашем посольстве?
— Невозможно. Так никогда не было.
— Но ведь и такого случая, как со мной, никогда не было. Не загадывайте, господин Ярринг, пусть подумает Академия.*
Уверенно отвечает Ярринг: или по почте или вручим вам в кабинете, как сейчас, без присутствующих».**
* Солженицын в данном случае не воспринимает главного. На месте Яр- ринга аналогичное решение принял бы любой посол любого другого государства. Проведение в здании иностранного посольства публичного противоправительственного мероприятия даже в самом что ни на есть либеральном государстве неизбежно завершилось бы требованием о немедленном отзыве посла из страны пребывания и более чем вероятным крахом на родине его дипломатической карьеры.
** Солженицын. Бодался телёнок с дубом, с. 282.
См. док. 11.6.
Нобелевская премия была вручена в Стокгольме Солженицыну 10.12.1974, после его насильственной высылки из СССР в феврале того же года.
Документ 11.9
Постоянный секретарь Шведской Академии К. Р. Гиров А. И. Солженицыну, от 22.11.1971.
Нильс Столе и я встретились теперь с Гуннаром Яррингом. Наша беседа ни к чему новому ни привела, но мы едва ли ожидали положительных результатов. Приходится констатировать, что в посольстве нет подходящего помещения для публичной лекции и что Академия в данное время лишена возможности устроить такое помещение в другом месте в Москве. Но нам придётся вооружиться терпением, как Вы пишете, в надежде, что обстоятельства позволят нам позже осуществить желания, от которых сейчас приходится отказаться. Знаки почёта всё ещё остаются
здесь. Но я, естественно, всегда готов поехать в Москву, чтобы передать Вам в достойных формах нобелевский диплом и медаль в посольстве или в любом другом удобном для Вас месте, по мере возможности. В этом случае я, может быть, мог бы взять с собой копию Вашей лекции, чтобы она могла быть опубликована в «Les prix Nobel»1 в ожидании случая, когда вы могли бы прочитать сё. Это только предложение, о котором я хотел бы упомянуть/
Там же, с. 637-638.
Нобелевская лекция Солженицына опубликована в ежегоднике Нобелевского фонда «Les prix Nobel» за 1974 г., когда она была им произнесена в Стокгольме.
Попытки Солженицына добиться публичной церемонии передачи ему диплома и золотой медали лауреата Нобелевской премии именно в Москве секрета для охранных служб не составляли. 16.11.1971, за подписями председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова и министра иностранных дел СССР А. А. Громыко, в ЦК КПСС была направлена записка с информацией по этому вопросу. Через три дня, 19.11.1971, состоялось постановление политбюро ЦК КПСС (протокол 26, пункт 44), которым был утверждён подготовленный МИД СССР проект указаний советскому послу в Стокгольме. Ему предлагалось незамедлительно встретиться с министром иностранных дел Швеции и заявить ему, что организация вручения знаков нобелевского лауреата в здании московского посольства будет рассматриваться здесь «как недружественный акт в отношении Советского Союза, наносящий ущерб отношениям между нашими странами». Одновременно напоминалось, как МИД Швеции 1.12.1970 заверил советскую сторону в том, что «вмешательство шведского правительства в дела, связанные с присуждением Нобелевской премии, исключено».* По всей вероятности, направляя своё письмо (док. 11.9) три дня спустя после утверждения на политбюро проекта указаний послу в Стокгольме, Гиров уже был проинформирован о получении из Москвы официального предостережения.
* Кремлёвский самосуд. Сборник документов. Составители А. В. Коротков и др. - М.: РОССПЭН, 1994. С. 175-177.
Документ 11.10
А. И. Солженицын постоянному секретарю Шведской Академии К.Р. Гирову, от 4.12.1971.
Четыре последних Ваших писем (от 7 и 14 октября, 9 и 22 ноября)1 всё более проясняют, посильно ли вручать мне нобелевские знаки в Москве, в достойной, как Вы пишете, обстановке... Я высоко и даже сердечно ценю высказанное Вами непреклонное намерение приехать в Москву лично, во всякое время и при любых обстоятельствах, для того, чтобы это вручение состоялось. Я искренне благодарен Вам за это решение и, откровенно говоря, считаю, что оно, как луч, проходит сквозь эту препятственную ситуацию... Но тут я... вспоминаю Ваши слова, что Шведская Академия и Нобелевский фонд в своей деятельности и в своих решениях независимы и неприкосновенны, и этому факту могла бы нанести даже и ущерб официальная церемония, организованная «как бы» шведским государством.2 Очень понимая и разделяя это Ваше чувство, с другой же стороны нс зная
Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не воспринятые обществом 777 в Москве такой общественной или кооперативной организации, которая согласилась бы предоставить нам помещение для искомой цели, я осмелюсь предложить Вам иной вариант: совершить всю церемонию в Москве на частной квартире, а именно — по адресу, по которому Вы посылаете мне письма.3 Квартира эта, правда, никак нс просторнее шведского посольства, но 40-50 человек разместятся, по русским понятиям, вполне свободно. Церемония может несколько потерять в официальности, зато выиграть в домашней теплоте... Я нс знаю нобелевских анналов, но предполагаю, что уже и в прошлом мог быть случай, когда нобелевский лауреат оказывался прикованным к месту — ну, например, болезнью — и представитель фонда или Академии выезжал и вручал ему премию прямо на дому? А если все варианты окажутся нам с Вами преграждёнными? Что ж, тогда подчинимся судьбе: пусть мои нобелевские знаки продолжают и дальше храниться в Нобелевском фонде, и когда-нибудь, даже после моей смерти, Ваши преемники с пониманием вручат эти знаки моему сыну?...
Там же, с. 638-639.
Письма Гирова от 7 и 14.10 и 9.11.1971 Солженицын не публикует; письмо от 22.11.1971 - см. док. 11.9.
То есть проведение публичной церемонии в здании посольства Швеции в СССР, на чём ранее настаивал Солженицын. Приводимый аргумент Шведская Академия предложила, чтобы помочь обеим сторонам выйти из создавшегося щекотливого положения с использованием здания посольства для проведения недопустимой правилами дипломатического этикета публичной политической акции.
В квартире жены лауреата Н. Д. Светловой.
Документ 11.11
Председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Ю.В. Андропов в ЦК КПСС, от 4.4.1972.
I
Направляется перевод сообщения московского корреспондента газеты «Вашингтон пост» Роберта Кайзера о его встрече с Солженицыным.
В левом верхнем углу запись: «т. Демичеву». В правом нижнем углу визирующие подписи А.Н. Яковлева, Г.Л. Смирнова и В.А. Медведева и дата 25.4.1972.
РГАНИ, фонд 5, опись 64, ед. хр. 135, л. 29.1
Письмо Андропова предваряется бланковым листом Отдела культуры ЦК КПСС (л. 28) с записью от руки: «т. Шауро В.Ф., Яковлеву А.Н. 4.IV»; подписи нет, но скорее всего запись сделана секретарём ЦК КПСС П.Н. Демичевым, кому направлялся документ.
II
Роберт Кайзер. «Вашингтон пост».1
Москва. Александр И. Солженицын, писатель, лауреат Нобелевской премии, обвинил советские власти в создании тщательно разработанного плана, направленного... на то, чтобы «задушить меня». Делая своё первое публичное за последние 10 лет заявление, Солженицын сказал, что он, начиная с 1965 года, систематически подвергается клевете со стороны официальной пропаганды, нацеленной на то, чтобы выгнать, по его словам, «меня из общества или из страны, бросить меня в ров, или сослать в Сибирь, или заставить раствориться в чужом тумане»...
Солженицын сделал это заявление во время четырёхчасовой беседы, состоявшейся... в московской квартире, за 10 дней до того, как он надеется получить медаль нобелевского лауреата во время небольшой церемонии.. .2 Он отказался отвечать на вопросы, которые считает политическими... Его 32-летняя жена Наталья внесла значительный вклад в обсуждение того, как отвечать на различные вопросы... Он просил, чтобы его высказывания нс печатали 1 апреля, опасаясь, что их могут принять за розыгрыш... Одинокая позиция Солженицына в советском обществе, подчёркнутая его решением высказываться подобным образом, также была предметом его рассуждений. «Им никогда нс приходит в голову, — говорил он о „тех, кто направляет кампанию против меня," — что „писатель, думающий отлично от большинства членов общества, является положительным явлением для этого общества, а не позором"». Такие мысли, очевидно, всё-таки приходят в голову некоторым русским. На прошлой неделе, когда Солженицын появился на концерте своего друга виолончелиста Мстислава Ростроповича,3 улыбающиеся люди окружили его и просили автограф.
Он объявил, что гонорары, которые ему причитаются на Западе, — значительно больше миллиона долларов, — будут потрачены на «общее благополучие моей страны», в соответствии с завещанием, которое он составил.4 Он сказал, что ещё не знает, как это могло бы быть организовано, но надеется, что в будущем это станет возможным. Солженицын сказал, что он и его семья будут жить на 78 тыс. долл. Нобелевской премии, хотя Министерство внешней торговли СССР создало «трудности и неуверенность для меня» в получении этих денег.
Он живёт под Москвой на даче Ростроповича, где работает «всё время, когда нс спит»... Он сказал, что нуждается для работы в «свежем воздухе» и покос. Его жена, математик, проводит большую часть времени в Москве, на квартире своей семьи, хотя они видятся часто. Солженицын сказал, что её уволили с работы в московском институте, когда директор узнал, что она его жена».5 В обсуждении Солженицын уделил наибольшее внимание «плану задушить меня», как он выразился. Он утверждает, что партийные пропагандисты распространили много лжи о нём на лекциях и собраниях. Это началось в 1966 году. Солженицын упомянул некоторые из фальшивых обвинений, выдвигаемых против него: его книги являются преступными, он был «неправильно реабилитирован» во время хрущёвской десталинизации, он переправлял свои произведения за границу, он
Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не воспринятые обществом 779 помогал нацистам и сотрудничал с гестапо во время 2-й Мировой войны, и наиболее серьёзное — он был «предателем своей страны».6 Более того, заявил он, лекторы клевещут на его семейную жизнь (его второй брак до сих пор ещё официально нс зарегистрирован, так как он нс разведён окончательно со своей первой женой) и пытаются утверждать, что он еврей, потому что его отчество «Исаевич», что означает «сын Исая».7 Все эти лекции являются закрытыми формально или по существу, и Солженицын сказал, что у него нет возможности ответить на обвинения... Солженицын отказался сказать, что преследования талантливых писателей были постоянным фактором в русской жизни, как при царе, так и при коммунистах. «Это не предмет для краткого поверхностного разговора, — заявил он, — требуются детальные исследования, чтобы говорить об этом»...
Говоря о церемонии в следующее воскресенье, во время которой он надеется получить медаль нобелевского лауреата и произнести нобелевскую речь,8 Солженицын заявил, что он пригласит туда советского министра культуры, своих близких друзей, представителей советского искусства и журналистов. Доктор Карл Гиров, представитель Нобелевской академии,9 заявил в Стокгольме, что он приедет в Москву в конце следующей недели и вручит Солженицыну премию во время «частной церемонии» в воскресенье. Солженицын сказал, что советские власти могут создать препятствия для этой церемонии, но это была бы «позорная нелепость», если бы они так поступили...
Его первые два основных романа «Раковый корпус» и «В круге первом» нс стали печататься здесь (в СССР — А.Б.). К 1969 году оба произведения появились за границей, и «Литературная газета», орган Союза писателей, назвала его «клеветником на Советский Союз». Противники Солженицына стали значительно сильнее его друзей, и он был исключён из Союза писателей. В 1970 году Солженицыну присудили Нобелевскую премию. Официальные советские комментаторы заявили, что Шведская Академия совершила антисоветский акт. Солженицын сказал, что он боится отправиться в Стокгольм за получением премии, так как опасается, что ему нс разрешат возвратиться в Россию.
Солженицын прослужил войну в должности артиллерийского офицера на фронте. В 1945 году он был арестован за критику Сталина в письме другу и получил 8 лет...10 В 1953 году он вышел из тюрьмы и был выслан. Это закончилось в 1956 году, а в 1957 году он был полностью реабилитирован, так как, по заключению военного трибунала, «в его действиях отсутствовал состав преступления»... С тех пор как его исключили из Союза писателей, он большую часть времени жил с виолончелистом Мстиславом Ростроповичем, который имеет под Москвой дом.11
Перевод с английского языка.
Верно: Начальник управления Комитета госбезопасности при Совете министров СССР Ф.Д. Бобков.
РГАНИ, фонд 5, опись 64, ед. хр. 135, л. 30-38.
1 Встреча Солженицына с Р. Кайзером и корреспондентом газеты «Нью-Йорк тайме» X. Смитом состоялась 31.3.1972.* Материалы о встрече** и заранее подготовленный в письменном виде текст интервью писателя опубликованы в названных печатных изданиях 2-4 апреля 1972 г.***
Собственные воспоминания о встрече с обоими американскими корреспондентами см.: Солженицын, с. 303-304.
* Солженицын остался недовольным публикациями: «...с непривычки невыносима оказалась разрыхлённая бессвязная форма, в которой эти корреспонденты растрясли мои мысли...»; там же, с. 304.
** Полный текст заготовленного интервью: там же, с. 640-652.
Церемония вручения нобелевских знаков намечалась в квартире Н.Д. Светловой на 9 апреля 1972 г. (см. док. 11.12).
Концерт симфонического оркестра Московской государственной филармонии под управлением К.П. Кондрашина, с участием М.Л. Ростроповича, состоялся 27.3.1972 в Большом зале Консерватории.
Завещание, подготовленное в 1971 г., переправлено на Запад с помощью приехавшего в феврале 1972 г. Генриха Бёлля. Последний постранично заверил своей подписью его текст. Официальное оформление завещания через государственные нотариальные конторы исключалось, поскольку его содержание было бы в Москве расценено не иначе, как антисоветское.
Вторая жена Солженицына Н.Д. Светлова была к моменту замужества аспирантом Московского университета у академика А.Н. Колмогорова*.
* См. примечание 1 к док. 11.5.
См. примечание 91 к главе 6.
«Ещё на инструктажах, как по дергу верёвочки: „Он, между прочим, не Солженицын, а Солженицер../»* О том же записал в своём дневнике член редколлегии журнала «Новый мир» А. И. Кондратович: «9 января 1970. Упорно распространяют слух, что Солженицын — Солженицер. Хотят по этой линии вести черносотенную атаку. Звонил мне сегодня Монахов из эмвэдистского журнала,** спрашивает, у нас идёт спор — Солженицын или Солженицер. Я ему рассказал как есть и посоветовал заглянуть в Историческую библиотеку в шестую бархатную книгу, где фамилия Солженицыных занесена как дворянская».***
* Солженицын, с. 285.
** Орган МВД СССР.
*** «Новый мир», №2, 1990, с. 224.
Церемония, назначенная на 9.4.1972, в первый день православной Пасхи, не состоялась вследствие отказа советского посольства в Стокгольме выдать визу для въезда в Советский Союз постоянному секретарю Шведской Академии Карлу Гирову* (см. док. 11.12).
*«.. .советское посольство в Стокгольме оговорилось, впрочем, что „оно не исключает, что виза Гирову будет дана в другое, более удобное вре- мя“ — чтобы смягчить раздражение... Шведское м.и.д. сделало заявление в масть... Запрет на приезд Гирова закрывал, обессмысливал всю церемонию»; Солженицын, с. 304-305.
Завуалированные нападки на Сталина, содержавшиеся в письме, были расшифрованы военной цензурой, которая в период Великой Отечественной войны 1941 —1945 гг. вскрывала и просматривала на законных основаниях всю почтовую корреспонденцию, пересылавшуюся в пределах Советского Союза.
Солженицын жил на даче Ростроповича в Жуковке под Москвой с осени 1969 г.* до мая 1973 г.** В.Я. Лакшин, член редколлегии журнала «Новый мир», в дневниковой записи от 29.1.1970 красочно запечатлел сцену в кабинете секретаря ЦК КПСС П.Н. Демичева, куда оперативно был вызван Ростропович для беседы о правомерности проживания Солженицына на его даче: «Он с порога! если о Солженицыне, то предупреждаю, что он у меня будет жить, сколько захочет».***
Солженицын, с. 253: «Не помню, кто мне в жизни сделал больший подарок, чем Ростропович этим приютом. Ещё в прошлом, 68-м году, он меня звал, да я как-то боялся стеснить. А в этом — нельзя было переехать и устроиться уместней и своевременней».
* Там же, с. 311: «Заедать жизнь Ростроповича-Вишневской и дальше я уже не смел. И в мае 1973 г. уехал от них...»
** «Дружба народов», №6, 2003, с. 159. См. также док. 11.15, из которого явствует, что два года спустя Ростропович уже устал от длительного пребывания беспокойного гостя под его кровом.
Документ 11.12
Председатель Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Ю.В. Андропов в ЦК КПСС, от 4.4.1972; входящий № 10780 от 4.4.1972.
Реакционные круги на Западе продолжают антисоветскую шумиху вокруг Солженицына, используя подготовку к вручению ему знаков Нобелевской премии. В целях срыва этой акции, намечаемой на 9 апреля, въезд в СССР секретарю Нобелевского фонда Кирову, который должен вручить знаки, закрыт.2 Аннулируется также туристическая виза адвокату Хеебу, представляющему интересы Солженицына за границей.3 В этих условиях, однако, не исключено, что Нобелевский фонд для доставки в СССР знаков лауреата может использовать дипломатические и иные каналы, а их вручение поручит неизвестному нам представителю Швеции или другого иностранного государства, что серьёзно затруднит предотвращение осуществления этого замысла.
Документ направлен 4.4.1972 секретарём ЦК КПСС П.Н. Демичевым заведующему отделом культуры В.Ф. Шауро, а тем -- своему заместителю А.Н. Яковлеву; там же, л. 28. На следующий день, 5.4.1972, помощник генерального секретаря ЦК Л.И. Брежнева А.М. Александров направил документ заведующему отделом ЦК К. У. Черненко с записью на отдельном листе: «К № 10780. Константин Устинович! Не сочтёте ли Вы возможным доложить этот материал тов. М.А. Суслову?»; там же, л. 26.
РГАНИ, фонд 5, опись 64, ед. хр. 135, л. 27; опубликовано в журнале «Исторический архив», № 1, 1992, л. 157.
«Дату нобелевской церемонии — 9 апреля, на первый день православной Пасхи, Гиров объявил, подавая заявление на визу, кажется, 24 марта».*
* Солженицын, с. 302; см. также примечание 8 к док. 11.11.
С адвокатом из Цюриха (Швейцария) Хеебом Солженицын установил, через посредников, связь в 1970—71 гг. К апрелю 1972 г. он уже сумел переправить Хеебу своё «главное завещание»*.
* «Моё главное завещание (невозможное к предъявлению в советскую нотариальную контору) было отправлено адвокату Хеебу»; Солженицын, с. 293.
Документ 11.13
Заявление А. И. Солженицына в связи с отменой назначенной на 9 апреля 1972 г. нобелевской церемонии, от 8.4.1972.
Мы с г. Гировым уступили во всём, что только было можно: его поездка намечалась как частная, на частную квартиру, для совершения церемонии почти по частному обряду. Запрет церемонии даже в таком виде есть бесповоротный и окончательный запрет всякой формы вручения мне Нобелевской премии на территории моей страны.1 Поэтому запоздалая уступка шведского м.и.д. уже нереальна. Но она и оскорбительна: шведское м.и.д. продолжает упорно рассматривать вручение мне Нобелевской премии не как явление культурной жизни, а как политическое событие, потому и ставит условие, которое привело бы или снова к «закрытому» варианту вручения или к специальному отбору присутствующих и запрету им как-либо выражать своё отношение к происходящему, ибо всё это может быть кем-то истолковано как «политическая демонстрация».2
Кроме того, после отказа г. Гирову в визе принять нобелевские знаки из чьих-либо других рук, нежели постоянного секретаря Шведской Академии, я считал бы унижением и ему, и мне. Наконец, нашими скромными силами уже была произведена вся нелёгкая подготовка: были разосланы приглашения, не только по Москве, примерно, двадцати писателям, которых я понимаю как цвет и творческую силу нашей сегодняшней литературы, и, примерно, стольким же артистам, музыкантам, академикам; многие из них из-за этого назначили или отменили свои поездки, или репетиции, или другие обязанности. Теперь всем этим сорока гостям нанесено оскорбление отказом, разослана отмена приглашения. И они, и я достаточно занятые люди, чтобы затевать такую процедуру вторично.
По разъяснённым мне правилам Шведской Академии нобелевские знаки могут храниться ею неограниченно долго. Если не хватит моей жизни, я завещаю их получить моему сыну.
А. И. Солженицын. Бодался телёнок с дубом, с. 651.
«По нашему обычному ловкому умению давать отмазку, советское посольство в Стокгольме оговорилось, впрочем, что „оно не исключает, что виза Гирову будет дана в другое, более удобное время", — чтобы смягчить раздражение, создать иллюзию и плавный переход на ноль. Шведское м.и.д. сделало заявление в
масть. Но мы-то здесь слишком понимаем такую игру! — и я стремительно разрубил её особым заявлением».*
* Солженицын, с. 304.
См. сноску * к примечанию 1 в док. 11.8 и примечание 2 к док. 11.9.
Документ 11.14
Записка Н.А. Щёлокова, министра внутренних дел СССР «К вопросу о Солженицыне»? Даты нет, но не позднее начала октября 1971 г.
При решении вопроса о Солженицыне необходимо учитывать следующее положение.
Солженицын стал крупной фигурой в идеологической борьбе. Это реальность, с которой нельзя не считаться. Ни замолчать, ни обойти этот факт нельзя. Антисоветские силы сделали его своим реакционным знаменем.
Объективно Солженицын талантлив. Это -- явление в литературе. С этой точки зрения он представляет безусловно интерес для Советской власти. Было бы крайне выгодно, чтобы его перо служило интересам народа. При правильном решении «проблемы Солженицына» вполне реальной является задача поворота его творческих интересов в сторону тематики, безупречной в идеологическом отношении.2
При решении вопроса о Солженицыне необходимо проанализировать те ошибки в отношении творческих работников, которые были допущены в прошлом... Непонятно, зачем следовало исключать Солженицына из Союза писателей за книгу «Раковый корпус», которая написана с тех же самых идейных позиций, что и «Один день Ивана Денисовича». В первом случае его приняли в Союз писателей. Во втором случае его исключили из Союза. Такая непоследовательность ослабляет наши позиции в борьбе за идейную чистоту нашей литературы. Она делает непонятными и непоследовательными отношения к самому Солженицыну. «Проблему Солженицына» создали неумные администраторы в литературе.3
...8. Каким же образом решить «проблему Солженицына» в настоящее время? Во-первых, не следует препятствовать ему выехать за границу для получения Нобелевской премии. Во-вторых, ни в коем случае не стоит ставить вопрос о лишении его гражданства. Надо повести работу в том направлении, чтобы Солженицын вёл достойно себя за границей.4 Надо добиться того, чтобы Солженицын выступил с таким тезисом: «У меня нет никаких расхождений с Советской властью. У меня нет никаких расхождений с партией. Я — советский писатель. Я горжусь тем, что происходит в стране. У меня расхождения с моими литературными коллегами. Это профессиональное расхождение. Оно было, есть и будет, пока будет литература».5 Именно сделать нажим на профессиональный характер расхождения.6 Солженицыну нужно срочно дать квартиру. Его нужно прописать, проявить к нему внимание. С ним должен поговорить
кто-то из видных руководящих работников, чтобы снять у него весь тот горький осадок, который не могла не оставить травля против него. Короче говоря, за Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его. Бороться за Солженицына, а не против Солженицына.
Кремлёвский самосуд. Сборник документов. Составители А. В. Коротков и др. - М.: РОССПЭН, 1994. С. 169-172.
Часть текста публикуемого документа, касающаяся Б. Л. Пастернака, приводится в док. 9.30.
Как несложно было понять даже в 1971 г., досужие эти планы заведомо возводились на песке (см. также примечание 2 к док. 9.30).
Первая и последняя фразы в публикуемой части текста пункта 3 документа подчёркнуты в оригинале Брежневым.
В связи с этой фразой напрашивается любопытная параллель с более ранним событием. В 1905 г. Нобелевской премией по литературе был удостоен польский писатель и русский подданный Г. Сенкевич, отнюдь не испытывавший пиетета в отношении Российской империи и её правителей. Несмотря на это, перед поездкой Сенкевича в Стокгольм власти даже не подумали ставить перед ним что-то подобное тем предварительным условиям, которые сформулировал Щёлоков шесть с половиной десятилетий спустя, причём из самых лучших побуждений... В Стокгольме в 1905 г. всё обошлось благополучно (см. док. 1.20). Но даже будь у Сенкевича в Нобелевском докладе или при иных выступлениях перед шведской аудиторией выпады против польской политики петербургских властей, эти высказывания заведомо не спровоцировали бы шока в правительственных кругах. У кремлёвских же правителей уровень терпимости в подобных случаях всегда измерялся по принципиально иной шкале.
Поистине, шедевр маниловщины...
Расположенный вслед за данной фразой завершающий текст пункта 8, а также первая фраза данного пункта, подчёркнуты в оригинале Брежневым.
Документ 11.15
Из рабочей записи заседания секретариата ЦК КПСС от 7.10.1971.
СУСЛОВ. Есть записка т. Щёлокова относительно Солженицына. Вы с нею знакомились. Суть вопроса заключается в том, чтобы решить вопрос о месте жительства Солженицына.1 Музыкант Ростропович, у которого он сейчас проживает на даче в Жуковке, ставит вопрос о том, чтобы Солженицына выселить из его дачи. Но для того чтобы выселить, нужно разрешить ему где-то проживать. Сейчас он не имеет московской прописки. Квартира у него находится в гор. Рязани, но на той квартире живёт жена, с которой он развёлся. Сейчас Солженицын женат на другой гражданке, которая живёт в Москве, имеет двухкомнатную квартиру, и фактически Солженицын всё время живёт у неё...
КАТУШЕВ. Разрешить построить ему дачу на садовом участке под Малым Ярославцем,2 где у него есть летний домик, но едва ли это будет
целесообразно, так как там живут многие работники из Москвы и других городов.
СУСЛОВ. А можно поступить пока и так: этого вопроса не решать сейчас, посоветоваться с КГБ, как будет лучше: то ли выслать Солженицына за пределы Москвы, то ли ему разрешить проживать в московской квартире у новой жены, что обеспечит лучшее наблюдение.
РЕШИЛИ. Ограничиться обменом мнениями.
Там же, с. 172—173.
Всё, что касалось политических аспектов отношения к Солженицыну, поставленных в записке Щёлокова, председательствующим на заседании М.А. Сусловым заведомо отсекалось от обсуждения.
Малоярославец — город к югу от Москвы, на севере Калужской обл.
Документ 11.16
Записка министра внутренних дел СССР Н.А. Щёлокова в ЦК КПСС «О рассмотрении телеграммы А. Солженицына», от 6.2.1980.
В связи с поручением докладываем, что телеграмма А. Солженицына рассмотрена совместно с КГБ СССР. Признано целесообразным в выезде в США советской гражданки Щербак И.И., являющейся дальней родственницей автора, отказать. При этом учитывается, что во время выдворения Солженицына из СССР все его пожелания о выезде за границу членов семьи и родственников были учтены и что было принято решение в дальнейшем официальных отношений с этим лицом не иметь. Признано также целесообразным ответа Солженицыну в связи с его обращением не давать.
Кремлёвский самосуд. Сборник документов. Составители А. В. Коротков и др. М.: РОССПЭН, 1994. С. 569-570.
Совета СССР «О лишении гражданства СССР и выдворении за пределы СССР» от 12.2.1974 (опубликован 14.2.1974) Солженицын сразу написал прошение на имя председателя Президиума Н.В. Подгорного о выезде вместе с ним членов его семьи — жены, четырёх детей (включая ребёнка от первого брака Н.Д. Светловой) и тёщи Е.Ф. Светловой. Эти пожелания действительно были полностью удовлетворены. Но в том же прошении Солженицын одновременно просил «дать разрешение и практическую возможность выехать к месту нового пребывания моей тётке — Щербак Ирине Ивановне (проживающей г. Георгиевск Ставропольского края, ул. Линейная, 93)».* И в этом пожелании ему было молчаливо отказано как в 1974 г., так и в последовавшие годы. Конечно же, с ведома министра Щёлокова.
* Там же, с. 498.
Документ 11.17
Из воспоминаний А. И. Солженицына о высылке из СССР 14.2.1974.
В приёмном боксе1 вернули мне часы, крест, дали расписаться. Подполковник побеспокоился — что это мой карман оттопырен. Я показал хлеб. Поколебался, ну — ничего... Выходим. Опять кольцо во дворе, опять на заднее сиденье меж двоих... Разверзлись проклятые ворота, поехали. Две машины, в той -- четверо, значит восьмеро опять... Опять полукольцо -теперь вокруг трапа... Трап ведёт к переднему салону. В салоне — семеро штатских да восьмой -- врач со мною. Кроме врача, все опять сменились... Мне указывают точное место — у прохода и в среднем ряду... я окружён, как поясом... И рулит самолёт по пасмурному грязно-снежному аэродрому... — последнее, что я вижу в России... Когда самолёт вздрагивает, отрываясь, — я крещусь и кланяюсь уходящей земле...
Спускаемся. Ниже. Различается большой город. На реке. Не такая широкая река, но и не малая. Дунай? Кто его знает... А вот и аэродром. Покатили по дорожкам. Среди других зданий одно возвышается, и на нём надпись Frankfurt-am-Main...2 Остановились. Снаружи: везут трап... И ВДруГ от пилотского тамбура сюда в салон команда -- громко, резко: -Одевайте его! Выводите!... Впрочем, пальто своими руками надел. Шапку. .. Вдруг на пороге тамбура один из восьми налетает на меня лицо к лицу, грудь к груди, — и от живота к животу передаёт мне пять бумажек — пятьсот немецких марок... И исчез с дороги, я даже лица его не отличил, не заметил. И вообще — дорога мне свободна. Стоят гебисты по сторонам, пилот сюда вылез. Голос: — Идите... Широким кольцом, очевидно, за запретной чертой, стоят сотни две людей, аплодируют, фотографируют или крутят ручку... А внизу у трапа — очень симпатичный, улыбаясь, и неплохо по-русски: -- Петер Дингенс, представитель министерства иностранных дел Федеративной республики. И подходит женщина, подносит мне цветы... На полицейской машине вывозят меня с аэродрома запасным выездом, спутник предлагает ехать к Бёллю, и мы гоним по шоссе, уже разговаривая о жизни этой*. уже она началась. Мы гоним 120 километров в час, но того быстрей перегоняет нас другая полицейская машина, велит сворачивать в сторону. Выскакивает рыжий молодой человек, подносит
мне огромный букет с объяснением: — От министра внутренних дел земли Рейн-Пфальц. Министр выражает мнение, что это — первый букет, который Вы получаете от министра внутренних дел...
Вечером в маленькой деревушке Бёлля мы пробирались между двух рядов корреспондентских автомобилей, уже уставленных вдоль узких улочек. Под фотовспышками вскочили в дом, до ночи потом и с утра слышали гомон корреспондентов под домом... Утром, как объяснили мне, неизбежно выйти, стать добычей фотографов — и что-то сказать. Сказать? ...И вышло из меня само: — Я достаточно говорил, пока был в Советском Союзе. А теперь — помолчу...
Помолчу — я имел в виду помолчать перед микрофонами, а своё состояние в Европе я уже с первых часов, с первых минут понял как деятельность, не стеснённую наконец...
Солженицын, с. 391—393, 396-399.
После объявления в Лефортовском следственном изоляторе об указе Президиума Верховного Совета СССР о лишении советского гражданства и высылке из Советского Союза.
По свидетельству сотрудника редакции журнала «Новый мир» Евгении Ка- цевой, посадка самолёта в Германии не должна была удивить Солженицына. В воспоминаниях о том времени, коснувшись причин малопонятного негласного запрета в 1974 г. публикации произведений Генриха Бёлля, лауреата Нобелевской премии 1972 г., до того очень популярного у советского читателя, она писала: «Бёлль исчез со страниц периодики и из издательских планов. Причина известна: когда в 1974 г. выдворяли из страны Солженицына, он на „великодушный" вопрос, куда его отправить, назвал адрес Бёлля». Первые попытки пробить стену молчания вокруг знаковой фигуры послевоенной западно-европейской литературы предпринял в январе 1983 г. главный редактор «Литературной газеты» А. Б. Чаковский. Но лишь 3.7.1985 газете удалось опубликовать сокращённый вариант «Письма моим сыновьям» — «исповедального рассказа к 40-летию окончания войны». Бёлль узнал о публикации за несколько дней до смерти, от Льва Копелева; 16 июля его не стало.*
* Евг. Кацева. Мой личный военный трофей. «Знамя», № 3, 2002, с. 157.
Документ 11.18
Выступление А. И. Солженицына на Нобелевском банкете в стокгольмской Ратуше 10.12.1974.
Ваше королевское Величество! Дамы и господа! Много нобелевских лауреатов выступали перед Вами в этом зале, но, наверно, ни с кем не бывало Шведской Академии и Нобелевскому фонду столько хлопот, сколько со мной. По крайней мере, один раз я уже здесь был, хотя и не во плоти;1 и один раз досточтимый Карл Гиров уже собирался ко мне; и вот, наконец, я приехал не в свою очередь занимать лишний стул. Четырём годам надо было пройти, чтобы дать мне слово на три минуты, а секретарь Академии вынужден обращаться всё к тому же писателю уже с третьей речью.2 И потому я должен просить извинения, что так много забот доставил вам и особо благодарить за ту церемонию 1970 года,
когда ваш король и вы все тепло приветствовали здесь пустое кресло.3 Но согласитесь, что и для лауреата это тоже не так просто: четыре года возить с собой трёхминутную речь. Когда я собирался ехать к вам, в 70-м, не хватало никакого объёма в груди, никаких листов бумаги для того, чтобы высказаться на первой вольной трибуне моей жизни. Для писателя подневольной страны первая же трибуна и первая речь есть речь обо всём на свете, о всех болях своей страны, — и при этом простительно забыть цель церемонии, состав собравшихся и влить горечь в стаканы торжества. Но с того года, не поехав сюда, я научился и у себя в стране говорить открыто почти всё, что я думаю. А изгнаньем оказавшись на Западе, тем более я приобрёл эту неоттеснённую возможность говорить сколько угодно, где угодно, чем здесь и не дорожат. И нет мне уже необходимости перегружать это короткое слово. Нахожу, однако, и особое преимущество в том, чтобы ответить на присуждение Нобелевской премии лишь через 4 года. Например, за 4 года можно испытать, какую роль уже сыграла эта премия в твоей жизни. В моей — очень большую. Она помогла мне не быть задавленному в жестоких преследованиях. Она помогла моему голосу быть услышанному там, где моих предшественников не слышали десятилетиями. Она помогла произвести вовне меня такое, чего б я не осилил без неё. Со мной Шведская Академия совершила одно из исключений, довольно редких: присудила мне премию в среднем возрасте, а по моей открытой литературной деятельности даже во младенческом — всего на 8-м году её.4 Для Академии тут крылся большой риск: ведь была опубликована лишь малая часть написанных мною книг. А может быть, лучшая задача всякой литературной и научной премии — именно содействовать движению на самом пути. И я приношу Шведской Академии мою сердечную благодарность за то, что своим выбором 1970 года чрезвычайно поддержала мою писательскую работу. Осмелюсь поблагодарить её и от той обширной неказённой России, которой запрещено выражать себя вслух, которую преследуют и за написание книг и даже за чтение их. Академия выслушала много упрёков за это своё решение — будто такая премия служила политическим интересам. Но то выкрикивали хриплые глотки, которые никаких других интересов и не знают. Мы же с вами знаем, что работа художника не укладывается в убогой политической плоскости, как и вся наша жизнь в ней не лежит и как не держать бы нам в ней наше общественное сознание.5
«Les prix Nobel 1974». Stockholm, 1975, p. 33-34.
См. док. 11.7.
Первая речь, по присланному тексту, озвучена 10.12.1970 там же, в стокгольмской Ратуше.* Вторая была подготовлена для произнесения в Москве на планировавшейся 9.4.1972 церемонии вручения Солженицыну нобелевского диплома и золотой лауреаторской медали.** На церемонии вручения нобелевских наград 1970 г. в здании Концерт-холла Гиров, в частности, сказал: «Солженицын выразил в слове то, о чём в наши дни услышать важнее, чем когда-либо прежде. Он поведал нам о неуничтожимом достоинстве отдельной личности. Где бы, почему бы и какими бы методами это достоинство ни попиралось, слово Солженицына всегда будет звучать словом обличения попирателям и словом
утешения попираемых, вселяя в них твёрдую уверенность, что справедливость неизменно восторжествует и единственно униженным всегда останется сам оскорбитель».***
* «Les prix Nobel 1970». Stockholm, 1971, p. 62-64.
** См. док. 11.12 и 11.13.
*** «Les prix Nobel 1970», p. 63.
На церемонии вручения нобелевских премий в 1970 г. пустым одно из кресел в Концерт-холле оставалось не в первый раз. По левую руку жены лауреата Нобелевской премии по химии 1956 г. Н.Н. Семёнова, сидевшей в зале в одном ряду с членами семей других лауреатов того года, соседствовало незанятое кресло, предназначавшееся их дочери Людмиле, которую также не выпустили в Стокгольм из Советского Союза.*
* См. док. 7.35.
То есть с 1962 г., года публикации повести «Один день Ивана Денисовича».
Речь Солженицына нашла в Швеции широкий отклик и в дальнейшем её видеозапись не раз демонстрировалась в рамках организовывавшихся Нобелевским фондом встреч нобелевских лауреатов последующих годов.*
* См. примечание 29 к данной главе.
Документ 11.19
Из воспоминаний члена-корреспондента АН СССР Е.Л. Фейнберга об академике А.Д. Сахарове начала 70-х годов.
Обстановка вокруг А.Д. в то время была уже очень напряжённой. Лично знавшие его коллеги-академики, встречаясь в фойе во время Общего собрания Академии в Доме учёных, в большинстве случаев быстро здоровались и проходили мимо. Обгонявшие его — не оборачивались.
Всё чаще (особенно после 1973 г.)1 на заседаниях Общего собрания, входя в переполненный зал, я видел, что кресла рядом с ним остаются пустыми. Он всё чаще (думаю, намеренно) стал садиться в самый последний ряд, обычно всё же полупустой. Зрелище его изолированности было тягостно, и я подсаживался к нему. И наш Отдел2 испытывал пристальное недоброжелательное внимание начальства, отдельные уколы и, конечно, был «под наблюдением»... Замечу, что я имел право говорить о гордости, которую испытывали сотрудники Отдела. Все годы, включая годы горьковской ссылки, все они, от старших научных руководителей до машинисток, глубоко ощущали свою, пусть слабую, причастность к судьбе Андрея Дмитриевича и гордились этим...
Напряжение вокруг А.Д. нарастало. В сентябре 1973 г., после первого интервью, которое он дал иностранному корреспонденту,3 произошёл, наконец, взрыв. Он начался с газетной кампании, с памятного первого письма 40 академиков.4 В ФИАНе, конечно, тоже началось подписание коллективного протеста против политической позиции и деятельности А.Д. Несмотря на огромное уважение, которым он пользовался среди научных сотрудников, было немало людей, которые подписывали «протест» легко и даже с удовольствием. Были, как и всюду, просто одурманенные пропагандой, под влиянием которой они были всю жизнь с детского сада,
и потому искренно негодовавшие.5 Но больше всего действовал въевшийся страх.
Ко многим, отказавшимся подписать, партком института всё же был вынужден применить обычное «выкручивание рук», чтобы заставить сдаться. В одной большой лаборатории заведующий с парторгом и профоргом решили: ладно уж, давайте мы трое опозоримся, подпишем, но других сотрудников пусть не трогают. Сотрудника другой лаборатории долго «обрабатывали» в парткоме. На его замечание, что в 1937 г. тоже многих осуждали, а теперь их оправдывают, отвечали: подумай, о чём ты говоришь, у тебя ведь есть дети. На другой день он пришёл в партком и подписал «протест». Набралось, если не ошибаюсь, около двухсот подписей. Но с Теоротделом... ничего не получилось. Однако атмосфера вокруг Отдела сгущалась. Документ -- текст «протеста» — оставался в парткоме и при любом подходящем случае использовался для шантажа... Старший научный сотрудник Отдела Г.Ф. Жарков получил приглашение на конференцию в Париж. Но он отказался подписать «протест», и ему за это не дали характеристики.6 Член-корреспондент (ныне академик) АН СССР Е.С. Фрадкин, крупнейший учёный с международной известностью, провоевавший всю войну, раненный под Сталинградом, ... получил престижное приглашение выступить на Нобелевском симпозиуме с докладом. Его вызвали на заседание парткома и прямо сказали: подпиши — поедешь. Он отказался. Талантливый молодой теоретик (ныне член-корреспондент) блестяще защитил диссертацию. Перед отправкой на утверждение в ВАК7 ему написали «плохую» характеристику... Он советовался со мною, далёким ему человеком, как быть? Я сказал: «Решайте сами, но я понимаю ваше положение. Если вы и уступите постыдному шантажу, отношение к вам в Отделе не изменится». Он уступил. Вот этот один из примерно 50 научных сотрудников только и подписал.
Сб. «Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове». -- М.: Практика, 1996. С. 673, 675-677.
После газетной травли, начавшейся с публикации в газете «Правда» 29.8.1973 письма членов АН СССР за сорока подписями.
Теоретический отдел Физического института АН СССР (ФИАН), в котором после 1969 г. вновь работал в должности старшего научного сотрудника А.Д. Сахаров.
Интервью давалось на устроенной в квартире Сахарова 21.8.1973 пресс-конференции, на которой присутствовало около 30 корреспондентов иностранных агентств и крупнейших газет. Пресс-конференция была организована после вызова его 16.8.1973 в Прокуратуру СССР, где ему сделали предупреждение, в том числе и в связи с контактами с иностранцами.
См. примечание 1.
См. также примечание 34 к данной главе.
Для поездки за рубеж, утверждения в учёной степени и пр. требовалась положительная характеристика за подписью руководства научного учреждения.
Высшая аттестационная комиссия.
Документ 11.20
Анонимное письмо пражского жителя чешскому физику-теоретику Франтишеку Яноуху, от 26.9.1973.
Пишу вам как незнакомый человек, потому что не могу молчать по поводу того, что вы делаете. Я слышал по «Голосу Америки», что вы поддерживаете как ядерный физик кандидатуру советского сионистского диссидента Сахарова на Нобелевскую премию... Сионистский диссидент Сахаров получает таким путём в вашем лице союзника в ЧССР, действующего как еврейский диверсант. Я знаю, что еврейский интернационал (сионизм) дал вам приказ, чтобы вы начали дело диверсии в ЧССР. При этом, как обычно делают евреи, свои умыслы они вуалируют пышными словами о свободе и демократии. Зачем требуете вы и Сахаров гражданские права и свободу информации? Ясно, что свобода информации и гражданские права, провозглашённые французской революцией, принесли гражданскую свободу и евреям. Но зато как евреи этим злоупотребили! После того как они ушли из гетто, они полностью сосредоточились на захвате руководящих позиций в хозяйстве всех стран и начали неограниченную эксплуатацию арийцев и всех полуевреев... Еврей Сахаров и еврей Яноух подают друг другу руки, чтобы по приказу международного сионизма бороться за разложение рабочего государства, где у власти стоит народ. Вы меня не уговорите, что действуете по другим мотивам, чем я указал. Я знаю еврейскую подлость и хитрость в многосторонней аргументации.. -1
Сб. «Он между нами жил...», с. 800.
Приводимое анонимное письмо без сомнения явилось откликом на развернувшуюся в Советском Союзе тотальную кампанию шельмования Сахарова, включавшую и намёки на его якобы еврейское происхождение. Материалы из советской прессы широко перепечатывались прессой Чехословакии и других стран социалистического лагеря. Публикацию анонимного письма Яноух завершает сентенцией: «Я ни в коем случае не собирался спорить с автором анонимного письма. Всё же — знал ли он, что Андрей Дмитриевич — русский, а Франтишек Яноух — чех?»*
* Удивительным образом этот юдофобский пассаж чешского анонима перекликается с измышлениями его российского коллеги, который 30 лет спустя выступил с близкими утверждениями, касавшимися, правда, иных персоналий. Речь идёт об Александре Андрюшкине, опубликовавшем в 2003 г. в с.-петербургском издательстве «Светоч» тиражом в 200 экз. примечательный опус под броским названием «Иудеи в русской литературе XX века. Книга без подтекста». Силою воспалённого воображения, действительно без какого-либо подтекста, а напрямую, в «иудеи» он записал Анну Ахматову, Михаила Зощенко, Александра Твардовского, которого, в частности, «поймал» на том, что порождённого его талантом Василия Тёркина тот обозначил человеком «с затемнённой русско-еврейской фамилией» (с. 178) и тем самым подменил «русского солдата-труженика балагуром-евреем» (с. 4). Не обошёл своим зорким оком и Александра Солженицына с «иудейским отчеством»; его литературная деятельность, по утверждению тёзки нобелевского лауреата, «позволяет довольно уверенно отнести его к известной категории: еврея, изображающего из себя
антисемита» (с. 215).И так далее в том же духе. Правда, Андрея Сахарова, в противоположность анонимному корреспонденту Франтишека Яноуха, он к «иудеям» подчёркнуто не отнёс.
Нелишне в заключение заметить, что сочинитель процитированного горячечного бреда отнюдь не графоманствующий маргинал, а лицо вполне самодостаточное и даже со знанием иностранных языков. Александр Павлович Андрюшкин — автор двух изданий учебного пособия «Деловой английский — язык = Business English», вышедших в северной столице в 1992 и 2000 гг., там же изданного в 1994 г. романа «Политик» и к тому же составитель-редактор одновременно появившегося перевода с немецкого на русский язык «Избранных произведений» Мартина Лютера. То есть обязанный полностью отдавать себе отчёт в том, что льётся из-под его пера и насколько вылитое соотносится с реальной действительностью. Если, конечно, он и впрямь не лишился в последние годы рассудка, зациклившись на полонившей его слепой ненависти и нутряной злобе. В коей, к слову сказать, сумел вдруг заподозрить великого поэта Иосифа Бродского, который, по его разумению, в творчестве своём «так и не нашёл никакого образа и умер от злости» (с. 10)...
Документ 11.21
Воспоминания Ф. Яноуха о присуждении А.Д. Сахарову Нобелевской премии мира.
Сообщение о присуждении академику Сахарову Нобелевской премии мира застало меня в Копенгагене, на пути из Киото.1
По всей вероятности, я был одним из первых, кто позвонил ему в тот день, потому что у Андрея Дмитриевича был ряд вопросов о Нобелевской премии, а также о месте, где она будет торжественно вручаться. Вскоре после этого я получил письмо из Осло, где ежегодно, 10 декабря, торжественно вручается Нобелевская премия мира. Меня приглашали принять участие в торжестве, причём в качестве одного из немногих личных гостей Андрея Дмитриевича. В Осло я уезжал с напряжённым чувством ожидания, удастся ли, наконец, Сахарову получить разрешение на приезд и лично участвовать в церемонии. К сожалению, этого не произошло. За всю историю существования Нобелевской премии мира это был второй случай, когда лауреат не смог лично принять её из рук норвежского короля.2 В 1935 г. Гитлер воспрепятствовал приехать в Осло известному немецкому пацифисту Карлу фон Осецкому, находившемуся в то время в концентрационном лагере. Отказав Сахарову в выдаче заграничного паспорта, Брежнев сам поместил себя в эту нелестную компанию...
Советская печать реагировала на присуждение Сахарову Нобелевской премии мира почти истерически, сверх того, — методом, за который не стыдно было бы и Геббельсу... От советской прессы в середине 70™х гг. с трудом можно было бы ожидать чего-то другого. Более всего меня расстроило коллективное письмо 72 членов Академии наук СССР,3 осуждающее Андрея Сахарова. Я реагировал на него заметкой «Отсутствующие академики», которую опубликовал в газете «Русская мысль»4 в декабре 1975 г. и в журнале «Nature»:... В списке нет самых известных академиков-физиков, которые, несомненно, осведомлены лучше, чем осталь-
ные, о моральных и научных качествах Сахарова. Среди физиков, которые не подписали это заявление, находятся П.Л. Капица, Н.Н. Боголюбов, А. Б. Мигдал, Е.М. Лившиц, Я. Б. Зельдович, Б.М. Понтекорво, М.А. Леонтович, В.Л. Гинзбург, Г. И. Будкер, С.Т. Беляев, И.М. Франк, П.А. Черенков, Б. Б. Кадомцев, Ю.Б. Харитон, И. К. Кикоин, В.П. Линник, Р.З. Сагдеев, С.Н. Вернов. Аналогичным образом... отсутствуют такие крупнейшие советские математики, как А.Н. Колмогоров, П.С. Александров, А.Д. Александров, И.Г. Петровский, Л.С. Понтрягин, С.Л. Соболев, И.М. Виноградов, Л.В. Канторович,5 И.М. Гельфанд, И.Р. Шафаревич.6 Следует также отметить, что заявление не подписано Т.Д. Лысенко и М.А. Шолоховым. Причину следует искать, очевидно, в том, что многие из тех, кто согласились подписать антисахаровское заявление, не сделали бы этого, если бы Лысенко и Шолохов состояли в списке подписавшихся.
Таким образом, можно сказать, что антисахаровское заявление представляет собой в большей мере свидетельство о реальной ситуации и настроениях в советской академии, чем осуждение Андрея Сахарова.
Сб. «Он между нами жил...», с. 804, 807-808.
В Киото в августе 1975 г. состоялся 25-й Пагоушский симпозиум в связи с 30-летием атомных бомбардировок американской авиацией Хиросимы и Нагасаки. На симпозиуме, по поручению Сахарова, Яноух зачитал его послание к участникам заседания.
Неточность; произошло это в третий раз. Нобелевская премия мира 1961 г. была присуждена погибшему 18.9.1961 г. в авиакатастрофе генеральному секретарю ООН Дагу Хаммаршельду, и награду король Норвегии вручал его вдове.
Заключительный абзац «Заявления советских учёных»: «Для подлинных сторонников мира неприемлемо решение Нобелевского комитета о присуждении Сахарову премии мира, в корне противоречащее духу и букве основных положений об этой премии. Советские учёные считают, что присуждение Нобелевской премии академику Сахарову носит недостойный и провокационный характер, является кощунством над благородными и дорогими всем нам идеями гуманизма и мира, справедливости и дружбы между народами всех стран».*
* «Известия», 26.10.1975, с. 3.
«Русская мысль» (Париж), 18.12.1975.
Канторович в том же 1975 г. получил премию памяти Нобеля по экономике, и ему пришлось выдержать серьёзное противостояние с руководством АН СССР, чтобы не поставить свою подпись под письмом, осуждавшем присуждение Нобелевской премии мира Сахарову (см. док. 8.48).
Не следует столь прямолинейно анализировать пофамильные списки подписавших коллективное письмо или, наоборот, отсутствовавших среди них. У каждого из обеих групп могли иметься для того свои особые обстоятельства и резоны. Академик С.В. Вонсовский подписал оба письма, и в 1973 и в 1975 гг., но в апреле 1989 г. на собрании по выборам народных депутатов СССР от АН СССР публично извинился перед Сахаровым,* тем самым объективно признав, что оба раза он сделал это в результате грубого нажима. Кроме того, в приводимом списке имеются фамилии академиков Боголюбова, Соболева, Франка, Черенкова, Харитона, которые сумели уклониться от подписания коллективного письма 1975 г., но не смогли этого сделать двумя годами раньше. С другой стороны, академик Я. Б. Зельдович не подписывал ни одного коллективного письма, но
в телефонном разговоре и последовавшем вслед за ним личном письме Сахарову «потребовал, чтобы я не принимал этой „провокационной66 премии — совсем в духе газеты „Труд66, назвавшей её „тридцатью сребрениками...66»**
Сб. «Он между нами жил...», с. 237.
* Сахаров, т. 1, с. 194.
Документ 11.22
Из воспоминаний А.Д. Сахарова о присуждении Нобелевской премии мира.
октября я в Москве, Люся в Италии1 одновременно узнали о присуждении мне Нобелевской премии мира... Вскоре она уже видела меня по телевидению и принимала поздравления со всего света — как и я в Москве. Эти события прервали её по существу чисто медицинское пребывание в Италии; на неё обрушилось множество дел и, наконец, после многих событий — участие от моего имени в нобелевской церемонии... Утром пришли с поздравлениями представители норвежского посольства с первым секретарём во главе — они принесли поздравительное письмо посла и чудесные розы в красивой вазе...
Официальная реакция в СССР на присуждение Нобелевской премии была очень раздражённой, нервной... Опять, как это было в 1973 году,2 появилось много статей, в которых «развенчивалась» моя деятельность, окарикатуривались и осмеивались мои статьи, а решение Нобелевского комитета характеризовалось как враждебный, провокационный акт. В «Известиях» было опубликовано новое коллективное письмо за подписью академиков, членов-корреспондентов и директоров научно-исследовательских институтов АН,3 аналогичное письму 40 академиков за два года до этого...
Я решил подать документы с просьбой разрешить мне поездку в Норвегию на нобелевскую церемонию. Конечно, отказ был наиболее вероятным результатом, но отказ после того, как я подал заявление, давал возможность проведения нобелевской церемонии, а если бы я вообще никак не действовал, Нобелевский комитет был бы поставлен в очень трудное положение. А что меня не пустят обратно, я считал исключённым. Я послал заявление в ОВИР4 20 октября и стал спокойно ждать результатов... 14 ноября я был вызван в московский ОВИР. В кабинете на первом этаже, где обычно сидит заместитель начальника, на этот раз находился сам начальник Фадеев. Мне показалось, что он очень волнуется. Он объявил, что мне отказано в поездке в Норвегию, так как я являюсь «лицом, обладающим знанием государственной тайны».5 Я сказал, что буду оспаривать это решение.
Интересно, что за неделю до этого в английской газете «Ивнинг ньюс» появилась статья Виктора Луи, в которой сообщалось, что мне будет отказано с этой именно аргументацией, со ссылкой на каких-то анонимных ответственных лиц. Очевидно, это была проверка силы реакции общественного мнения. Виктор Луи — гражданин СССР и корреспондент английской газеты (беспрецедентное сочетание), активный и многолетний агент КГБ, выполняющий самые деликатные и провокационные поруче™
ния... До этого, 7 ноября, по итальянскому телевидению было передано сообщение, неизвестно откуда возникшее, что мне разрешено поехать на церемонию. Люся заказала мне фрак. Но этот заказ пришлось отменить...
Для меня было естественно, что представлять меня на нобелевской церемонии должна теперь Люся — самый близкий мне человек. В день получения отказа (или на следующий день) Люся позвонила мне из Рима, и я сообщил ей об этом поручении... В течение ноября я дал множество интервью. Среди них — интервью японской газете... В этом интервью я употребил формулу: мир, прогресс, права человека, ставшую скоро заглавной для нобелевской лекции. Мне кажется, что эти слова действительно хорошо формулируют мою позицию. Нобелевскую лекцию я писал легко, с подъёмом. В ней отражены не только мои общественные взгляды по вопросам сохранения мира, необходимости сближения социалистической и капиталистической систем, разоружения и стратегического равновесия, прогресса, открытости общества и прав человека, но в какой-то мере — мой внутренний эмоциональный мир... Хуже получилось с текстом выступления на нобелевской церемонии — просто мне на него «не хватило пороха». Получив текст выступления за несколько часов до вылета из Италии в Норвегию, Люся отредактировала его. Это почти единственный случай, когда она изменила что-то в моих документах без согласования со мной6 — тут выхода не было. Выступление стало гораздо ярче, логичней, эмоциональней...
декабря 1975 года, в день вручения Нобелевской премии мира,... нас пригласили к себе литовцы...7 Транзисторы включены. Мы слышим звук фанфар. Госпожу Боннэр-Сахарову, представляющую на церемонии своего мужа, просят пройти на место для участия в церемонии вручения Нобелевской премии мира. Говорит председатель Нобелевского комитета Аасе Лионнес. Она оглашает решение Нобелевского комитета о присуждении премии мира 1975 года Андрею Сахарову. Я слышу звук Люсиных шагов — она поднимается по ступенькам. И вот она начинает говорить. Смысл слов я понимаю уже задним числом, через несколько минут. Сначала же я воспринимаю только тембр её голоса, такого близкого и родного и одновременно как бы вознесённого в какой-то иной, торжественный и сияющий мир. Низкий глубокий голос, какое-то мгновение звенящий от волнения!...
декабря Люся провела нобелевскую пресс-конференцию. Это были 3 часа вопросов и ответов экспромтом, без предварительной подготовки. Пресс-конференция непосредственно транслировалась в эфир и передавалась радиостанциями и телевидением многих стран. Люсина необыкновенная способность отмобилизоваться в трудной ситуации помогли ей справиться с этим испытанием не хуже многих предшественников, представляющих в отличие от неё самих себя. Один из вопросов был о позициях Сахарова и Солженицына, в чём их отличие. Люся ответила параллелью с западниками и славянофилами в России XIX века, т. е. вполне точно и корректно, как мне кажется, по отношению к обоим.8 В тот же день Люся зачитала нобелевскую лекцию. Кажется, она тоже передавалась по радио...
Очень сильным переживанием для Люси стало ночное факельное шествие, которое, как ей объяснили, является «стихийным» и происходит далеко не всегда, а только тогда, когда народ одобряет присуждение премии. Люся заплакала, когда ей перевели, что на многих плакатах написано: «Сахаров — хороший человек». Много потом, узнав об этом, я тоже был глубоко тронут.. .
А.Д. Сахаров. Воспоминания в двух томах. Т. 1. — М.: Права человека, 1996. С. 620-637.
Елена Георгиевна Боннэр, жена Сахарова, выехала в Италию 16.8.1975 по поводу операции на глазах.
Кампания шельмования Сахарова в прессе, начавшаяся в данном случае с публикации в газете «Правда» от 29.8.1973 «Письма членов Академии наук СССР» за подписью сорока академиков. В письме осуждалось его заявление иностранным корреспондентам, сделанное 21.8.1973, в ответ на полученное им в Прокуратуре СССР предупреждение по поводу его правозащитной деятельности.
Так называемое «письмо 72-х», опубликованное 26.10.1975 в газете «Известия» (см. также примечание 3 к док. 11.21).
Отдел виз и регистраций, где выдавались документы на поездки советских граждан за рубеж.
Имеется в виду участие Сахарова в работах по созданию водородной бомбы. По существовавшим в СССР законоположениям запрет на поездку за границу для граждан, допущенных к государственным тайнам, сохранялся в течение трёх лет после прекращения допуска к ним. У Сахарова, к моменту подачи заявления в ОВИР, этот срок уже превышал десять лет.
В этой фразе содержится завуалированный ответ на содержавшиеся в советской прессе утверждения, будто Сахаров находится «под каблуком» жены и все его заявления делаются под её диктовку.
Сахаров приехал 9.12.1975 в Вильнюс на начавшийся там судебный процесс над его другом и сподвижником по правозащитному движению С. А. Ковалёвым. По приговору суда последний был приговорён к семи годам заключения и трём годам последующей ссылки. По мнению Сахарова, «это было не случайное совпадение — власти преследовали какие-то цели. Для нас же это совпадение суда и торжественной общемировой церемонии носило волнующий символический характер».
* Сахаров, т. 1, с. 629.
В данном контексте под понятием славянофильства Солженицына подразумевается прежде всего его резко негативное отношение к проблемам свободной эмиграции из СССР. В активной поддержке Сахаровым права на выезд на постоянное жительство в другие страны он видел едва ли не решающий «вывих, ... сломивший наш бой, лишивший нас главного успеха...»*
Документ 11.23
Из ответов А.Д. Сахарова на вопросы иностранных корреспондентов от 30.10.1976 (I) и 6.12.1976 (II).
I
Улучшилось ли ваше положение после того, как Вы получили Нобелевскую премию мира?
Прошлогоднее решение Нобелевского комитета... имеет большое значение долговременного характера. Оно явилось большой радостью, честью и поддержкой для меня и моих друзей, в том числе для находящихся в заключении и для тех, кто только в душе сочувствует нам, не решаясь проявить это явно... К сожалению, я не могу сказать ничего отрадного об изменении позиций властей в отношении меня лично, моих друзей и близких, моей общественной деятельности и условий, в которых она протекает. Меня, как и моих друзей, всё так же не пускают в залы заседаний политических судебных процессов. Не проявляют власти и большего уважения к моим обращениям и письмам, попросту не отвечая на них. Мои телефонные и почтовые связи с Западом всё так же полностью блокированы... Во всём этом я вижу проявление неуважения советских властей к авторитетным международным организациям — Нобелевскому комитету и Международной лиге прав человека, недавно избравшей меня своим почётным вице-президентом...
А.Д. Сахаров. Тревога и надежды. Нью-Йорк, изд-во «Хроника», 1978, с. 31.
II
Как ваша жизнь изменилась после того, как вы получили Нобелевскую премию?
Жизнь моя, если речь идёт о личной жизни... Начну с того, что я из этого года десять с половиной месяцев был лишён прописки. Сейчас, правда, мне предоставлена, наконец, эта прописка, но я считаю, что это какое-то вынужденное действие, ещё не знаю, что за всем этим последует. .. Никакого прогресса нет в отношении предоставления мне жилищной площади. Сейчас я не являюсь собственником какой-либо жилой площади и живу в квартире мамы моей жены.1 Академия наук ссылается на то, что никакое предоставление жилой площади, какой бы то ни было, — что всё это невозможно, потому что возражает Моссовет. На это ссылается Академия наук, которая обычно все эти вопросы решает очень просто 9 и легко.. л
Думаете ли Вы, что давление увеличилось после того, как Вы получили Нобелевскую премию?
Были и другие максимумы давления, например, в 73 году.3 Непосредственно перед присуждением премии было вроде какое-то затишье. Но, может быть, они не хотели привлекать внимание ко мне перед присуждением премии. Может быть, вот такое, чисто тактическое, было ослабление.
Вообще, я постоянно нахожусь под достаточно сильным давлением уже много лет...
Там же, с. 45-46.
Из заявления Е.Г. Боннэр от 22.1.1976: «В квартире, где он был раньше прописан, Сахаров не живёт четыре с половиной года, а там, где живу я, моего мужа не прописывают, и теперь он вообще не имеет ни квартиры, ни прописки в Москве».*
* Там же, с. 169.
Формальная возможность для такого отказа у хозяйственного управления АН СССР имелась. После смерти жены весной 1969 г. Сахаров создал в августе 1971 г. новую семью, а свою большую квартиру на Октябрьском поле оставил детям от первого брака. В подобных случаях чиновник, пользуясь противоречивыми постановлениями Моссовета, мог принять, по своей инициативе или по рекомендации властей, любое решение. При этом не только в вопросе предоставления новой квартиры, но и для блокирования обмена уже имеющейся жилой площади на более подходящую.*
* Из телеинтервью Сахарова американскому каналу Си-Би-Эс 10.2.1977: «Очень чувствителен для нашей семьи недавний отказ в обмене квартир. Этот обмен, не затрагивая жилищный фонд государства, создавал желаемые жилищные условия, кроме нас, ещё пяти семьям. Райисполком, несомненно, по указанию КГБ и прямо нарушив закон, не утвердил этот обмен. Квартирные обмены — это особая страница жизни в нашей стране, очень рельефно рисующая бесправие советских граждан» (там же, с. 82^83).
3 См. примечание 2 к док. 11.22.
Документ 11.24
Материалы, связанные с «Открытым письмом» правозащитника А.Т. Марченко в адрес академика П.Л. Капицы, в связи с административной высылкой А.Д. Сахарова из Москвы в Горький.
I
Из «Открытого письма» А. Т. Марченко1 П.Л. Капице, от 1.3.1980.
...Я считаю, что Андрей Дмитриевич Сахаров — явление великое и вышедшее за национальные рамки. Он перерос то предназначение, которое уготовано каждому человеку на земле. Мне кажется, что его нельзя ни охаять, ни похвалить... Но почему молчите Вы — достойный и уважаемый учёный с мировым именем?.. Неужели не оскорбительно Вам, нобелевскому лауреату, интерпретация Нобелевской премии как подачки за антисоветскую деятельность?..2
Сахаровский сборник. — Нью-Йорк: Хроника, 1981. С. 58.
А.Т. Марченко — один из основателей в мае 1976 г. Московской Хельсинкской группы по контролю за соблюдением в Советском Союзе прав человека. За 49 лет жизни двадцать провёл за решёткой. Последний, шестой, раз аресто-
ван в марте 1981 г. и осуждён на 10 лет лагерей строгого режима по уголовной статье «Антисоветская агитация и пропаганда». Скончался в тюремной больнице 7 декабря того же года.
Автор письма имеет в виду пропагандистские штампы советской прессы; в частности, газета «Труд» 9.10.1975 уподобила полученную Сахаровым Нобелевскую премию мира «тридцати сребреникам».
II
Из письма академика П. Л. Капицы председателю Комитета государственной безопасности при Совете министров СССР Ю.В. Андропову, от 11.11.1980.
.. .диалектика развития человеческой культуры лежит в тисках противоречия между консерватизмом и инакомыслием. И это происходит во все времена и во всех областях человеческой культуры. Если рассматривать поведения такого человека, как Сахаров, то видно, что в основе его творческой деятельности тоже лежит недовольство существующим. Когда это касается физики, где у него большой талант, то его деятельность исключительно полезна. Но когда он свою деятельность распространяет на социальные проблемы, то это не приводит к таким же полезным результатам, и у людей бюрократического склада, у которых обычно отсутствует творческое воображение, вызывает сильную отрицательную реакцию. Вследствие этого, вместо того, чтобы просто... не обращать внимания на проявления в этой области инакомыслия, они пытаются подавить его административными мерами и при этом не обращают внимания на то, что они тут же губят и полезную творческую деятельность учёного...
Известно, что силовое административное воздействие на инакомыслящих учёных существует с древних времён и даже и в последнее время происходило на Западе. Например, известный философ и математик Бертран Рассел за своё инакомыслие дважды был посажен в тюрьму, правда, только на короткие сроки.1 Но увидев, что это вызывает в интеллигенции только возмущение, а на поведение Рассела никак не влияет, англичане отказались от этого метода воздействия. Я не могу себе представить, как ещё мы предполагаем воздействовать на наших инакомыслящих учёных. Если мы собираемся ещё увеличить методы силовых приёмов, то это ничего отрадного не сулит. Не лучше ли попросту дать задний ход?
Журнал «Коммунист», №7, 1991, с. 53-55.
Впервые Рассел был посажен на шесть месяцев в 1918 г. за публикацию в прессе утверждений о вероятности использования английским правительством находившихся в Великобритании американских солдат в качестве штрейкбрехеров, что не раз делалось в США. Второй раз он оказался в тюрьме в 1961 г., когда 89-летний философ был осуждён за организацию антивоенных походов за ядерное разоружение и выживание человечества, призывы к гражданскому неповиновению закону и распространение листовок.
III
Из ответного письма Ю. В. Андропова П. Л. Капице, от 19.11.1980.
.. .Известно, что в нашей стране не судят за «инакомыслие» и советский закон вовсе не предписывает всем гражданам мыслить в рамках каких- то однозначных стереотипов. Почитайте высказывания по этому поводу Леонида Ильича Брежнева. Он неоднократно подчёркивал, что у нас не возбраняется «мыслить иначе», чем большинство, критически оценивать те или иные стороны общественной жизни... Другое дело, когда так называемые «инакомыслящие» становятся на путь подрыва Советской власти, подрыва советского общественного строя, становятся на путь предательства, наносят ущерб безопасности нашей страны... Академик Сахаров, начиная с 1968 года, систематически проводит подрывную работу против Советского государства. Он подготовил и распространил на Западе более 200 различных материалов, в которых содержится фальсификация и грубейшая клевета на внутреннюю и внешнюю политику Советского государства. Его материалы используются империалистами для разжигания антисоветизма, для осуществления политики, враждебной нашему строю и государству... В нарушение существующих правил он, как носитель особо важных государственных секретов, десятки раз посещал американское посольство. Вы, человек опытный, понимаете, как рвутся к нашим секретам империалистические службы. При направлении его на жительство в г. Горький учитывалось и это обстоятельство.1
Вот те некоторые мысли, которыми мне хотелось поделиться в связи с Вашим письмом... Собственно говоря, поставленные Вами вопросы не являются компетенцией ни моей, ни организации, которую я возглавляю. Откликаясь на Ваше письмо, я руководствовался, Пётр Леонидович, чувством уважения к Вам...
Там же, с. 56-57.
Горький являлся закрытым городом для посещения иностранцами.
IV
Из комментария П.Е. Рубинина, секретаря-референта Капицы: «К истории одного письма И. Л. Капицы».
...Послание это (от А.Т. Марченко — А.Б.)... было тогда же передано кем-то из близких или друзей Марченко лично Петру Леонидовичу... После смерти Капицы, когда я стал разбирать и приводить в порядок его архив, я это письмо нашёл. Оно хранилось в папке, в которой были собраны материалы к общественной «диссидентской» деятельности Сахарова... Пётр Леонидович, передавая мне черновик своего письма (Андропову — А.Б.), сказал: «Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь в институте знал об этом письме»... Вот почему я копию письма спрятал в свой сейф. А потом туда же положил письмо Ю.В. Андропова. После смерти Петра Леонидовича... у меня не возникло мысли пустить письмо Капицы в самиздат. А ведь Андрей Дмитриевич всё ещё томился в Горьком, и уже наступил
апрель 1985 года. И кто знает, может быть, тогда, в самом начале нашей перестройки, это письмо могло бы «сработать»? И Сахаров вернулся бы в Москву на год и даже полтора раньше?..
Сахаров в каком-то интервью сказал, что Капица никогда ему не помогал...1 Помню, мне стало ужасно обидно... ещё и потому, что я знал, как относились в доме П.Л. Капицы к Андрею Дмитриевичу, с каким восхищением ... говорили об отчаянной смелости Сахарова...
И Капица всегда старался поддержать,... зачастую весьма хитроумно. Вот два примера «негласной» поддержки Сахарова.
Осень 1968 года. Заседание президиума Академии наук СССР. М.В. Келдыш, президент, предлагает осудить Сахарова за публикацию за рубежом его «Размышлений о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».2 Встаёт Капица и говорит: «Я и, видимо, многие другие члены президиума этой работы Сахарова не читали и серьёзно обсуждать, а тем более осуждать её, не можем. Нужно распространить статью Сахарова среди членов президиума, чтобы они могли с ней ознакомиться, затем пригласить Андрея Дмитриевича на заседание президиума, заслушать его доклад. И если мы решим, что он в чём-то заблуждается, то постараемся его разубедить...» Немая сцена. Замешательство... М.В. Келдыш вынужден замять обсуждение и снять щекотливый вопрос с повестки дня...
Август 1973 года. М.В. Келдыш в своём кабинете в течение полутора часов уговаривает Капицу подписать коллективное письмо, клеймящее Сахарова позором.3 В конце разговора, отчаявшись получить подпись Петра Леонидовича, Мстислав Всеволодович спрашивает: «Были ли на Вашей памяти случаи исключения академиков из академии? Я что-то о таких случаях ничего не слышал...» — «Как же, — сказал Капица, — был такой прецедент. В 1933 году Гитлер исключил Эйнштейна из Прусской академии наук...»4 На этом разговор в кабинете президента АН СССР закончился.. .5
Итак, когда я узнал про интервью Сахарова, мне стало очень за Петра Леонидовича обидно... Я позвонил Сахарову, и он вскоре приехал. Это было 19 февраля 1988 года. И вот он сидит за письменным столом Капицы и читает его письма — большое от И ноября 1980 года и совсем короткое от 4 декабря 1981 года, когда Андрей Дмитриевич держал в Горьком голодовку и когда мы так боялись за его жизнь... Андрей Дмитриевич прочитал оба письма. Он молча сидел за письменным столом Капицы и смотрел на меня. «Да, — сказал он, — я был несправедлив к Петру Леонидовичу.. .»6
Там же, с. 59, 67-68.
Возможно, речь идёт о фразе из воспоминаний А. Д. Сахароза, записанной ещё во время ссылки в Горьком: «Я обращался с просьбой вмешаться в судьбу Марченко к академику Капице: как никак это именно к нему было обращено Толино письмо, но я нс получил ответа!»
«Размышления» писались с февраля по середину апреля 1968 г. В статье защищалась идея конвергенции социалистической и капиталистической систем, содержался отказ от нетерпимости революционных движений, призыв к компромиссу, к сочетанию прогресса с разумным консерватизмом и т. д. Рукопись Сахаров передал историку Рою Медведеву, который размножил сё в самиздате. В итоге несколько экземпляров статьи попали за рубеж. Первая публикация «Размышлений» состоялась в вечерней голландской газете 6.7.1968.*
* Сахаров, т. 1, с. 390-396.
Имеется в виду письмо членов АН СССР, опубликованное в «Правде» 29.8.1973 за подписями 40 академиков. Кроме Капицы, осознанно уклонились от дачи своей подписи А.П. Александров, И.М. Лифшиц, М.А. Леонтович.
Некоторая неточность, отмеченная также Рубининым, который в ней увидел сознательный шаг Капицы, чтобы «взять на пушку и Келдыша, и тех, кто давил на него сверху».* В 1933 г. Эйнштейн, в знак неприятия гитлеровского режима, сам сложил с себя полномочия члена Прусской академии наук. Однако, с учётом вскоре последовавшего объявления нацистскими властями учёного вне закона, лишение его членства в академии было предопределено и без инициативы самого Эйнштейна.
* «Коммунист», с. 68.
5 Ситуация с попыткой исключения Сахарова из АН СССР снова возникла после лишения его государственных наград и высылки в Горький. Как вспоминал физик-теоретик М.Е. Перельман, на открытии общего собрания Академии президент А.П. Александров сообщил, что «мы должны рассмотреть вопрос об исключении А.Д. Сахарова из состава Академии. Правда, такого прецедента в Академии наук ещё нс было».
И тут П.Л. Капица вновь привёл пример с Эйнштейном и Прусской академией наук. Александров, немного помедлив, заключил: «Итак, переходим к следующему вопросу повестки дня».*
* Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове. — М.: Практика, 1996. С.512-513.
6 «В 1987-1988 гг. мне стало известно, что Капица всё же дважды предпринимал негласные действия в мою защиту».*
* Сахаров, т. 1, с. 778.
Документ 11.25
Писатель Б. Б. Вахтин в президиум собрания ленинградских писателей, от 14.1.1965.
Я всегда считал, что нет на свете призвания более высокого, чем призвание литератора, что нет на свете дела более важного, более жизненно необходимого обществу, чем дело, которое делают литераторы, и что нет занятия более трудного, ответственного, вредного для здоровья и даже, я бы сказал, опасного для жизни, чем занятие литератора. Труд литератора — тяжёлый труд, труд упорный.
И поэтому для меня было потрясением, когда в юридическом порядке народный суд осудил молодого поэта и переводчика И. Бродского, только- только начинавшего свой тяжкий литературный труд, осудив как бездель-
Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не воспринятые обществом 803 ника, трутня и лодыря, как тунеядца. Впервые, может быть, в истории нашей словесности труду писателя было юридически отказано в названии труда, впервые это дело было названо бездельем. Эта беспрецедентная судебная ошибка будет, я не сомневаюсь, исправлена, и Бродский будет возвращён к литературному труду, и не о Бродском я хочу говорить.
Я хочу говорить о тех поэтах и прозаиках, о тех литераторах, которые были избраны писателями руководить нашим писательским союзом и ко™ торые не только не помогли суду избежать этой ошибки, но, наоборот, изо всех сил помогали эту ошибку совершить. Почему руководитель нашего Союза А. А. Прокофьев, почему секретариат в целом не помогли народному судье, народным заседателям понять, что литературный труд — это именно труд, что дело литератора — дело, которому мы посвятили свои жизни, — это не безделье?Почему вы скрыли от суда, что Бродский — блестящий переводчик, что он не пьянствует, не лодырничает, а работает, как каторжный? Почему вы отмахнулись от того, что говорили и писали по этому делу такие его знатоки, как С. Я. Маршак, К. И. Чуковский, А. А. Ахматова? Этого мало. Вы сделали почти всё от вас зависящее, чтобы втоптать в грязь в этом случае высокое призвание литератора. Вы сотрудничали с таким деятелем, как Лернер,1 в этом занятии, и именно вы помогли опять-таки в данном случае представить перед всем миром в ложном свете положение писателя в нашем отечестве...
Сб. «Иосиф Бродский: творчество, личность, судьба». — С.-Петербург: Изд-во журнала «Звезда», 1998. С. 285.
Я.М. Лернер — тёмная личность, подвизался в так называемых «народных дружинах», которые в годы хрущёвской оттепели создавались в городах для помощи милиции в поддержании порядка. Главный организатор преследования Бродского; впоследствии осуждён по уголовному делу.*
* См.: И. А. Якимчук. Как судили поэта. Дело И. Бродского. Ленинград, 1990.
Документ 11.26
Письмо Ж.-П. Сартра председателю Президиума Верховного Совета СССР А. И. Микояну, от 17.8.1965)
Я беру на себя смелость обратиться к Вам с этим письмом потому, что являюсь другом вашей великой страны. Я часто бывал в вашей стране, встречаю много писателей и прекрасно знаю, что то, что западные противники мирного сосуществования уже называют «делом Бродского», представляет из себя всего лишь непонятное и достойное сожаления исключение. Но мне хотелось бы сообщить Вам, что антисоветская пресса воспользовалась этим, чтобы начать широкую кампанию, и представляет это исключение как типичный для советского правосудия пример; она дошла до того, что упрекает власти в неприязни к интеллигенции и в антисемитизме. До первых месяцев 1965 г. нам, сторонникам широкого сопоставления различных культур, было просто отвечать на эту недобросовестную пропаганду: наши советские друзья заверили нас, что внимание
высших судебных органов обращено на случай с Бродским и решение суда должно быть пересмотрено. К сожалению, время шло, и мы узнали, что ничего не сделано. Атаки врагов СССР, являющихся нашими врагами, становятся всё более и более ожесточёнными. Например, хочу отметить, что мне неоднократно предлагали публично высказать свою позицию. До настоящего времени я отказываюсь это сделать, но молчать становится столь же трудно, как и отвечать.
Я хотел поставить Вас в известность, г-н Президент, о беспокойстве, которое мы испытываем. Мы не можем не знать, как трудно бывает внутри любой общественной системы пересматривать уже принятые решения. Но, зная Вашу глубокую человечность и Вашу заинтересованность в усилении культурных связей между Востоком и Западом в рамках идеологической борьбы, я позволил себе послать это сугубо личное письмо, чтобы просить Вас во имя моей искренней дружбы к социалистическим странам, на которые мы возлагаем все наши надежды, выступить в защиту очень молодого человека, который уже является или, может быть, станет хорошим поэтом.
Перевод с французского языка.
РГАНИ, фонд 5, опись 36, ед. хр. 148, л. 152—153.
1 Сартр, направляя 17.8.1965 г. настоящий документ в Москву, надо думать, не знал, что Бродский, после соответствующего постановления Верховного суда РСФСР, уже возвращён в Ленинград из ссылки в деревню Норинское Коношского района Архангельской области.
Документ 11.27
Чрезвычайный и Полномочный посол Норвегии в Москве Даг- финн Стенсет о Нобелевской премии М. С. Горбачёва, в беседе с автором 25.3.1992.
...Особо посол остановился на личности Михаила Горбачёва и его основополагающей роли в развитии исторических процессов конца нашего века. По его мнению, присуждение Горбачёву Нобелевской премии явилось одним из наиболее справедливых решений Нобелевского комитета в Осло. Он провёл параллель с получением в 1971 году Нобелевской премии мира Вилли Брандтом, который в 1970 году подписал договор между ФРГ и Советским Союзом. Этот исторический акт кардинально изменил тогда политическую атмосферу в Европе, создал основу для принципиально новых отношений Запада с восточноевропейскими странами. Посол в то время находился в Бонне и хорошо помнит, какое ожесточённое сопротивление вызвало мужественное решение канцлера в консервативных кругах ФРГ. Г-н Стенсет высказал заслуживающую внимания мысль, что без граничившего с политическим подвигом шага Вилли Брандта через полтора десятилетия могли не состояться и великие перемены в Советском Союзе.
Опубликовано в газете «Деловой мир» от 10.4.1992, с. И.
Документ 11.28
Из воспоминаний академика А.Н. Яковлева, в 1956 г. делегата XX съезда КПСС, о реакции аппарата ЦК КПСС на разоблачения И. С. Хрущёвым преступлений Сталина.
По масштабам, кардинальности и опасности для системы «секретный доклад» Хрущёва был взрывным, поворотно-историческим... Я слушал его на том знаменитом заседании, сидел на балконе. Кто я был тогда — инструктор ЦК, недавно приехавший из провинции... В зале стояла гробовая тишина. Не слышно было ни скрипа кресел, ни кашля, ни шёпота. Никто не смотрел друг на друга — то ли от неожиданности случившегося, то ли от смятения и страха, который, казалось, уже навечно поселился в советском человеке. Я встречал утверждения, что доклад сопровождался аплодисментами. Не было таковых. А вот в стенограмме помощники Хрущёва их обозначили в нужных местах, чтобы изобразить поддержку доклада съездом... В аппарате ЦК доклад Хрущёва встретили отрицательно, но не говорили об этом открыто. Шушукались по углам. Не разобрался, мол, Никита. Такой удар партия может и не пережить! Под партией аппарат имел в виду себя. В практической работе он с ходу начал саботировать решения съезда. Точно так же аппарат повёл себя и в период перестройки.1
...«Наверху» складывалась предгрозовая обстановка. Уже вскоре после XX съезда струхнувшее руководство направило по партии три письма,2 в которых содержались грозные требования усилить борьбу с антипартийными и антисоветскими настроениями. Эти письма — выразительный пример того, как аппарат начал борьбу против решений XX съезда, а значит, и против Хрущёва.
Самым паническим было третье письмо. Сугубо сталинистское — грубое, бесноватое, полное угроз. Оно заканчивалось словами: «ЦК КПСС с особой силой подчёркивает, что в отношении вражеского охвостья у нас не может быть двух мнений по поводу того, как с этим бороться. Диктатура пролетариата по отношению к антисоветским элементам должна быть беспощадной. Коммунисты, работающие в органах прокуратуры, суда и государственной безопасности, должны зорко стоять на страже интересов нашего социалистического государства, быть бдительными к проискам враждебных элементов и, в соответствии с законами Советской власти, своевременно пресекать преступные действия»...
По стране прокатилась волна арестов и суровых приговоров за «клевету на советскую действительность» и «ревизионизм». Только в первые месяцы 1957 года к уголовной ответственности было привлечено несколько сот человек. Тысячи людей, как-то проявивших себя сторонниками обновления общества, были брошены в лагеря ГУЛАГа. ЦК КПСС ужесточил контроль за деятельностью идеологических учреждений, творческих союзов, научных центров, средств массовой информации. В специальных постановлениях ЦК резко осуждалась позиция тех газет и жур-
налов, которые «слишком прямолинейно» поняли идеи доклада Хрущёва.
«Общая газета», № 24, 2000, с. 8.
То есть в период горбачевских реформ.
Имеются в виду секретные письма-обращения ЦК КПСС по вопросам политики, экономики и пр., время от времени готовившиеся в идеологических отделах на Старой площади для зачтения на закрытых собраниях членов КПСС и нс предназначавшиеся для публикации в средствах массовой информации.
Документ 11.29
Л. С. Черняев, помощник президента СССР, о Нобелевской премии М. С. Горбачёва.
I
Из воспоминаний А. С. Черняева.
...Поезд истории Советского Союза уже миновал главную стрелку и пошёл хотя и в том же направлении, но не по тем рельсам, которые осторожно и в муках прокладывал Горбачёв. Символично, что именно в эти дни ему была присуждена Нобелевская премия. Это был сигнал, что «сама история» начинает оценивать его подвиг, который фактически уже состоялся.
У нас к этому акту всемирного признания отнеслись в лучшем случае иронически, а то и издевательски...
А. С. Черняев. Шесть лет с Горбачёвым. По дневниковым записям. — М.: Прогресс-Культура, 1993. С. 384.
поддерживал Д.Ф. Устинов; «Свободная мысль», № 12, 2002, с. 40. Под третьим членом политбюро в этой тройке скорее всего подразумевается Ю. В. Андропов.
***** «Свободная мысль», №5, 2003, с. 99.
II
Из дневника А. С. Черняева 1990 года
22 октября... Агентура КГБ доносит из разных концов Советского Союза, что Нобелевская премия Горбачёву оценивается большинством населения негативно.
23 октября... Горбачёв долго листал на столе и зачитывал мне, комментируя выдержки из писем и телеграмм по поводу присуждения ему Нобелевской премии. Такого, например, типа: «Господин (!) Генеральный секретарь ЦК КПСС, поздравляю с премией империалистов за то, что Вы завалили СССР, продали Восточную Европу, разгромили Красную Армию, отдали все ресурсы Соединённым Штатам, а средства массовой информации — сионистам». Или: «Господин Нобелевский лауреат, поздравляем Вас за то, что Вы пустили свою страну по миру, что добились премии от мирового империализма и сионизма, за предательство Ленина и Октября, за уничтожение марксизма-ленинизма». И таких писем и телеграмм десятки. Я задал Горбачёву вопрос: а зачем Крючков всё это собирает и кладёт вам на стол? Зачем регулярно подсчитывают и несут вам опросы по областям и трудовым коллективам с 90-процентным отрицательным отзывом на Нобелевскую премию? Он мне в ответ: «Ты полагаешь, что я об этом не подумал?»
И продолжал листать. Я ему говорю: «Михаил Сергеевич, охота вам тратить нервы и время на это барахло? Пора уж „воспарить“ в своём президентском положении над этой дремучестью». Отмалчивается.
А. С. Черняев. 1991 год. Дневник помощника президента СССР. - М.: Терра, 1997. С. 52^54.
ГУЛАГе соотечественников, бездумный развал сельского хозяйства, спровоцировавший голодомор в начале 30-х гг., череда непростительных просчётов в канун подготовки гитлеровской агрессии, беспрецендентное предательство бессчётного числа оказавшихся в немецком плену советских воинов, прежде всего по его личной вине как Верховного главнокомандующего, преступные массовые депортации по национальным признаку и т.п. - всё это, по разумению бывшего председателя КГБ, нс потянуло даже на один процент негатива...
* «Известия», 15.9.2004, с. 5.
III
Из беседы А.С. Черняева с автором 17.11.1999 г.
Сообщение о присуждении М.С. Горбачёву Нобелевской премии мира вызвало в его окружении смешанные чувства.
С одной стороны, ощущение, что это по заслугам и правильно, а с другой, — настороженность. Мы хорошо знали о затвердившемся с годами в обществе негативном отношении к нобелевским учреждениям. Они воспринимались как организации антисоветского толка, необъективные к нашим людям, особенно по части премий гуманитарной направленности — по литературе, за общественную деятельность.1 В годы перестройки эта предубеждённость не исчезла. Считалось, что нас незаслуженно обходят, и причины тут политические, идеологические. Мы предвидели возможную отрицательную реакцию в обществе и не скрывали от Горбачёва свои опасения на этот счёт. Хотя были убеждены, что признание его заслуг Нобелевским комитетом — факт положительный, подтверждающий его выдающуюся роль в изменении к лучшему всей международной ситуации. Он обычно отмахивался от обсуждений, не хотел углубляться. Было ясно, что премия ему льстит.
Однако, ощущая себя лидером этой конкретной страны, он, тем не менее, проецировал на себя как мнение его партийного окружения, так и общественный настрой. Ведь уже шла осень 1990 года. Кризис перестройки достиг крутых вершин, недовольство Горбачёвым возрастало, становилось всё злее, всё открытее. Уже не стеснялись в выражениях ни на Съезде народных депутатов, ни в Верховном Совете, ни в печати, не говоря о ЦК КПСС, о его аппарате. Он понимал, что Нобелевская премия станет дополнительным толчком для раздражения, претензий к нему. Мол, от Запада награды получаешь, а что, мол, ты сделал для страны?.. Повсюду очереди, дефициты, начались перебои даже с хлебом. Экономическая реформа буксовала. На то время как раз пришлась знаменитая программа «Пятьсот дней» Шаталина и Явлинского, которую Горбачёв сначала усиленно поддерживал, а потом от неё отказался. Это тоже добавляло недовольства. Неверие захватывало и интеллигенцию.
Словом, политически присуждение Нобелевской премии явилось для него событием неудобным. Но поскольку оно состоялось, мы считали, что он должен поехать в Норвегию и лично получить награду. Однако от участия в этой церемонии Горбачёв категорически отказался. Долго выбирал, кого бы послать в качестве своего представителя. Наконец, кто- то посоветовал Анатолия Гавриловича Ковалёва (он тогда был первым
замом министра иностранных дел). Он там всё положенное и принял. Деньги от премии сразу были переданы на благотворительные цели; тут всё в порядке, есть документальные подтверждения.
Пошли отклики (см. док. 11.29-11 — А.Б.). Крючков2 собирал ругательную, оскорбительную информацию и не без умысла выкладывал её перед Горбачёвым. В печати тоже преобладали двусмысленные рассуждения.3 Хотя были и положительные отклики: Нобелевскую премию Президенту СССР рассматривали как уместную, достойную награду.
Потом волна спала, о премии перестали вспоминать. Но не забыл о своём новом лауреате Нобелевский комитет. Он настойчиво и неоднократно напоминал Горбачёву об уставных требованиях: каждый лауреат обязан в течение полугода со дня вручения прочесть Нобелевскую лекцию. Горбачёв долго тянул, не реагировал на сигналы. Я не раз говорил ему, что в конце концов надо определиться — ехать или отказаться... Наконец, в конце мая 1991 года он обронил, что всё-таки поедет, что иное просто неприлично. Но, добавил он, если уж ехать, то надо воспользоваться нобелевской трибуной для концептуального изложения своих мыслей о стране, о мире, о самом себе в этом мире.4
Лекция — мы недавно вместе снова вспоминали о ней — состоялась 5 июня в здании мэрии Осло, в зале, где традиционно вручаются премии мира. Она оказалась на уровне его выступления в декабре 1988 года на Генеральной ассамблее ООН5 — по глубине оценок положения в мире, своих надежд, намерений и видения перспектив. По предупреждениям, которые он сделал Западу, недооценивавшему сложность ситуации, остроты переломного момента, когда от того, получит ли своевременно Советский Союз помощь, чтобы преодолеть кризис, зависит, куда пойдёт международное развитие в целом.6
В Норвегии Горбачёва встречали великолепно и на самом высоком уровне, и в народе. У гостиницы, где жила советская делегация, постоянно играл собравшийся из добровольцев оркестр. Звучала и русская музыка, в русские костюмы были одеты некоторые из норвежцев. Когда Горбачёв выходил на улицу, его восторженно приветствовали. Не говорю уж об официальной части, проведённой достойно и ставшей истинным отражением отношений норвежской и международной общественности к Президенту СССР.7
«...Бунин, Ландау, Солженицын, Сахаров — все были „по эмигрантской или диссидентской части“, и премии им рассматривались как провокационные акты „холодной войньГ (Шолохова брали за скобки... как „исключение из пра- вил“)».* Симптоматично упоминание в данном контексте Л.Д. Ландау. Присуждение учёному Нобелевской премии, вскоре после страшной автомобильной аварии, от последствий которой он так и нс оправился, советская пресса встретила без раздражённых комментариев. Нс создавали власти и препятствий для проведения в больнице, где лежал лауреат, торжественной церемонии вручения нобелевских знаков (см. док. 8.30-8.32). Появление в данном случае фамилии Ландау в одном ряду с «белогвардейцем» Буниным и «предателями» Солженицыным и Сахаровым могло быть невольным следствием сохранявшихся в идеологических сферах ЦК КПСС, даже после смерти учёного, реликтов по-
литического недоверия в отношении академика, независимое поведение которого нс раз вызывало раздражение у партийных кураторов со Старой площади.**
* Черняев, 1993, с. 471.
** Вот что, в частности, сообщал в секретариат ЦК КПСС 30.5.1958 инструктор Отдела науки, вузов и школ ЦК А. С. Монин: «В Отделении физико-математических наук АН СССР сложилась неправильная обстановка, когда ряд беспартийных учёных... игнорируют мнение партийных организаций и пытаются противопоставить партийному влиянию свой высокий научный авторитет... Наиболее активна группа, возглавляемая академиком Ландау, который является откровенным националистом (т. Ландау по национальности еврей), и, по данным КГБ, проявляет антисоветские настроения» (РГАНИ, фонд 5, опись 35, ед. хр. 68, л. 80).
В. А. Крючков — председатель КГБ СССР. После смерти в 1985 г. генерального секретаря ЦК КПСС К. У. Черненко, являясь заместителем председателя КГБ, он был в числе лиц, способствовавших избранию М.С. Горбачёва на этот высший в Советском Союзе пост (см. примечание 57 к данной главе). В августе 1991 г. он принял активное участие в путче, направленном на отстранение Горбачёва от власти. Его консерватизм, органичная неспособность к адекватному восприятию велений времени* — всё это проявлялось даже в мелочах. Когда в конце 80-х годов по решению политбюро был разрешён прямой эфир на телевидении, в первой такой передаче популярной телеигры «Что? Где? Когда?», по воспоминаниям одного из сё участников, «во время трансляции за спиной каждого игрока стояли агенты спецслужб и ждали — нс произойдёт ли чего- нибудь».**
* См. также примечание 2 к док. 11.29-И.
** «Известия», 9.6.2003, с. 9.
Любопытно, что некоторые зарубежные наблюдатели, привыкшие к прежнему одногласию советской прессы, прошли мимо такой двусмысленности на газетных полосах 1990 г. Физик-теоретик Франтишек Яноух, чешский диссидент и заочный сподвижник А.Д. Сахарова, вспоминая, как «советская печать реагировала на присуждение Сахарову Нобелевской премии почти истерически, сверх того, методом, за который не стыдно было бы и Геббельсу», добавил: «Я пишу эти строчки как раз в тот день, когда ту же самую премию получил Михаил Горбачёв. С чувством грустного удовлетворения я сравниваю реакцию советской прессы тогда и сегодня».*
* Сб. «Он между нами жил... Воспоминания о Сахарове». — М.: Практика, 1996. С. 807.
Из Нобелевского доклада Горбачёва: «Перестройка, возвращающая народ к здравому смыслу, позволила нам открыться миру... Но даётся это непросто. Народу, убеждённому в том, что политика его правительства всегда отвечала делу мира, мы предложили во многом другую политику, которая действительно служила бы миру, но которая расходилась с привычными представлениями о самом этом мире, тем более — с устоявшимися стереотипами насчёт того, как надо отстаивать мир... Сейчас перестройка вступила в самую драматичную полосу. С трансформацией философии перестройки в реальную политику, начавшую буквально взрывать старые формы жизни, стали возрастать и сложности. Многие испугались, захотели вернуться в прошлое... Ибо за десятилетия они разучились быть инициативными, независимыми, предприимчивыми, самостоятельными».*
* Les prix Nobel 1990. Stockholm, 1991, p. 261, 262.
Из Нобелевского доклада Горбачёва: «Приблизился, может быть, самый решающий момент, когда мировое сообщество, прежде всего государства, обладающие наибольшими возможностями влиять на ход событий, должны определиться по отношению к Советскому Союзу, причём — в реальных действиях... Чем больше я думаю над происходящим сейчас во всём мире, тем больше убеждаюсь, что перестройка ему нужна не меньше, чем самому Советскому Союзу. К счастью, нынешнее поколение политиков в своём обществе осознаёт эту взаимосвязь, а также и то. что теперь, когда перестройка вступила в критическую фазу своего развития, Советский Союз вправе рассчитывать на масштабное содействие её успеху»* Из дневниковых записей Черняева от 5 июня 1991 г.: «Много возни было с подготовкой (содержания Нобелевского доклада — А.Б)... Главную идею он выкинул: перестройка дала миру больше, чем стране, и если вы — цивилизованные, вы, Запад, то должны отплатить добром, когда страна в таком кризисе, который может обернуться бедой для всех! Идея осталась в подтексте, а я эту вставку на 9 страниц заканчивал словами: „Я хочу, чтобы это предостережение осталось в анналах Нобелевского комитета!!"»**
* Там же, р. 265.
** Черняев, 1997, с. 147.
«Лекция вызвала всеобщий, а то и восторженный отклик в международной прессе. Её замолчала, как и следовало ожидать, пресса советская».*
* Черняев, 1993, с. 472.
На организованной газетой «Известия» в декабре 1999 г. «Прямой линии» одна из читательниц задала Горбачёву по телефону вопрос, почему страна не поддержала его. Ответ Горбачёва был философический: «Вы знаете, это не вина, это наша беда. Потому что мы вот такие, у нас такая история, такой менталитет. Из этого очень трудно выбраться».*
* «Известия», 4.12.1999, с. 1.
Документ 11.30
Начальник управления НКВД СССР по Свердловской области Борщев начальнику управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) ГФ. Александрову, от 17.11.1942, №24839.
О политических настроениях академической интеллигенции.
I
Военные события в Ливии и Африке...
Доктор геолого-минералогических наук А. А. САУКОВ, б/п2: «События в Африке — это безусловно начало второго фронта. Скоро мы будем свидетелями выхода из войны Италии и неизбежности поражения вслед за этим Гитлера».
Старший научный сотрудник института АН СССР Н.И. ГИНЗБУРГ, б/п: «Наконец мы доживаем до времени, когда Гитлеру по-настоящему грозит разгром. Американцы — это настоящие союзники, воюющие с присущей им деловитостью».
Профессор И. К. КИКОИН, б/п: «Африка — это второй фронт. Но всё же нужно готовиться к затяжной войне, которая может продлиться до 1945 года.3 Успокаивать себя нельзя».
Академик М.В. ШЕВЯКОВ, б/п: «Немцы очень быстро и удачно реагировали на события в Африке, заняв Францию4 и высадив десант в Африку. Немцы ещё весьма сильны, и не считаться с этим нельзя».
Академик М.В. КИРПИЧЁВ, б/п: «Положение Советского Союза тяжёлое, но самое опасное осталось позади. Разгром Гитлера неизбежен. Результаты победы достанутся Англии и Америке, так как к концу войны наш Союз очень истощится. После войны коренной ломки нашего строя, о котором так говорят, не будет. Пройдут лишь небольшие изменения»...
О работе сессии Академии наук.5
Созыв сессии всеми участниками оценивается как большое политическое событие. О докладах профессора Г.Ф. АЛЕКСАНДРОВА и академика А.Ф. ИОФФЕ. Всеми участвовавшими на сессии 16.XI доклад профессора Г.Ф. АЛЕКСАНДРОВА оценивается как очень хороший по содержанию, форме и изложению. Докладчик показал себя вполне подготовленным для академической аудитории. Скромность профессора АЛЕКСАНДРОВА вызывает искреннее уважение.6 Совершенно иное отношение к докладу вице-президента АН СССР ИОФФЕ.
Академик И.М. ВИНОГРАДОВ, б/п: «Доклад,.. .хотя и лучше доклада академика БАЙКОВА,7 но его можно сравнить с одеялом, сшитым из разноцветных ситцевых лоскутков. ИОФФЕ никогда не был и не может быть объективным. А если к этому прибавить, что он знает только физику, то легко представить, что он мог сказать о точных науках за 25 лет».8
РГАСПИ, фонд 17, опись 125, ед. хр. 84, л. 5, 7, 8.
Имеются в виду успешное наступление британской 8-й армии, изгнавшей в октябре-ноябре 1942 г. немецкие войска из Египта и вступившей на территорию итальянской колонии Ливии, а также высадка 7.11.1942 крупного американского десанта под руководством генерала Дуайта Эйзенхауэра во французской Северной Африке (Марокко, Алжир, Тунис). Для того, чтобы частные суждения участников академического форума привлекли столь специфический интерес надзирающих служб, имелись свои причины. В мае-июне того же года в результате посещения народным комиссаром иностранных дел В.М. Молотовым Лондона и Вашингтона между союзниками была достигнута договорённость об открытии второго фронта уже в 1942 г. В советском обществе многими высадка союзных войск на северном побережье Африки была встречена с энтузиазмом как начало создания второго фронта. Однако Сталин жёстко связывал это понятие только с вторжением англо-американских армий на территорию Франции и сопредельных стран Бенилюкса. Потому информация о разговорах в кулуарах сессии АН СССР, полученная в управлении НКВД от его негласной агентуры, сообщалась в ЦК ВКП(б) как компрометирующая конкретно перечисленных лиц.
беспартийный.
Поразительная точность предвидения!
В качестве ответного шага на высадку десанта в Сев. Африке немецкие и итальянские оккупационные войска вступили на территорию неоккупированной зоны Франции 11.11.1942.
Юбилейная сессия АН СССР, посвящённая 25-летию Октябрьской революции, состоялась в Свердловске 15—18 ноября 1942 г.
На сессии АН СССР Г.Ф. Александров выступил с докладом «25 лет Великой Октябрьской социалистической революции и Отечественная война советского народа». Комплиментарность, проявленная провинциальным шефом надзирающих служб по отношению к высокопоставленному партфункционеру, близка к фарсу. Особенно когда тот, направляя оперативную информацию на имя начальника управления ЦК Александрова, касается «скромности профессора Александрова». На самом деле адресат свердловского чекиста славился в жизни совсем иными чертами своей натуры. За что и был снят в 1948 г. с ключевой должности в аппарате ЦК ВКП(б), а в 1955 г. за продолжавшиеся посещения злачных мест отправлен в провинцию на рядовую работу (см. также главу 5 и примечание 4 к ней). Нелишне, в качестве антитезы комплиментам чекиста в адрес академика и начальника Агитпропа, привести полярно иное впечатление от мимолётного знакомства с Александровым достаточно проницательного югославского политического деятеля М. Джиласа, состоявшегося во время официального визита последнего в Москву в марте 1944 г.: «Александров не произвёл на меня никакого впечатления — неопределённость, почти безликость и была главной отличительной его чертой».*
* М. Джилас. Разговоры со Сталиным. Frankfurt am Main, «Possev-Ferlag», 1970, с. 27.
Академик А. А. Байков сделал в первый день работы сессии вступительный доклад «Академия наук за 25 лет».
Академик А.Ф. Иоффе прочёл доклад на тему «Развитие точных наук в СССР и их роль в Отечественной войне». В оценке доклада академиком И.М. Виноградовым, математиком по профессии, и в его характеристиках коллеги немало сугубо личного; неприязненное отношение Виноградова к Иоффе секрета не составляло и было широко известно в научных кругах, простираясь также на немалое число других его коллег по науке (см. док. 8.23 и примечание 3 к нему)
Глава 12
1901-2000
УНЕСЁННЫЕ ВЕТРОМ. ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ
Сначала немного статистики...
За период с 1901 по 2000 годы по всем разделам Нобелевской премии (включая премию памяти Нобеля по экономике) звания её лауреата удостоились 695 человек (табл. 12.1), четверо из которых награждались ею дважды. Кроме того, Нобелевскую премию мира получили 16 международных организаций; из них Красный Крест стал лауреатом премии трижды и служба ООН по беженцам — дважды. Из общего числа 695 человек на долю граждан России приходится 17 человек, то есть менее 2,5%
Таблица 12.1. Количество лауреатов Нобелевской премии, по отдельным её разделам, по состоянию на 2000 год включительно
Разделы Нобелевской премии
Годы присуждения
Количество лауреатов премии
Премия по физике
1901-2000
161
Премия по химии
1901-2000
133
Премия по физиологии и медицине
1901-2000
172
Премия по литературе
1901-2000
97
Премия мира
1901-2000
86
Премия по экономике
1969-2000
46
Если же ограничить себя при подобных подсчётах только премиями по разделам науки, критерии присуждения которых более объективно и более взвешенно отражают истинную значимость отмеченного достижения человеческого разума, и соотнести полученные цифры с гражданской принадлежностью лауреатов Нобелевской премии, то получим следующие пропорции (табл. 12.2).
Как видим, по числу подсчитанных таким путём премий огромная Россия, с её внушительным человеческим потенциалом, делит 8-9 места с небольшой Австрией. Сумев оторваться от крошечной Дании лишь в последний год двадцатого столетия, благодаря Нобелевской премии по физике, которой 10 октября 2000 года был удостоен академик Жорес Алфёров.1 Впереди её тоже не выдающиеся по размеру территорий и по численности населения Голландия и Швейцария. И уж с совсем беспро-
Таблица 12.2. Общее число нобелевских премий по разделам науки, полученных учёными разных стран, по состоянию на 2000 год включительно
Страны, граждане которых получили нобелевские премии по науке
Общее число полученных премий
Страны, граждане которых получили нобелевские премии по науке
Общее число полученных премий
США
152
Россия
9
Великобритания
58
Дания
8
Германия
56
Италия
7
Франция
21
Канада
6
Швеция
17
Япония
6
Швейцария
14
Австралия
4
Голландия
12
Бельгия
4
Австрия
9
Норвегия
3
Примечания к таблице.
1 По две премии имеют граждане Аргентины, Индии и Венгрии, по одной — Ирландии, Испании, Китая, Пакистана, Португалии, Финляндии, Чехословакии и ЮАР.
2 В данной таблице учтено число премий, полученных гражданами соответствующих стран; если одна премия была поделена между учёными трёх стран, то в таблице эта премия учитывается трижды, если двух стран, то, соответственно, дважды, а если одну премию получили трое или двое учёных из одной и той же страны, то она учитывается только единожды.
светным отставанием придётся столкнуться, коль появится желание сравнить с девятью российскими количество нобелевских наград, полученных в двадцатом столетии учёными Соединённых Штатов, Великобритании, Германии. В первом случае их число оказывается большим в 17 раз, во втором -- в 6,5 и в третьем -- в шесть раз...2
Столь весомый разрыв, даже со скидкой на ряд явных упущений со стороны нобелевских учреждений, невозможно объяснить только случайными причинами. Искать его корни следует не в чьих-то кознях, а прежде всего в особенностях исторического пути России в последние полтора века. То есть не только в специфике семидесятипятилетней гегемонии тоталитарного режима советского образца, но и в родимых пятнах той России, «которую мы потеряли» в революционных катаклизмах.
Предмет напрашивающегося рассмотрения позволяет вычленить из комплекса первопричин, определивших для России в сфере фундаментальных естественно-научных открытий XX века то место, которое она занимает, проблему «утечки умов», точнее — тему массовой эмиграции.
Сегодня нередко забывают, что исход из России сотен тысяч и миллионов людей был связан не только с «волнами», порождавшимися ужасами гражданской междоусобицы, проблемами перемещённых лиц во время 2-й Мировой войны или абсурдом брежневско-сусловского руководства. Позором самодержавного режима также являлись массовые отъезды за океан многих сотен тысяч эмигрантов на рубеже двух веков, в правление императоров Александра III и Николая II. Люди бежали от погромов, от
безысходности, от дискриминации, от невозможности обеспечить детям на родине достойное образование. Бежали по преимуществу беднота и се™ мьи среднего достатка. В то же время интеллигентская часть еврейской диаспоры, так или иначе включившаяся в русское гражданское общество, предпочитала верить в лучшее будущее на родине предков и от эмиграции воздерживалась.. .3
Будущее не забывает жёстко рассчитываться с обществом, не уме™ ющим дорожить собственным интеллектом. Если принять нобелевские награды по научным разделам за некий условный эталон и по их числу оценивать способность общества обеспечить своим членам возможности для максимального самовыражения, то не могут не поразить следующие количественные пропорции. При девяти премиях, полученных российскими учёными, на долю эмигрантов из России и их потомков приходится почти в два с половиной раза больше этих престижных поощрений. Сколько же великих открытий могло приобрести человечество от интеллекта, по™ рождённого и вскормленного под небом России, не будь отечественная власть — и в монархических и в большевистских одёжках — столь зара™ жённой ксенофобными и идеологическими предрассудками...
Познакомимся с судьбою некоторых из тех, кто, при российских своих корнях, прославил выдающимися открытиями иноземные страны.
Первым лауреатом Нобелевской премии, из числа «унесённых ветром», был Зелман Ваксман, родившийся в 1888 году в Прилуках Полтавской гу™ бернии. В Соединённые Штаты, куда до него уже эмигрировали замужние старшие сёстры, он попал в 22-летнем возрасте. Получить систематическое среднее образование ему не пришлось. По установленной в царствование Александра III процентной норме на каждого учащегося-иудея должно было приходиться в учебных заведениях не менее десяти лиц христианских вероисповедований. Будущий нобелевский лауреат прошёл курс гимназического обучения поэтому с помощью репетиторов, сдал экзамены на аттестат зрелости в 1910 году4 и тогда же покинул родину.5
Кто возьмётся предугадать, как сложилась бы судьба юноши, не имей он свидетельства о среднем образовании. Получило бы человечество в 1944 году стрептомицин -- первый действенный противотуберкулёзный препарат, спасший от преждевременной смерти миллионы людей. Была бы жива в 1952 году маленькая шведка, о которой Ваксман вспомнил в своём выступлении на Нобелевском банкете; он рассказал, что «сегодня утром получил от неё ещё большую, чем нобелевская, награду -- пять цветков, по одному за каждый год её прожитой жизни, которой она обязана стрептомицину».
Своим открытием «русский доктор», как называли его американцы, совершил научный подвиг. Опираясь на идею Пастера о вероятности присутствия в почве природных антибиотиков и на работы сотрудника Пастеровского института и одного из создателей микробиологии почв С.Н. Виноградского (см. главу 2 и примечания 15 и 16 к ней), он в 1939 году развернул широкую программу их поиска. Было изучено более 10 тыс. препаратов почвенных микроорганизмов, пока в 1944 году не обнаружился грибок с лучисто-нитчатым строением под названием
Streptomyces (streptos — нить, цепочка, myces — грибок), который владел искомыми свойствами. После нескольких лет тщательного тестирования стрептомицин в 1946 году получил право на использование в повседневной медицинской практике.6 А ещё до открытия стрептомицина, в 1942 году, наш соотечественник ввёл в научный оборот новый термин «антибиотик», который сегодня с детских лет известен каждому.
На пике славы первооткрывателя, летом 1946 года, Ваксман впервые после эмиграции посетил свою родину. Приехал по приглашению АН СССР для прочтения цикла лекций на тему «Антибиотики, их природа, получение и применение». На следующий год Государственное издательство иностранной литературы выпустило в свет русский перевод монографии учёного «Антагонизм микробов и антибиотические вещества». В августе 1947 года, в условиях начавшейся в стране очередной фазы «охоты на ведьм», снятому с поста и в дальнейшем арестованному директору издательства Б. Л. Сучкову было предъявлено обвинение в том, что тот «вредительски запутал дело выписки иностранной литературы, открыв канал для засылки в Советский Союз контрреволюционных книг». В число последних попали книги «невозвращенцев и перебежчиков», и среди них монография Зелмана Ваксмана.7
Для занесения его фамилии в проскрипционный список имелись, однако, свои дополнительные обстоятельства. Менее чем через год после московского визита учёного в Советском Союзе развернулась спровоцированная высшей властью очередная антиинтеллектуальная кампания под названием «дела Клюевой и Роскина» (см. главу 6). Кампания была направлена против научной интеллигенции страны, и агитпроповские исполнители, по своим соображениям, посчитали за лучшее подключить к ней и американского бактериолога, упомянув его имя в так называемом «Закрытом письме ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина» (см. примечание 12 к главе 6). Развивая состряпанные вздорные претензии, Ваксмана обвинили чуть ли не в шпионских побуждениях (док. 12.1).
Остаётся добавить, что сфабрикованная в Агитпропе шпионская история с участием Ваксмана вскоре нашла своё продолжение на киноэкране. В появившемся в январе 1949 года фильме «Суд чести» в американском профессоре Картере легко угадывался первооткрыватель стрептомицина, в том виде, в котором он представал в «Закрытом письме ЦК ВКП(б)». Помимо других совпадений, не оставлявших сомнений, чьим прототипом являлся Картер, в фильме имелся эпизод, уже без признаков флёра указывавший на фигуру будущего нобелевского лауреата. Один из положительных героев ленты, призывая коллегу к бдительности, произносит: «Кстати, ведомо ли тебе, почём они (американцы — А.Б.) нам стрептомицин торгуют? За одну дозу для лечения одного только больного особняк можно воздвигнуть...8 А ты перед ними ножками шаркаешь, двери настежь...» (см. док. 12.2).
Знал ли сам Ваксман о негласно9 развёрнутой вокруг его имени кампании? Из переписки его с С.Н. Виноградским чувствуется, что знал...
Ещё в начале весны 1947 года, когда над миром уже вовсю завеяли вихри холодной войны, а американская печать полнилась инвективами
в адрес политики Советского Союза, симпатии учёного по отношению к своей родине оставались неколебимыми. В письме в Париж, коснувшись тяжкой жизни людей в разрушенной войною Европе, он далее отметил: «Здесь (в США — А.Б.) никто не страдал, даже объедались излишком. А всё травят Россию. Что из этого выйдет, никто не знает, но по временам беспокоишься немного о будущем человечества. Немцы столько ненависти пораспространили, а ведь ненависть легче прививается, чем любовь». Правда, ниже, откликаясь на недовольство адресата по поводу трудностей в переписке с советскими коллегами, со своей стороны, замечает: «Переписка с ними всё ещё очень трудная. Пишешь, а ответа не получаешь или же получаешь восемь месяцев спустя». Но это пока — не более чем сожаления в связи с реально существовавшими сложностями.
Цитируемое письмо датировано 2 марта 1947 года. Ваксману неведомо, что за полмесяца до этой даты в Москве арестовали, как американского шпиона, знакомого ему академика-секретаря АМН СССР В. В. Парина, недавно вернувшегося из командировки в Соединённые Штаты (см. примечание 1 к док. 4.34), а фабрикация «дела Клюевой и Роскина», к которому затем пристегнули и его, шла полным ходом. Но в последующих письмах появляются уже нотки горечи, природу которой несложно расшифровать. 12.10.1948 он вопрошает старшего коллегу: «Получаете сведения из России? У меня просто никаких. Уже они все там замолчали. Кто знает, что там теперь делается». Полтора года спустя, 7.4.1951, откликаясь на подготовку к изданию монографии Виноградского в русском переводе (см. док. 4.40), он констатировал: «Я лично никаких вестей не получаю из Советского Союза. Даже ближайшие друзья не пишут. И не получаю никаких научных работ оттуда. Я тоже не посылаю. Бог знает, что происходит и что от всего этого будет».10
Умер наш соотечественник в 1973 году, так и не сумев вновь побывать в Советском Союзе (см. док. 12.1 и примечание 2 к нему). Временем настоящего возвращения на историческую родину имени Зелмана Ваксмана стали 90-е годы прошедшего столетия, то есть после краха тоталитарного режима. Стенды, посвящённые памяти выдающегося учёного, начали появляться в краеведческих музеях Украины. А в 2003 году посетил Винницу и поклонился земле предков сын первооткрывателя стрептомицина -пошедший по стопам отца профессор микробиологии Байрон Ваксман.11
У Шелдона Ли Глэшоу, родившемуся в 1932 году в Нью-Йорке, проблем с получением образования не имелось. В начале XX столетия его будущие отец и мать, ещё детьми, покинули со своими семьями родной Бобруйск, спасаясь от охвативших Могилевскую губернию еврейских погромов. В Соединённых Штатах, проявив сноровку, Лейба Глуховский основал процветающую фирму по ремонту водопроводов и стал состоятельным человеком. Это позволило ему, лишённому на покинутой родине возможности получить достойное светское образование, обеспечить его здесь, на новой родине, троим своим детям. Заметив у младшего сына в его школьные годы тяготение к естественным наукам, он собственноручно оборудовал 15-летнему Шелдону в подвале дома личную химическую лабораторию. В дальнейшем отец всячески поощрял интерес сына к избранной
им научной стезе. Фамилию Глэшоу, по существовавшей в среде русских евреев-эмигрантов традиции, глава семьи приобрёл, энглизировав свою родовую.
Нобелевскую премию по физике Шелдон Глэшоу получил в 1979 году вместе с Абдус Саламом и Вайнбергом «за вклад в объединённую теорию слабых и электромагнитных взаимодействий между элементарными частицами». Как образно заметил он в своей Нобелевской лекции, до этого «теория элементарных частиц напоминала лоскутное одеяло. Электродинамика, сильные и слабые взаимодействия были совершенно самостоятельными дисциплинами, преподававшимися и изучавшимися в полном отрыве друг от друга».
Тем самым, будучи по рождению сыном Соединённых Штатов, Шелдон Глэшоу, при иных обстоятельствах, мог бы оказаться нашим соотечественником, если бы одним из фирменных знаков Российской империи на рубеже двух веков не были упоминавшиеся родимые пятна — средневековые формы дискриминации и провоцировавшееся самодержавной властью насилие. Под ту же категорию несостоявшихся соотечественников вместе с Глэшоу подпадают ещё почти полтора десятка лауреатов Нобелевской премии, родители которых в своё время эмигрировали из Российской империи: физики Дуглас Ошеров и Артур Шавлов, химики Пауль Берг, Герберт Браун (Броварник),12 Мелвин Калвин, медики и биологи Джон Вейн, Бернард Кац, Стенли Коэн, Андрэ Львов,13 Даниел Натане, Эрнст Борис Чейн (Хайн), Гертруда Элайон... Всех их объединял естественный интерес к исторической родине, и многие предпринимали не всегда удачные попытки посетить её.
Попытался это сделать в конце 50-х годов, уже в обстановке хрущёвской оттепели, Шелдон Глэшоу, рассчитывая совместить приятное с полезным. Получив в 1958 году, как аспирант Гарвардского университета, стипендию Копенгагенского университета для стажировки у Нильса Бора, он заручился поддержкой у своего учителя по аспирантуре проф. Джулиуса Швингера и нескольких гарвардских профессоров и написал академику И.Е. Тамму о желании поработать в его лаборатории.14 Положительный ответ от Тамма пришёл незамедлительно. Однако на прошение о визе для въезда в Советский Союз Глэшоу внятного ответа так и не получил, ни положительного, ни отрицательного.15 Возможно, сыграла роль традиционная идиосинкразия властей к эмигрантам из России и их потомкам, а может, — опасения органов госбезопасности, что маститый советский учёный не избежит соблазна передать молодому американцу известные ему атомные секреты...
Эксцессы советского периода российской истории также поспособствовали пополнению списка нобелевских лауреатов учёными, родившимися в России, но заслужившими награду на положении эмигрантов.
Илья Пригожин, лауреат Нобелевской премии по химии 1977 года, родился в Москве 25 января 1917 года, за пять недель до свержения самодержавия. Отец, химик-технолог по образованию, основал на тогдашней окраине города небольшой лакокрасочный завод, дававший семье достаточные средства для достойного существования. После Октябрьской
революции завод в 1918 году был национализирован, перепрофилирован на мыловаренное производство, а бывший его владелец назначен на должность директора.16 Весной 1921 года в Москве начались аресты бывших собственников, и Роман Пригожин счёл за лучшее покинуть родину. Первый год эмиграции прожили в соседней Литве,17 затем перебрались в Берлин, где жила семья младшего брата Романа, а к началу 30-х годов окончательно обосновались в Брюсселе.
Несмотря на все переезды, будущий учёный вырос в атмосфере русского языка и воспоминаний об утраченной родине. Когда в начале хрущёвской оттепели несколько приоткрылись границы Советского Союза, уже в 1955 году приехал в Москву отец, чтобы повидаться с многочисленной роднёй, с которой все связи с 30-х годов оказались разорванными. В 1957 году здесь же побывал будущий нобелевский лауреат, к тому времени уже ординарный профессор Свободного университета Брюсселя, член-корреспондент Королевской академии наук Бельгии, автор нескольких фундаментальных исследований, в которых просматривались начатки тех идей о созидательной роли неравновесных процессов в природе, что принесли ему впоследствии Нобелевскую премию и славу одного из самых выдающихся мыслителей второй половины двадцатого столетия.
В первый свой приезд18 Илья Пригожин ещё застал дом на Большой Переяславской улице, впоследствии снесённый в связи с реконструкцией района, из которого его увезли четырёхлетним ребёнком тридцать шесть лет назад. Встретиться, как и отцу, ему пришлось с семьями только двух своих родных тёток. Остальные Пригожины предпочли уклониться от встречи с объявившимися заграничными родственниками.19
Причина столь необычного для нормального человеческого восприятия поведения лежала на поверхности. Все они посчитали для себя за лучшее при устройстве на работу не упоминать в заполнявшихся анкетах о том, что у них есть родственники за рубежом. Так же поступали сотни тысяч, если не миллионы, сограждан. Положительный ответ на соответствующий анкетный вопрос заведомо ставил их в положение «лиц, не вызывающих политического доверия», создавал препятствия при продвижении по службе, при допуске к ответственным заданиям и т. п.20
Даже постепенная либерализация режима не освобождала людей от страха за завтрашний день. Роман Пригожин в 1971 году сообщил в письме сестре Любови Абрамовне о предстоящем приезде в Москву её племянника. Что приедет он в качестве официального гостя, и поэтому кузенам не следует опасаться встречи с ним (док 12.3). Ему, полвека прожившему в совершенно ином обществе, трудно было понять, что уже на следующий день после свидания кузенам пришлось бы объясняться с отделами кадров своих учреждений, отчего в подписанных ими анкетах содержались недостоверные сведения.21
Московские Пригожины смогли впервые познакомиться со знаменитым родственником только после падения коммунистического режима, в его седьмой визит в родной город. Приехал он за неделю до наступления нового 1993 года. Зал VIP аэропорта Шереметьево был переполнен. Когда
Илья Романович пересёк невидимую границу и медленно стал сближаться с толпой встречавших, ему навстречу двинулся пожилой человек, удиви™ тельно похожий обличьем на приехавшего гостя. Это был двоюродный брат Владимир Борисович Пригожин, старше Ильи Романовича на восемь лет, покровитель и защитник в детских играх; о нём Илья Романович помнил все прошедшие семьдесят с лишним лет. А остальные свидетели рвавшей душу встречи старались справиться с нахлынувшими чувствами...
Триумф Ильи Пригожина, знаковой личности двадцатого столетия, которого академик Стиг Классон, представлявший его на церемонии вручения нобелевских наград, назовёт «поэтом термодинамики», невольно провоцирует сакраментальный вопрос: смог бы он столь успешно самореализоваться, если бы семья нс эмигрировала из Советского Союза? Ответ напрашивается более чем пессимистичный. Плохо было бы ему...
Плохо бы стало ещё в первой половине тридцатых годов, когда, завершая среднее образование, он должен был подумывать о высшем. По анкетной графе социального происхождения, если нс сумел бы схитрить, он проходил бы как сын бывшего фабриканта. То есть считался бы «лишенцем», для которого пути поступления в университеты оказывались практически перекрытыми.
Если же эту сложность советского бытия удалось тем или иным путём обойти, в послевоенное время пришлось бы столкнуться с иной напастью, убийственной для учёного с его особенностями абстрактного мыслительного процесса. Сменявшие друг друга пропагандистские кампании «охоты на ведьм», которыми столь изобиловало последнее десятилетие сталинского режима, нс обошли бы Илью Пригожина ни в косм случае. Философия его научного творчества внешне оказывалась настолько уязвимой для невежественных обвинений партийными идеологами в «идеализме» и прочих надуманных грехах, что в периоды истеричных поисков «буржуазных космополитов», «вейсманистов-морганистов» и т.п. более подходящей для избиения фигуры трудно было бы подобрать. Со всеми катастрофическими последствиями для внутреннего мира мыслителя.
Наука — специфическая сфера приложения человеческого духа. Консерватизм мышления изначально свойственен научным сообществам. Учёные, как подчёркивали в блестящем научно-философском эссе «Порядок из хаоса» Илья Пригожин и его соавтор Изабель Стенгере, настойчиво пытаются в своём познании проникнуть в тайны природы, используя одни и те же методы, одни и тс же понятия, несмотря на встречное упорное сопротивление материи. «И когда природа окончательно отказывается отвечать на принятом языке, разражается кризис... На этом этапе все интеллектуальные ресурсы сосредоточиваются на поиске нового 99 языка».“
Словосочетание «язык Пригожина» сегодня прочно вошло в научный оборот. Однако создать новый научный фундамент для взаимопонимания посильно только полностью раскрепощённой личности. Мысль, опутанная колючей проволокой непогрешимых идеологических догм, нс подлежащих даже сомнению, погибает или теплится мелкими сиюминутными интересами.
Оттого и не смог бы состояться на родине предков Илья Пригожин. Оттого в 1977 году Нобелевскую премию по химии без сомнения получил бы иной учёный. А мировая цивилизация оказалась бы обездоленной на ещё одного могучего мыслителя.
...В кончину Ильи Пригожина новая Россия нс позабыла о своём великом сыне. 6 июня 2003 года в Брюсселе, в день национальных похорон учёного, бельгийские организаторы церемониала, отдавая долг уважения исторической родине усопшего, подвесили к внешней задней стенке катафалка, отправившегося в последний путь, огромный венок из роз и лилий, которым Московский университет почтил память своего honoris causa.
Схожая с Пригожиным научная судьба оказалась у ещё двух советских эмигрантов — лауреатов премии памяти Нобеля по экономике Самуила Кузнеца и Василия Леонтьева.
Отец харьковчанина Кузнеца, торговец мехами, вскоре после революционных событий 1905 года, сопровождавшихся во многих местах Российской империи волной еврейских погромов, уехал в Соединённые Штаты. Рассчитывая за несколько лет подобрать себе нишу в мире бизнеса, он предполагал затем вызвать оставшуюся в Харькове семью. Начавшаяся 1-я Мировая война и последовавшие вслед за нею российские потрясения надолго перечеркнули первоначальные планы. Сын закончил среднюю школу и поступил на экономическое отделение Харьковского университета.
Только в 1922 году, 21-го года отроду, он вместе с младшим братом отправился за оксан к отцу. В том же году, одолев за лето английский язык, поступил в Колумбийский университет и продолжил своё экономическое образование.
Нестандартность мышления проявилась с первых же шагов научной деятельности. Это привело его на рубеже 20™х и 30™х годов к открытию закономерной связи между периодами макроэкономических спадов и долговременного экономического роста. Анализ такой взаимозависимости, до него нс привлекавший ничьего внимания, стал заметным вкладом в экономическую мысль того времени и утвердил научное реноме молодого учёного. Премия по экономике была присуждена ему в 1971 году, одному из первых после её учреждения в 1969 году.
Два года спустя, в 1973 году, той же наградой был увенчан Василий Леонтьев. Родился Василий Васильевич в С.-Петербурге в 1906 году в семье профессора-экономиста. Вспоминая о наиболее ярких детских впечатлениях, он отмечал три события: заставшую его в четырёхлетием возрасте смерть Льва Толстого, которая, по его словам, повергла всех вокруг в глубокий траур, свист пуль на улице в первые дни Февральской революции и выступление Ленина с трибуны перед Зимним дворцом, которую слушал в толпе, заполнившей Дворцовую площадь.23
В Петроградский университет Леонтьев поступил в 1921 году и закончил его экономическое отделение в 1925-м. Будучи ещё студентом, участвовал в составлении баланса народного хозяйства Советского Союза на 1924 год. На первом курсе, в 1921 году, короткое время просидел под арестом, подозреваясь в «антисоветской деятельности». К мысли об эмиграции привёл цензурный запрет на публикацию первой научной ра™
боты, в которой не содержалось даже намёка на политические коллизии. Разрешение на выезд в Германию дали в 1925 году, после серьёзной операции на челюсти, завершившейся пересадкой кости из ребра. «Только поэтому и дали выехать, -- вспоминал он, -- считали, что всё равно умру».-4
Получив в Кильском университете степень доктора экономических наук, в 1929 году был приглашён на должность советника по экономике при китайском правительстве, а из Китая через два года переехал на постоянное жительство в США. Жестокий экономический кризис, охвативший в то время богатейшую индустриальную державу мира, способствовал быстрейшему подключению молодого учёного к поиску путей его преодоления. К середине 30™х годов Леонтьев завершает создание теории межотраслевого анализа на базе таблиц «затраты-выпуск» и в 1936 году предлагает составленное под его руководством подробное описание 41 сектора американской экономики. Без малого сорок лет спустя эта фундаментальная работа удостаивается пятой по счёту премии в память Альфреда Нобеля.25 К тому времени она уже зримо продемонстрировала свою практическую действенность в экстремальных условиях 2-й мировой войны. Работая по плану, рассчитанному Василием Леонтьевым, американская промышленность с точностью часового механизма обеспечивала внутренние нужды огромной страны и потребности армий союзников на фронтах от Атлантического до Тихого оксанов.
Если вновь задаться вопросом, уже звучавшем в связи с Пригожиным, сумел бы Леонтьев состояться на родине, в обстановке всевластия идеологических кураторов, ответ можно найти у самого нобелевского лауреата. После начавшегося развала коммунистического режима Василий Васильевич вызвался помочь в переводе советской командной экономики на рельсы рыночных отношений, учредив, в частности, в Петербурге Международный центр социально-экономических исследований. Тогда же, в 1991 году, он получил предложение стать у Ельцина личным консультантом по Экономикс. Ответ был недвусмыслен. «Помилуйте, -- сказал он, -- я никогда нс стану экономическим советником у партийных деятелей».24 Если к откровенно выраженному органичному неприятию чиновно-партийного руководства экономическим процессом добавить биографические сведения о родном деде — владельце текстильной фабрики в дореволюционном Петербурге, собственную историю с арестом по подозрению в антисоветских настроениях, о чём он был бы обязан указывать в многочисленных анкетах, сопровождавших гражданина СССР до гробовой доски, то смоделировать его печальное будущее в роли советского учёного трудности нс составит...
И, наконец, заключительный аккорд.
Подозрительное отношение идеологических органов Советского Союза к деятельности нобелевских учреждений распространялось и на печатные издания Нобелевского фонда, прежде всего на его ежегодник «Les prix Nobel». После получения в Советском Союзе его очередного выпуска содержание тома подвергалось тщательному досмотру. Тс выпуски, в которых цензор находил что-то идеологически неприемлемое, исключались из
открытых фондов библиотек и направлялись на «специальное хранение» — в Спецхран, как называли такие хранилища. Литература из Спецхрана выдавалась ограниченному кругу читателей. Для сё получения требовалась официальная просьба из научного учреждения, в котором работал проситель, с объяснением причин его интереса к изданию.
В Библиотеке имени В. И. Ленина, крупнейшем книгохранилище Советского Союза (ныне — Российская государственная библиотека), в Спецхране находилось 17 выпусков «Les prix Nobel», с 1937 по 1984 годы;26 последний выпуск, увидевший свет в 1985 году, оказался в Спецхране уже в горбачевские времена. Причины, которые привели эти издания на полки Спецхрана, требуют специального внимательного изучения их содержания. Однако для некоторых из них эти причины очевидны. Начнём с выпуска 1977 года, который содержит материалы о Нобелевской премии Ильи Пригожина.
Судьба научных трудов Пригожина в Советском Союзе была счастливой; нс найдётся во второй половине двадцатого столетия такого иностранного естествоиспытателя, чьё научное творчество было бы столь полно представлено в русских переводах.27 Одна из самых первых монографий «Введение в термодинамику необратимых процессов», опубликованная в 1954 году, уже в 1960-м появилась на русском языке. В академическом журнале «Успехи физических наук» был напечатан его Нобелевский доклад.28 Однако «Les prix Nobel» с оригиналом текста доклада, тем нс мснсс, оказался на полках Спецхрана. В автобиографическом очерке, помещённом в том томе, Пригожин деликатно упомянул, что его «семья плохо приспосабливалась к изменению режима и в 1921 году покинула Россию».29 Советский цензор эту констатацию, видимо, оценил как «антисоветский выпад» и отправил книгу на специальное хранение.
Завершая тему Ильи Пригожина, нелишне отметить, что сам Илья Романович, по-сыновнему любя свою историческую родину, в оценке интеллектуального уровня советского руководства страны не заблуждался, так что превентивную подозрительность брежневского цензора в общем-то можно воспринять как позиционно небезосновательную.
За два с лишним года до присуждения Нобелевской премии, в июне- июле 1975 года, Пригожин побывал в Советском Союзе в качестве официального члена делегации, возглавлявшейся королём Бельгии Бодуэном. Во время проходивших переговоров по тексту подготовленной советско- бельгийской декларации, соглашений о сотрудничестве в вопросах охраны окружающей среды, развития туризма и пр., он лично познакомился с высшим руководством СССР во главе с Л. И. Брежневым. Два десятка лет спустя в беседе с автором он поделился сложившимися тогда у него впечатлениями: «Я нс смог их осознать как политиков. Все предложения, выходившие за рамки привычного и заранее предусмотренного, встречались глухим молчанием. Они мне напоминали того крестьянина, который точно знает, когда накормить скотину, когда кинуть корм курам, и напрочь отъединяется от всего, что оказывается вне его обыденных занятий»...
Ежегодник за 1937 год попал в Спецхран задним числом, после того как выдающийся венгерский биолог Сьснт-Дьсрдьи, лауреат Нобелевской
премии по физиологии и медицине того года, в 1947 году нелегально покинул коммунистическую Венгрию и эмигрировал в Соединённые Штаты (см. примечание 1 к док. 6.29). Выпуск 1946 года оказался за стальными дверями Спецхрана из-за нобелевского лауреата Германа Мёллера, который с 1933 по 1937 годы работал в Институте генетики АН СССР вместе с арестованным впоследствии академиком Н.И. Вавиловым; будучи членом-корреспондентом АН СССР, он в 1948 году демонстративно отказался от членства в знак протеста против организованного Лысенко, при покровительстве Сталина, разгрома генетики в Советском Союзе.
В 1947 году партийных идеологов нс устроила Нобелевская премия «реакционера-антисоветчика» Андрэ Жида, опубликовавшего нс очень лестные для режима впечатления о путешествии по СССР в 1936 году. На следующий 1948 год в отделе пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) вызвала гнев награда поэта Томаса Элиота, который, по высказанному в печати утверждению, был удостоен её «за свои связи с потусторонним миром» (см. приложение 4 к книге), а в 1949 году нашли неприемлемыми для советского читателя рассуждения в Нобелевской лекции «Наука и мир» лауреата премии мира лорда Бойд Орра. Кроме лорда, раздражила в том же году также Нобелевская премия по физике японского учёного Хидеки Юкавы, для которого, по утверждению пропаганды тех лет, «наука — лишь средство человекоистребления» (см. приложение 3). Хотя премии Юкава был удостоен «за предсказание существования мезонов на основании теоретических исследований ядерных сил».
Последние два выпуска «Les prix Nobel», поступившие перед концом сталинской эры, содержали материалы по лауреатам премий 1950 и 1951 годов. В 1950 году Нобелевскую премию по литературе получил Бертран Рассел; в том же году началась война на Корейском полуострове, и лауреат в своей Нобелевской лекции высказал всё, что думал об истинных виновниках сё возникновения.30 Тогда же премии мира удостоился Ральф Банч — «негр-ренегат, который играет позорную роль прикрытия политики расовой дискриминации в Соединённых Штатах» (см. приложение 4).31 В 1951 году лауреатом Нобелевской премии мира стал Леон Жуо, видный профсоюзный деятель Франции; в 1947 году он отказался от сотрудничества со Всеобщей конфедерацией труда, находившейся под подавляющим влиянием коммунистов, и создал новую организацию «Форс увриср» социал-демократической ориентации. Этого оказалось достаточным, чтобы и «Les prix Nobel 1951» отправить в Спецхран.
После двадцатилстнсго антракта, начавшегося в годы хрущёвской оттепели и по инерции продолжавшегося в течение нескольких лет после вынужденной отставки Н.С. Хрущёва, первым выпуском ежегодника Нобелевского фонда, оказавшемся на полках специального хранения, стал «Les prix Nobel 1970». Причина более чем очевидна — Нобелевская премия по литературе Александра Солженицына. С тем же раздражителем связан и следующий запрет на свободный доступ к ежегоднику — на выпуск 1974 года. Тогда, после высылки из Советского Союза, Солженицын прибыл в Стокгольм и получил вместе с лауреатами того года свою награду,
а до того прочёл в Шведской Академии полагавшийся по Уставу Нобелевский доклад. В 1975 году пришло время премии Андрею Сахарову.
Также очевидна подоплёка хранения в Спецхране выпусков за 1980 и 1983 годы. В первом случае лауреатом премии по литературе стал польский поэт и эссеист Чеслав Милош, отказавшийся в 1951 году вернуться на родину; два года спустя он объяснил принятое решение в блестящем трактате-памфлете «Порабощённый разум», темой которого предстал доскональный анализ растлевающего воздействия тоталитарного режима на личность творца-художника.32 В 1983 году Нобелевской премии мира удостоился легендарный лидер «Солидарности» Лех Валенса.
Если в 1980 году недовольство советских идеологов премией Милоша нс нашло встречного отклика на родине лауреата, то, когда в 1984 году той же награды был удостоен пражский поэт Ярослав Сейферт, реакция на это событие советских и чехословацких властей оказалась адекватной. Сейферт нс скрывал своей отчуждённости от тоталитарного режима, а режим отвечал ему запретами на выход его книг. В 70™е годы его новые стихотворения распространялись преимущественно в самиздате. Известие о присуждении престижнейшей награды века соотечественнику в Чехословакии замалчивалось, и только после дружной кампании в западной прессе сообщение об этом событии наконец появилось в печати. Поэтому закрытый доступ к нобелевскому ежегоднику 1984 года тоже был вполне предсказуем.33
Предсказуемым могло бы стать пребывание в Спецхране также ежегодника за 1978 год. Несмотря на то, что в этом томе имелись материалы о советском академике П.Л. Капице, лауреате премии по физике того года, — его Нобелевский доклад «Плазма и управляемая термоядерная реакция», выступление на банкете, биографический очерк и пр.
В тс же минуты, когда Капица принимал из рук шведского короля свою награду, в Осло проходил церемониал вручения Нобелевской премии мира президенту Египта Анвару Садату и премьер-министру Израиля Менахему Бегину. Премии они удостоились за мужественный шаг, положивший начало ближневосточному урегулированию, — заключение мирного договора между обеими странами. В Советском Союзе это эпохальное событие оценили, однако, как «удар в спину освободительного движения палестинского народа», и запрет «Les prix Nobel 1978» был неизбежен.34
Помимо материалов о вручении премии мира, в том же ежегоднике имелся ещё один раздражитель для дотошного цензора — Нобелевская лекция лауреата премии по литературе Исаака Башсвиса Зингера, в которой тот говорил о языке идиш — языке «изгнания, лишённом государства и границ,... который нс поддерживает ни одно правительство...»35
В годы, когда ещё здравствовал главный идеолог КПСС Михаил Суслов,36 усмотреть в содержании лекции «пропаганду сионизма» и уже за одно только это отправить книгу в Спецхран, труда не составляло.37 Справедливость таких подозрений можно подтвердить на примере выпуска «Les prix Nobel» за 1982 год, который тоже оказался в Спецхране.
Среди девяти лауреатов Нобелевской премии 1982 года по всем сё шести разрядам нет ни одного, кто мог бы вызвать по политическим или идеологическим соображениям подозрение у советского цензора. Премии по литературе в тот год удостоился Габриель Гарсия Маркес, один из популярнейших в Советском Союзе современных иностранных писателей, человек левых убеждений. Вне подозрений также оба лауреата премии мира — шведский и мексиканский дипломаты Альва Мюрдаль и Альфонсо Гарсиа Роблес, награждённые за заслуги в деле разоружения. Также трудно в чём-либо заподозрить с идеологической стороны и остальных шестерых лауреатов премий по разделам науки; тщательный просмотр их выступлений и биографических очерков нс позволил найти ничего предосудительного для цензорского глаза. Если нс считать одной зацепки...
Лауреат Нобелевской премии по химии Аарон Клуг, родившийся в Литве в 1926 году, в детском возрасте эмигрировал с семьёй в Южную Африку. В автобиографии, коснувшись родителей, лауреат упомянул, что отец приобрёл в светском училище специальность шорника и, кроме того, получил также традиционное иудейское образование.38 Не это ли могло вспугнуть цензора, просматривавшего тексты сборника на предмет их идеологической чистоты?..
Конец двадцатого столетия застал Россию в состоянии мучительного переходного периода, когда страна пытается преодолеть последствия трёхчетвертьвекового господства коммунистического режима. Это движение далеко нс всегда отличалось выбором правильных ориентиров, сопровождаясь многочисленными неоправданными потерями — нс только в экономике, но и в науке и культуре.
Однако надежда всегда остаётся рядом. Она живёт в душе каждого россиянина — надежда на достойное возрождение сильной и мудрой России, выбравшейся из трясины экономических и нравственных катаклизмов и занявшей законно принадлежащее ей место в семье цивилизованных народов. Избавившись перед тем от глубоко сидящих в ней мазохистских комплексов неполноценности — неиссякаемого источника перманентной подозрительности и надуманных обид. Перерождающихся в итоге в опаснейший для здоровья общества недуг — комплекс исключительности...
Одним из непреложных подтверждений такого возрождения сможет стать представительство граждан демократической России в элите мировой науки и культуры — среди лауреатов Нобелевской премии XXI века. Представительство, более отвечающее потенциальным возможностям науки и литературы великой страны, чем это было в прошедшем двадцатом столетии.
Примечания к главе 12
Одним из номинаторов Алфёрова стал его учитель, лауреат Нобелевской премии 1964 г. академик А.М. Прохоров. Как рассказывал он обозревателю «Известий» С. Л. Лескову, кандидатура Алфёрова выдвигалась им в общей сложности семь раз.*
* «Известия-Наука», 11.1.2002, с. 1.
По состоянию на 2003 г. число премий, полученных учёными Соединённых Штатов, возросло до 163, Великобритании — до 63, Германии — до 57, Швей™ царии — до 15 и Японии — до 9. Японские учёные, сенсационно увеличив в первые два года наступившего XXI столетия своё представительство в созвез™ дии нобелевских лауреатов по разделам науки в полтора раза, передвинули, тем самым, страну в таблице наград с 12— 13-го на 8-10 места. Но получение российскими академиками А. А. Абрикосовым и В. Л. Гинзбургом Нобелевской премии по физике 2003 года «за новаторский вклад в теорию сверхпроводи™ мости и сверхтекучести» позволило России оторваться от соседей по таблице и завладеть чистым восьмым местом, соответственно несколько сократив по сравнению с последним годом XX века отставание от тройки стран-лидеров: от Соединённых Штатов — с 17 до 16,3 раз, Великобритании — с 6,5 до 6,3 и от Германии — с 6,3 до 5,7.
Количественные характеристики массовой эмиграции евреев из России на рубеже XIX и XX столетий привёл в своём противоречиво нашумевшем исследовании А. И. Солженицын, с опорой на проанализированный им большой массив опубликованных исторических источников.* При этом писатель сделал особый акцент на том, что «интеллигенция нисколько не склонялась к эмиграции, она осуждала её как отклонение от задач и жребия в России». По приведённым им данным число «лиц образованного слоя евреев... от 1899 до 1907 составляло (среди эмигрантов — А.Б.) чуть больше одного процента».** То есть состоявшиеся в науке и достигшие выдающихся успехов многие тысячи потомков эмигрантов в подавляющей своей части вышли из малообразованных низших и средних слоёв российской диаспоры.
А.И. Солженицын. Двести лет вместе (1795—1995). — М.: Русский путь, 2001. Часть 1. С.308-312.
* Там же, с. 311—312.
Процентная норма при поступлении в средние и высшие учебные заведения Империи для лиц иудейского вероисповедания была установлена в июле 1887 г. В циркулярном письме министра народного просвещения И.Д. Делянова на имя попечителей учебных округов предусматривалось, что в черте оседлости с наибольшей плотностью проживания евреев норма приёма иудеев в государственные учебные заведения не могла превышать 10%, вне её — 5 и в обеих столицах — 3%. После революции 1905 г. правительство, на волне либерализации власти, попыталось несколько сгладить негативное впечатление от этой дискриминационной нормы «широким применением практики экстерна за гимназию».* В эту нишу посчастливилось попасть будущему нобелевскому лауреату, юному Ваксману. Уже в феврале 1911 г. постановлением правительства, утверждённым царём 11.3.1911, эта уступка была аннулирована и процентную норму распространили также на экстернат.** Поскольку же число христиан среди экстернов, за ненадобностью, было невелико, новое постановление практически перекрыло для иудеев такой путь обхода дискриминирующей нормы. Но даже и эти ограничения, гласно узаконенные для средних и высших учебных заведений Империи, могли в одночасье подвергнуться неожиданным волюнтаристским изменениям, особенно если речь шла о получении образования в престижных университетах. Так, непосредственно перед началом приёма прошений от абитуриентов 1902 г., в газетах появилось сообщение, что «в наступающем учебном году лица иудейского исповедания не будут приниматься в число студентов Московского университета».***
Солженицын, с. 505.
* Полное собрание законов Российской империи. Собрание третье, том 31, отделение 1, 1911, №34900 от 11.3.1911. С.-Петербург, 1914.
** «Новое время», 21.5.1902, с. 4.
Самодержавная Россия вынуждала молодых людей покидать родину ради получения образования не только по причинам вероисповедных дискриминаций. Ещё безысходнее оказывалась судьба девушек с гимназическим аттестатом зрелости; университетское образование они могли получить только за рубежом.* Дважды лауреат Нобелевской премии Мария Кюри-Складовска, родившаяся в Варшаве в 1850 г. в семье польских интеллигентов, подданных Российской империи, стала студенткой факультета естественных наук Парижского университета и больше на родину не возвращалась. Если бы вернулась, её ждала бы судьба выдающегося русского математика Софьи Ковалевской. Ставшая доктором Гёттингенского университета в Германии, по возвращении домой она не смогла получить место в Петербургском университете, сдать магистерский экзамен в Московском университете. В итоге в ноябре 1883 г., по приглашению известного шведского математика М.Г. Миттаг-Леффлёра, переезжает в Швецию. Уже в июне 1884 г. она становится первой для шведских университетов женщиной-профессором, и в дальнейшем удостаивается двух престижных научных премий французской и шведской академий наук.
Близкий родственник Ковалевской А. И. Косич, саратовский генерал-губернатор, который ярко выделялся в среде высшего русского чиновничества своим трепетным отношением к народному образованию и науке и достойному представительству в них женщин, обратился к президенту Императорской академии наук великому князю Константину Константиновичу с пожеланием вернуть Ковалевскую «России и Русской науке».** Академик П.Л.Чебышёв разъяснил обратившемуся к нему за советом великому князю, что по существующим в России законоположениям предел возможного для женщины — профессорство на Высших женских курсах. Поскольку же «Софья Васильевна занимает очень важное и очень почётное место профессора Стокгольмского университета, едва ли она согласится вернуться на родину».*** Единственное, что сумел сделать президент, это обеспечить её избрание членом-корреспондентом по Отделению физико-математических наук, что и произошло 2(14) декабря 1889 года.
Сколь активно использовали выпускницы русских гимназий единственную возможность получить университетское образование, иллюстрируют следующие цифры. По информации газеты «Русские ведомости» от 19.5.1900, в 1899 г. из обучавшихся в швейцарских университетах 543 студенток 321 имели русское подданство, при 78 швейцарках, 60 немках и т. д.
* ПФА РАН, фонд 6, опись 1, ед. хр. 1, л. 56-57.
** Там же, л. 59-60.
В том же 1946 году Ваксман впервые был выдвинут на Нобелевскую премию; номинировал его профессор фармакологии из Сан-Франциско X. Андерсон. В 1947 г. учёного рекомендуют уже пять американских коллег. В 1948 г. у него шесть номинаций, из них две приходят из Европы, в 1949 — семь, в том числе номинация от профессора медицины из Нью-Йорка П. Резникова, фамилия которого определённо выдаёт российское происхождение его или его родителей и дедов. В 1950 г. число номинаций у американского «русского доктора» возросло до 17-ти. Кроме 16 представлений в комитет по физиологии и медицине, ещё одна номинация Ваксмана пришла в Стокгольм от гарвардского профессора X. Шепли, предложившего его кандидатуру на Нобелевскую премию по химии; он же повторил своё предложение в следующем 1951 г. Нелишне отметить, что
в 1950 г. число европейских номинаторов Ваксмана на премию по физиологии и медицине впервые превысило число их американских коллег — десять против семи. А в последовавшие два года только европейцы и выдвигали первооткрывателя стрептомицина; в 1951 г. в Нобелевский комитет пришло только три номинации из Германии, Испании и Италии, а в победный для нашего соотечественника 1952-й — четыре. Авторами трёх из них оказались профессора медицины из Саламанки в Испании, Неаполя и Белграда. Четвёртым же стала, без сомнения, ключевая фигура — профессор из Лундского университета Суне Бергстрем, авторитетный член Нобелевского комитета, получивший три десятка лет спустя, в 1982-м, Нобелевскую премию. Его представление подспудно сигнализировало о готовности в этом году рассматривать кандидатуру Ваксмана как приоритетную, то есть с позиций наибольшего благоприятствования.
* К слову, в 1951 г. единственным номинатором американского микробиолога Макса Тейлера, из лаборатории отдела медицины и здравоохранения Рокфеллеровского фонда в Нью-Йорке, стал стокгольмский профессор микробиологии X. Бергстранд. И Тейлер, как год спустя Ваксман, получил Нобелевскую премию 1951 г. Напомним, что аналогичную активность авторитетных шведских номинаторов именно в год присуждения их выдвиженцам награды легко проследить и по номинационным спискам нобелевских комитетов при Королевской академии наук (см. главу 6 и табл. 6.3).
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед.хр.917, л. 36—41; см. также примечание 24 к главе 4.
Здесь — подчёркнутая гиперболизация темы, допустимая для жанра политической сатиры, то есть карикатуры. А вот тот же вымысел, но уже преподносимый в качестве достоверной информации: «Американский учёный Ваксман, будучи в Москве, определял стоимость секрета стрептомицина в 150 тыс. долларов. Можно понять, сколь ограниченное количество людей может пользоваться за границей таким лекарством».* Это сообщение, в котором злонамеренно смешана цена продажи права на производство стрептомицина с розничной стоимостью лекарства для отдельного потребителя, прозвучал в августе 1947 г. на партийном собрании сотрудников редакции общественно-политического журнала «Новое время» при обсуждении закрытого письма ЦК ВКП(б) по «делу Клюевой и Роскина».
* ЦАОДМ, фонд 69, опись 21, ед. хр. 88 в, л. 72.
Все сведения о «деле Клюевой и Роскина», по указанию ЦК ВКП(б), не подлежали опубликованию в открытой печати, а нарушителей этого требования строго наказывали (см. док. 6.12).
Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 127, л. 56, 60, 66.
По свидетельству авторов вышедшего в Ужгороде энциклопедического сборника биографий лауреатов Нобелевской премии по физиологии и медицине, местом рождения Ваксмана был не город Прилуки, а село Новая Прилука, административно располагающееся ныне в Липовецком районе Винницкой области, невдалеке от Бердичева и Винницы. Сведения об этом были получены от сына нобелевского лауреата профессора Байрона Ваксмана,* который осенью 2003 г. побывал на научной конференции в Виннице.
** Информацией о визите Б. Ваксмана на Украину поделился с автором знаток нобелевской тематики из Ужгорода В.И. Томчани.
В 1934 г., ещё в колледже, до поступления Брауна в Чикагский университет, будущая жена Герберта в сделанной ею записи в его дневнике предрекла ему Нобелевскую премию.*
* Les prix Nobel 1979. Stockholm, 1980, p. 126.
Маму Андрэ Львова хорошо знает каждый культурный россиянин по знаменитой картине «Девушка, освещённая солнцем» — одной из жемчужин Третьяковской галереи в Москве. Выдающийся русский живописец В. А. Серов изобразил на ней свою любимую двоюродную сестру Марию Яковлевну Симанович — будущую мать нобелевского лауреата, соответственно, двоюродного племенника художника.*
* «Известия», 3.1.1991, с. 3.
На конверте, в котором Глэшоу направил Тамму письмо от 8.5.1958, напечатан по-английски адрес ФИАН СССР, а правее его, от руки печатными буквами, адрес повторен по-русски; то есть зачатками русского языка, который, надо думать, звучал в семье, Глэшоу владел.* Вышеупомянутые сведения об обстоятельствах эмиграции родителей из России и их обустройстве на новой родине, а также о юных годах самого Шелдона почерпнуты из биографического очерка в ежегоднике Нобелевского фонда за 1979 г.**
«Природа», №5, 1993, с. 126.
* Les prix Nobel. 1979. Stockholm, 1980, p. 57.
На запрос РАЕН, сохранились ли какие-либо документы по поводу прошения Глэшоу о въездной визе в Советский Союз, из департамента Сев. Америки МИД РФ был получен ответ об отсутствии таковых и добавлено, что «вероятность успеха (дальнейшего поиска — А.Б.) тут незначительна, поскольку... в этот период причина отказа в выдаче разрешения на въезд в страну не объяснялась».*
* «Природа», с. 128.
Эта общепринятая в первые годы советской власти практика по отношению к прежним владельцам национализированной собственности иногда приобретала драматично-фарсовый характер. Об одном из таких примеров поведал М.М. Бахтин, выдающийся литературовед. Одного из его близких родственников революция застала на должности городского головы Орла. Его «посадили, но ничего такого плохого с ним не сделали. Более того, там были предприятия, которыми только он мог управлять, ...и его, так сказать, выпускали, и он делал там всё, что нужно...»*
* М.М. Бахтин. Беседы с В. Д. Дувакиным. — М.: Согласие, 2002. С. 24-25.
Выбор Литвы для промежуточной остановки был обусловлен соответствующим обстоятельством, сделавшим в начале 20™х гг. легальный выезд за рубеж через эту страну наиболее популярным среди желавших эмигрировать. Поспособствовал этому известный поэт и завсегдатай московской литературной богемы Ю.К. Балтрушайтис — приятель А. В. Луначарского, ставшего к тому времени видным членом советского правительства. При таких личных связях, будучи назначенным главой представительства в Москве независимой Литовской республики, Балтрушайтису удалось получить у властей наибольшую квоту на выдачу выездных виз, коими воспользовались тысячи людей. Помимо Пригожиных по «литовскому пути» покинул Россию поэт-символист
К.Д. Бальмонт, номинант Нобелевского комитета по литературе в 1923 году. Как вспоминал писатель-эмигрант Б. К. Зайцев, «в 1920 году.. .Балтрушайтис, верный друг его, ...устроил ему выезд законный — и спас его этим... Осенним утром в Николопесковском (переулок в Москве, на Арбате — А.Б.) мы — несколько литераторов и дам — прощально махали Бальмонту с присными его, уезжавшему на вокзал в открытом грузовике литовского посольства».*
* Б. К. Зайцев. Голубая звезда. — М.: Моск, рабочий, 1989. С. 477.
Первая поездка в родной город летом 1957 г. состоялась по приглашению академика А. И. Опарина принять участие в Международном симпозиуме по проблеме происхождения жизни на Земле.
Из воспоминаний двоюродной сестры Ильи Пригожина А. А. Камионской, которыми она поделилась с автором: «Как только стало возможным, дядя сразу приехал в Москву. Произошло это в 1955 году. Но увиделся только с моей младшей сестрой, теперь умершей, которая жила с семьёй на Большой Переяславской в его квартире, и своей сестрой, тётей Любой. Мамы тогда уже не было, а я с мужем, военным, жила в Молдавии. Остальные Пригожины, в том числе родной брат, опасались неприятностей по службе для себя и своих детей и встречаться с ним не стали. Во второй его приезд я специально приехала в Москву, но других он и тогда не повидал».*
* Беседа имела место в декабре 1997 г.
Вот несколько из десятков тысяч документированных примеров, как на судьбе человека могла отразиться появившаяся информация о заграничном родственнике. В 1950 г. постановлением секретариата ЦК ВКП(б) был уволен референт Внешнеполитической комиссии ЦК, у которого оказался в Нью-Йорке родной брат, эмигрировавший за рубеж тридцать лет назад.* В том же 1950 г., после проведённой Комитетом партийного контроля при ЦК ВКП(б) проверки деятельности одного из центральных авиационных проектных институтов, было констатировано, что на «руководящих должностях находятся лица, на которых имеются компрометирующие факты: родственники их находятся за границей или осуждены органами Советской власти по политическим обвинениям». Деловые качества этих «лиц» для проверявших и их руководителей интереса не представляли. Понятие «незаменимости», — как они в письменном виде сформулировали собственную мысль, — «по нашему мнению, надуманная вещь».** Одной из ярких иллюстраций «надуманности», в глазах власти, понятия незаменимости конкретной личности может послужить судьба выдающегося полярного исследователя, члена-корреспондента АН СССР В.Ю. Визе, имя которого увековечено в названиях острова в Карском море, ледника, мыса и бухты на Новой Земле в Северном Ледовитом океане. В акте по результатам проверки в октябре 1949 г. личного состава Арктического института в Ленинграде отмечалось, в частности, что «социально чуждый и политически неблагонадёжный профессор Визе, родственники которого живут за границей, и он с ними поддерживает связь», не вправе занимать должность старшего научного сотрудника. В итоге он лишился своего места и был оставлен при институте «как консультант по узкому кругу вопросов исследования Арктики».***
Как ни удивительно, но наличие родственников за рубежом до сегодняшнего дня продолжает рассматриваться препятствием для допуска к секретным работам. Вот авторитетное свидетельство жизнестойкости этого отвратительного реликта советской системы дискриминации. Газета «Известия» обнародовала следующее сообщение одного из руководителей Российского агентства по государственным резервам, которое по существующему законоположению отнесено
к числу режимных организаций. «Набор людей, — поведал он, — как на любое режимное предприятие. Помимо профессиональных навыков требуется чистая биография и отсутствие родственников за границей»...****
РГАСПИ, фонд 17, опись 118, ед. хр. 836, л. 24.
* Там же, ед. хр. 908, л. 41, 43.
** Там же, ед. хр. 964, л. 125—129, 156.
*** «Известия», 8.9.2000, с. 9.
Человеческие драмы, когда советские граждане страшились контактов с родными и близкими, оказавшимися за кордоном, тиражировались в Советском Союзе ежедневно и ежечасно. Приведём ещё один, столь же характерный, пример. Когда в 1964 г. в Москву приехала из Израиля повидаться со своим братом родная сестра, её племянники, знаменитый поэт Борис Слуцкий и его брат, полковник Советской Армии, от встречи уклонились.*
Следует добавить, что ареал опасных для человека житейских обстоятельств вообще был необозримо велик, особенно в сталинские времена, и оказаться в пределах его расплывчатых границ мог кто угодно. Например, одна из сотрудниц Института мировой литературы АН СССР, учившаяся в 1933—34 гг. в школе в одном классе с дочерью А. И. Рыкова, тогдашнего главы советского правительства, объявленного в 1938 г. врагом народа, несколько раз побывала у неё в гостях. Полтора десятилетия спустя она получила на партколлегии Московского обкома ВКП(б) партийное взыскание за то, что в автобиографии при вступлении в партию не упомянула об этом «прегрешении». Лишь в 1954 г., полтора года спустя после кончины вождя, парторганизация института набралась смелости возбудить ходатайство о снятии этого абсурдного наказания.**
«Известия», 2.12.1999, с. 1.
* ЦАОДМ, фонд 2472, опись 1, ед. хр. 14, л. 155.
И. Пригожин, И. Стенгере. Порядок из хаоса. — М.: Прогресс, 1986. С. 381.
Les prix Nobel 1973. Stockholm, 1974, p. 235.
«Литературная газета», №12, 1991, с. 7.
Примерно в одной струе с Леонтьевым работал в Советском Союзе экономист Л. В. Канторович. Поэтому в Нобелевском комитете активно обсуждался вопрос, не следовало бы разделить премию 1973 г. между Леонтьевым и его коллегой из Москвы. Однако, по причине политических опасений, от этих пожеланий предпочли отказаться, и Канторович получил Нобелевскую премию вместе с голландским учёным Т. Купмансом два года спустя, в 1975 г.*
* См. док. 8.55 и примечание 1 к нему.
В Спецхране Библиотеки им. Ленина находились выпуски «Les prix Nobel» за следующие годы: 1937, 1946, 1947, 1948, 1949, 1950, 1951, 1952, 1970, 1974, 1975, 1977, 1978, 1980, 1982, 1983, 1984. Таким образом, на период правления Сталина пришлось восемь выпусков, до 1951 г. включительно, остальные же восемь не допускались к открытому доступу в последующие периоды истории СССР. Симптоматично, что во времена Хрущёва, с 1953 по 1964 гг., ни один из выпусков «Les prix Nobel» не направлялся в Спецхран, включая выпуск 1958 г. с материалами по Нобелевской премии Бориса Пастернака.
Из десяти важнейших научных трудов Пригожина и его соавторов, учтённых справочником «Who was Who» за 1990 г., восемь вышли в русском переводе:
Введение в термодинамику необратимых процессов. — М.: ИЛ, 1960.
Неравновесная статистическая механика. — Ж;. Мир, 1964.
Химическая термодинамика (совместно с Р. Дэфэем). Новосибирск, изд- во «Наука», 1966.
Термодинамическая теория структуры, устойчивости и флуктуаций (совместно с П. Гленсдорфом). — М.: Мир, 1973.
Самоорганизация в неравновесных системах. От диссипативных структур к упорядоченности через флуктуации (совместно с Г. Николисом). — М.: Мир, 1979.
От существующего к возникающему: время и сложность в физических науках. — М.: Наука, 1985.
Порядок из хаоса. Новый диалог с природой (совместно с И. Стенгере). — М.: Прогресс, 1986.
Познание сложного: введение (совместно с Г. Николисом). — М.: Мир, 1990.
И. Пригожин. Время, структура и флуктуации. «Успехи физических наук», том 131, вып. 2, 1980, с. 185-207.
«Les prix Nobel 1977», р. 121.
Имя Б. Рассела советская пропаганда долгое время отождествляла с фигурой некоего исчадия ада, эдакого врага человечества. Рецидивы клишированных обвинений в его адрес слышались даже после смерти Сталина, в условиях начавшегося потепления политической атмосферы советского общества. Вот одна из дефиниций, прозвучавших под сводами самого идеологизированного академического учреждения — Института философии АН СССР; она позаимствована из архивной стенограммы очередного институтского партсобрания. Страна уже более полугода живёт без Сталина, в массовой прессе уже появляются осторожные, но вполне внятные рассуждения о неприемлемости «для передового социалистического общества» культа личности, а оратор, выступая перед коллегами 14.10.1953, позволяет себе развить с трибуны следующую мысль: «...Мы (то есть Советский Союз — А.Б.) не принимаем участия в международных конгрессах. Может быть, нам действительно не к лицу сидеть за одним столом с Расселом, с другими врагами народа и науки...»*
* ЦАОДМ, фонд 2501, опись 1, ед. хр. 27, л. 165.
Нобелевская премия мира была присуждена Р. Банчу за выдающийся вклад в прекращение арабо-израильской войны 1948-1949 гг. и подписание в 1949 г. соглашения о перемирии между Египтом, Иорданией, Ливаном и Сирией, с одной стороны, и Израилем, с другой. Процитированный пассаж, видимо, связан с деятельностью Банча на посту директора департамента ООН по опеке и информации на несамоуправляющихся территориях, когда он выступил последовательным сторонником процесса деколонизации и был жёстким противником попыток СССР разделить права на опеку над бывшими итальянскими колониями между Советским Союзом, Соединёнными Штатами и Великобританией.
Запретом на свободное пользование выпуском «Les prix Nobel 1980» советская цензура, действовавшая по рекомендациям отдела культуры ЦК КПСС, оказалась «святее Папы». По дороге в Стокгольм, после почти тридцатилетнего отсутствия, Милош заехал на родину и был встречен как национальный герой, в том числе на правительственном уровне. В 1982 г. министерство связи Польши выпустило почтовую марку с его портретом. Но о торжественном приёме нобелевского лауреата в Варшаве в советской печати не появилось ни строчки, а продажа марки в магазинах, в том числе абонементодержателям польского филателистического материала, была запрещена.
В противоположность Польше, почтовая марка с портретом Сейферта появилась на его родине только после падения коммунистического режима, в 1991 году.
По сообщению П.Е. Рубинина, референта Капицы, Пётр Леонидович тоже не получил направленный ему из Стокгольма том «Les prix Nobel 1978». Только после его кончины в 1984 г. вдова сумела через Нобелевский фонд достать для библиотеки мемориального кабинета-музея учёного экземпляр ежегодника.
Les prix Nobel 1978, р. 248.
Суслова в народе называли «серым кардиналом».* Запечатлев в этом позаимствованном у французов определении его внешнюю укромность в политической жизни державы, с одной стороны, и феноменальную способность оставаться на вершинах власти при всех проходивших в стране знаковых поворотах — от эры сталинской деспотии, через период хрущёвских экспериментов и вплоть до брежневского застоя, до конца которого не дожил каких-то десяти с половиной месяцев, с другой. Подспудная агрессивность натуры и патологический мизантропизм, свойственная ему фанатичная ксенофобия и сокрытый в четырёх стенах невыносимый домашний деспотизм — всё это, помимо врождённых черт, дополнительно провоцировалось перманентным болезненным состоянием, которым страдал почти всю жизнь.** Это однозначно не могло не сказываться кардинально на его душевном здоровье. Приведём ещё одну характеристику Суслова, принадлежащую литературоведу С.Н. Лакшиной, супруге В. Я. Лакшина, сподвижника А.Т. Твардовского по журналу «Новый мир». Коснувшись зарождения и развития в советском обществе 60™х гг. русского национального мировоззрения, она отметила, что движение это захватило и самые высокие сферы власти. Конкретно перечислив ряд фамилий членов политбюро ЦК КПСС, связанных с этим направлением и противостоявших ему, в заключение она остановилась на фигуре «серого кардинала»: «Для меня не ясна роль Суслова во всём этом движении. Или он был чистый аппаратчик, и не более. Человек буквы. Иные считают его масоном. Не знаю...»***
Р.А. Медведев, Д.А. Ермаков. «Серый кардинал». М.А. Суслов: политический портрет. М.: Республика, 1992.
* С 35 лет Суслов был болен сахарным диабетом, сопровождавшемся ранним поражением сосудистой системы организма и сосудов головного мозга.
** «Дружба народов», №5, 2003, с. 171.
Приведём два примера, косвенно подтверждающие правдоподобность высказываемого предположения. В 70™х годах академик Д.С. Лихачёв в прямом телевизионном эфире рассказывал о существенном вкладе в русскую культуру представителей других национальностей, в том числе евреев. Оказавшийся в тот момент перед телевизором, Суслов позвонил в студию и потребовал немедленно прервать передачу. После этого инцидента Лихачёв многие годы не допускался на телевидение.* В тот же период времени директор Литературного института в Москве В.Ф. Пименов, подготавливая, по требованию КГБ, увольнение преподавателя кафедры русской литературы Константина Кедрова, подозревавшегося в диссидентских настроениях, направил на кафедру записку, в которой высказал недовольство тем, что Кедров в лекциях по русскому фольклору, древнерусской литературе и в специальных курсах о творчестве Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского часто употребляет источники, принадлежавшие исследователям с еврейскими фамилиями.** В створе этих эпизодов своё место может найти также история, поведанная известным певцом Иосифом Кобзоном. В 1983 г. его пригласили принять участие в концерте «на юбилее
дружбы с зарубежными странами». Среди находившихся в зале был генеральный секретарь движения «Израиль-СССР», и Кобзон решил спеть несколько еврейских песен, чтобы «оказать ему гостеприимство в нашей стране». Присутствовавшие на юбилее «арабские делегации встали и ушли». После разбора инцидента в ЦК КПСС певцу «на один год запретили выступать на радио и телевидении».***
* «Известия», 12.5.1990, с. 5.
** «Литературная газета», №33, 1991, с. 9.
*** «Известия», 17.12.2001, с. 9.
«Les prix Nobel 1982», р. 89.
Документ 12.1
Из выступления на партийном собрании в Президиуме АН СССР 15.1.1948 члена партбюро В. И. Зорина.
...В письме ВКП(б) упоминается имя Ваксмана. С нашей стороны было проявлено к нему не в меру усердие при приёме. Это — обычный делец, приезжал сюда по заданию своего господина — доллара.
В здании Президиума сделал доклад, написал книжку1 и всё сделал в американском духе — много наговорил и ничего не сказал. Гостеприимство — характерная черта русского, советского человека, но вместе с гостеприимством надо быть и бдительным, так как к нам приезжают не только с добрыми намерениями, но и с определёнными шпионскими заданиями.2 Оказывается, и Ваксман интересовался делами Клюевой и Роскина.. .3
ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 18, л. 9.
По всей вероятности, оратор имел в виду вышедший в 1947 г. русский перевод монографии Ваксмана «Антагонизм микробов и антибиотические вещества».
По части «гостеприимства» к приезжающим в СССР «с определёнными шпионскими заданиями» всё было приведено к нужному знаменателю вовремя и без бюрократических задержек. Собираясь в очередной раз с визитом в Европу, Ваксман письмом от 21.6.1947* проинформировал своего парижского коллегу С.Н. Виноградского, что советское консульство в Соединённых Штатах отказало ему с супругой в визах, чтобы при переезде из Копенгагена, где в июле был назначен международный конгресс по микробиологии, во Францию, где его ожидал адресат, попутно посетить родину.**
Как раз во второй половине июня 1947 г. в Советском Союзе началось массовое обсуждение в партийных организациях «Закрытого письма ЦК ВКП(б)» по сфабрикованному Сталиным и Ждановым «делу Клюевой и Роскина». В качестве одного из главных фигурантов в тексте «Письма» упоминался Ваксман, что и предопределило отказ учёному во въездной визе в страну. Старт «делу Клюевой и Роскина» был дан на заседании правительства СССР 17.2.1947, проходившем под председательством Жданова и в присутствии Сталина (см. приложение 1-П, пункт 1).
* Архив РАН, фонд 1601, опись 1, ед. хр. 127, л. 57.
3 На партийном собрании, состоявшемся 26.6.1947, на котором было заслушано «Закрытое письмо ЦК ВКП(б)» по делу Клюевой и Роскина, управляющий
делами Президиума АН СССР И. В. Зубов, развивая мысль, что не нам надо «искать расположения у иностранных учёных, а иностранные учёные должны учиться у нас», подкрепил свой вывод следующим утверждением: «Ведь посол США Смит и академик Ваксман ходили и упрашивали Клюеву и Роскина, когда речь шла о действительно серьёзном научном открытии...»* По личному сообщению историка науки В.Д. Есакова, скрупулёзно изучившего все имеющиеся документы, связанные с «делом Клюевой и Роскина», Ваксман во время пребывания в Москве не посещал лабораторию Клюевой, а познакомился с ней мимоходом, наряду с другими членами АМН СССР, при кратком посещении здания Президиума медицинской академии. Поэтому приводимые утверждения обоих сотрудников Президиума АН СССР не имели под собою даже фактологической базы, но зато полностью отвечали духу и содержанию прослушанного ими «Закрытого письма...»
* ЦАОДМ, фонд 992, опись 2, ед. хр. 14, л. 247.
Документ 12.2
Из рецензии на кинофильм «Суд чести» писателя Вадима Ко™ жевникова.
Вместе с американским профессором Картером,1 заключившим пожизненный договор на все свои работы с компанией медицинских препаратов «Редли энд Компани» и по существу являющимся рабом её, в институт приезжают сопровождающие Картера под маской научных работников агент американской разведывательной службы Вуд2 и начальник отдела разведывательной службы Уилби. Они имеют задание добыть с помощью шпионажа недостающие сведения по обезболивающему препарату,3 интересующему американских империалистов исключительно для военных целей.
Добротворский с его слепой верой в чистоту и общность так называемой «мировой» науки и поощряемый Лосёвым,4 раскрывает двери секретной лаборатории перед шпионами. Сотрудница института, чтобы спасти научную тайну от иностранных соглядатаев, умышленно разбивает прибор, в котором происходит изготовление препарата. Американские шпионы всё же пытаются получить недостающие сведения. Добротворский в порядке «обмена опытом» готов уже их дать, но научный сотрудник института просит Картера прежде сообщить рецептуру своего препарата, также интересующего советских учёных. И Картер вынужден признаться, что он не имеет права этого делать, так как все открытия принадлежат не ему, а являются собственностью капиталистической фирмы.5 В этой сцене ярко и остро разоблачается рабская зависимость учёных капиталистических стран от своих хозяев. Фильм убедительно показывает, что космополитизм — это только прикрытие хищничества, кражи научных открытий империалистами для использования их против демократических стран.7
«Правда», 25.1.1949, с. 3.
Прототип проф. Ваксмана.
Прототип посла США в СССР Смита, действительно побывавшего в лаборатории Н.Г. Клюевой (см. главу 6).
Имеется в виду препарат «КР», над которым работали Н.Г. Клюева и Г.И. Рос- кин.
«Профессор Добротворский работает над созданием обезболивающего препарата, приближаясь к открытию мирового значения. В качестве соавтора он привлёк профессора Лосева, человека, моральный облик которого не имеет ничего общего с моральным обликом советского учёного. Во время пребывания в Америке Лосев, обольщённый вниманием капиталистических фирм и их агентов, предаёт интересы Родины, науки и публикует научное открытие в капиталистической прессе».*
* «Правда», 25.1.1949, с. 3. Прототипами образа Добротворского стали главные фигуранты сфабрикованной пропагандистской кампании Н.Г. Клюева и Г. И. Роскин, а Лосева — академик-секретарь АМН СССР В. В. Парин, арестованный после возвращения из командировки в США и осуждённый «за измену Родине» на 25 лет заключения; в 1953 г. реабилитирован (см. примечание 1 к док. 4.34).
Это утверждение попало в сценарий кинофильма из текста «Закрытого письма ЦК ВКП(б) о деле профессоров Клюевой и Роскина» и широко популяризировалось как пример коварства «прислужников американского империализма» на проходивших по всей стране партийных собраниях, посвящённых обсуждению этого документа. Но звучали и сомнения по поводу достоверности такой информации. Научный сотрудник Института физических проблем АН СССР В.П. Пешков в выступлении на собрании парторганизации института 28.7.1947 посетовал на отсутствие официально опубликованных материалов по этому делу, что затрудняет разъяснительную работу среди беспартийных учёных. В качестве примера он привёл слова беспартийного члена-корреспондента АН СССР А. И. Шальникова, что «Ваксман, будучи гостем на сессии Академии наук, сообщил нам всю технологию изготовления стрептомицина. В материалах же Суда чести по делу Клюёвой и Роскина говорится, что Ваксман как раз ничего не сообщил по этому вопросу, ссылаясь на секрет фирмы».*
* ЦАОДМ, фонд 995, опись 1, ед. хр. 4, л. 115.
Эпизод о совместном посещении «Вудом» и «Картером» научной лаборатории, в которой разрабатывается обезболивающий противораковый препарат, представлял собою стопроцентную выдумку.* Беделл Смит, после завершения своего пребывания в СССР в качестве посла Соединённых Штатов, опубликовал воспоминания о трёхлетней миссии в Москве. В них, в частности, подробно рассказывается о «деле Клюевой и Роскина», в фигурантах которого он оказался, и о личной встрече с этими учёными, состоявшейся в июне 1946 г. с ведома и согласия высших советских властей.** Фамилия Ваксмана в повествовании не упомянута автором ни разу.
См. примечание 3 к док. 12.1.
* W. В. Smith. Moscow mission. 1946-1949. Melbourne, 1950, pp.283-286.
Комментируемая рецензия была опубликована «Правдой» за три дня до появления в ней же редакционной статьи, ставшей стартовой для развёртывания идеологической кампании «борьбы с космополитизмом и преклонением перед Западом».
Документ 12.3
Из письма Р.А. Пригожина из Брюсселя сестре Л. А. Остров™ ской в Москву, от 20.11.1971.
...Я могу сообщить тебе последнюю новость: Иля с Мариной1 вылетают 12 декабря в Москву на десять дней. Он приглашён сделать несколько докладов по своей специальности (атомная физика).2 Он получил приглашение от вашего правительства.3 Доклады сделает он в Москве, Ленинграде и Тифлисе.4 По получении этого письма ты пришли возможно скорее ответ, я не нахожу твой телефон. Пришли его, он тебе позвонит по приезде. Во всяком случае, постарайся поменьше выходить 12, 13 и 14 декабря, потому что у него много работы. Дай знать об этом его кузенам. Я надеюсь, что они не будут бояться, как они боялись меня увидеть, так как он приглашён советским правительством. Им будет очень интересно повидать своего кузена с мировым учёным именем; ведь существуют теоремы и даже законы Ильи Пригожина.А в одиннадцати академиях наук он назначен членом академии. Девять раз он получал титул доктора honoris в крупнейших университетах Европы и Америки5 и является очень большим кандидатом на Нобелевскую премию.6 Какое чудо — один из нашей семьи оказался учёным-гением, а в жизни он очень скромный и симпатичный человек.7 Что касается Марины, то она тоже учёный и занимается в области физики. А характер — не человек, а кусок золота.8 Дай Бог им здоровья...
Из домашнего архива двоюродной сестры Ильи Пригожина А. А. Камионской.
Илья Пригожин и его жена Марина.
Ошибка; атомной физикой Пригожин не занимался.
Приглашение прибыть в 1971 г. в Советский Союз Пригожин получил по линии АН СССР. С государственным визитом он был с 23.6. по 2.7.1975, сопровождая, в числе других, короля бельгийцев Бодуэна.
Старое название города Тбилиси.
По сведениям справочного издания Свободного университета Брюсселя, приуроченного к 80-летию учёного и 20-летию присуждения ему Нобелевской премии, Пригожин, по состоянию на 1997 г., являлся членом 70 академий и учёных обществ из 21 страны на всех континентах, почётным доктором 38 университетов и институтов в 19 странах и удостоен 22 учёных премий и стольких же медалей научных организаций.*
* Hommage au professeur Ilya Prigogine. 1977—1997: Vingt ans de Prix Nobel de Chimie. ULB, 1997.
Так в тексте; до присуждения сыну Нобелевской премии Роман Абрамович не дожил.
См. также: «Природа», № 2, 2004, с. 69-75.
В своём автобиографическом очерке для ежегодника Нобелевского фонда Пригожин в заключение подчеркнул, что для теоретика «ощущение ясности мысли
позволяет среди многих путей к истине выбрать наиболее правильный. Этой душевной ясностью я обязан моей жене Марине».*
* Les prix Nobel 1977. Stokholm, 1978, p. 129.
Документ 12.4
Академик В. Л. Гинзбург и Нобелевская премия по физике 2003 года.
I
Коллеги Гинзбурга о нём и награде.
Когда весть о присуждении академику Виталию Лазаревичу Гинзбургу Нобелевской премии докатилась до нашей редакции, то лица всех сотрудников расцвели улыбками, словно это и их награда тоже... За 63 года неустанной работы в теоретическом отделе Физического института им. П.Н. Лебедева сделано немало. Добровольно покинув пост руководителя отдела, он и сегодня продолжает трудиться здесь в «должности Гинзбурга» (физики шутят!). Словом, ныне у него пост самый высокий изо всех возможных. Он — Гинзбург. И этим всё сказано.
«Вестник РАН», № 12, 2003, с. 1060.
II
Сам Гинзбург о вероятности награды за четверть века до получения.
...Кстати, иногда я думаю о Нобелевской премии.1 Я не надеюсь её получить, слишком большая там толкотня, да я вовсе и не страдаю манией величия и не считаю, что мне должны дать, а только могли бы дать. Но пишу потому сейчас, что если просто нет — так нет, а вот если получат другие (а так бывает) за то, за что и мне должны бы дать, — тогда будет обидно. Примеры: если бы премию дали Абрикосову, решавшему уравнения Гинзбурга-Ландау, или Шкловскому за радиоастрономию и происхождение космических лучей, хотя я сделал, во всяком случае, не меньше.
В. Л. Гинзбург. О науке, о себе и о других. — М.: Физматлит, 2001. С. 377.
Эта запись в 1979 г. была сделана автором в автобиографических заметках, когда лежал в больнице после перенесённой тяжёлой операции.*
* Там же, с. 381.
Послесловие лауреата Нобелевской премии И. Пригожина
Мне выпала большая честь написать небольшое послесловие к этой замечательной книге. В первую очередь я хотел бы поздравить автора — А.М. Блоха. Эта работа потребовала от него многих лет исследования.
Можно отмстить в этой книге три главных аспекта. Во-первых, сам текст; он написан предельно ясно и элегантно. Затем сотни документов, многие из которых публикуются впервые. И, наконец, интервью с семьями нобелевских лауреатов.
В итоге предстаёт картина отношений между Россией и Западом. Эта весьма специфическая картина прослеживается здесь на чистом примере отношений между Россией и нобелевским движением. В то же время книга ведёт далеко в будущее. В российской истории XX века политический режим и наука неразделимы. Мы наблюдаем это в антизападных тенденциях советского режима.
В книге соседствует бурлеск и трагедия. Так, мы узнаём о вопросе Сталина к его соратникам: что выше — Нобелевская премия или Сталинская? С другой стороны, в книге приводится подробная справка о суровых испытаниях, выпавших на долю Пастернака. Мы узнаём о поступках таких отважных людей, как П. Капица. Рассматриваются также некоторые решения Нобелевского фонда, которые выглядят странными: как получилось, что ни Толстой, ни Менделеев нс получили Нобелевскую премию? Интересно прочитать также об интригах прошлого.
Нобелевская премия является самой престижной наградой, в особенности в области науки. Но как сделать выбор? Кому отдать эту исключительную награду? Возможно, Нобелевская премия ведёт к слишком резким различиям между учёными, которые сё получили, и кто её не получал. Печально осознавать, что такие великие русские учёные, как Гамов, Боголюбов, Зельдович или Колмогоров,1 которые, безусловно, являлись яркими личностями XX века, не стали нобелевскими лауреатами.
Особенно замечательной представляется та часть книги, которая посвящена учёным, родившимся в России и эмигрировавшим из неё со своими родными. Они отмечены премией как граждане тех стран, в которых проживали в год её получения. Любопытно узнать, сколь много нобелевских лауреатов принадлежат к этой группе, к которой отношусь и я.
Также интересно было прочесть о вкладе русских людей в культуру XX века. Наука, безусловно, является только частью культуры. В книге в связи с этим упоминаются русские поэты, музыканты, художники.
Позвольте мне вернуться к книге. Без сомнения, сё нужно отнести к изданиям по истории прошедшего столетия. Её будут читать с большим интересом все тс, кто следит за захватывающей историей европейской
культуры XX века. Знание прошлого необходимо для того, чтобы понять настоящее и, возможно, чтобы подготовиться к будущему.
Брюссель, 2 октября 2000 г.
Как рассказывал автору Илья Пригожин, из перечисленных российских учёных, которые, по его мнению, заслуживали нобелевских наград, Я. Б. Зельдовича* и А.Н. Колмогорова он номинировал сам. Кроме них, им также выдвигались физико-химики М.В. Волькенштейн и А.М. Жаботинский.**
Предметом для номинирования стали, конечно, не выдающиеся достижения Я. Б. Зельдовича в создании атомного и ядерного оружия, принёсшие ему три золотые звезды Героя Социалистического Труда и наиболее известные для широкого читателя. Пригожин лично познакомился с учёным летом 1983 г. на симпозиуме по самоорганизации, проходившем в подмосковном наукограде Пущино; там он впервые узнал о его ярких свершениях в этой столь близкой лично ему области физических знаний.
* О номинировании Жаботинского, одного из первооткрывателей знаменитой реакции БЖ (Белоусова-Жаботинского), или «химических часов», см. также в газете «Поиск», № 10, 1998, с. 14. Пригожин рассматривал это достижение как экспериментальное подтверждение теории неравновесной (вдали от равновесия) термодинамики, за которую он в 1977 г. удостоился Нобелевской премии по химии. Подробности этого открытия популярно изложены в книге С.Э. Шноля «Герои и злодеи российской науки»; Москва, изд-во «Крон-пресс», 1997, с. 144—166.
Обращение секретаря ЦК ВКП(б) Л. Л. Жданова в Суд чести в связи с делом Клюевой и Роскина.
I
Рукописная записка Л. Л. Жданова И. В. Сталину от 29.5.1947.
Направляю Вам проект моего заявления Суду чести при Министерстве здравоохранения СССР. Проект я рассылаю также членам семёрки.1
Запись красным карандашом (без даты): т. Жданову. Согласен (есть поправки в тексте).2 И. Сталин.
РГАСПИ, фонд 558, опись 11, ед. хр. 732, л. 87.
То есть семерым членам политбюро ЦК ВКП(б).
Нижеследующий текст приводится с учётом поправок Сталина, которые имели стилистический характер и не меняли существа документа.
II
Председателю Суда чести при Министерстве здравоохранения СССР тов. Шибанову, от 30 мая 1947 г.
Заявление
Ознакомившись с материалами по делу о привлечении профессоров Клюевой и Роскина к Суду чести при Министерстве здравоохранения СССР за антипатриотические и антигосударственные поступки в связи с передачей американцам открытия противоракового препарата «КР»,1 считаю своим долгом заявить Суду чести, что в показаниях профессоров Роскина и Клюевой (см. стенограмму Суда чести от 15 мая 1947 г., ответы проф. Клюевой от 20 мая с.г. на вопросы, поставленные Судом чести, и стенограмму заседания Суда чести от 27 мая с.г.) содержится ряд ложных показаний, извращающих истинное положение вещей и тем самым способных ввести Суд в заблуждение.
В целях восстановления истины я должен сообщить нижеследующее:
Проф. Роскин в показаниях от 15 мая утверждает, что на вопрос товарища Сталина, заданный Клюевой и Роскину на заседании правительства 17 февраля 1947 года, содержит ли переданная американцам рукопись «Пути биотерапии рака» сведения, раскрывающие секрет технологии изготовления «КР», Клюева и Роскин якобы ответили, что, пользуясь рукописью, можно приготовить препарат, но для этого потребуется времени один или два года.
Как председательствующий на указанном заседании правительства, я со всей ответственностью заявляю, что это утверждение Роскина прямо противоположно тому, что они заявляли правительству. Клюева на заседании правительства категорически утверждала, вводя в заблуждение
правительство, что рукопись не даёт ключа к технологии «КР». Позиция Роскина нс отличалась по существу от позиции Клюевой. Лишь в ходе заседания Роскин в уклончивой форме вынужден был признать, что он допускает предположение, что в течение 6-8 месяцев американцы, руководствуясь рукописью, смогут сделать препарат «КР», но что это якобы нс нанесёт никакого ущерба работе Клюевой и Роскина и советскому приоритету.
Клюева и Роскин в своих показаниях утверждают, что рассекречивание их открытия и его передача американцам была произведена будто бы вопреки их воле и желанию исключительно под административным нажимом бывшего министра здравоохранения Митирева и Парина; что, исполняя волю Митирева и Парина, они были убеждены, что Митирев и Парин действуют по указанию правительства2 и, наконец, что они, Клюева и Роскин, предпринимали меры к недопущению передачи.3
Я должен сообщить Суду чести, что эти показания Клюевой и Роскина совершенно не соответствуют действительности и являются вымышленными. Поскольку я по поручению правительства занимался изучением обстоятельств дела о передаче американцам препарата «КР», я должен в данном случае восстановить истину.
Клюева и Роскин нс отстаивали секретность своих работ по «КР». Они считали необходимым рассекречивание этих работ. Они пренебрегали секретностью, когда в течение ряда лет занимались широкой публикацией своих работ4 и привлекали тем самым к себе внимание американской разведки. При разборе обстоятельств передачи американцам рукописи и препарата «КР» в правительстве они отстаивали целесообразность и правильность произведённой передачи. Роскин дошёл до того, что стал оправдывать передачу фальшивыми рассуждениями о «гуманности».
Клюева и Роскин участвовали на заседании в Министерстве здравоохранения в начале июля 1946 года, где обсуждался проект договора между Митиревым и Смитом5 об условиях передачи препарата «КР» американцам. Возражения Клюевой и Роскина касались нс принципа, а условий сделки.
Клюева и Роскин передали Парину перед его поездкой в Америку препарат, рукопись и технологию «КР» нс по приказу, а по собственному желанию.6 Об этом говорит и сам Роскин в своих показаниях от 15 мая с.г. Клюева и Роскин были недовольны Митиревым не за то, что разрешил он передать «КР» американцам, а лишь за невнимание Минздрава к их лаборатории. Клюева и Роскин не имели никаких претензий и, наоборот, всячески защищали и оправдывали Парина, также и после того, как Парин отдал плоды их многолетней работы американцам.
Таким образом, утверждения Клюевой и Роскина о борьбе, якобы происходившей между ними, с одной стороны, руководством Министерства здравоохранения — с другой стороны, вокруг вопроса о передаче «КР» американцам, не соответствует действительности. На деле в этом вопросе существовало согласие между Митиревым, Лариным, Клюевой и Роскиным.
Клюева и Роскин никогда не обращались в правительство с каким- либо протестом против передачи их работы американцам. Более того, они скрывали от правительства действительное положение вещей и свои намерения. Правительство вскрыло существо дела и сделало надлежащие выводы из этого антигосударственного и антипатриотического дела без какой бы то ни было помощи со стороны Клюевой и Роскина.
Что же касается предположений Клюевой и Роскина о том, что правительство могло оставить советских учёных без защиты или сделать их работы предметом политической игры с какой-либо иностранной державой,7 то такого рода недостойные предположения нс нуждаются в опровержении и свидетельствуют лишь о том, что Клюева и Роскин являются сомнительными8 гражданами СССР.
Клюева и Роскин искажают факты, касающиеся их обращений в ЦК ВКП(б) и, в частности, ко мне. В первый раз Клюева и Роскин обратились в ЦК в марте месяце 1946 года с заявлением о том, что им плохо помогает Минздрав.9 ЦК решением Секретариата от 3 апреля 1946 года пошёл навстречу Клюевой и Роскину и обязал Митирева принять необходимые меры помощи их лаборатории.10 Во второй раз Клюева и Роскин обратились в ЦК 15 ноября 1946 года, когда ими в мой адрес была представлена записка, заключавшая в себе жалобу на продолжавшееся невнимание со стороны Митирева к их работе и просьбу помочь дооборудовать лабораторию и наладить клиническую работу по «КР». Это письмо рассматривалось в правительстве, и им были приняты все необходимые меры помощи.
Утверждение Клюевой и Роскиным, что я якобы вызвал их вскоре после посещения лаборатории американским послом Смитом (июнь 1946 года), нс соответствует действительности. Нс соответствует действительности также утверждение, что мне якобы была вручена через некоего Шубенкова записка от 25 сентября 1946 года о положении дела с препаратом «КР». Такой записки я не получал.
Впервые я увидел Клюеву и Роскина не в марте и июне 1946 года, как они об этом говорят, а 21 ноября 1946 года. Никогда ни Клюева, ни Роскин не жаловались мне ни письменно, ни устно, что их «собираются отдать американцам».
Только когда рукопись и препарат «КР» через Ларина попали в руки американцев, и то после того, как правительство, будучи поставлено перед совершившимся фактом передачи открытия «КР» американцам, приступило к расследованию обстоятельств этого постыдного дела, Клюева и Роскин нс по своей инициативе, а по требованию правительства и перед лицом фактов вынуждены были открыть часть истины. Всей истины они открыть нс пожелали. Мало того, они вступили на скользкий путь ложных и фальшивых показаний перед Судом чести.
Там же, л. 88-91. Опубликовано в сб. «Политбюро ЦК ВКП(б) и Совет Министров СССР. 1945-1953». — М.: РОССПЭН, 2002. С.230-232.
Аббревиатура из двух заглавных букв фамилий обоих исследователей — Клюевой и Роскина.
Ничего иного оба учёных предполагать не могли; министр здравоохранения по определению был членом правительства, то есть его законным представителем, а В. В. Ларин в 1942-1945 гг. являлся заместителем наркома здравоохранения и одним из учредителей АМН СССР, ставший затем её первым академиком- секретарём. Таким образом, оба они представляли собою высокопоставленных правительственных чиновников, подозревать которых в самодеятельности оснований не имелось.
Эти утверждения обоих учёных полностью соответствовали истине, а Жданов в нижеследующих строках фактически дезинформирует Суд чести. В письме Н.В. Клюевой члену бюро СНК СССР и наркому внешней торговли А. И. Микояну от 22.12.1945, копия которого 15.3.1946 была передана секретарю ЦК ВКП(б) А. А. Жданову В.Н. Викторовым, знавшим его по совместной работе в Нижнем Новгороде,* она писала: «Есть данные утверждать, что США используют наш метод и обгонят нас... Это причинит ущерб СССР; вопросы приоритета небезразличны ни для нас лично, ни для СССР. Мы пока ничего не отвечаем Национальному американскому институту по раку, воздерживаемся от опубликования наших данных...»**
* РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 598, л. 116—117.
** Там же, л. 119-122.
Здесь автор «Заявления» злонамеренно нагнетает обстановку. «Широкая публикация своих работ» на деле ограничилась маленькой заметкой Роскина в 1940 г. в советском медицинском журнале, издававшемся для заграницы,* и статьёй во французском медицинском журнале в 1947 г.,** которая, без сомнения, была направлена в Париж с санкции, а возможно, и по инициативе правительственных органов.
РГАСПИ, фонд 17, опись 117, ед. хр. 598, л. 121-122.
* См. примечание 7 к главе 6.
Посол США в Москве Уолтер Беделл Смит.
Абсолютно неправомерный вывод автора «Заявления». Всё перечисленное было передано не каким-то случайным людям, а, как уже отмечалось выше (примечание 2), высшему руководству медицинской науки страны.
Надо отдать должное смелости учёных, которые дали столь точное определение всему, что происходило вокруг них.
Это определение принадлежит Сталину; Жданов в первом варианте употребил слово «плохими».
Описка; в марте 1946 г. в ЦК ВКП(б) было передано Викторовым письмо Клюевой в адрес Микояна,* на которое в течение трёх месяцев не приходило ответа.
* См. примечание 3 к данному документу.
«Поручить тов. Митиреву рассмотреть письмо тт. Викторова, Клюевой, Роскина по существу, принять по нему необходимые меры и о результатах доложить ЦК».*
* РГАСПИ, фонд 17, опись 116, ед. хр. 256; из протокола заседания секретариата ЦК ВКП(б) №256 от 3.4.1946, пункт повестки дня 44.
Стенограмма заседания у главного учёного секретаря Президиума АН СССР академика А. В. Топчиева в связи с обсуждением подготовленных проектов золотых медалей и дипломов, предназначавшихся для вручения лауреатам международных премий имени Д.И. Менделеева и имени А.М. Горького, состоявшегося 26.7.1949.
Присутствовали:
академик И.П. Бардин, Л.М. Леонов, Б.Н. Яковлев, член-корреспондент АН СССР В.Н. Лазарев, А. К. Лебедев, И. Е. Глущенко
иЮ.А. Подгаецкий.
Топчиев. Я хочу напомнить товарищам, что месяца два тому назад, даже больше, нам было предложено подготовить проекты медалей Горького и Менделеева, которые, по предварительным указаниям вышестоящих инстанций, должны будут присуждаться за лучшие произведения в области науки — Менделеева и в области литературы — Горького. В соответствии с этим поручением мы здесь собирались, просили т.т. Манизера, Меркурова, Коненкова, Мухину и других скульпторов принять участие в этом конкурсе. Как вы видите, сегодня представлены некоторые из этих работ. Представили свои работы: Манизер, Мухина, Меркуров, Коненков, Мограчев. Сегодня нам надлежит дать свои рекомендации по этим медалям, и затем с нашими рекомендациями эти медали будут представлены в вышестоящие инстанции1 для дальнейшего рассмотрения. Кто желает высказать свои соображения?
Подгаецский. Разрешите мне дать небольшую справку. Медали Мограчева и Мотовилова были рассмотрены нашей комиссией и отобраны. У Мотовилова отобрана медаль Менделеева, у Мограчева — Горького. Обе эти медали уже направлены в вышестоящие организации.
Топчиев. Я могу добавить, что когда они были представлены в вышестоящие организации, там нс удовлетворились этими медалями и попросили ещё поработать в этом направлении и представить ещё несколько медалей.
Леонов. Медаль «Менделеев» Меркурова мне нравится. Моё убеждение, что она хорошо скомпонована. Меня нс смущает, что борода срезана. Обратная сторона медали мне также нравится; есть в ней какая- то архаичность, и это мне нравится. В отношении горьковской медали могу сказать, что она лучше всех представленных, потому что медаль Мограчева прежде всего не похожа, она испещрена деталями. Но взят не совсем удачный момент. Когда мы думаем о Горьком, у нас возникает такое представление: это тот Горький, который дан у Шадра, — нечто от бури, от беспокойства, а здесь Горький слишком статичен. Потом мне нравится, как вкомпоновано: голова абсолютно концентрична ободку. В обеих медалях меня не пугает некоторый модернизм. Но мне кажется, было бы лучше, если бы голова Горького была сделана меньшей. Я вспоминаю очень
хорошую благородную медаль Пушкина, которая была выпущена, кажется, в 1889 году (я нс помню сё автора),2 эта медаль была вообще без ободка. На большом фоне пушкинская голова необычайно хорошо играет. Так вот, может быть, было бы выгоднее в горьковской медали уменьшить голову по фону. Прошу извинить мои профанские высказывания в присутствии художников. Но мне не нравится, как скомпонована шея (меркуровская медаль). Однако это лучшая медаль изо всех представленных. Я думаю, следовало бы просить Меркурова над медалью Горького поработать ещё просто в смысле компоновки и размещения в этом диске. Что же касается медали «Менделеев», то она вполне приемлема.
Лазарев. У меня создаётся такое впечатление, что ни одну из этих медалей мы сейчас утвердить не можем. Разрешите мне коснуться работ каждого из авторов в отдельности. Не знаю, как другие товарищи, но думаю, что большинство будет согласно с тем, что Коненковым представлены очень неудачные варианты. Либо это крайне невыразительный образ Горького, где Горький выглядит каким-то мещанином в пиджаке, и нет страстности образа; либо это нарочитая романтика образа, которая достигается привходящими моментами, которые на медали никак нс могут быть использованы. Что касается вариантов, представленных Манизсром, то, я думаю, также придётся сказать, что это — неудачное решение, это невыразительно; и Менделеев, и Горький утратили глубину своего характера, значительность своей личности. У нас ещё остаются варианты, предложенные нашему вниманию Мухиной, Мограчевым, Мотовиловым и Меркуровым. Я вполне согласен с Л.М. Леоновым, что, действительно, для медали Менделеева наиболее удачное решение представлено Меркуровым. Здесь чувствуется, что это большой учёный, большой человек. Очень хорошо найдены пропорции головы по отношению к самой окружности головы.
Что же касается медали Горького, то она мне кажется менее выразительной. Хочется видеть Горького таким, каким мы его все знали и каким мы его представляем, каким он вошёл в сознание народа, а здесь Горький выглядит слишком причёсанным, прилизанным. Что касается варианта Мухиной, то Горький просто неудачен. В отношении медали Менделеева нужно сказать, что чрезмерно подчёркнута косматость бороды и волос.
Я бы в таком варианте нс принял, но если бы автору было поручено на этом пути искать чего-то большего, это было бы разумно. Работа Мотовилова и работа Мограчсва. Мне лично кажется, что с точки зрения медальерного искусства вот эта вещь наиболее совершенная и тонкая. Правда, есть некоторое увлечение деталями, Горький нс очень похож, но, как проблема медальона, мне это решение кажется довольно удачным. Если бы Мограчев мог пойти по линии переработки образа Горького, достичь большей страстности, эмоциональности, романтической приподнятости, не внешне выраженных, но внутренних, идущих из глубины, и если бы он мог нейтрализовать чрезмерное количество деталей, — над этим стоило бы поработать.
Леонов. По этому видно, что он не может этого сделать.
Яковлев. Пусть он сделает новую, а эту вещь уже нельзя переработать.
Лазарев. Что же касается работы Мотовилова, то, сопоставляя работу Меркурова и Мотовилова, я думаю, что меркуровский Менделеев более удачен. Я нс стал бы утверждать сейчас какую-нибудь определённую медаль. Но мне кажется, что мограчевский Горький, меркуровский Менделеев дают возможности усовершенствования, и я бы сюда включил мухинского Менделеева. Это нс тривиальное, это новое решение, и, может быть, оно могло бы дать нужный эффект.
Лебедев. У меня такое же впечатление, что ни один из представленных проектов не может быть безоговорочно рекомендован, что, очевидно, придётся еше пойти на некоторую доработку уже представленных вариантов. Желательно было бы, чтобы в этот конкурс включился такой скульптор, как Томский. Я думаю, это принесло бы хорошие результаты. Из представленных вариантов мне кажется самым удачным меркуровский Менделеев, но меня пугает то, что часть бороды срезана. Мне думается, если будет разрешено, просить скульптора, чтобы он, несколько изменив диаметр медали, не срезал часть бороды. Это производит неприятное впечатление. В наш век, век реализма, такого рода требования должны быть удовлетворены. Что же касается Горького, то мне хотелось бы защитить вариант, представленный Манизером. Мне кажется, здесь дан образ Горького правильно. Мудрый Горький перед нами выступает. Очень удачно найдены пропорции между ободком и размерами лица. У Меркурова этот ободок давит, здесь же он нс давит. Хорошо найдены пропорции. Я думаю, это один из вариантов, достойный внимания. Что же касается конснковских проектов, то они нс могут даже дорабатываться, тут просто не о чём говорить.
Бардин. Мне ни один из этих вариантов не нравится. Что должна изображать каждая из этих медалей? Горький — это призыв. Должна быть большая выразительность, экспрессия, должно быть меньше спокойствия, статики. Менделеев — это мысль, ничего не боящаяся. Но ничего этого нет. Мухинский Менделеев лучше, но всё-таки это не то. Посмотрите портрет Менделеева кисти Репина, который висит у Сергея Ивановича в кабинете,3 — там Менделеев действительно учёный, а у Меркурова это, простите, какой-то мясник. Мне эта медаль не нравится. Менделеев — это наша гордость, и надо сделать такую медаль, которая была бы достойна этого. Фотографии Менделеева есть очень хорошие, можно ими воспользоваться. К сожалению, я нс видел ни Менделеева, ни Горького живыми, но из того, что я знаю о них, я и высказываю такие соображения.
Яковлев. Мне приходится говорить как специалисту, нс как зрителю, а именно как специалисту. Я не вижу решения медали ни в одном из представленных проектов. Я отбрасываю также коненковские вещи, я просто боюсь давать им номенклатуру. Мухинский Менделеев, который так нравится В.Н. Лазареву, совершенно неприемлем. Медали в фас я не видел ещё в мировом масштабе такого решения...
Топчиев. Скорее, на старообрядца похож.
Яковлев. Это скорее перекликается с коненковскими медалями. Что же касается Манизера, то я удивлён, что Манизер дал такую слабенькую вещь — он ведь большой художник, но это, конечно, нс его работа, он нс медальер. Вещи эти смяты в форме. Я не вижу профессиональной лепки, которая должна быть и которую мне хотелось бы видеть. Та же самая жеванность есть и у Меркурова. То есть я не вижу в этих медалях того, к чему нас призывал тов. Жданов в последних своих выступлениях.4 Мы потеряли психологизм изображаемого человека, а психологизм — опасная вещь, за которую не брались художники за последнее время. Остаётся только какая-то формальная сторона медали. С портретами, которые выставлялись последнее время, нельзя поговорить. Разве я могу, поглядев на Менделеева в таком его изображении, почувствовать, о чём он думает, что он чувствует, — почувствовать, что здесь есть мысль, что здесь есть какой-то живой организм. Нет, нс могу. Ещё, может быть, мсркуровский Менделеев влияет на нас потому, что здесь много неясного, много пятен, но если мы очистим это, мы нс увидим того, что я хотел бы видеть в медали. Я не знаю, как Меркуров решил бы в окончательном виде эту кромочку. Но это всё-таки наиболее живая вещь среди всех других. Я не говорю о реверсе — реверс медали более простая вещь, её можно решить. Одним словом, я не вижу здесь такой вещи, с которой мы могли бы выйти на мировую критику.
Я внёс бы такое предложение: предложить поработать ещё в этом направлении тем медальерам, которые у нас есть: Керзину, Манизеру, Томскому..
Подгаецкий. Томский работает, но он ещё не представил своего варианта.
Лазарев. А из тех, кто сегодня представил свои работы, кого ещё просить доработать?
Яковлев: Можно повлиять на то, чтобы Мограчев отошёл от своей сухости; вообще-то он большой специалист, единственный медальер у нас. Что касается Меркурова, то я нс знаю...
Леонов. Может быть, имело бы смысл дать Горького нс такого: или Горького изобразить в шадровской мелодии — тревожность, беспокойство, буря... Или же взять Горького молодого, то есть эпохи «Буревестника». Но это, конечно, на втором плане. Относительно ободка. Если Горький будет изображён трибуном, то этот ободок будет глушить, убивать. Я убрал бы это ободок, снял эти границы, оставил прямое поле, чтобы был свободный полёт. Меня удивляет, что все они так старательно, как ученики, придерживались этого ободка.
Лазарев. Греческие медали вообще даются без ободка.
Яковлев. А это все медали в коробочках.
Лазарев. Я бы хотел обобщить для протокола ваши высказывания, чтобы наше заседание имело какой-то практический смысл. Что нас не удовлетворяет... Не удовлетворяет психологическое выражение. Горький для нас есть определённая фигура, и мы требуем от художника, чтобы он дал эту фигуру достаточно значительной, равной тому удельному весу, который Горький имеет в советской культуре. Академик Бардин говорил
совершенно правильно: для нас Менделеев — это воплощение весомой научной мысли. Здесь этого нет. Что же касается ободка, то я согласен: можно сделать попытку обойтись без всякого ободка. У Мограчева ободок меньше и пропорции лучше. Поэтому лучше смотрится.
Леонов. Медаль Пушкина, выпущенная в 1889 или в 1899 гг.,2 не помню точно, — там это не занимает всего поля медали. Меня удивляет, что здесь дано какое-то ученическое решение: на одинаковом расстоянии вкомпонована голова в диск.
Лебедев. Может быть, имеет смысл указать, что Коненкову, например, не нужно работать дальше...
Леонов. Мограчев, вероятно, очень хороший педагог, но ему просто, по-моему, не сделать.
Яковлев. Он специалист, у него есть прекрасные медали.
Лазарев. Я видел его медаль Репина — очень хорошая медаль. Мне кажется, нужно решить, кого мы отбрасываем для переработки и кого — отбираем. Коненков, бесспорно, отпадает, и, честно говоря, не верю я в то, что Манизер может сделать хорошую медаль. Мотовилов — то же самое. Мухина — я не знаю, станет ли она что-нибудь новое делать.
Лебедев. Она чрезвычайно перегружена, больна, так что вряд ли станет что-то новое делать.
Лазарев: Остаётся Томский, работу которого мы ещё не видели.
Леонов. Предположим, такую медаль дали какому-нибудь зарубежному учёному. Эта медаль должна носить какой-то неуловимый след, иметь какую-то мерку того, что она сделана у нас — в стране бунтовской, которая много требует от учёных и которая много им даёт; стране, которая смотрит вперёд. И эта медаль уже тем самым фактом, что она лежит на столе учёного на Западе, производит революционное действие. У Манизера же изображены два «благопристойных джентльмена»...
Топчиев. Разрешите сказать несколько слов неспециалисту. Мухинские медали — и Менделеев и Горький — неудачны. Они, с моей точки зрения, даже не заслуживают того, чтобы они перерабатывались. И на обратной стороне дано примитивное, детское решение — весы и колба, очевидно, со спиртом.5 Горький также неудачен. Я согласен, что наши медали должны иметь исключительное значение, чтобы само их присутствие в любой стране, не только нашей, оказывало революционное действие, чтобы ясно было видно — это сделано у нас. Менделеев был революционером, он действительно перевернул мир, и то, что делается сейчас в области атомных дел, делается на основе его учения, его открытий. В медалях это не отражено, не показано. Работы Коненкова также неудачны, и нужно их снять с рассмотрения. Что же касается работ Меркурова, то мне лично его Менделеев нравится.
Леонов. Мне нравится то, что борода срезана; это как-то вкусно, хорошо, не стандартно.
Топчиев. Это именно человек науки. Мысль здесь выражена. Теперь относительно Горького. Я не вижу такого Горького, которого мы знаем, которого мы хотим видеть. К медали Горького особенно большие требования. Руководители партии и правительства лично знали Горького, знают,
как наше страна чтит Горького — именно Горького-буревестника, новатора, создателя советской литературы. Мне думается, нужно поступить таким образом. Сегодня не принимать окончательного решения, а считать, что вариант медали «Менделеев», представленный Меркуровым, — это то, что может дальше перерабатываться. Затем нужно будет привлечь тех скульпторов, о которых здесь говорили. Что касается Горького, то здесь нужно дополнительно работать. Но стоит ли Манизера исключать сейчас? Он всё-таки большой скульптор. Может, нужно поступить так: ознакомить его с тем, что здесь говорилось, не указывая фамилий выступавших товарищей, — и пусть дерзает.
Леонов. У Манизера в этой медали какое-то благополучие. То, что голова вписана в серединку, производит впечатление какого-то благополучия, статичности. Психологически всё это чрезвычайно невыразительно.
Лазарев. Именно психологически невыразительно, приглажено. Здесь они какие-то пай-мальчики.
Топчиев. Наиболее заслуживающая внимания, это медаль Менделеева меркуровская. Я бы предложил собрать ещё раз скульпторов, которые должны принять участие в этом конкурсе, и довести до их сведения (допустим, мне) те высказывания, которые здесь имели место. Затем послушать, что они скажут на это, и попросить ещё поработать. Нужно привлечь Мер™ курова, Манизера, Мограчева, Томского и ещё тех скульпторов, фамилии которых здесь называли.
Глущенко. Вторая сторона медали должна дополнять первую. Если да, то мне кажется, какую-то часть периодической системы надо дать. Если речь идёт о Горьком, то надо показать что-то, чтобы эта вторая сторона дополняла первую. Мне, например, нравится Менделеев Меркурова. Тут всё-таки чувствуется экспрессия. Я совершенно согласен с тов. Леоновым, который указывает, что этот ободочек гробит; получается какая-то тарелка.
Леонов. У меня была такая мысль. Фоном обратной стороны менделеевской медали я представил себе часть периодической таблицы, где говорится о тяжеловесах;6 Это будет показывать на то, что примат в этом отношении за нами. Фон — как какая-то часть периодической таблицы. Это будет символом, будет показывать, что именно Менделеев нашёл, указал, где стоит этот элемент, который может сделать счастье или несчастье человечества.7
Лазарев. Оборот медали должен иметь идейную значимость.
Яковлев. Для Горького нужно подсказать. Я себе представляю, что они не решат этого вопроса сами.
Леонов. Здесь, конечно, надо подсказать, дать установки, направление. Интересно, какого размера будут эти медали.
Топчиев. Они будут настольными8 — и потом будут нагрудными. Если других предложений, кроме тех, которые были сделаны, нет, разрешите поблагодарить товарищей и закончить нашу работу на сегодня.
РГАСПИ, фонд 17, опись 132, ед. хр. 270, л. 59-76.
В отдел пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
Речь идёт о медали, которая была выбита Ими. академией художеств по случаю столетия А. С. Пушкина в 1899 г. Автор медали — медальер С.-Петербургского монетного двора М.А. Скуднов, авторы рисунков для аверса вице-президент Академии художеств И. И. Толстой и академик М.Я. Вилье. Тираж: в золотом исполнении 4 (императору, императрице, Александровскому лицею,* Эрмитажу), в серебряном 20 (сановным лицам) и в бронзовом 5000. Последние предназначались в качестве дополнительного поощрения для выпускников средних учебных заведений Империи, закончивших в 1899 г. курс обучения и награждённых за успехи в учёбе золотыми и серебряными медалями Министерства народного просвещения.** Академия художеств изготовила их и разослала по средним учебным заведениям разных ведомств для вручения награждённым летом 1902 г. К медали прилагалось подарочное издание «Песни о вещем Олеге» А.С. Пушкина с иллюстрациями художника В.М. Васнецова.***
* Лицей в Царском Селе, в котором учился А. С. Пушкин.
* А. А. Ильин. Медали в честь Александра Сергеевича Пушкина. С.-Петербург, 1901, с. 6.
** «Новости и биржевая газета», 4.8Л902, с. 3.
В кабинете президента АН СССР, находящемся в здании бывшего Нескучного дворца постройки XVIII века, где ныне — президиум академии.
Последними публичными выступлениями Жданова, перед смертью в августе 1948 г., были вступительная речь и доклад на совещании деятелей советской музыки в январе того же года. На нём выдающимся композиторам XX века Д.Д. Шостаковичу, С. С. Прокофьеву, А. И. Хачатуряну и др. было предъявлено вздорное обвинение, что они «сочиняют музыку уродливую, фальшивую, чуждую широким массам народа...».* Конкретно же, в контексте своих рассуждений, Б. И. Яковлев мог иметь в виду следующий пассаж Жданова: «Композиторы, у которых получились непонятные для народа произведения, пусть нс рассчитывают на то, что народ, нс понявший их музыку, будет „дорастать" до них. Музыка, которая непонятна народу, народу не нужна. Композиторы должны... критически оценивать свою работу, понять, почему они не угодили своему народу, почему не заслужили у народа одобрения и что нужно сделать, чтобы народ их понял и одобрил их произведения».**
А. А. Жданов. Вступительная речь и выступление на совещании деятелей советской музыки в ЦК ВКП(б) в январе 1948 г. Госполитиздат, 1952, с. 15.
* Там же, с. 26.
Изображения на реверсе медали, по замыслу В. И. Мухиной, должны символизировать научные исследования и общественную деятельности Менделеева на примере изучения растворов спирта по удельному весу — теме его докторской диссертации 1866 г., и его работы на поприще учёного хранителя Главной палаты мер и весов с 1893 г.
Писатель подразумевал элементы группы актиноидов, прежде всего торий и уран. Однако столь образное словотворчество нс совсем уместно; тяжеловесом русские рудознатцы называли с XVIII в. полудрагоценный минерал топаз.
Имеется в виду использование атомной энергии.
Как и медали лауреатов Нобелевской премии.
Дружинин. Премии, начинённые динамитом войны. «Литературная газета» от 28.12.1950, с. 4.
В Стокгольме и Осло состоялась очередная церемония вручения нобелевских премий за 1950 год. Среди нынешних лауреатов — один из подручных Ачесона, американский дипломат Ральф Банч, английский профессор-атомщик Сесиль Поуэлл, черносотеннейший английский «философ» Бертран Рассел, сделавший своим ремеслом пропаганду войны против Советского Союза.1 Нетрудно понять, что раздаёт эти награды та же самая кровавая рука, которая сбрасывает бомбы на беззащитных женщин и детей Кореи.2
...Во главе Нобелевской комиссии стортинга3 стоит директор норвежского государственного банка Гуннар Ян. Этот... бизнесмен отбивает поклоны доллару столь же усердно и столь же низко, как любой из 18-ти «бессмертных» Шведской Академии, в числе которых такой матёрый реакционер, как путешественник Свен Гедин, открыто выражавший восхищение перед гитлеровской Германией.4
Деятельность шведских членов жюри5 направляется непосредственно издательским концерном Беньера и находящимся в биржевом родстве с ним банкирским семейством Валленбергов. Но и Беньер и Валленберг — это верная агентура монополистов Уолл-стрита в Швеции. Таким образом, скандинавские члены жюри существенного значения не имеют, ибо премии присуждают на деле американские «фабриканты смерти»...
...До войны премиями «мира» прикрывалась и поддерживалась преступная и поджигательская политика. Ныне в отборе «нобелевских лауреатов» указка поджигателей войны видна столь же отчётливо. Правда, в списках удостоенных премии нет министров. Жюри, конечно, хотелось бы возложить «нобелевские лавры» на какого-нибудь Маршалла, Бевина или Черчилля, но эти отпетые агрессоры настолько скомпрометированы в глазах народных масс, что для них уже попросту невозможно изобрести какой-нибудь камуфляж.6 Приходится поневоле искать других, пока менее скомпрометированных кандидатов.
Потому-то и пал выбор на Ральфа Банча. Расчёт здесь несложный: если простые люди не верят Трумэну и Ачесону, то авось они поверят Банчу. Банч — негр. Именно поэтому линчеватели и решили нарядить его — в показательном порядке — в смокинг дипломата с тем, чтобы с его помощью и его руками лучше было вводить в заблуждение миллионы «цветных», да и белых, во всём мире...
Вручая премии по науке, реакция рекламирует в первую очередь тех, кто, подобно учёному Гарольду Юри, помогает американским агрессорам накапливать запасы атомных бомб. Юри вслух мечтает одним нажатием кнопки уничтожить миллионы людей. Вслед за Трумэном он выступал с призывом поскорее изготовить водородную бомбу.7
Для таких людоедов, как Юри или как японский физик Хидеки Юкава, переселившийся ныне в США и раболепствующий перед долларом, наука — лишь средство человекоистребления.8 На тех же позициях стоит,
видимо, и Шведская академия наук, усмотревшая в атомной бомбе ту «наивысшую пользу для человечества», которую, согласно формуле устава, должно принести любое открытие, удостоенное Нобелевской премии.
.. .Большая часть премий достаётся англосаксам. Своя рука — владыка. Остатки ассигнуются маршаллизованным странам.9 И там «марка» Нобелевской премии пущена в ход для продвижения книг, нужных поджигателям войны... Присуждение нобелевских премий сопровождается немалой рекламной шумихой печати, обслуживающей поджигателей войны...
...И сколько бы заокеанская пропаганда10 и её западно-европейские подручные не силились утверждать, будто капитал, нажитый шведом Альфредом Нобелем на изобретении динамита, ныне расходуется на «гуманитарные цели», — все истинные сторонники мира ясно видят: нобелевские премии до отказа «начинены» сейчас динамитом войны!
А вот характеристика Б. Рассела, приведённая в 3-м издании Большой Советской энциклопедии: «особенностью этич[еской] и обществ[енно]-поли- тич[еской] позиции Р[ассела] являлась активная борьба против фашизма, антиимпериалистическая направленность, непримиримость к войне, насильственным, агрессивным методам в международной политике, ...он выступал на стороне прогрессивных общественных сил за запрещение ядерного оружия, за мирное сосуществование» (БСЭ, 3-е изд-е, т. 21, 1975, столбец 1424). Столь диаметрально противоположные оценки Рассела в советских изданиях 1950—52 гг. и в середине 70-х гг. объясняются его резкими протестами в связи с развязанной советским блоком в июне 1950 г. войной на Корейском полуострове. О том же он говорил в своём нобелевском докладе в Стокгольме в декабре 1950 г.
В войне на Корейском полуострове, продолжавшейся до 1953 г., активное участие принимали, под флагом ООН, воинские формирования США.
Имеется в виду Норвежский Нобелевский комитет мира.
См. примечание 3 к док. 6.19.
Имеются в виду члены Норвежского Нобелевского комитета мира.
Дж. Маршалл и У. Черчилль стали лауреатами Нобелевской премии 1953 г., первый — премии мира, а второй — по литературе.
В 1950 г. в Советском Союзе шли широкие исследовательские работы по созданию водородной бомбы; в итоге она была испытана в августе 1953 г., раньше, чем в Соединённых Штатах. Лауреат Нобелевской премии по физике 1934 г. Г. Юри — геохимик и космохимик, первооткрыватель дейтерия, в работах по созданию ядерного оружия нс участвовал.
Столь же неуместное обвинение, как и в адрес Г. Юри. X. Юкава, лауреат Нобелевской премии по физике 1949 г., — физик-теоретик, создавший в 1935 г. теорию ядерных сил, в которой предсказал существование пи-мезонов; последние были обнаружены в 1947 г. в космических лучах С. Пауэллом (Нобелевская премия 1950 г.). В 1948 г. Юкава был приглашён на работу в Принстонский университет в США. Также нс принимал никакого участия в практическом создании ядерного оружия.
Так в годы холодной войны советская пропаганда именовала страны Зап. Европы, участвовавшие в программе по восстановлению и развитию экономики, разрушенной во время Второй мировой войны, путём предоставления им экономической помощи со стороны Соединённых Штатов. Программа помощи, названная «планом Маршалла», была выдвинута государственным секретарём
США Дж. Маршаллом 5.6.1947 г. во время его выступления в Гарвардском университете.
Оголтелый антиамериканизм стал в послевоенные годы непреложным атрибутом любой идеологической кампании в СССР, в том числе и в нагнетании анти- нобелевских настроений. К сожалению, эти пропагандистские приёмы остаются в чести и по сей день, причём слышатся нередко из уст отнюдь нс маргинальных фигур с обочины культуры. Для примера процитируем пассаж, который озвучил широко известный в мире кинодеятель Никита Михалков. Сославшись на будто бы изданную «Директиву Совета национальной безопасности США №20/1 от 18.8.1948» и якобы подписанную Алленом Даллесом, уверив одновременно, что в сё подлинности нетрудно убедиться, он зачитал перед ошеломлёнными собеседниками следующий текст: «Посеяв там (то есть в СССР — А.Б.) хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности поверить... Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на Земле народа... Из литературы и искусства мы, например, постепенно вытравим их социальную сущность... Литература, театр, кино — всё будет изображать и прославлять самые низменные чувства... Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, всякой безнравственности. ..» и т. д.* И многозначительно заключил, что «я нс могу нс видеть реальные геополитические расклады и не поражаться той изощрённости, с какой эти пресловутые „империалисты" отстаивают свои стратегические интересы...»** Один из дотошных читателей газеты «Известия» не поленился провести собственное расследование генезиса приведённой цитаты. Итогом стал неоспоримый вывод, что прославленный кинорежиссёр, утверждая, будто её происхождение «легко проверить», осознанно лгал. Никакого отношения к государственным бумагам Соединённых Штатов этот немудрящий набор слов нс имеет.***
Три года спустя откровения нынешнего лидера кинематографистов России продублировало ещё одно VIP-лицо, правда, бывшее, — писатель В. В. Карпов, в 1986” 1991 гг. первый секретарь СП СССР и, соответственно, кандидат в члены, а затем член ЦК КПСС. Дубляж этой страшилки он опять же сопровождает уверенной ссылкой на пресловутого Аллена Даллеса; возможно, нс без заочного соучастия маэстро Михалкова и доверившегося ему журнала «Искусство кино». Цитируемая липа нашла себе место в пухлом двухтомнике писателя «Генералиссимус», который вышел в свет в 2002 г. сразу в двух городах — в Казани (ГУП ПИК «Идел-Пресс») и Калининграде (ФГУИПП «Янтарный сказ»). Куда так торопились автор и издательства, секрета не составляет; конечно же панегирик во славу «великого вождя и учителя» предназначался к полувековой дате кончины его. Но теперь очередного фальсификатора поймал за руку не рядовой читатель, а профессиональный журналист Марк Дейч, раскопавший конкретный источник, из которого оба публикатора позаимствовали столь заинтересовавший их текст. Истинным автором последнего оказался сибирский писатель Анатолий Иванов, который «эти слова.. .придумал для одного из героев романа „Вечный зов" — бывшего жандарма, потом — троцкиста, а потом и штандартенфюрера СС...некоего Арнольда Лахновского».****
«Искусство кино», №8, 1999, с. 14 15.
* Там же, с. 16.
** «Известия», 23.8.2000, с. 7.
*** М.М. Дейч. Коричневые. — М.: Терра — Книжный клуб, 2003. С. 91. Роман А. С. Иванова «Вечный зов» появился на книжных полках в середине 70-х гг.
С. Максимов. Из истории «динамитных денег». «Новое время», № //, 1951, с. 28-3/J
10 декабря 1950 года исполнилось 50 лет существования Нобелевского фонда.. .2 По этому торжественному поводу доктора наук, академики и почётные мужи от филантропии, причастные к этому прибыльному делу, решили выпустить сборник под пышным названием «50 лет Нобелевских премий. Исследователи. Писатели. Борцы за мир».3
.. .Авторы сборника против своей воли срывают с Альфреда Нобеля маску благородного мецената, поборника мира и братства между людьми и народами, когда излагают его идеи и взгляды и сообщают факты из деятельности Нобелевского фонда. Безмерно рекламируемый «великий идеалист» предстаёт перед нами в виде пресыщенного богатством и властью, лестью прихлебателей и угодливостью министров мультимиллионера, скептика и циника, презирающего людей и человеческие идеалы...
...Присуждение премий Альфред Нобель поручил Шведской Академии (литература), Академии наук (физика и химия) и Каролинскому институту (медицина и физиология), где оно попало в руки кучки реакционеров. Можно ли говорить о беспристрастии, если во главе нобелевского жюри, созданного Шведской Академией, стояли такие мракобесы, как генеральный секретарь Академии аф Вирсен или историк X. Ерне. Какая может быть научная объективность, если вопрос о присуждении научных премий решался с участием таких фигур, как председатель фашистского шведско- германского общества фон Эйлер-Шельпин?4 Председателем фонда до самой своей смерти в 1948 году был доверенный Нобеля, приглашённый им от военных предприятий Дюпона в Соединённых Штатах.5
Во главе правления Нобелевского фонда стоит старший маршал королевского двора Биргер Экеберг, который в декабре 1941 года вместе с финским военным преступником Кивимяки был посредником между Черчиллем и гитлеровской бандой при переговорах о мире, «если Россия будет полностью разгромлена и покорена Германией». Тон в Нобелевском фонде задавали такие типы, как реакционный критик Фредерик Бёёк, восхвалявший на страницах «Свенска Дагбладет» Геббельса, а в Шведской Академии — такие реакционеры, как гитлеровский агент Свен Гедин...6
Политическая нетерпимость, узкий научный кругозор и реакционность шведских нобелевских жюри проявились в их отношении к деятелям и произведениям русской культуры. Л.Н. Толстой, который уже в первый год существования Нобелевского фонда, в 1901 году, был предложен шведской и мировой общественностью на соискание литературной премии, был решительно отвергнут шведскими обскурантами. Премия была присуждена мелкому реакционному писателю Сюлли-Прюдому 7
Такую же политическую нетерпимость шведские хранители Нобелевского фонда проявили по отношению к Горькому. Признавая Горького величайшим писателем нашего поколения, Шведская Академия, однако,
отклонила его кандидатуру... Академия остановила свой выбор на реакционном философе-интуитивисте Анри Бергсоне.. .8
Нобелевское жюри присудило литературную премию в 1933 году белоэмигранту Бунину. Со стороны жюри это была политическая демонстрация против Советского Союза. Жюри признало: «Творчество Бунина не является богатым,... можно сделать серьёзные возражения против его поэтических произведений, но... гонимый ветром Бунин носит в себе благородный осколок прошлого».9
Широкая общественность Швеции не разделяла любви архиреакционера Бёёка к осколкам прошлого. Даже «Сосиал-демократен» вынуждена была тогда выступить против этой бестактной выходки.10
Позором для Шведской Академии наук является отказ присудить премию великому учёному Менделееву, да ещё с такой идиотской мотивировкой: дескать, за такое открытие, как периодическая система элементов, Нобелевская премия не полагается! Даже составителям сборника стало неловко, и они фарисейски выражают сожаление по поводу того, что академия не присудила премии родоначальнику великого прогресса теоретической химии во второй половине XIX века.11
Кандидатура другого гениального русского учёного — Павлова — прошла в 1904 году не без трудностей.
Когда нужно было отвести кандидатуру какого-либо прогрессивного писателя и учёного, жюри неизменно ссылалось на «заветы великого идеалиста Нобеля». С этими заветами оказалось несовместимым творчество не только Льва Толстого и Максима Горького, но также Генрика Ибсена, Георга Брандеса, Августа Стриндберга, Теодора Драйзера и, конечно, Мартина Андерсена Нексё. Дух Нобеля предпочитал осенять пигмеев литературы вроде Шпиттелера, Гьеллерупа, О’Нила.
Иногда жюри всё же приходилось считаться с всемирной известностью того или иного из прогрессивных писателей и идти на уступки общественному мнению. В этих случаях делается оговорка, что жюри снимает с себя моральную ответственность перед духом «идеалиста Нобеля». Так было при присуждении в 1921 году литературной премии 77-летнему Анатолю Франсу и в 1925 году — 69-летнему Бернарду Шоу. Бернард Шоу не преминул преподать соответствующий урок шведским реакционерам: он пожертвовал свою премию на издание на английском языке сочинений Августа Стриндберга,12 который при жизни и после смерти подвергался преследованиям «бессмертных» из Шведской Академии.
Господа из Нобелевского фонда совершают эволюцию вместе со своими патронами из шведских и международных военных концернов... Шведские старцы, в чьих руках ключи от нобелевских сейфов, причисляют к лику великих тех учёных, которые ставят науку на службу поджигателей войны... Все литературные лауреаты за 1945—1950 годы — это писатели, чуждые народным массам, их борьбе за свободу и культуру. В 1945 году премию по литературе получила малоизвестная писательница Габриэла Мистраль... Издевательством над чувствами миллионов французов звучит присуждение премии в 1947 году беспринципному литературному флюгеру, грязному декаденту, французскому писателю Андрэ Жиду. Человеку,
который прислуживал немецким оккупантам, а в последние годы жизни продал своё перо американским империалистам, Нобелевская премия присуждается «за идейную полноценность»!13
Мистики, аморалисты, человеконенавистники — вот нынешние лауреаты нобелевских премий. В 1948 году премию получил англичанин Томас Элиот. Академия узрела общечеловеческое полезное в его литературном творчестве, ибо «в созерцательности его духовного мировоззрения всё яснее и яснее выступает трансцендентальная надстройка». За эти свои связи с потусторонним миром Элиот успел получить 160 тыс. крон шведской валюты ещё до её девальвации...14
50-летие Нобелевского фонда, отмеченное 10 декабря 1950 года,2 шведское жюри ознаменовало новым коленопреклонением перед американскими патронами. Премия за 1949 год выдана американскому писателю Уильяму Фолкнеру, представителю упаднической литературы, смакующему в своих произведениях переживания душевнобольных, а за 1950 год — трубадуру атомной войны против Советского Союза и стран народной демократии английскому лорду Бертрану Расселу. Этого каннибала-атомщика шведские фашисты увенчали как «борца за свободу и гуманизм»!15 Поистине нет предела лицемерию!
Прислужничество перед атомщиками руководит нобелевским жюри при присуждении премий по физике и химии. Из шести послевоенных премий по физике четыре присуждено англо-американским атомщикам или учёным, состоящим на службе Уолл-Стрита.16 Нобелевские премии используются для поощрения самых реакционных течений в современной науке. Выступая против дарвинизма, жюри присудило после войны — в 1946 году — премию генетику-менделисту Герману Мёллеру (США) за продолжение исследований другого менделиста (тоже лауреата) — Моргана.17
...Норвежские правые социал-демократы, заседающие в Нобелевском комитете, после войны используют фонды премий «мира» для поощрения империалистической агентуры. В 1946 году был выдвинут кандидатом на премию граф Фольке Бернадотт, служивший посредником между Черчиллем и Гиммлером при переговорах за спиной Советского Союза в апреле™ мае 1945 года о сепаратном мире. Эта позорная кандидатура не прошла, ибо прогрессивная печать разоблачила англо-американскую интригу в Нобелевском комитете. Но империалисты взяли реванш в 1950 году: они заставили своих социал-демократических лакеев в маршаллизованной Норвегии присудить премию сотруднику государственного департамента Ральфу Банчу. Это — негр-ренегат, который играет позорную роль прикрытия политики расовой дискриминации в Соединённых Штатах...
...В наше время деятельность Нобелевского фонда — вызов всему миролюбивому человечеству, ведущему борьбу против поджигателей войны, против той растлённой литературы, которой они отравляют в своих целях сознание людей, против тех учёных, которые поставили свои знания на службу империалистам.
Эта статья из еженедельного журнала была приложена к док. 7.2, подготовленному в отделе скандинавских стран МИД СССР почти два года спустя
после её появления в печати; четыре сё страницы, вырванные из журнала, хранятся в архивной папке вместе с док. 7.2.* При этом в док. 7.2, подписанном заведующим 5-м европейским отделом МИДа А.Н. Абрамовым, конкретные ссылки на неё отсутствуют; лишь отстраненно отмечено, что «реакционный характер нобелевского комитета разоблачался в нашей прессе». Обнаружить в прессе тех лет другие материалы публициста-международника «С. Максимова» нс удалось. Вполне вероятно, что автором данной статьи был один из высокопоставленных чиновников внешнеполитического ведомства, владевший шведским языком, который заменил свою фамилию псевдонимом.**
* АВП РФ, фонд 0140, опись 44, папка 177, ед. хр. 35, л. 2-5.
** Это предположение, высказанное в первом издании настоящего труда, впоследствии подтвердил карьерный дипломат Н.М. Луньков, работавший в середине 50-х гг. в советском посольстве в Стокгольме и некоторое время даже возглавлявший его коллектив. В качестве автора рецензируемой статьи он уверенно обозначил одного из сотрудников посольства, знавшего шведский язык, А.М. Александрова (см. док. 7.36 и приложение 5), в дальнейшем длительное время занимавшего пост официального помощника генерального секретаря ЦК КПСС Л. И. Брежнева.
Дата 10 декабря 1900 г., которую упоминает автор, отвечала 4-й годовщине кончины Альфреда Нобеля. Год спустя, в 1901 г., в этот день состоялась церемония вручения нобелевских премий первым из их лауреатов. Полувековой юбилей Нобелевского фонда, о котором говорится в статье, на самом деле приходился на 29 июня 1950 г. Именно в этот день 50 лет назад шведский король Оскар II подписал устав Нобелевского фонда и сопутствовавшие ему документы.
Nobelprisen 50 аг. Forskare. Diktare. Fredskamper. Stockholm, 1950.
См. док. 6.18.
Подразумевается Рагнар Сульман. Фамилия нс называется, очевидно, потому, что послом Швеции в СССР в то время был его сын Рольф Сульман, который мог и нс пройти мимо инсинуаций, затрагивавших честь покойного отца.* Знакомый по семейным связям с Нобелем с малых лет, школьником успевший потрудиться в каникулярное время подмастерьем на нобелевском заводе в Вин- тервикене, Сульман после окончания в 1890 г. Стокгольмского технологического института три года стажировался в США на динамитном заводе компании Hercules Power Со.; последний, много лет спустя, уже после кончины Нобеля, вошёл в качестве дочернего филиала в химический концерн Дюпона. Сам же Сульман по возвращении в Европу был приглашён на должность секретаря- ассистента Нобеля, а в завещании последнего назван в качестве одного из двух душеприказчиков. То есть сообщавшаяся в статье информация о «доверенном от Дюпона» от начала до конца являлась выдумкой.
* Неприятности, которыми могло бы обернуться негативное, пусть даже косвенное, упоминание фамилии аккредитованного при МИД СССР официального представителя иностранной державы как для автора, так и для редколлегии опубликовавшего статью журнала, три года спустя непосредственно коснулись академического журнала «Вопросы истории». В его июльском номере за 1954 г. появилась работа историка А.М. Некрича, в которой тот проанализировал предвоенные англо-германские противоречия по проблемам колоний. Среди германских платных агентов, внедрённых во властные структуры администраций колоний, автор назвал начальника Генштаба египетской армии Азиз-Али Мысри пашу, нс подо-
зревая, что последний тогда был послом Египта в Москве, именовавшимся А. Эль Массри. На провинность оперативно отреагировал отдел науки и культуры ЦК КПСС. В записке, направленной 28.9.1954 в секретариат ЦК, заведующий отделом А.М. Румянцев и инструктор П.В. Волобуев, упомянув о вине редакции журнала, опубликовавшего статью, и одновременно предложив секретариату ЦК разобраться, «знали ли соответствующие дипломатические органы, решавшие в своё время вопрос об агремане А. Эль Массри, что он... известен в научной литературе как профашистский деятель в 1939—1941 гг. и агент гитлеровской разведки», не обошли вниманием и автора статьи. Последний, по их мнению, вместе с редакцией проявил «безответственность, не удосужившись с особой тщательностью проверить каждый факт и каждую фамилию, что безусловно необходимо при изложении событий недавнего прошлого» (РГАНИ, фонд 5, опись 17, ед. хр. 470, л. 217—218). Это поучение уместно было бы переадресовать «С. Максимову», который столь безоглядно, хоть и не назвав фамилии, затронул в своём пасквиле доброе имя отца шведского посла в Москве...
См. примечание 3 к док. 6.19.
Толстой впервые был номинирован в 1902 г. (см. главу 1), поэтому «мелкий реакционный писатель Сюлли-Прюдом» не мог быть ему соперником.
Горький номинировался на Нобелевскую премию 1928 г., а Бергсон в 1928 г. получил премию, зарезервированную с 1927 г. Удачливым соперником Горького тогда стала норвежская писательница Ундсет (см. главу 2).
В закавыченной фразе смешались, с одной стороны, злонамеренная недобросовестность «С. Максимова», а с другой, — плохое знание им шведского языка (слово «diktning», означающее в русском переводе художественное литературное творчество вообще, он перевёл как «поэзия», хотя «стихи» по-шведски — «dikter»*). То, что находится в рассматриваемой статье в кавычках и представляется читателю в качестве решения жюри, то есть Шведской Академии, на самом деле принадлежит автору раздела «Писатели и поэты» в юбилейном сборнике Андерсу Эстерлингу. Точный перевод написанного Эстерлингом по смыслу принципиально отличен от заведомо искажённого текста «Нового времени» и звучит так: «Творчество Бунина не особенно обширно, но включает целый ряд повестей, редкостных по качеству; здесь можно найти примеры литературной культуры, созданной крупнейшими предшественниками Бунина — Толстым, Чеховым, Тургеневым и Гончаровым. Конечно, можно возразить, что творчество Бунина не было богатым или новаторским, а лишь в несколько разбавленном виде продолжало великую традицию искусства русской прозы. Но в то время, когда премия была присуждена, её приветствовали с симпатией. Гонимый ветром Бунин так или иначе являл собой благородный осколок прошлого».** Формула присуждения Бунину Нобелевской премии следующая: «за строгое мастерство, с которым он развивает традиции русской классической прозы».
Разъяснение дано профессиональным переводчиком с шведского языка на русский Ноэми Валлениус.
* «Nobelprisen 50 аг...», s. 115.
10 Эрик Бломберг, автор упомянутой статьи, не столь категоричен, как вытекает из этой фразы. Сожалея, что премия присуждена не Горькому, он писал: «Бунин — писатель не незначительный, но он не является, как Горький, представителем подлинной, полнокровной и созидательной традиции в русской прозе, а, наоборот, — представляет умирающую традицию. Он — последний плод дерева, на котором произрастало искусство Тургенева и Чехова, он —
западноевропейский сорт, с изысканным ароматом, но нежный и тронутый морозом, без того особого и свежего вкуса, который мы охотно ассоциируем с русской землёй... Бунин... не может так глубоко раскрывать человеческие характеры, как Горький в своих биографических повестях. Возможно, Бунин — более уверенный и более тонкий художник, ... но у него нет той гениальности, нет той непосредственности и искренности, щедрости и оригинальности, которые и составляют народность Горького, его глубокое слияние с русской народной душой».*
* «Social-Demokraten», 10.11.1933 (перевод с шведского языка Н. Валле- ниус).
Главным препятствием в получении Нобелевской премии Менделееву служила давность открытия им периодической системы элементов, что не соответствовало букве завещания Альфреда Нобеля (см. главу 1).
Б. Шоу действительно имел мысль отказаться от присуждённой ему в 1926 г. Нобелевской премии 1925 г. В письме секретарю Шведской Академии он, в свойственном ему парадоксальном стиле, так мотивировал свою позицию: «Эти деньги, в сущности говоря, спасательный круг, брошенный пловцу, когда он уже выбрался на сушу». Одновременно он дал понять, что готов принять присуждённую ему премию, а полученную сумму использовать «на укрепление связей и взаимопонимания между литературой и искусством Швеции и Британских островов». Так и было сделано. Получив 10 декабря 1926 г. Нобелевскую премию, полагавшуюся ему сумму в 7 тыс. ф. стерлингов он передал в специально созданный для этой цели бароном Палмстиерном Англошведский литературный клуб.*
В деятельность клуба Шоу в дальнейшем не вмешивался. Клубом же был издан на английском языке ряд произведений шведских писателей, включая несколько пьес Стриндберга. Основные же произведения последнего появились на английском языке задолго до 1926 года. Поэтому никаких демонстративных выпадов со стороны Шоу в связи с неприятием членами Шведской Академии творчества Стриндберга не было, а комментируемый пассаж — очередная злонамеренная выдумка недобросовестного автора рассматриваемой статьи.
* Пирсон Хескет. Бернард Шоу. — М.: Искусство, 1972. С. 353 (Pearson Hesketh. Bernard Shaw. His life and persanolity. Montreal, 1942, p. 404-405).
См. примечание 4 к док. 5.17.
За полтора года до выхода в свет рецензируемой журнальной статьи заместитель главного редактора журнала «Знамя» А. К. Тарасенков, на волне компании «борьбы с космополитизмом», опубликовал свои «Заметки критика». В них автор следующим образом синтезировал объединяющие связи в творчестве нескольких весьма разнородных по стилю изложения и философии мышления западных литераторов, в том числе упомянутых «С. Максимовым»: «Творения различных Дос-Пассосов и Сартров, Андрэ Жидов и Элиотов это попытка буржуазного искусства создать „утончённую" форму, создать литературу психологических „нюансов", словесная эквилибристика, лишённая, на первый взгляд, здравого смысла, представляющая собой игру в слова и понятия. Это литература, предельно выхолощенная, насквозь формалистичная».*
* «Знамя», № 10, 1949, с. 166.
Подобные дефиниции в адрес учёного-философа, знаковой личности XX века,* и полученной им нобелевской награды заполняли в конце 40-начале 50-х гг.
столбцы многочисленных и многотиражных изданий. В частности, в центральном органе ЦК ВКП(б) журнале «Большевик» некая В. Помогаева** прозвучала в такой тональности: «Среди... философствующих мракобесов одно из первых мест занимает.. .Бертран Рассел, заклятый враг всего прогрессивного и особенно коммунизма. Его верная служба американо-британскому империализму была отмечена в 1950 году Нобелевской премией, присуждённой за книгу „Влияние науки на общество”,*** которая представляет собой энциклопедию человеконенавистнических идей поджигателей войны».**** Аналогичные пассажи содержались в ещё одной статье, одним из авторов которой являлась всё та же «Е. Помогаева»: «...англо-саксонский мракобес и поджигатель войны Рассел», «в своих грязных книжонках... Рассел проповедует реакционную биологическую теорию войны» и т.п.***** (см. также примечание 1 к приложению 4).
В последние годы существования Советского Союза и в новой России в период с 1987 по 2001 г. включительно вышло 18 изданий переводов на русский язык капитальных произведений Б. Рассела, в том числе восемь изданий его фундаментального труда «История западной философии».
* Нет сомнений, что, как и «С. Максимов», этот автор также спрятала себя за псевдонимом. Ни в «Летописи журнальных статей», ни в каталоге Российской государственной библиотеки каких-либо философских исследований под обозначенной фамилией, за исключением статьи, указываемой в сноске,***** в которой повторялись общие места из ранее опубликованного в журнале «Большевик», обнаружить не удалось.
** Здесь «Е. Помогаева» демонстрирует свою фактологическую некомпетентность, путая с формулой присуждения Расселу в 1950 г. Нобелевской премии по литературе текст его Нобелевского доклада «Воздействие науки на общество»; брошюра эта была напечатана Иноиздатом в том же 1952 г. в качестве приложения к бюллетеню «Новые книги за рубежом». Издавалась брошюра для служебного пользования, то есть как пособие для штатных пропагандистов, и выдавалась им под расписку.
*** Е. Помогаева, Б. Рассел — философствующий поджигатель новой мировой войны. «Большевик», №9, 1952, с. 72.
**** П. Трофимов, Е. Помогаева. Философы-реакционеры на службе американо-английских поджигателей войны. «Пропагандист и агитатор» (Главное политическое управление Советской Армии), №3, 1953, с. 40, 43.
Судя по содержанию фразы, из числа премий «англо-американским атомщикам или учёным, состоящим на службе Уолл-Стрита», исключены премии 1945 и 1950 гг., полученные, соответственно, австрийским учёным В. Паули, не относящимся по определению к вышеназванной дефиниции, и англичанином С. Пауэллом, трогать которого запретил ЦК ВКП(б).* Но остальные нобелевские лауреаты затронутого в статье периода — 1946-го П. Бриджмен,** 1947-го Э. Эпплтон, 1948-го П. Блэккет и 1949-го X. Юкава*** — получали свои награды за исследования, не имевшие отношения к Манхеттенскому проекту по созданию атомной бомбы.
См. док. 6.30-6.33.
* Правда, Бриджмен принимал косвенное участие в Манхэттенском проекте, занимаясь изучением состояния урана и плутония под высокими давлениями, достигавшимися с помощью изобретённого им прибора. Однако даже в томе 4 2-го издания Большой Советской энциклопедии, подписанного к печати 12.5.1951, то есть практически одновременно с публикацией рецензируемой статьи, его научные достижения перечислялись с полным пиететом, а идеологические претензии ограничивались тем, что в своих
философских выступлениях учёный защищает «идеалистические воззрения, близкие к махизму (операционализм)»...
** См. примечание 8 к приложению 3.
Своеобразный отклик на гонения в Советском Союзе на генетику, возглавлявшиеся, при поддержке Сталина, акад. Т. Д. Лысенко (см. главу 6). Герман Мёллер, сподвижник акад. Н.И. Вавилова, в 1933—1937 гг. сотрудник Института генетики АН СССР, член-корреспондент АН СССР, он в 1949 г., в знак протеста против разгула «лысенковщины» в СССР, демонстративно прекратил своё членство в Академии наук. В 1-м издании Большой Советской энциклопедии так характеризовалось его политическое лицо: «один из ярких представителей левой радикальной интеллигенции, является другом СССР; резко выступал против фашистско-расовых теорий»*.
* Большая Советская энциклопедия, 1-е издание, том 38, 1938, столбец 751.
Приложение 51
А. Васильев. Правые социал-демократы Швеции — ставленники американского империализма. «Большевик», № 7, 1951, с. 45-53; отдельные фрагменты из текста статьи.
«В течение почти двух десятилетий клика правых социал-демократов Швеции находится у правительственного руля. Вскормленная подачками со стола шведских банкиров и промышленных магнатов, тесно связанных с международным капиталом, эта клика лакейски служила своим иностранным монополиям, в первую голову монополиям США» (с. 45).
«Правые социал-демократы Швеции принимают активное участие в подрывной работе Комитета международных социалистических конференций (Комиско), который, как известно, являлся сборным пунктом раскольников и дезорганизаторов рабочего движения, центром шпионов и диверсантов — агентов американской и английской разведок. Председатель шведской социал-демократической партии Эрландер, секретарь Свен Ас™ плинг, секретарь партии по международным вопросам Кай Бьёрк, министр Свен Андерсон и другие правые социал-демократы ревностно проводят в жизнь все указания Комиско, стремясь дезорганизовать шведское рабочее движение» (с. 48).
«Социал-демократическое движение, выполняя волю монополий и военщины, превращает Швецию в один из военных плацдармов американских агрессоров» (с. 49).
«Шведские правые социал-демократы мобилизовали все средства пропаганды, ... чтобы скрыть от шведского народа правду о культурных достижениях советского народа, о грандиозном гражданском строительстве и мирной внешней политике Советского Союза» (с. 51).2
Приложение к док. 7.36.
Из воспоминаний советника, временного поверенного в делах СССР в Стокгольме Н.М. Лунькова в связи с готовившимся визитом премьер-министра Таге Эрландера в Москву в 1956 г.: «Эрландер сказал, что принимает приглашение московского правительства,.. .хотя и предвидит, что его коллеги по социал- демократическим партиям, и не только в Швеции, будут критиковать его за это.
При этом Эрландер выложил на стол толстую папку и, вынимая одну за другой статьи из наших газет и журналов, удивительно спокойно, по-скандинавски, пояснил: „Посмотрите, как в Москве громили нас, социал-демократов", — и положил передо мной статью из журнала „Коммунист" под крупным заголовком „Лакеи империализма". Статья была подписана „И. Александров"* и громила и социал-демократию, и Эрландера лично как её адепта. Я явно растерялся и промолвил, что эти статьи относятся к периоду ненужных межпартийных перебранок.. .»**
* Свои воспоминания Луньков писал более 40 лет спустя после описываемой беседы с премьер-министром Швеции, не имея под рукою журнала с упоминаемой статьёй. Отсюда и ряд неточностей и искажений. Во- первых, упомянутая им статья, вызвавшая законное раздражение шведского премьер-министра, публиковалась в журнале, который в 1951 г. ещё назывался «Большевик»; изменилось его название на «Коммунист» в октябре 1952 г., после решения XIX партийного съезда о переименовании ВКП(б) в КПСС. Во-вторых, определённо зная, кто автор статьи («это уж знаю я определённо» — см. док. 7.36), Луньков по прошествии лет автоматически раскрыл псевдоним, назвав его истинную фамилию, лишь ошибившись в инициале — И. вместо А. О возможном генезисе выбранного А.М. Александровым для статьи в «Большевике» псевдонима см. в примечании 4 к док. 7.36.
** Н.М. Луньков. Русский дипломат в Европе. — М.: ОЛМА-ПРЕСС, 1999. С. 90.
28 А.М. Блох
Список сокращений
АВП РИ АВП РФ Агитпроп
Архив внешней политики Российской Империи.
Архив внешней политики Российской Федерации.
— Управление (с июля 1948 — отдел) пропаганды и агитации ЦК ВКГЖ
АМН СССР АН СССР
— Академия медицинских наук СССР.
— РАН, — Академия наук СССР, с 1992 — Российская академия наук.
АП РФ
БКШ-теория
— Архив Президента Российской Федерации.
— Теория сверхпроводимости Бардина-Купера-Шриффе-
БСЭ ВАСХНИЛ
ра.
— Большая Советская энциклопедия.
— Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук имени Ленина.
ВЛКСМ
— Всесоюзный Ленинский Коммунистический союз молодёжи.
воке ВТО вцик
Всесоюзное общество культурных связей с заграницей.
Всесоюзное театральное общество.
ЦИК СССР — Всероссийский Центральный Исполнительный комитет, с декабря 1922 — Центральный Исполнительный комитет СССР.
ГАРФ гихл
— Государственный архив Российской Федерации.
— Государственное издательство художественной литературы.
ГК ВКП(б)-КПСС
Главлит
Госхимтехиздат
Городской комитет ВКП(б)-КПСС.
Главное управление по цензуре в СССР.
Государственное издательство химической и техниче
ГУЛАГ
ской литературы.
— Главное управление исправительно-трудовых лагерей и трудовых поселений МВД СССР
ед. хр.
ИНО АН СССР
Иноиздат
единица хранения (для архивных документов).
Иностранный отдел при Президиуме АН СССР.
Государственное издательство иностранной литературы.
ИЭМ
— Институт экспериментальной медицины в С.-Петербурге.
КАН
КГБ СССР
Литфонд
НКВД
Королевская академия наук в Стокгольме.
Комитет государственной безопасности СССР.
Литературный фонд при СП СССР.
МВД СССР — Народный комиссариат внутренних дел СССР, с марта 1946 — Министерство внутренних дел СССР.
нкид
— МИД СССР — Народный комиссариат иностранных дел СССР, с марта 1946 — Министерство иностранных дел СССР.
нэп
— Новая экономическая политика.
ОВИР
— Отдел виз и регистрации, где готовились документы на поездку советских граждан за рубеж.
ОСО
ОФМН
ПБ
Полпред СССР
Особое совещание при НКВД-МГБ СССР.
Отделение физико-математических наук АН СССР.
Политбюро ЦК ВКП(бЦКПСС.
Полномочный представитель (посол) СССР в зарубежных странах.
ПФА РАН
— С.-Петербургский филиал Архива Российской академии наук.
РАЕН
РГАЛИ
— Российская академия естественных наук.
— Российский государственный архив литературы и искусства.
РГАНИ
РСФСР
— Российский государственный архив новейшей истории.
— Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика.
РГАСПИ
— Российский государственный архив социально-политических исследований.
СНК
— СМ СССР — Совет Народных Комиссаров СССР, с марта 1946 — Совет Министров СССР.
СП СССР (РСФСР)
СССР
УК РСФСР
УССР
ФИАН
ФСБ РФ
Союз писателей СССР (РСФСР).
Союз Советских Социалистических Республик.
Уголовный кодекс РСФСР.
Украинская Советская Социалистическая Республика.
Физический институт АН СССР.
Федеральная служба безопасности Российской Федерации.
ЦАОДМ
ЦГИА РФ
— Центральный архив общественных движений Москвы. — Центральный государственный исторический архив Российской Федерации.
ЦК ВКП(б)-КПСС ЧССР
— Центральный Комитет ВКП(б)-КПСС.
— Чехословацкая Социалистическая Республика.
Именной указатель ")
*) Для удобства пользования в настоящем указателе перечисляются те персоналии, которые упоминаются в тексте глав. В указателе не приведены те фамилии, которые упоминаются в предисловии, приложениях, таблицах, примечаниях и документах.*) Для удобства пользования в настоящем указателе перечисляются те персоналии, которые упоминаются в тексте глав. В указателе не приведены те фамилии, которые упоминаются в предисловии, приложениях, таблицах, примечаниях и документах.
*) Для удобства пользования в настоящем указателе перечисляются те персоналии, которые упоминаются в тексте глав. В указателе не приведены те фамилии, которые упоминаются в предисловии, приложениях, таблицах, примечаниях и документах.
*) Для удобства пользования в настоящем указателе перечисляются те персоналии, которые упоминаются в тексте глав. В указателе не приведены те фамилии, которые упоминаются в предисловии, приложениях, таблицах, примечаниях и документах.
Абдерхальден Э. 42, 100
Абрамов А.Н. 204, 334, 339, 419
Абрикосов А.А. 495
Абрикосов А.И. 203
Агнон Ш. 683
Агрелл С. 104, 108, 109, 157
Аксельбанк Дж. 749
Аксёнов В.П. 161, 604
Акулов Н.С. 99, 331
Алданов М.А. 108, 112, 218, 349
Александр III 815, 816
Александров А.П. 491, 510, 511
Александров Г.Ф. 204, 205, 207, 271
Алиханов А.И. 487
Аллен Дж. 214, 504
Аллен С. 606, 607
Аллилуева А.С. 594
Алфёров Ж.И. 814
Альварес Л. 159, 343
Альфвен X. 151
Амбарцумян В.А. 496, 497
Анастасьев Н.А. 601
Андерсон К.Д. 104, 217
Андреев Н.Н. 487
Андронов А.А. 99
Андропов Ю.В. 276, 747
Аничков Н.Н. 147, 203
Аннинский Л.А. 670
Антокольский П.Г. 752
Арагон Л. 162, 677, 680
Арбузов А.Е. 428, 431, 432, 499
Арбузов Б.А. 428
Ардов В.Е. 273
Ардов М.В. 273, 682
Арнольдсон К. 15
Аррениус С. 27, 41, 331
Арсеньев К.К. 46
Артоболевский И.И. 496, 497
Арцимович Л.А. 486, 491
Арцимович Л.В. 497
Арциховский А.В. 336
Астуриас М. 683
Ауэр фон Вельсбахен К. 42
Ауэрбах Ш. 512
Ахмадулина Б.А. 604
Ахматова А.А. 279, 350, 351, 605,
669, 678, 680-684, 742, 753
Бабель И.Э. 607
Бабкин Б.П. 103, 347
Байер Ф. 15
Байер фон А. 35, 36, 38, 39
Баклунд О.А. 41
Бальмонт К.Д. 104, 108
Банч Р. 825
Барани А. 21, 342
Барани Р. 20, 21, 511
Барани Э. 21
Бардин Дж. 101, 494-496, 498
Бардин И.П. 431, 432
Баренблатт Г.И. 331
Барсуков В.Л. 510
Бартель X. 99
Бартоли 40
Басов Н.Г. 336, 499, 505, 510
Бах И.С. 606, 607
Бегин М. 826
Беккерель А.Х. 34
Белозерский А.Н. 153
Белохвостиков Н.Д. 502, 506
Беляев А.А. 161
Берг П. 819
Бергиус Ф. 148—150
Берглунд X. 103
Бердяев Н.А. 157, 158, 218, 347
Беринг Э. 19, 511
Берия Л.П. 205, 493
Берлин И. 599, 682
Бернал Д. 323
Бернер Э. 606
Бертло П.М. 38, 39, 149
Бертран Г. 157
Бете А.Т.Ю. 101, 147
Бете Х.А. 101
Бехтерев В.М. 20, 102
Бёёк Ф. 107
Бёрнет М. 29, 101
Бёттхер С. 338
Бирюков П.И. 45
Бло Ж. 680
Блок А.А. 589, 592, 604
Бломберг Э. 671
Блох Ф. 341, 491, 492
Блуменау Л.В. 101
Блэкетт П. 327
Бовин А.Е. 756
Боголюбов Н.П. 485, 494-498
Бодуэн 824
Бойд Орр Дж. 825
Большинцева Л.Д. 683
Боннэр Е.Г. 751
Бор Н. 96, 98, 151, 213, 214, 324, 337,
342, 501-503, 819
Борин А.Б. 743
Борн М. 97, 151, 159, 208, 343
Борщаговский А.М. 678, 679
Боткин С.П. 20
Боура С.М. 347, 350, 589
Бош К. 148-150
Бошьян Г.М. 324
Брандес Г. 108
Брандт В. 101
Брантинг К.Я. 111
Браун Г. 819
Браун К.Ф. 33, 34
Браун Э. 601
Браунштейн А.Е. 343
Брежнев Л.И. 513, 606, 676, 677, 747,
824
Бродский И.А. 742, 743, 751-754
Бройль де Л. 93, 96, 343
Бройль де М. 93
Брок О.О. 109
Бруевич Н.Г. 30
Будберг Ф.А. 42
Бунин И.А. 104, 108-112, 144, 218,
349
Бутенандт А. 606
Бутлеров А.М. 330
Бьеркегрен X. 678
Бюцов Е.К. 51
Бялобжеский Ч. 158, 213, 343
Ваальс дер В. 47
Вавилов Н.И. 494, 825
Вавилов С.И. 30, 32, 96, 99, 208-210,
278, 323, 330, 486-488, 494, 500
Вагнер-Яурегг Ю. 511
Вайнберг С. 819
Ваксман Б. 818
Ваксман З.А. 100, 209, 319, 511,
816-818
Валенса Л. 826
Валери П. 107
Валленберг Р. 211, 212
Валлер И. 492
Вальден П.И. 24, 42, 148, 149
Вальтер А.К. 153
Вант-Гофф Я. 34, 331
Ватерман Х.И. 150
Вахтин Б.Б. 680-682, 753
Вебстер У.Л. 504
Вейн Дж. 819
Векслер В.И. 213, 215, 216, 337, 344,
345, 490, 499, 507, 508
Верещагин В.В. 15, 16
Вернадский В.И. 151
Вернер Г. 155
Вестгрен А.Ф. 155, 212, 216, 422,
432, 433
Вигдорова Ф.А. 752
Вигнер Р. 48
Видман 37
Викторов В.Н. 318, 319
Вилларе У. 674
Вильгельм II 346
Вильсон Р. 216, 503
Вильсон Ч. 96
Вильямс 682
Вин В. 40, 41
Виноградов А.П. 422, 499
Виноградов В.Н. 203, 277
Виноградов К.Ф. 202
Виноградский С.Н. 99, 100, 157, 209, 210, 346, 816-818
Вирсен К.Д. 44-46, 48
Влах Р. 683
Вознесенский А.А. 202
Войнович В.Н. 513
Волгин В.Н. 147
Вологдин А.Г. 322, 323
Вольпин М.Д. 273
Вонсовский С.В. 491
Воронков К.В. 674
Ворошилов К.Е. 329
Вульферт А.К. 47, 49
Галактионов М.Р. 326
Галеви Л. 44
Галлимар 596
Гамбурцев Г.А. 426
Гамов Г.А. 151, 209, 217
Ган О. 155, 156, 162
Гарсиа Роблес А. 827
Гарсия Маркес Г. 827
Гастев Ю.А. 513
Гедин С. 328
Гейзенберг В. 324, 343
Гейровский Я. 101
Георге С. 107
Гервер А.В. 102
Гертц Г. 101
Гесс В.Ф. 103, 217
Гессе Э.Р. 101
Гидлунд Г. 674
Гилленстен Л. 589, 677
Гинзбург В.Л. 154, 321, 485-487, 491, 500, 501, 503
Гиров К. 746
Гитлер А. 156, 162, 163, 211, 606
Глаголев Н.И. 429, 432
Глазенап К.Ф. 48
Глуховский Л. 818
Глэшоу Ш. 818, 819
Голицын Б.Б. 41, 148, 149
Гольданский В.И. 331
Гольдгаммер Д.А. 24, 41, 47
Горбачёв М.С. 742, 754-756
Гордон Дж. 507
Гортер К. 491
Горький М. 47, 104, 106-109, 112, 218, 351, 671
Гоудсмит А. 155
Гофман А. 349
Гофмансталь фон Г. 107
Гофмейстер Ф. 18
Гофф Ф. 147
Граников Д.А. 278
Гранит Р. 506
Гранквист Г. 33
Гриньяр Ф. 37, 149
Гриффитс Дж. 491
Груздев В.С. 147
Губерман И.М. 742
Гуннарссон Г. 677
Гурвич А.Г. 98, 101, 102, 147
Гусев А.Д. 147
Густав VI Адольф 502
Густафсон Т. 339
Густафссон О. 512
Дайо А. 44
Дален Н.Г. 40
Дам X. 33
Данин Д.С. 349, 351
Даниэль Ю.М. 684, 746
Дарвин Ч. 97, 98
Дей А.Л. 42
Дейзи Э. 33
Делекторская Л.Н. 679
Джиок У. 342
Джоуль Дж.П. 329
Дингль Г. 491
Дирак П. 212-214, 217, 338, 343, 503
Добржанский Ф.Г. 209
Домагк Г. 101, 606
Дорфман Я.Г. 491
Достоевский Ф.М. 349
Дробанцева-Ландау К.Т. 502
Дубинин ЖЖ 421, 423, 425, 427,
428
Дхар Н.Р. 100, 209, 346
Дьюар Дж. 40
Дюнан А. 15
Дюпон Г. 150, 333, 346
Еголин А.М. 271
Егоров П.И. 277
Ельцин Б.Н. 823
Есаков В.Д. 319
Есенин С.А. 592, 604
Жданов А.А. 159, 205-207, 271, 274-2318, 320, 328
Жданов Ю.А. 276, 330, 417, 418
ЖебракА.Р. 321
Жид А. 334, 349, 825
Жолио-Кюри И. 206
Жолио-Кюри Ф. 206
Жуков Г.А. Э 161, 598, 604
Жуков Г.К. 683
Жуо Л. 825
Жуховицкий А.А. 207
Завойская Н.Е. 492
Завойский ЕЖ. 341, 486, 487, 490-493
Закс Н. 683
Зангер Ф. 101
Зееман П. 34
Зелинский К.Л. 600
Зингер И.Б. 826
Зинин Н.Н. 13, 43
Зисселинг ван Г. 42
Золя Э. 45
Зоммерфельд А. 93
Зощенко Ж.Ж. 351, 593
Зуттнер фон Б. 13, 15
Ибаррури Д. 161
Иваненко Д.Д. 151
Иванов В.Ф. 112
Иванов Вс.В. 112, 592-594
Иванов Вяч.Вс. 684
Ивинская О.В. 591, 595-598, 670, 745
Извольский А.П. 52
Ильин Б.В. 151, 155, 156, 162, 163
Ильин И.А. 111
Ильичев Л.Ф. 499
Ильф И. 348
Имшенецкий А.А. 209, 210
Инфельд Л. 424
Иоффе А.Ф. 325, 332
Иоханссон С. 319
Ипатьев В.И. 148-150, 346
Исаченко Б.Л. 209
Искандер Ф. 684
Истомин С.И. 422
Йогер Ф.М. 42
Йорпес Э. 342
Каблуков И.А. 26-28
Казак В. 680
Калвин Ж. 819
Каменский Д.А. 100
Камерлинг-Оннес X. 40, 505
Камю А. 158, 162, 590-592
Канниццаро С. 39
Канторович В.Л. 509, 510
Канторович Л.В. 506, 508-510
Капица П.Л. 158, 159, 207, 212-214, 326, 337, 338, 343, 344, 427, 429, 431, 432, 486, 491, 500-505, 508, 751, 826
Капустинский А.Ф. 325
Кара-Мурза С.Г. 607
Караганов А.В. 202, 204, 205, 219
Карл, принц 20
Карлгрен А. 106, 108, 109
Карлфельдт Э. 106
Карпов Л.Я. 207
Каррер П. 153
Карташевский Е.А. 102
Кассо Л.А. 18, 41
*) В публикациях указывал себя как Юрий.*) В публикациях указывал себя как Юрий.Като Г. 152
*) В публикациях указывал себя как Юрий.
*) В публикациях указывал себя как Юрий.
Каульберц Е. 347
Кафтанов С.В. 275
Кац Б. 819
Квазимодо С. 599, 600, 603
Кедров В.М. 325
Кедровский В.И. 102
Кеезом В. 214, 337, 505
Келдыш М.В. 494
Кеменов В.С. 211
Кемп М. 276
Кеннан У.Б. 103
Керст Д. 151,337,345
Кизель А.Р. 153
Кипарский В. 348, 349
Кириллин В.А. 428, 429, 488
Киров С.М. 146
Кирсанов С.М. 594
Кислова Л.Д. 201
Класон П. 38, 39
Классон С. 821
Клодель П. 107
Клуг А. 827
Клюева НТ. 318-322, 326, 817, 818
Кнорозов Ю.В. 336
Ковалёв С.А. 751
Кокрофт Дж. 504
Коллинз Г. 487, 596
Коллонтай А.М. 104, 107, 110, 111,
144, 145, 219, 220, 432, 669
Колумб X. 336
Комаров В.Л. 156
Комаров И.И. 679, 680
Комптон А. 155
Кондратьев В.Н. 428, 487
Кони А.Ф. 45-47, 49, 111
Константин Константинович 51
Корнеев СТ. 425, 428, 431, 485, 486,
499
Костер Д. 155
Костычев С.П. 102
Котляревский Н.А. 107
Кох Р. 19, 103
Коэн С. 819
Кравец Т.Н. 325
Крик Ф. 276
Кример У. 15
Кристофилос Н. 490, 508
Кричевский И.Л. 102
Кришнан К. 94
Кружков В.С. 271
Крукс У. 40
Кручинина В.А. 599
Кузнец С. 822
Кузнецов А.А. 207, 208, 272, 493
Культен Э. 102
Кун Р. 606
Купер Л. 494-496
Купмане Т. 508
Куре К. 152
Курнаков Н.С. 148
Курчатов И.В. 31, 486, 487, 490
Кьеллинг А. 16
Кюри М. 34, 101
Кюри П. 34
Лаврентьев М.А. 425-427, 509
Лагерлёф С. 43, 158
Лазарев Л.И. 597
Ламздорф В.Н. 51
Ламм М. 347, 348, 589
Ландау Л.Д. 151, 154, 418, 486, 487,
500-503, 506
Ландсберг Г.С. 93, 96-99, 504
Ланжевен П. 343
Латышев Г.Д. 153
Ле Шателье А. 42
Лебедев А.А. 40, 201, 203, 211, 217
Лебедев В.С. 599
Лебедев П.Н. 40, 41
Левертин О.-И. 43
Леви М. 424
Левина Е.С. 319
Левит В.С. 102
Леденбург А. 39
Лейпунский А.И. 153
Ленард Ф. 34, 39
Ленин В.И. 272, 274, 488, 822, 824
Ленц Э.Х. 329
Леонов Л.М. 349, 594, 670
Леонтьев В.В. 822, 823
Лепешинская О.Б. 324
Лёб Л.Б. 213
Лёбелль Г. 101
Лильестранд Г. 33, 34, 203-206
Линдегрен Э. 683
Линдстрем У. 676
Линстед Р.П. 338
Лифшиц И.М. 503, 504
Лихарев Б.К. 323
Лихачёв А.А. 101, 147
Лобачёв А.Н. 425
Ломоносов М.В. 331
Лондон Е.С. 99
Лондон Ф. 154
Лоренц Х.А. 34
Лоуренс Э.О. 344, 345
Лузин Н.Н. 322
Лукьянов С.М. 17
Лундквист А. 678, 679
Лундстрем 746
Луньков И.М. 334, 429
Лысенко Т.Д. 276, 277, 321, 324, 417,
418, 825
Львов А. 819
Любимова М.Н. 212
Лютер Р. 37
Майзнер О. 214, 504
Майоров Г.И. 277
Макмиллан Э.М. 213, 215, 216, 337,
344, 345, 490, 508
Маковицкий Д.П. 45
Максимов А.А. 325
Максимов С. 334
Маленков Г.М. 29, 30, 157, 209, 271, 277, 278, 330, 325, 335, 348
Малкин З.И. 147
Мальмстрем Б.Г. 212
Мамардашвили М.К. 750
Мандельштам Л.И. 93, 96-99, 504
Мандельштам О.Э. 589, 593, 602
Мандельштам Т.С. 98
Маненков П.В. 147
Маркин А.Ф. 747
Марков А.А. 492, 509
Марков М.А. 491
Маркони Г. 30-34
Мартин А. 342
Марциновский Е.И. 102
Марченко А.Т. 751
Марченко Т.В. 108
Маршак С.Я. 744, 753
Маяковский В.В. 592, 604, 605
Мед авар П.Б. 29
Меерсон Д.Л. 103
Мелешко Е.П. 202
Менделеев Д.И. 34-39, 47
Менон К.П.Ш. 598
Меншуткин Н.А. 38
Мережковский Д.С. 47, 104, 107-109,
112, 157
Местертон Э. 680-682
Метерлинк М. 329
Мечников И.И. 20, 28, 29
Мёллер Г. 825
Мёрнер К.А.В. 18
Микоян А.И. 318, 753
Милославский В.В. 147
Милош Ч. 826
Милютин Г.С. 272
Минц А.Л. 508
Мирный С.М. 111
Митирев Г.А. 319
Михаил Павлович 13
Михайлов Н.А. 335
Молотов В.М. 162, 163, 493
Монин А.С. 427, 431
Монтгомери Б.Л. 683
Мордашев С.Р. 324
Мориак Ф. 745
Муассан А. 35-39
Мурзин И.И. 432, 433
Мухитдинов Н.А. 597
Мюрдаль А. 827
Набоков В.В. 349, 600-603
Набокова В.Е. 603
Надсон Г.А. 101
Найман А.Г. 683
Нансен Ф. 111
Настасе Г. 346
Натане Д. 819
Некрасов В.П. 684
Ненцкий М.В. 17
Нернст В. 37, 40
Неру Дж. 598
Несмеянов А.Н. 421, 424, 425, 430,
490, 499
Никитин М.П. 101
Николай II 14, 42, 815
Нильсон Н.О. 602
Нильссон-Эле НТ. 327
Ниман А. 157, 218, 347
Нинг-ху 424
Нобель А. 13, 14, 16-18, 34, 43, 49, 112, 333, 336, 430, 603, 814, 822, 823
Нобель Л. 13
Нобель Эм. 17, 333
О’Нил Ю. 334
Обел Э. 343
Огрен КТ. 103
Оже П. 159, 343
Ожешко Э. 48
Олссон Г. 218, 348, 669, 683
Ольденбург С.Ф. 48
Ольденбургский А. 16, 19
Омельяновский М.Э. 325
Опарин А.И. 421, 422, 424
Оппенгеймер Р. 498
Орбели Л.А. 101, 147, 152, 201, 212, 417, 418
Орехович В.Н. 324
Осецкий фон К. 156, 211, 212, 606
Осоргин М. 349
Оствальд В. 26, 28, 37
Островитянов К.В. 509
Островой СТ. 336
Ошеров Д. 819
Павлов И.П. 16-20, 51, 100, 101, 103, 147, 150-153, 417, 418
Павлова С.В. 19
Павловский Е.М. 431, 433
Пальмер В. 144, 150
Пальмер Е. 420, 423
Панова В.Ф. 680
Папалекси Н.Д. 97, 205
Парин В.В. 818
Парнас Я.О. 158, 159
Пасси Ф. 15
Пастер Л. 100
Пастернак Б.Л. 111, 218, 219, 347, 348, 350, 351, 432, 488, 489, 506,
589-607, 669-671, 673-675, 681,
745, 748, 750, 755
Пастернак Е.Б. 595, 601, 604
Пастернак З.Н. 595
Паули В. 213, 214, 424, 503
Паусон П. 499
Паустовский КТ. 599, 669, 678-680,
753
Пауэлл С. 333, 339, 342
Пашен Ф. 93
Пашутин В.В. 17
Пензиас А. 503
Перрен Ж. 96
Перселл Э. 341, 491, 492
Петров Е. 348
Петтерссон А. 102
Петтерссон С.О. 34, 36-39
Пётр I 756
Пильняк Б.А. 219
Планк М. 40, 93, 344, 346
Платт И. 337
Плеве В.К. 51
Плешаков К.В. 754
Плотников И.С. 103, 104
Погодин Н.Ф. 594
Подвысоцкий В.В. 18
Пойнтинг Дж.Г. 40
Полевой Б.Н. 160, 591, 745
Поликарпов Д.А. 161, 592, 594-599,
601
Полинг Л. 154
Понсольд А. 101
Попов А.С. 30-34
Поскребышев А.Н. 319
Поспелов П.Н. 275, 326
Пригожин В.Б. 821
Пригожин ИТ. 217, 819-822, 824
Пригожин Р.А. 820
Пригожина Л.А. 820
Прохоров А.М. 335, 336, 499, 505,
507, 510, 511, 675
Пруайяр де Ж. 593, 596, 599, 601
Прюдом Р.Ф.А. 43, 334
Пуанкаре А. 41
Пушкин А.С. 108
Пушкин Г.М. 419
Раевский Б. 346
Разумовский В.И. 18
Раман Ч. 93, 94, 96, 97, 206, 504
Рамзай У. 35, 36, 38, 39
Рапопорт И.А. 512, 513
Рапопорт Р.И. 512, 513
Рассел Б. 334, 825
Резерфорд Э. 40, 96, 151
Рейлинг В. 487
Рентген В.К. 34
Ридли Э.К. 150
Робинсон Р. 215, 338
Рогинский С.З. 154, 325
Розанов Л.П. 102
Розанов П.Г. 102
Розенберг Н.К. 102
Розенфельд Л. 342
Роллан Р. 104, 108, 218, 351
Романов П.К. 604
Роскин Г.И. 318-322, 326, 817, 818
Росс Р. 19
Ростовцев М.И. 109
Ростропович М.Л. 606, 607
Рот В.К. 18
Ротблат Дж. 337, 345
Ру Э. 100
Рубинин П.Е. 504
Руденко Р.А. 602
Руднев К.Н. 502
Ружичка Л. 153, 154
Румянцев А.М. 423, 424, 427, 428
Рымко Е.П. 145
Рэлей, см. Стретт Дж.У.
Сабатье П. 148, 149
Савельева Е.А. 752, 753
Садат А. 826
Садовский М.А. 321
Салазкин С.С. 101
Салам А. 424, 492, 819
Самойлов Д.С. 753
Сартр Ж.-П. 158, 675, 753
Сахаров А.Д. 432, 498, 508, 510, 742,
748-751, 755, 826
Сведберг Т. 155, 201, 202, 212 215, 337, 342, 345, 503, 505
Седербаум Х.Г. 37
Седерблум С. 202, 211, 212
Сейферт Я. 826
Семашко Н.А. 203
Семёнов Н.Н. 201, 202, 212-215, 326, 331, 332, 337-339, 342, 344, 421-425, 428-432, 485, 488, 499, 506-508, 510, 512
Семичастный В.Е. 596, 597
Сенкевич Г. 51
Сергеев-Ценский С.Н. 672
Сердюченко В.Л. 754
Сеферис Г. 680
Сиборг Г. 216, 345
Сигбан К. 341, 431
Сигбан М. 93, 201, 337, 341, 345
Сидельников К.Д. 153
Силланпяя Ф. 144
Силлен Л.Г. 338, 339, 342, 343, 419-423, 425, 427-429, 432
Симонов К.М. 161, 670, 743
Синг Р. 342
Синявский А.Д. 684, 746
Синянская Л.П. 743
Скобельцын Д.В. 213, 216, 217, 343, 429, 493, 499, 505, 506
Слоним М.М. 679
Слуцкий Б.А. 593
Смирнов Е.И. 324
Смирнов С.С. 592
Солженицын А.И. 111, 432, 605, 606, 742-748, 750-752, 754, 755, 825
Соловьёв Ю.И. 148, 150, 151
Сорокин А.С. 112
Софронов А.В. 670
Сперанский А.Д. 147, 148, 152
Сталин И.В. 29, 92, 151, 154, 162, 163, 210, 212, 216, 272-278, 319, 320, 323, 326, 332, 339, 349, 417, 418, 420, 423, 485, 486, 492, 510, 513, 594, 607, 670-672, 683, 755, 825
Сталь-Гольштейн К. 51, 52
Старлинг Э.Г. 103
Стейнбек Дж. 679, 685
Стенгере И. 821
Стенхольм У. 749
Стеншьё Э. 328
Стокс У. 513
Страдынь Я.П. 215
Стретт Дж.У. 34-36, 38
Стриндберг А. 43
Студничка Т.К. 147
Суворов СТ. 205, 207, 271-274, 276
Сульман М. 28, 677
Сульман Рагнар 333
Сульман Рольф 211, 502
Сурков А.А. 591, 600, 670
Суслов М.А. 205, 207, 274, 275, 488,
513, 592, 597, 672, 826
Сучков Б.Л. 208, 817
Сушкина Н.Н. 209
Сыркин Я.К. 325, 330
Сьент-Дьердьи А. 158, 206, 824
Сюлли-Прюдом, см. Прюдом Р.Ф.А.
Тамм ИТ. 99, 486-488, 490, 500, 506,
507, 819
Тарасенков А.К. 350, 351
Таунс Ч. 499, 505, 507
Твардовская В.А. 744
Твардовский А.Т. 162, 594, 595, 670,
675, 744, 746
Тегнер Э. 107
Терегулов АТ. 147
Теренин А.Н. 201, 203, 205, 211, 217
Тери С. 160
Тибо Ж. 217
Тигерстедт Р. 17-19
Тизелиус А. 159, 215, 342, 345,
421-423
Тимашук Л.Ф. 277
Тимофеев-Ресовский Н.В. 346, 347
Толстиков В.С. 743, 752, 753
Толстой Л.Н. 13-15, 43-49, 671, 822
Томонага С. 424
Томсон Дж.Дж. 40
Топчиев А.В. 279, 421-423, 425, 428, 431, 432, 485, 487, 490, 496, 499
Трапезников С.П. 510
Триоле Э. 599
Трубецкой П.П. 44
Тур ФТ. 147
Уилкинс М. 276
Ульянин В.А. 41
Умов И.А. 33
Унамуно де М. 107, 158
Ундсет С. 106
Уолкотт Ч.Д. 276, 323
Уотсон В. 213, 214
Урбен Ж. 42
Ушинский НТ. 18
Фабелинский И.Л. 96
Фаворский АТ. 93, 153
Фадеев А.А. 349, 351
Фаянс К. 154
Федин К.А. 592-595, 670
Федосеев П.Н. 207
Фейнберг Е.Л. 487, 750
Фейнман Р. 424
Ферми Э. 153
Фёдоров С.П. 147
Фибигер И. 102
Филатов В.П. 346
Фильтринелли Дж. 590, 599
Финзен Н. 16, 17, 19
Фишер Г.Э. 38, 93
Флеминг А. 33, 101
Флори П. 33
Фольборт Г.В. 147
Фольмер М. 499, 508
Форсман В. 430
Франк Дж. 155
Франк И.М. 486-488, 502, 506, 507,
510
Франко Ф. 160
Фредга А. 214, 421, 422
Фрейд 3. 107
Фрейденберг О.М. 590
Фрейдлина Р.Х. 325
Френкель Я.И. 201
Френссен Г. 47
Фреснер 40
Фридрих I Барбаросса 162
Фрумкин А.Н. 201, 212, 215, 330,
499, 508
Фрунзе М.В. 512
Фурцева Е.А. 597
Хааз де В.Й. 505
Хайн М. 33
Халатников И.М. 495
Халльстрем П. 106, 107
Хаммарстен Э. 37, 102, 103
Хаммаршельд Д. 673
Харди Т. 107
Хауэлл У.Г. 17
Хачатурян А.И. 336
Хвольсон О.Д. 24, 40, 41, 47, 92, 93, 97
Хегг Г. 342
Хегглунд Э. 150
Хедберг Т. 104
Хейденстам фон В. 104
Хекспилл Л. 346
Хемингуэй Э. 159—162, 590
Хертвиг О. 34
Хессельберг Б. 47
Хименес Х.Р. 348
Хиншелвуд С.Н. 212 215, 331, 338, 339, 342, 430, 512
Хлопин В.Г. 151
Хоггквист Г. 102
Холмс А. 499
Хостад Д. 677
Храпченко М.В. 676
Хрущёв Н.С. 31, 429, 490, 513, 596-599, 604, 605, 674, 676, 744, 755, 825
Цабе ль 15
Цайгер X. 507
Цвет М.С. 42
Цветаева М.И. 109
Цедерблом Й. 35
Цендер Л.А. 147
Цернике Ф. 341
Циамициан Д. 42
Чедвик Д. 153
Чейн Дж. 513
Чейн Э.Б. 33, 819
Черенков П.А. 32, 342-344, 431, 486-488, 490, 493, 499, 500, 502, 506, 508, 510
Черкашин А.Н. 424
Черноруцкий М.В. 101
Чернышёв И.С. 204, 205
Черняев А.С. 755
Черчилль У. 202
Чесноков Д.И. 325
Чехов АЛ. 47, 602
Чини М. 424
Чистович Ф.Я. 100, 101
Чичибабин Б.А. 680
Чуковская Л.К. 605, 682, 684, 742, 753
Чуковский К.И. 160, 593, 753
Шавлов А. 819
Шальников А.И. 418
Швингер Д. 819
Шекспир У. 601, 602
Шелепин А.Н. 602
Шепилов Д.Т. 29, 30, 272-278, 330
Шиллер И.К.Ф. 601, 602
Ширшов П.П. 206
Шифф С. 603
Шмелёв И.С. 111
Шмидт О.Ю. 145
Шолохов М.А. 145, 218, 320, 348, 349, 429, 431, 432, 510, 600, 669-680, 683-685
Шоу Б. 329
Шпольский Э.В. 498
Шрёдингер Э. 324, 343
Шриффер Дж.Р. 494-496, 498
Штарк И. 96
Штаркер В.А. 101
Штрасман Ф. 156
Шумахер 3. 101
Щёлоков Н.А. 111, 606, 747, 748
Щусев А.В. 273
Эберг Ю. 681
Эванс М.Г. 338
Эдвардс С.Ф. 424
Эйзенхауэр Д. 683
Эйзенштейн С.М. 592
Эйлер-Шельпин Г. 327
Эйнтховен В. 28
Эйнштейн А. 40, 149, 325, 344
Элайон Г. 819
Эландер А. 342
Элиот Т. 825
Эллис Дж. 754
Энгельгардт В.А. 212
Энке И.Ф. 41
Эрдман Н.Р. 273
Эренбург ИХ. 162, 349, 604
Эренфест П. 151
Эрландер Т. 429
Эрлих П. 28, 29
Эспмарк Ч. 44, 104, 107, 673, 682, 683
Эстерлинг А. 106, 590, 677, 681
Юкава X. 339, 825
Юханссон Й. 17, 18, 100
Якимчук Н.Я. 752, 753
Якобсон P.O. 597
Яковлев А.Н. 211, 755
Яроцкий А.И. 28
Научное издание
БЛОХ Абрам Моисеевич
СОВЕТСКИЙ СОЮЗ В ИНТЕРЬЕРЕ НОБЕЛЕВСКИХ ПРЕМИЙ.ФАКТЫ. ДОКУМЕНТЫ. РАЗМЫШЛЕНИЯ. КОММЕНТАРИИ
Редактор Н.А. ЛихачёваОригинал-макет: В.В. ХудяковОформление переплета: А.Ю. Алёхина
ЛР №071930 от 06.07.99. Подписано в печать 18.10.04.
Формат 70x100/16. Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л. 71,3.
Уч.-изд. л. 71,3. Заказ №
Издательская фирма «Физико-математическая литература»МАИК «Наука/Интерпериодика»
117997, Москва, ул. Профсоюзная, 90
E-mail: fizmat@maik.ru, fmlsale@maik.ru; http://www.fml.ru
Отпечатано с готовых диапозитивовв ППП «Типография «Наука»
121099, Москва, Шубинский пер., 6
ISBN 5-9221-0527-2
* Правда, в газетных сообщениях о награждениях 1903 г. всё-таки не обошлось без досадных накладок. Так, «С.-Петербургские ведомости» 30.11(13.12). 1903 ошибочно известили читателя, будто Нобелевская премия мира присуждена Берте фон Зуттнер, когда на самом деле она получила её лишь два года спустя. Однако через пять дней газета, не упоминая о своём ляпсусе, но как бы молча извиняясь за него, поместила подробное сообщение корреспондента в Христиании о церемонии объявления лауреатом премии члена английского парламента Уильяма Кримера, с изложением выступлений президента норвежского стортинга Бернера и председателя Нобелевского комитета Левланда («С.-Петербургские ведомости», 5.12.1903, с. 2). Но о награде, лауреатом которой якобы стала газета «Еигорёеп», ни в одной из русских газет не было ни слова.
Императорская Академия Наук
Физико-математическое Отделение 1
Заседание 11 ноября 1880 г.
Протокол избрания в действительные члены
Кандидат Член-корреспондент Академии, профессор С.-Петербург
ского университета д. ст. сов? Дмитрий Иванович Менделеев.
В звание Экстраординарного Академика по части технологии и химии, приспособленной к искусствам и ремёслам.
Число проживающих в С.-Петербурге членов Отделения 16, и все они присутствуют в заседании.
1 Настоящий документ представляет собою машинописный проект письма в МИД Российской империи, подготовленный коллежским советником Особого отдела департамента полиции Н.А. Пешковым. Плеве существенно переиначил представленный ему на подпись текст письма. Его собственноручные записи чернилами сделаны в первом абзаце документа поверх зачёркнутых машинописных строк. Второй и третий абзацы проекта перечёркнуты косой линией и написаны заново, ниже отвергнутого машинописного текста. Записи Плеве воспроизводятся в публикуемом тексте курсивом.
5 Описка; как видно из текста письма К.С. Гамсахурдиа, А.Н. Толстой выступал против присуждения ему премии (см. док. 5.25-1).
11) Харитон Ю. Б.
12) Дородницын А. А.
13) Александров А.П.
14) Курдюмов Г. В.
15) Лебедев А. А.
2. В 1963 г. никто из советских учёных на соискание Нобелевской премии нс выдвигается, во всяком случае через АН СССР такие представления нс проходили (все представления должны быть присланы в Стокгольм до 1 февраля текущего года, иначе они не принимаются к рассмотрению).2
Архив РАН, фонд 579, опись 1, ед. хр. 640, л. 24.
1 Документ хранится в рукописном виде.
2 Эта рукописная «Справка» появилась, как минимум, на полмесяца раньше, чем док. 8.29, не имеющий даты, который подписывал тот же Ю.Г. Беляев. Подписывал его, ещё не зная о затерявшемся в канцелярии Иностранного отдела пакете из Стокгольма с пачкой приглашений советским номинаторам на выдвижение претендентов на премии 1963 г. (см. примечание 2 к док. 8.28).
Михаил Андреевич!
К. А. Федин осуществил разговор с Пастернаком. Между ними состоялась часовая встреча.2 Поначалу Пастернак держался воинственно, катего-
1 Близкая ситуация возникла в 1958 г. в связи с Б. Пастернаком. Тогда немецкая писательница Ренате Швейцер переслала в Нобелевский комитет адресованное ей письмо от поэта, в котором он высказывал беспокойство в отношении возможного присуждения ему премии, и от своего имени попросила отсрочить награждение на один год. Шведская Академия и тогда не посчитала возможным поддаться внешнему давлению.*
* См. также примечание 2 к док. 9.1-Ш.
что вещал 25.8.1948, за полтора десятка лет до эпатажного отказа Сарт
2. Енекава переводил ещё до войны. Набори в 1927.
3. Из Америки Фрост и Р. Якобсон, и Малия. Там же диссертация.
4. С симпозиума — Н. Саррот и чехи.
5. Делегация поляков. (В Будку.)3
6. Багряна и сербка.
7. Диссертации (начиная с Ландольфи).
8. В 1962 швед доктор Эрик Местертон.4
9. Эйнауди разыскал и посетил в Москве для записывания голоса (в Швеции есть переводы стихов).5
9б. Уже совсем чуждый поэзии, находящийся с деловым визитом в СССР Дэвид Карвер (генеральный секретарь Пенклуба) просил, чтобы его отвезли в Будку, и просто знатный путешественник Мигель Отеро Сильва (Венесуэла) посетил Будку этим летом, и Бёлль с супругой и двумя сыновьями. Это ему Ахматова сказала: «Поэт это тот, у кого ничего 7
нельзя отнять и кому ничего нельзя дать».
Однако нужны ли все эти примеры, если вспомнить, что Гарвардский университет в серию «Мастера слова» («The Craftsmen of Word») включил
УДК 06.068:08(47+57)(091)
ББК 72.3(2)
Б 70
Блох А. М. Советский Союз в интерьере нобелевских премий. Факты. Документы. Размышления. Комментарии. — 2-е изд., перераб. и доп. — М.: ФИЗМАТЛИТ, 2005. - 880 с. - ISBN 5-9221-0527-2.
Во втором, переработанном и значительно дополненном издании книги историка науки, известного своими публикациями по нобелистике, доктора геолого-минералогических наук, главного специалиста ИГЕМ РАН Абрама Блоха подробно и всесторонне, на основе анализа уникальных отечественных, шведских и норвежских архивных документов, реконструируется картина взаимоотношений властных структур Советского Союза с учреждениями Нобелевского фонда. Автор приводит множество неизвестных или малоизвестных фактов, касающихся истории отечественной науки, а также жизни и деятельности выдающихся советских и иностранных учёных и писателей.
Для читателей, интересующихся историей отечественной науки и литературы.
© Изд-во «Гуманистика», 2001
© ФИЗМАТЛИТ, 2005
ISBN 5-9221-0527-2ISBN 5-9221-0527-2© А.М. Блох, 2001, 2005
ISBN 5-9221-0527-2
ISBN 5-9221-0527-2
ОГЛАВЛЕНИЕ
Предисловие исполнительного директора Нобелевского фонда М. Сульмана 4
Предисловие автора.6
Предисловие автора ко второму изданию ...........................10
Глава 1. 1900—1918. Становление нобелевских учреждений и ростки мнимых российских обид . . . . . . . 13
Глава 2. 1919—1933. Индифферентность власти .................... 92
Глава 3. 1934—1944. Пробуждение власти ........................ 144
Глава 4. 1945-1947. От пробуждения к идеологическому клинчу . 201
Глава 5. 1945-1949. Попытка учреждения в СССР премий, альтернатив
ных нобелевским. ......................................... 271
Глава 6. 1948-1952. Апофеоз идеологического клинча. .............. 318
Глава 7. 1953-1957. От пика клинча к оттепели. Первая советская Нобелевская премия ........................................... 417
Глава 8. 1958-1965. Академия наук на пути к цивилизованному номинированию ................................................ 485
Глава 9. 1958. Нобелевская премия Бориса Пастернака. «Полицейские меры» в хрущёвскую оттепель. ............................... 589
Глава 10. 1965. Нобелевская премия Михаила Шолохова. Его конкурен
ты — Паустовский и Ахматова . . . . . . .. . 669
Глава 11. 1970-1990. Солженицын, Сахаров, Бродский, Горбачёв — не
воспринятые обществом .................................... 742
Глава 12. 1901-2000. Унесённые ветром. Вместо заключения. ......... 814
Послесловие лауреата Нобелевской премии И. Пригожина .............. 841
Приложение 1. Обращение секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова в Суд чести в связи с делом Клюевой и Роскина........................ 843
Приложение 2. Стенограмма заседания у главного учёного секретаря Президиума АН СССР академика А. В. Топчиева в связи с обсуждением подготовленных проектов золотых медалей и дипломов, предназначавшихся для вручения лауреатам международных премий имени Д.И. Менделеева и имени А.М. Горького, состоявшегося 26.7.1949 ................ 847
Приложение 3. В. Дружинин. Премии, начинённые динамитом войны . . 854
Приложение 4. С. Максимов. Из истории «динамитных денег» ....... 857
Приложение 5. А. Васильев. Правые социал-демократы Швеции — ставленники американского империализма . . . .. . 864
Список сокращений. .......................................... 866
Именной указатель ........................................... 868
Предисловиеисполнительного директора Нобелевского фондаМ. Сульмана
Данная книга, содержащая результаты многолетнего тщательного труда профессора Абрама Моисеевича Блоха, будет чрезвычайно полезна тем, кто интересуется историей науки в России и Советском Союзе. В ней рассматривается соотношение между идеями, выражаемыми Нобелевской премией, с одной стороны, и самодержавным и тоталитарным режимами в России и Советском Союзе, с другой, на протяжении прошедшего века.
Система ценностей, выражаемая нобелевскими премиями, весьма специфически связана с Россией. Альфред Бернхард Нобель, который родился в 1833 г. в Стокгольме, вместе со своей семьёй приехал в 1844 г. в Санкт- Петербург, чтобы воссоединиться со своим отцом, Иммануэлем Нобелем. Это событие положило начало истории создания промышленных предприятий и, наконец, империи Нобеля, которую ликвидировала большевистская революция 1917 г.
Альфреду Нобелю и его братьям было дано частное образование в родительском доме, несомненно, очень одарёнными преподавателями Санкт- Петербургского университета, из имён которых до нас дошли, в частности, два: Зинин и Трапп, которые преподавали Альфреду физику и химию. Образование включало также гуманитарные предметы и языки. Альфред Нобель бегло говорил на пяти языках: кроме родного шведского — на русском, английском, французском и немецком.
Интеллектуальная среда, созданная его родителями, а также преподавателями, оформила мировоззрение, построенное на философии Просвещения и научно-техническом оптимизме. Также необходимо отметить, что несмотря на полицейский контроль и террор, типичные для «николаевщи- ны», т. е. для правления Николая I, Альфред Нобель приобрёл довольно радикальные демократические взгляды в социальных и гуманистических вопросах.
Интеллектуальная база нобелевских премий была создана лично Альфредом Нобелем на основе собственных философских взглядов. Поэтому неудивительно, что диктатуры разных стран относились к «системе нобелевских премий» резко негативно. Тоталитарному большевизму были чужды гуманистические ценности, служащие критериями для премий. Позднее коммунистический режим, несмотря на свои международные корни, стал с таким же отвращением относиться к интернационалистским космополитическим устремлениям нобелевских премий, как и нацистский режим в Германии.
Необычайно интересные документы, обнаруженные профессором Блохом как в Москве и Санкт-Петербурге, так и в Стокгольме, проливают новый свет на трудности, возникавшие при попытках интегрировать российскую и советскую науку в мировое интеллектуальное сообщество. Уверен, что эта книга будет интересна широкому кругу читателей.
Микаель Сульман